Как не потерять лицо (продолжение карьеры).

Например, если вы столкнулись с чем-то непривычным, не нужно в тот же час говорить, что у вас в стране так не принято. Так вы покажете пренебрежение к собеседнику из Китая, а он из-за вас может остаться без лица. Даже если вам кажется, что вы шутите по-доброму, китаец может почувствовать неуважение в свой адрес. И потерять лицо. (Блог «Шэнсяо»)

– Сначала моя поясница болела только после игры в гольф. Потом она стала болеть каждый вечер. Потом стала болеть весь день. А теперь она просто убивает меня. Я не могу встать и ходить. Я не могу сидеть. Я не могу даже повернуться на бок…

Это говорил zyablikovy очередной пациент – белый 60-летний мужчина, с роскошной шевелюрой «львиная грива», распростёрый перед ним на каталке. Десять минут назад межгоспитальный эмбьюлэнс доставил его в госпиталь Ах Дуонг, перевёз из «Йерсина» – как обычно, перевёз без не то, что согласования, но и предупреждения.

Как говорится, «внезапный больной хуже татарина». В изголовье каталки стояла красивая, «в теле», кхмерка лет 30 и смотрела на врача с огромной надеждой в бездонных чёрных глазах. К ней жался мальчишечка-метис 5 или 6 лет и умоляюще глядел на zyablikova с выражением «доктор, сделайте так, чтобы мой папа снова ходил!!!»

Драматизм сцены подчёркивало немое присутствие медсестры Чеа Юсреа. Девушка, деловито переступая с ногу на ногу, протирала и раскладывала для сушки инструменты из перевязочной, как обычно, стоя к zyablikovy спиной.

Нет ничего притягательней и волнительней, чем красивая девушка в хирбелье, полностью поглощённая своей работой…

Выгорание или нет, но на 30-м году работы zyablikov начал замечать, что в мире есть много вещей, которые ему гораздо интереснее, чем его профессия.

– …когда эта боль стала постоянной, независимо от времени суток, я понял, что мои дела плохи. Тогда я обратился в госпиталь Йерсин,– тусклым голосом повествовал больной. – Тем самым, я совершил очень большую ошибку, за которую невероятно себя ругаю теперь. 10 дней… Это продолжалось 10 дней. В течение целых 10 дней они давали мне таблетки, кололи уколы и ставили капельницы. Они уверяли меня, что мне уже лучше. Но мне становилось всё хуже и хуже день ото дня…

Чеа разложила все инструменты и теперь деловито доливала в ёмкость для замачивания моющий раствор из пятилитровой бутылки, удерживая её обеими руками, для равновесия изогнув стан. Естественность и непринуждённость её движений были убийственны для наблюдательного немолодого человека. Модель, настоящая модель! В такие минуты zyablikovy ничего так не хотелось, как научиться рисовать, ловя на остриё карандаша самые мимолётные движения и позы…

В нём погибал великий жанровый живописец, но кому какое дело – каждый день человечество переживает миллионы подобных погибелей!

Впрочем, ортопедист и нейрохирург в zyablikove были живее всех живых, и именно к ним а, не к живописцу, адресовались слова больного:

– Сначала я хоть и с трудом, но садился. Потом смог только вставать, точнее, сползать с кровати, чтобы сходить в туалет. Но для этого мне надо было повернуться, а я больше не мог поворачиваться… А теперь я не могу ничего – только лежать на спине и смотреть в потолок…

«Пипец, о неизбежности наступления которого Вы думали все это время, zyablikov, наконец, настал! – подумал zyablikov. – Так что можно, наконец, расслабиться…»

– М-да-а, – промычал он, метнув украдкой взгляд в направлении Чеа, которая привстав на цыпочки, стараясь дотянуться до полки со стерилизаторами, грациозно группируясь при этом. Впрочем, zyablikov был совершенно уверен, что вовсе не потому, что на неё кто-то с удовольствием смотрит. Искренняя и бесхитростная Чеа, настоящая дочь Азии, была полностью лишена кокетства и вела себя, вне зависмости от обстоятельств, всегда даже более, чем естественно – с истинно буддийским безразличием ко всему внешнему, включая немолодых людей без серьёзных намерений.

– А почему Вы решили обратиться в госпиталь Ах Дуонг, мистер Мазурец?

Раздался глубокий вздох разочаровавшегося во всём, отчаявшегося человека…

«Стой, кто идёт?» «Уже никто никуда не идёт…»,– некстати вспомнил zyablikov какую-то ерунду, советский анекдот, про еврея, переходящего границу.

– Полностью утратив доверие к местным врачам, я решил обратиться к врачу европейскому. Мне сказали, что в Ах Дуонге есть русский доктор, который оперирует на позвоночнике. Сразу предупрежу, что я категорически не согласен ни на какую операцию!! – сверкнул серыми глазами мистер Мазурец. Он был гражданин США, как следовало из фамилии – еврей, но на еврея пока не сильно походил. – Я просто хочу понять, что со мной происходит и каковы мои шансы, мне сперва нужна ваша экспертиза, потому, что в «Йерсине» они ничего не могли мне сказать, кроме слова «скиатика»! Я и сам знаю, что у меня скиатика, без них!

(NB. «Йерсин» это тот самый Александр Эмиль Жан Йерсин , который открыл возбудителя чумы. Он жил и умер во Французском Индокитае, и именно в честь этого выдающегося учёного был назван самый старый (и самый знаменитый) госпиталь столицы).

– Вдобавок, мой двоюродный брат – нейрохирург в Монтгомери, Алабама, и я с ним постоянно на связи. Мой брат ждёт отчёта, каков будет результат экспертизы в Ах Дуонге!

«Ну да, конечно… «где же брат твой Авель?» Мой брат Авель- в Алабаме, и он – нейрохирург… м-да-а… Если пипец подкрадывается незаметно, то он почему-то всегда оказывается полным…», – додумал zyablikov.

– Хорошо, мистер Мазурец, я не стану вас оперировать на позвоночнике! – радостно объявил он. – Как говорится, благо для больного создаётся не только теми операциями, которые хирург делает, но и теми, что он не делает…

– Джек,– кивнул пациент, протягивая правую кисть для shake hands, что у американцев означало начало доверия.

– Хорошо, Джек… а я – доктор zyablikov, квалифицированный в травматологии, ортопедии и нейрохирургии! Ваше неудобство понятно, я предвижу большую проблему. Давайте же перейдём к делу – у Вас есть медицинская страховка?

Страховки, конечно, не было, и этому Джеку Мазурецу предстояло платить за экспертизу zyablikova из своего кармана, который заметно отощал после 10-дневного пребывания в «Йерсине». Вдобавок, жена, ребёнок… и работает обычным преподавателем английского… которых тут, как собак…

На американца по виду пациент тоже не сильно походил, больше смахивая на рядового одессита или бердычевца.

Чеа, неся перед собой полный стерилизатор, эластично прошла мимо zyablikova и вышла из смотровой, унося с собой терзающее того беспокойство. Если Чеа находилась в помещении, то она притягивала к себе всё внимание врача. Теперь же, слава Будде, ничто не отвлекало его от решения проблемы мистера Мазуреца, и zyablikov методично начал работать.

* * *

Жалобы. Жалобы были на мучительные, невыносимые, распинающие (excruciating) боли в пояснице при малейшем движении, невозможность повернуться на бок, сесть, встать. В положении лёжа на спине с согнутыми ногами боли не беспокоят, но, стоит разогнуть ноги, как боли появляются. С какой стороны боль сильнее? Справа, справа она ощущается не только в пояснице, но и в ягодице, доходя до середине бедра.

Анамнез. Анамнез заболевания, хоть и несколько сумбурно, был изложен выше. Анамнез жизни был, что называется, б\о, unremarkable. Гражданин США, экспат, в Камбодже живёт уже 5 лет. Женат на кхмерке законным браком, сын Мазурец-младший, 5 лет.

О сыне больной объявил с нескрываемой гордостью.

– Моя мать ещё жива и активна, – прибавил семейного анамнеза мистер Мазурец. – Она родом из Белоруссии, говорит по-русски.

– А вы, Джек?

– Нет, зачем? Ведь все понимают мой английский…

– У вас такой вид, как будто Вы говорите по-русски. Наследственность, теперь понятно… «вход-рубль, выход-два…» Простите за нескромный вопрос, а с женой у вас как? В смысле, не заметили ухудшения потенции, когда появились боли? А мочеиспускание, стул? Есть ли аллергия на медикаменты? Принимаете ли какую-нибудь медикацию регулярно?

zyablikov понемногу, что называется, «овладевал больным», демонстрируя безукоризненную, европейскую bedside manner старой школы и свой славянский шарм.

Осмотр. При осмотре оказалось, что это вполне себе сохранный, сухощавый мужичок с нормально работающими органами и системами, без вредных привычек. Состояние его можно было бы оценить, как удовлетворительное, если бы он мог поворачиваться и садиться, но последнее совершенно исключалось – настолько болезненно он реагировал на малейшую попытку изменить его положение на спине.

Далее – имелась резко выраженная атрофия четырёхглавых мышц обеих бёдер с их клоническими сокращениями при вызывании коленных рефлексов!

Коленные рефлексы были не то, что высокими, а высоченными просто, 5++++.

Симметрично, D=S, без убедительной разницы сторон.

Ласег неубедителен из-за возникающих немедленно болей в пояснице, а иных чувствительных и двигательных расстройств zyablikovy выявить не удалось. Бабинский не вызывался. В остальном, ноги как ноги, точнее – нижние конечности… с правильными анатомическими осями, без деформаций, с полным объёмом движений в суставах, без отёков и признаков сосудистых расстройств, равно, как и расстройств трофики…

«Скиатика, говоришь…»

То, что у американца никакая не скиатика, а самая настоящая миелопатия на уровне L2-L4 сегментов, со спастическим парапарезом, было ясно, как день! zyablikov уже проконсультировал с десяток подобных пациентов здесь, в Ах Дуонге. При осмотре у всех у них было то же самое, но никто из них не жаловался на боли в пояснице, только на боли в коленях – ещё бы, с такой спастичностью четырёхглавых мышц!

Всех таких больных zyablikov обследовал… в смысле, назначил спондилографию, КТ и МРТ, но, кроме минимальных признаков остеохондроза, причём, в нижнепоясничном (пояснично-крестцовом) сегменте поясничного отдела позвоночника, ничего не выявил. Только у одного была на КТ обызвествлённая задняя протрузия межпозвонкового диска LI-LII, а на МРТ и того не было. Какого-либо тайного знания, откровения, которое, по идее, должна была принести МРТ, не было ни разу, и причина спастичности во всех случаях осталась сокрытой.

МРТ, как всегда, себя не то, что не оправдывала, а была и здесь пятой ногой у собаки, вызывая лишь неудержимое желание грязно выругаться после прочтения протокола.

Какая-то собачья чумка – собачья во всех отношениях…

zyablikov рутинно прописывал таким пациентам мильгамму, кавинтон и ибупрофен и рекомендовал найти «неврологиста». Но «неврологистов», как специальности, в Индокитае не существовало. Врач тут был просто врач, брался абсолютно за всё с самым важным видом, важности которого zyablikov всегда завидовал.

Врачам-барангам такая важность была расово недоступна. Только многоступенчая азиатская иерархичность, впитываемая с молоком матери, давала такое преимущество. В Азии это называлось "лицо", и целью жизни азиата было его сохранить во чтобы то ни стало! Соззнаться, что доктор – очень хороший доктор, но не неврологист, означало здесь немедленно расстаться со своим лицом навсегда…

Да и что неврологист… в смысле, невропатолог? Допустим, отыщется вдруг невропатолог. Уровень подготовки и возможности отечественных невропатологов zyablikov знал хорошо, постоянно контактируя с ними в бытность свою нейрохирургом ЦРБ. Во всех случаях невропатологи усиленно «капали» и назначали МРТ.

А потом это МРТ и лечили… лечили мильгаммой и диклофенаком. Больной либо «улучшался», либо «выходил на инвалидность». Клинически мыслить, ломать голову, «заморачиваться» невропатологи не любили, да и некогда им было при такой бешеной нагрузке.

Но что же, чёрт побери, с этим Мазурецом? Где эти сегменты L2-L4, а где поясница? Спинной мозг, как известно, до поясницы не доходит, заканчиваясь гдё-то между телами ThXII и LI. При болях в пояснице не может быть миелопатии L2-L4, а при миелопатии L2-L4 не может быть болей в пояснице! В этом zyablikov был абсолютно уверен. Как говорится, «две вещи несовместные»…

Если мыслить клинически, то вполне возможно, что спастический нижний парапарез у мистера Мазуреца существует давно и развивался он постепенно, а вот боль появилась недавно…

– Вот хорошая мысль, zyablikov! Мыслишь, как вполне невропатолог…

Миелопатию, стало быть, можно отринуть, она больного не беспокоит. Его беспокоит боль в пояснице и правом тазовом поясе… уверенные 10 баллов из 10. Ещё бы, ни вздохнуть, как говорится, ни пукнуть… надо как-то, кровь из носу, избавить мистера Мазуреца от болей, чтоб тот, если не ходить, то хотя бы поворачиваться в постели мог… не говоря уже о том, чтобы исполнять обязанности отца, супруга…

Но и боль какая-то странная! Это не корешковая боль, это местная, локальная боль где-то внутри поясничного отдела позвоночника. Боль не сама по себе, а вследствие перемены положения тела, что роднит её с корешковой…

Плюс, субъективно боль преобладает справа, хотя не несёт никакой корешковой, чётко очерченной, географии с обязательной «автономной» зоной…

В надежде найти дополнительную информацию, zyablikov взял выписки из «Йерсина» и, пообещав Джеку через минуту вернуться, ушёл к себе в кабинет.

* * *

Но информации никакой не обнаружил, кроме нескольких невнятных фраз на французском и протокола МРТ поясничного отдела позвоночника.

"Au niveau L2L3, il existe une protrusion circulaire du disque, y compris en arrière, jusqu'à 2 mm de taille. Au niveau L3L4, une protrusion discale centrale postérieure jusqu'à 1,6 mm est visualisée avec compression de l'espace sous-arachnoïdien sans compression neurale significative. Au niveau L4L5, la saillie centrale postérieure du disque mesure jusqu'à 2,7 mm avec compression de l'espace sous-arachnoïdien et sténose des poches latérales.

Conclusion: un tableau d'ostéochondrose de protrusion des disques L2L3L4L5.”

Как всегда, МРТ не несла вообще никакой информации и, скорее, окончательно замутняла дело.

Из опций обследования, у zyablikova оставалась одна КТ, на проведение которой американец изъявил согласие. Сделали. Томографом оперировала Чеа, которая по совместительству выполняла функции рентгенлаборанта.

– Please, hold your breath,– нежным голосом командовала она, почти касаясь пунцовыми губами шишечки микрофона, провоцируя поток самых греховных ассоциаций в бедной голове zyablikova, но не подозревая об этом.

Произношение – чистый Оксфорд…

И подушечкой указательного пальчика с розовым ноготоком давила на кнопку «Proceed».

Последние надежда zуаbliкоvа рухнули – решительно ничего, за что можно было бы «зацепиться», на срезах видно не было! При большом желании, можно было бы придраться только к уровню LIV-LV, на котором межпозвонковый диск несколько пролабировал кзади, но большого (и даже небольшого) желания придираться у zyablikova не было.

Ему хотелось лишь избавиться от больного.

«Джек, у меня для вас две новости, одна плохая, а другая – ещё хуже. Ваши анализы, которые показывают, что вам осталось жить 24 часа, были взяты ровно 24 часа назад»,– бормотал себе под нос zyablikov, идя обратно.

Отделаться от больного не составляло никакого труда, тем более, для русского доктора… лишь объявить, что обследование ничего не выявило и направить к неврологисту! Но никакой неврологист, даже, если бы мистер Мазурец сумел найти такого в столице, ему не помог бы – все «неврологические» болезни проходят сами или не проходят вообще…

Будь у того медстраховка, можно было бы вызвать санавиацию и спецбортом эвакуировать американца в Бангкок, где неврологиста тоже не было, но была более или менее нормальная медицина, по меркам Юго-Восточной Азии. Хотя медицину заменили высокие технологии, в Таиланде они были на высоте. Кто-нибудь бы там, конечно, занялся Мазурецом на современном уровне, и с шансами на успех.... Но без страховки, без guarantee of payment, никакая медэвакуация, даже по самым жизненным показаниям, была невозможна, а высокие технологии- недоступны.

– А что за двоюродный брат-нейрохирург у вас, Джек?

Кузен Мазуреца при ближайшем оказался никаким не нейрохирургом, а простым orderly в отделении нейрохирургии в Монтгомери. Джек уже отсылал туда свои бумаги, и алабамские нейрохирурги, просмотрев их внимательно, рекомендовали уколоть «стероид» в позвоночник…

– Практикуете ли вы подобный приём, доктор zyablikov? – с надеждой спросил Мазурец.

Разумеется, «подобный приём» zyablikov выполнить смог бы, и даже легко, но введение «стероида» эпидурально, как и внутрисуставно, он считал невежеством и варварством. Однако, оспаривать мнение американских нейрохирургов не решился.

– Что ж, эту опцию можно рассмотреть, Джек, если вы сможете повернуться на бок, выгнуть поясницу и остаться в таком положении хотя бы 3 минуты…

Чеа бесшумно вошла и положила на стол манильский конверт с томограммами.

Опустив глаза, прошла мимо zyablikova эластической походкой.

«Please, hold your breath…»

– Поворачивайтесь же, Джек! Я подпихну вас.

Попытка, стиснув зубы, повернуть мазурика на бок, вызвала приступ настолько сильных болей в пояснице, что бедняга тут покрылся потом, посерел и рухнул обратно, на спину, часто и с трудом дыша. Жена не выдержала этого зрелища, и, забрав расплакавшегося сынишку, выбежала из смотровой.

– Боюсь, Джек, что у нас с Вами остаётся лишь одна опция – операция на позвоночнике…– сурово сказал zyablikov. – Всё-таки, как бы мне этого не хотелось, я таки буду вас оперировать!

– В чём тогда будет заключаться операция? – с нескрываемой тоской спросил американец. – И какие ожидаются последствия?

zyablikov ответил, что операция будет заключаться в минимальном иссечении дужек позвонков над предполагаемой грыжей диска LIV-LV и удалении грыжи, а последствия будут выражаться в том, что боли пройдут, пациент сядет, встанет и вернётся к нормальной жизни.

В последнем он совсем не был уверен, но мистер Мазурец резигнантно закрыл глаза.

– Я уже на всё согласен. Когда операция?

– Завтра в 7.15, сразу, после утренней конференции. Нам сперва нужно взять образцы крови для анализов и подготовить операционную…

Напомню, что zyablikov 20 лет назад прошёл курсы первичной специализации по нейрохирургии. Здесь, в Камбодже, он уже сделал одну успешную операцию, по поводу острого ущемления первого крестцового корешка гипертрофированной жёлтой связкой. Но тогда всё было ясно, понятно, классически было, можно сказать, а теперь ничего не понятно, полный туман.

«Как говорил Наполеон Бонапарт, «главное, это начать сражение»… интерляминэктомию я мазурику сделаю, а дальше видно будет… выставлю минимальный счёт- 300 долларов, меньше за операцию на позвоночнике не сдерёшь…»

Самым дурным тоном zyablikov считал взятие денег, когда нет ясного понимания, что с больным происходит и что делать, но деваться некуда – частный госпиталь, несовместимый с честью и достоинством советского врача, пусть и бывшего. Моральная скрупулёзность zyablikova была сродни "лицу" – он считал, что если не можешь вылечить больного полностью, то нечего деньги брать, какой же ты врач после этого.

Но что будет видно дальше? Если диагноз неясен и надо идти сперва на ревизию, то тогда следует делать широкий доступ – удалять одну или несколько дужек, осматривать весь дуральный мешок, искать источник болей. Хорошо, если им является грыжа диска LIV-LV, а если нет? И откуда тогда взялась спастика четырёхглавых? Это говорит о совсем ином уровне поражения, располагающемся топически гораздо выше, на границе грудного и поясничного отделов позвоночника…

Эту ночь zyablikov почти не спал. В надежде отыскать решение загадки мистера Мазуреца, он до утра листал виртуальные страницы русско- и англоязычных учебников, гайдов и статей. Глубиной души он чувствовал, что разгадка очень проста, что нет тут никакой каверзы, более того – и спастика, и боли являются симптомами одного и того же страдания, и что самая простая операция способна если не исцелить пациента, то поднять его с одра. Тем мучительнее было зарываться в дебри неврологии! И русско- и англоязычные авторы писали о чём угодно, о каком-то «люмбальном стенозе»… насколько zyablikov помнил, в 1997 году никакого люмбального стеноза не было… что это за диагноз вообще? Хотя сейчас каждый год появлялось всё больше и больше неясных диагнозов. Будучи на курсах, он тогда прочёл всю литературу, что была на эту тему в библиотеке Института. Не было тогда «люмбального стеноза». Безусловным показанием к операции считалась компрессия нервной ткани. Удаляли грыжу (выступающую или выпавшую в просвет позвоночного канала часть диска через микродоступ), этим все вмешательства в Институте и заканивались! Ляминэктомии там делали только при опухолях…

Прочёл тогда zuablikov даже всё, что смог найти в библиотеке, о радикоишемиях, когда вместе с корешком ущемляется сопутствующая ему артерия и возникает нижняя моноплегия на соответствующей стороне… в надежде когда-нибудь «сотворить чудо» и хирургическим путём расщемить и корешок, и артерию, устранив, тем самым, паралич.

Но всё это было не то, не то… клинические признаки люмбального стеноза, описанные различными авторами, совершенно не соответствовали тому, что zyablikov находил здесь. Непонятная спастика, непонятная боль.

Тактика лечения ЛС тоже была нечёткой, как правило, устанавливали систему транспедикулярной фиксации в рамках высоких технологий, не делая при этом никакой декомпресии.

И какой точный диагноз у мистера Мазуреца, и какой способ лечения выбрать, находясь в жёстко заданных условиях – оставалось неясным.

То, что это должен был быть хирургический способ, zyablikov не сомневался.

Но какой же именно, чёрт возьми?

Как русскому доктору поднять с одра гражданина Соединённых Штатов Америки в развивающейся стране Третьего мира?

* * *

Рутинный ассистент zyablikova, начмед Жан, был в отпуске, поэтому в ассистенты пришлось взять Чеа. Собственно, в ассистенции нейрохирургические операции «чисто технически» не нуждались. Ведь это не лапаротомии, когда ныряешь в брюшную полость с «ручками» и постоянно «дует кишку»… и не остеосинтез бедра пластиной, когда слои мышц наползают друг на друга, и тебе нужен амбал с огромными крючками. Нейрохирургические операции «элитарны», они выполняются из экономных доступов, в которых даже одному-то хирургу порой «развернуться» трудно. Ассистент тут нужен, скорей, как «второе мнение» и юридическое лицо… но подобной роскоши zyablikov себе позволить, разумеется, не мог. Госпиталь Ах Дуонг был частным, в смысле, назвался груздем – крутись как хочешь.

Поэтому он пригласил Чеа только, как дополнительную пару рук… Пригласил? При всей трепетности отношения zyablikova к своей медсестре, при всём неслужебном восхищении её молодостью, грацией и формами, Чеа Юсреа была всего лишь средним медработником, лицом подчинённым. Субординация, чо! Поэтому zyablikov распорядился – доктор Жан в отпуске, помоешься со мной, поможешь физически, если что.

Девушка, как всегда, не выразила ни удивления, ни нежелания, ни любопытства, вообще ничего не выразила. Пару раз она уже ассистировала zyablikovy, когда Жан отсутствовал. Делала это Чеа с тем же буддийским безразличием и природной естественностью, что и всё остальное. Причём, делала довольно толково, не проявляя неразумной инициативы и крайне редко задавая вопросы, глубине которых позавидовал бы иной студент старших курсов мединститута.

Конечно, ни вязать узлы, ни даже обрезать нити она не умела, лишь трудолюбиво держала крючки или формируемую культю… но одно присутствие этой девушки рядом с ним вызывало у zyablikova желание «скакать конём», которое он, впрочем, обуздывал.

Ещё бы – шестой десяток давно разменял, как никак…

– Как всегда, Чеа – поддерживай меня морально своим присутствием и делай то, что я говорю… будем с тобой поднимать мистера Мазуреца на ноги, чтобы он ушёл ими от нас самостоятельно,– проинструктировал он свою ассистентку.

Мылись они рядышком, в соседних рукомойниках под истошные крики мистера Мазуреца, которого везли мимо на каталке. Даже положение на спине теперь не спасало от болей и всю ночь тот не спал, несмотря на дважды введённый морфин.

«По крайней мере, решение об операции принято правильно… трудно вообразить себе более «кричащие» показания…»

Крики эти прекратились только после начала вводного наркоза. Больного уложили на левый бок. Чеа была уже «помыта» и облачена в стерильный халат, полностью скрывший фигуру, лишь большие чёрные глаза между краями маски и шапочки выдавали её идентичность. Велев ассистенту пока отойти подальше, zyablikov обработал поле, вместе с операционной сестрой Монг Лот накрыл больного стерильными простынями, ещё обработал операционное поле и плотно уселся на круглый стул. Пригласил Чеа сесть рядом, положить руки на стерильное, freeze и так вот и сидеть, пока он не скажет.

Мистер Мазурец был худощавым мужчиной среднего роста, поэтому доступ никаких сложностей не составил- zyablikov рутинно сделал разрез над остистистыми отростками, рассёк фасции, отслоил и отсепаровал мышцы с правой половины дужек нижнепоясничных позвонков, остановил кровотечение. Всё это получалось у него «на автомате», благодаря набитой руке и многолетнему хирстажу. Чеа застыла рядом, замерев, внимательно следя за его действиями.

Теперь zyablikov долго водил пальцем по дужкам, стараясь определить междужковый промежуток LIV-LV. Это было трудно – дужки нижнепоясничных позвонков были широкие, как черепица. Плотно, и, как говорится, «интимно» налегая друг на друга, так что никаких положенных нормальной анатомией промежутков между ними – ни пальцем, ни на глаз- чётко не определялось.

И даже вообще никак не определялось.

zyablikov испытал довольно сильную неуверенность и почувствовал, как струйка холодного пота пробежала между лопатками.

«А, была не была…»

Он взял у Лот маленькое долото и молоток и начал понемногу долбить кость там, где, как ему казалось, нижний край правой половины дужки LIV соприкасался с верхним краем дужки LV. Звуки долбёжки вернули ему уверенность.

– Это вот так и делается, доктор? – нарушила, наконец, молчание Чеа. – Я себе несколько иначе представляла…

Неопытный ассистент, умение держать язык превышает умение держать крючки…

zyablikov сухо объяснил, что да, так и именно так выполняется этап интерляминэктомии – в смысле, вскрытия эпидурального пространства над компрометированным корешком, который, по его расчётам, сдавлен выпавшим фрагментом межпозвонкового диска.

– Сама дужка, хоть и представляет собой истинную плоскую кость с двумя кортикальными слоями, является достаточно тонкой структурой, особенно на краях, не толще ногтевой пластинки на большом пальце стопы, поэтому очень легко…

Профессорские замашки были всегда присущи zyablikovy.

Ага, «легко»… не тут-то было! Удары молоточком сыпались и сыпались, как капли тропического дождя. Кончик долота всё глубже и глубже вбивался в дужку – гораздо глубже, чем толщина ногтевой пластинки на большом пальце стопы – но близости эпидурального пространства не чувствовалось нисколечко!

zyablikov, чувствуя, как холодная струйка вновь потекла между лопатками, чувствуя, как намок край шапочки и помутнели стёкла очков, вытащил долото, переставил и попытался снова продолбить дужку, ближе к остистому отростку. Но там дужка была вполне полноценной костью значительной толщины, и кончик долота вскоре вновь безнадёжно в неё погрузился, грозя пробить дужку насквозь и выйти в позвоночный канал, пробивая на своём пути всё – эпидуральные вены, оболочки и корешки, пока не упрётся в заднюю поверхность тела позвонка!!!

Такого приступа паники zyablikov ещё никогда не испытывал, ни разу за свою 30-летнюю хирургическую карьеру. С подобной ситуацией он не то, что не сталкивался на курсах специализации, но даже никогда не слышал, что дужка может быть столь массивной…

Как продолбить долотом такую?

Пот снова полил с него, но не только по спине, а отовсюду, как с выжимаемой губки.

Он застыл перед спиной больного, как житель Восточного Берлина перед Берлинской стеной.

– Уходим, – объявил, наконец, zyablikov, расшатывая и вытаскивая заклинившее в дужке долото. – От греха подальше… видит бог, здесь я не могу ничего сделать. Выраженный гиперостоз дужек… Лот – шить, винил номер 5 на мышцы…

– Как же так, доктор? – нарушила молчание Чеа. – Вы ведь ничего не сделали, только разрезали…

Что? Бунт на корабле??? Вернее, разговорчики в операционной- что, впрочем, одно и то же… В голове у zyablikova мгновенно замкнуло какие-то контакты и началась бурная электрохимическая реакция между возбуждёнными нейронами.

– Так, а ну вышла из операционной! – заорал, весь наливаясь, он, дав простор чувствам, всему наболевшему. – Твою мать! Я тебе покажу, как под руку говорить!!

– Вы хотите, доктор, чтобы я ушла?

– Я хочу, чтоб ты… – и zyablikov, не взирая на присутствие операционной сестры, анестезиолога и анестезистки, ответил, что да, он хочет, чтобы Чеа факинг ушла, вернее, пошла… на…!!! и к… !!! и в…!!! и вперёд! и назад! и вдоль! и поперёк!!! и факинг никогда больше на глаза ему не появлялась!!!

В операционной повисло дружное паническое молчание.

Чеа ничего не сказала, встала со стула, как можно бесшумнее сняла перчатки, халат, дефиантно взмахнула понитэйлом и удалилась эластичной походкой.

Закончили в полном молчании, совершенно несвойственному этой операционной. Дурные предчувствия не обманули zyablikova!

Зачем, зачем он взялся оперировать, там, где ничего не понятно? Возомнил себя великим нейрохирургом, Бурденко…

Всё, мистер Мазурец был теперь обречён на «выход на инвалидность»! Смирится ли с этим жена – неизвестно… перед глазами zyablikova встали вдруг жуткие фото с местного сайта экспатов, на которых пожилой европейский мужчина с огромным животом сидел, умирая, на обочине трассы. Судя по раздутому, как дирижабль, животу, у того был асцит. Жена, кхмерка, привезла больного сюда, оставила на дороге и уехала, а беспомощный мужчина ничего не мог сделать! При нём был только паспорт гражданина Соединённого Королевства… добрые люди ходили, охали вокруг, снимали происходящее на телефон, размещали фото в Интернете. Там тоже возмущались, но сделать никто ничего не смог. Кажется, так пожилой баранг и помер на обочине большой дороги…

Такая же участь ждёт и Джека, которого иначе, чем спецбортом из Камбоджи не вывезешь…

Что же, всё-таки, с ним такое? Ни рентген, ни КТ, ни, тем более, МРТ, не дают о действительной толщине дужек никакого представления. На всех «имиджах» они выглядят вполне обычно, а реальная картина становится ясной лишь на операции, которую, разумеется, делать ни в коем случае нельзя было!!

С самим больным (пусть безбожно кривя душой) можно было объясниться, наврав ему с три короба – мол, вскрыл я тебе канал, грыжу удалил, боль постепенно пройдёт через месяц… и выписать к чёрту. Мало ли неудачных операций было в практике zyablikova за 30 лет? Настолько неудачных, как эта, конечно, не было, но ведь бывали такие, после которых руки себе оторвать хотелось…

Как говорится, «наше дело телячье – обосрался и стой…»

* * *

Но самой главной проблемой в данный момент была не эта, а та, что он в операционной сорвался и наорал на Чеа! По российским меркам, ничего особенного… там вообще профессора в доцентов зажимами кидаются и иглодержателями по рукам лупят… а уж подобную борзую медсестру по стенкам размазали бы… но это там, в России. Там…тарам… там-тарам… Но это в России, в стране, где не только с человеческим достоинством, а с человеческой жизнью считаются очень мало. Иностранцам же по отношению к титульному населению позволено очень многое, если не всё. В Камбодже же подобное поведение – особенно, поведение баранга по отношению к местным – было абсолютно неприемлемо! Сказывались суровые десятилетия колониализма. Кхмеры, конечно, многое могли позволить в отношении себя, будучи весёлым, покладистым и дружелюбным народом, но прямая агрессия белого иностранца в их адрес вызывала бурную негативную реакцию масштаба общенациональной, чреватую большими неприятностями…

zyablikov вспомнил международный скандал, историю с незадачливым инвестором Сергеем Полонским, которого за грубость в отношении кхмера даже посадили в тюрьму (это был матрос с его яхты, которого в наказание за какую-то провинность Полонский хотел заставить обплыть яхту 10 раз – такие на его яхте царили порядки для провинившихся членов команды, независимо от национальности. Матрос же ничего не понял, поплыл к берегу и там заявил на русского миллиардера в полицию – мол, высадил посреди моря, хотел скормить барракудам… того и арестовали в два счёта, прямо в море на яхте. Насилу потом освободили через несколько месяцев.)

«Спеши примириться с обидчиком своим, пока ты с ним еще на пути в суд, чтобы он не предал тебя судье, судья – служителю, а тот не вверг тебя в темницу»,– бормотал zyablikov из Матфея, спускаясь на граунд флор. По идее, zyablikov был православный христианин… точнее, должен бы быть. Но его привлекала, так сказать, лишь теоретическая часть христианства.

«Нервы совсем стали ни к чёрту, старею,– с грустью думал он,– кажись, отоперировался… пожалуй, всё брошу, вернусь в Россию, переучусь на рентгенолога…»

Больных сегодня не было – у доктора операционный день, все визиты отменены. Чеа сидела на посту OPD, вместе с сёстрами дневного стационара, девушками 20-25 лет. Девушки все были хороши, все невесты, но ни одна из них не то, что не была замужем – даже бой-френд не полагался по местным обычаям, только жених! и то, не просто какой-то парень, а тот, кого выбрали родители. Чеа не была исключением.

Все они дружно лакомились «драконьими глазами» – плодами дерева лонган, круглыми, как черешни, покрытыми плотной, древесной, но легко сколупывающейся ногтями коркой, под которой прятался шарик бесцветной, но очень сладкой мякоти с чёрной косточкой в центре. Судя по мгновенно стихшему при появлении zyablikova смеху, напряжённым личикам и потупленным взглядам, весь госпиталь уже знал о случившемся в операционной.

– Чеа, как закончишь, зайди, пожалуйста, ко мне,– как можно любезнее сказал zyablikov во всеуслышание.

– А я ничем не занята, доктор,– ответила та, тут же вытерла пальцы салфеткой и прошла за ним в его кабинет, кабинет заведующего отделением травматологии и ортопедии.

Едва закрыли дверь, zyablikov, не садясь, перешёл к извинениям – мол, был не прав, сорвался, ночь не спал, сложный больной, ты извини, больше не повторится…

Чеа при первых же словах зажала уши ладонями и зажмурилась, с такой гримасой абсолютного неприятия того, что он говорит, что zyablikov тут же остановился. Девушка подождала секунду-другую, открыла один глаз, потом второй, убедилась, что её собеседник молчит, опустила руки, выпрямилась. Правильное, чистое лицо её стало необыкновенно серьёзно, даже торжественно.

– Доктор, доктор! Сядьте, пожалуйста…

zyablikov послушно сел.

«Кажется, всё-таки будет международный скандал…»

Чеа набрала побольше воздуха в грудь и начала:

– Мой доктор! Говорить сейчас должен кто-то один, и давайте, это буду я. К моему глубокому сожалению, там, в операционной вы потеряли лицо, поэтому, чтобы вы ни сказали, не будет иметь значения. Словами лица не вернуть, а я не хочу видеть и слышать, как вы унижаетесь…

Голос был ровный, как будто она рутинно просила очередного больного на КТ задержать дыхание, но глубина взгляда и напряженность позы говорили о нервозности Чеа.

– Но я же так обидел тебя! – воскликнул zyablikov, вскакивая со стула. – И обязан попросить прощения…

И он изо всех сил захлопал ресницами.

– Обидели меня? – переспросила Чеа, улыбаясь уголками рта. – Как вы могли меня обидеть, просто попросили уйти из операционной…

– Нет, я кричал на тебя!

– Доктор… Вы так волновались, что сами не заметили, как кричите на меня по-русски! и я не поняла ни слова!

– Ах да, ты же кхмерка…

«Особенности национальной нейрохирургии – и смех, и грех»…

Когда ассистировал Жан, оба матюгались вволю, наслаждаясь всей мощью Великого и Могучего, почувствовать которую можно только на чужбине.

– Хотя не скрою – мне было неприятно слышать, как вы кричите…– вздохнула Чеа. – Ой, доктор! Это ведь только у вас, европейцев, есть такие эмоции, как обида и ярость. Но у нас, жителей Азии, нет эмоций, и мы не обижаемся! Есть лишь потеря лица уважаемым тобой человеком – и это очень серьёзная ситуация, которая крайне огорчает нас всех…

zyablikov снова опустился на стул. Он чувствовал себя старым, глупым, вздорным неудачником, никому не нужным. Чеа осталась стоять, прямая и стройная, как принципиальная комсомолка с активной жизненной позицией на производственном собрании 70-х.

Идеальная такая комсомолка, бегло говорящая на превосходном английском…

– Ваши слова, доктор, я уверена, были сказаны в ослеплении… и были, я думаю, столь жестоки и несправедливы, что я никак не смогла бы принять их на свой счёт, даже, если бы знала русский язык. Да, вы поступили неправильно, неправильно, неправильно, миллион раз неправильно, доктор! но не тогда, когда сказали их, а когда не решились продолжать операцию! Именно тогда вы и потеряли лицо, огорчив и меня, и всех, кто был в операционной…

«Эх, и попадёт мне от Жана, когда тот вернётся… – с тоской подумал zyablikov. – Напаскудил я по самое «не могу»…

– …но больше всех огорчились вы сами, и вот почему так повели себя,– продолжала с жаром обличать его Чеа. – Если вы сейчас озабочены тем, что я пожалуюсь на вас доктору Жану или доктору Сохе, то это напрасно, доктор – я никому не пожалуюсь! Я работаю с вами, и мы – команда. И это внутри нашей команды сложилась ситуация, инцидент. И вы должны не извиняться, а вернуть своё лицо, непременно должны! и только тогда инцидент будет считаться исчерпанным!!

Чеа просто вибрировала от напряжения. Под розовой хирургической парой, надетой на ней, чётко обрисовывалась фигура, формы которой, натягивая ткань, ещё никогда не выглядели столь женственными. Она была воплощённая Юная Искренность из эпохи великих революций, охваченная одним желанием – убедить.

– Хорошо, ты права… – глухо ответил zyablikov. – Пусть ты права… я испугался продолжать операцию, струсил… хотя я решительно не понимаю, как её продолжать, не рискуя навредить больному. Да, я потерял лицо… и это очень больно. Но как теперь вернуть его?

– Мне очень жаль, что доктор Жан сейчас отсутстсвует! Если бы он вам ассистировал, как обычно, то вы бы с ним нашли решение. А я простая медсестра, как могу давать вам советы. Я понимаю вашу огромную ответственность, доктор, но разделить её не могу…

Чеа подошла, оперлась руками о столешницу и продолжила, горя глазами и пылая лицом:

– Словами, увы, лица не вернуть, какими бы хорошими искренними они ни были, доктор. Слова – это только слова! Вот почему меня не обидели ваши оскорбления и не тронули извинения. Но что меня действительно задело – это то, что вы не решились продолжать операцию этому несчастному пациенту, которого столь уверенно собирались поставить на ноги…

Ёе определённо несло, несмотря на расу, буддизм и гашение эмоций.

– Чеа, наивная и смелая Чеа, – вздохнул zyablikov, пытаясь прервать этот поток искренности, от которого ему становилось всё более и более тревожно. 30 лет разницы в возрасте… забеспокоишься тут. К тому же, Чеа слишком к нему наклонилась, и в разрез розовой хирургической блузы виднелась грудь. Не вся, конечно, но от этого ещё тревожнее становилось. – Сядь, пожалуйста, останови свою пропаганду… Я лучше постараюсь тебе объяснить, как можно популярнее, в чём тут проблема… буду чертить, рисовать, показывать картинки из Интернета. Может быть, так мне самому понятнее станет…

– Пустое, доктор. Пустое, опять слова! А вернуть лицо вы сможете только действиями. Действуйте же! Станьте опять тем, кем вы были раньше, кем вы были для нас, для меня – доктором из России, очень хорошим доктором, которым я горжусь. Я второй год с вами работаю и знаю ваши возможности! Нет такой болезни, которую вы не можете вылечить… – Чеа, милая, ну, нельзя же так льстить старому больному человеку… – промямлил zyablikov, всё пытаясь перебить, остановить… но не смог ни перебить, ни остановить азиатскую девушку в пылу агитации:

– …поэтому я не верю, что вы не знаете, что делать с этим больным! но я верю, что вы можете сделать так, чтобы этот мистер Мазурец ушёл из госпиталя на своих ногах! Ведь, кроме вас, этого никто не сделает. Пожалуйста, доктор… я вас очень прошу…

И она очень решительно подошла, обхватила обалдевшего zyablikova руками за шею, невзирая на сопротивление (которое она, впрочем, легко преодолела), порывисто поцеловала и бесшумно вышла своей эластичной походкой, буднично закрыв за собой дверь… как будто так и надо было!

– Как вы себя чувствуете, Джек?

– Немного лучше, доктор, спасибо. Боль уходит, ночью я спал. Уже могу немного поворачиваться… так что со временем, я надеюсь, боль уйдёт совсем, и я смогу вновь сидеть и ходить… зверский аппетит – собираюсь завтракать. Было 6.30 следующего утра. Рабочий день в госпитале Ах Дуонг начинался в 7, но zyablikov всегда приезжал пораньше и успевал обойти своих пациентов до начала общегоспитальной пятиминутки, чтобы потом свести общий обход к самым кратким формальностям.

Американец лежал на ортопедической кровати. Рядом сидели жена и женщина постарше – тёща, понял zyablikov (хотя тёща выглядела значительно моложе своего зятя). Они суетливо вынимали из сумок судки, палочки для еды и пиалы. Общее состояние пациента, что называется, «соответствовало объёму и тяжести». Неврологический статус оставался прежним – субатрофия четырехглавых мышц, клонусы надколенников и высокие коленные рефлексы, без чувствительных и двигательных расстройств.

«Кажись, ничего не задел там вчера…»

При воспоминании о работе долотом вслепую вблизи дурального мешка снова выступил холодный пот.

zyablikov попросил Джека повернуться – точно, это у него получалось лучше, чем вчера, осмотрел повязку.

«Умеренно промокла кровянисто-сукровичным отделяемым…»

– Ну как, доктор? Завтра вы меня выпишете?

По большому счёту, положительная динамика была налицо! Вчера Мазурец орал от боли, когда его везли в операционную, сегодня лежит и улыбается – несомненный успех! Операция сделана, клинический эффект есть, деньги уплочены, больной доволен и настроен на выписку-

«Что тебе ещё надо, собака?»

– Видите ли, Джек. Выписать вас я могу хоть сегодня, но я бы хотел, чтобы вы ушли от меня своими ногами.

– Так, доктор! До этого, я понимаю, ещё очень далеко. Восстановление станет постепенным! Зачем я буду столько лежать? Назначьте мне лечение, я буду посещать вас амбулаторно, как назначите, меня привезут… а ходить своими ногами…

Пациент печально, хоть и добро, улыбнулся.

– Это, как бог даст, а вы сделали всё, что могли! Я вам очень благодарен и считаю большой удачей, что попал именно к вам. День-два я останусь, конечно, в госпитале, но к выходным хотел бы быть дома. Лишь бы боль ушла, и я смог сидеть, тогда мы купим колёсный стул и на нём я смогу передвигаться.

Момент такой эйфории нельзя было упускать – скорее выписывать!

– Нет, Джек, – медленно ответил zyablikov.– Нет. Бог ничего не даст и ходить вы не будете. Сидеть тоже не сможете. Более того, это улучшение- временное, так как я назначил вам лошадиные дозы обезболивающей медикации. На самом деле, эта операция прошла совсем не так, как я планировал. Обследование не показало истинной причины вашей проблемы, которая стала очевидна только во время операции. Так что никакого завтрака. И даже воды не пить! После пятиминутки я снова буду вас оперировать! давайте-ка обсудим детали…

Не знаю, многим ли читателям доводилось сообщать кому-нибудь столь неприятную новость.

Разумеется, разразилась буря! Джек моментально утратил всю свою ангельскую кротость и в мгновение ока стал не просто пациентом, а гражданином США, у которого есть президент и есть права. И эти права, как ему кажется, были нарушены доктором zуаbliкоvым! Ему сделали операцию, за которую он заплатил 1.500 долларов, а оказывается, что это была фейковая операция, ненужная операция, напрасная операция, и теперь, получается, он должен перенести ещё одну?! И сколько же тогда Джек должен ещё заплатить?! И он чувствует себя намного лучше, наверняка пошёл на улучшение… и какова тогда экспертиза доктора zyablikova, если сразу после первой операции нужна вторая??!! А после второй не понадобится третья?!

Разумеется, это нисколько не могло смутить zyablikova, который возвращал себе лицо. Вчера, когда после ухода Чеа он писал протокол операции, снова и снова прокручивая её перед своими глазами, ему вдруг, как божий день, стало ясно, в чём же проблема мистера Мазуреца! Это было настолько просто, «элементарно, Ватсон», что он изо всех сил треснул себя ладонью по лбу, смачно, с оттяжкой, как будто под утро убивал всю ночь кусавшего его москита.

Конечно же – такая толщина дужек никак не могла быть нормой, а только патологией! Позвоночный канал, в котором проходит дуральный мешок вместе с корешками конского хвоста, сужается утолщенными дужками. Если для корешков места ещё может быть достаточно (и они не сдавливаются), то для корешковых вен – нет, и последние начинают пережиматься… отток крови от вышележащих отделов спинного мозга затрудняется. Патогенез: застой крови в поясничном утолщении спинного мозга- отёк, раздражение передних рогов серого вещества на уровне L2-L4 со всеми вытекающими, в смысле спастического нижнего парапареза в мышцах-разгибателях голеней, а именно, квадрицепсае феморес, с клонусами надколенников и высокими рефлексами!!!

Верна ли эта гипотеза, можно было убедиться, лишь как следует посидев в библиотеке мединститута. Это была хорошая библиотека, со множеством капитальных учебников, мануалов и руководств на английском, целая сокровищница… но рыться в них, в этих сокровищах, zyablikov сейчас не имел ни возможности, ни времени.

Другим вопросом была «распинающая боль», от которой больной не мог ничего, кроме, как лежать на спине. Стало быть, это, прежде всего, боль постуральная, зависящая от взаимоположения анатомических структур организма относительно друг друга. И это была не корешковая боль, не боль от рецепторов связок… судя по интенсивности, эта боль исходила из иного источника…

Это же была надкостничная боль!!!

Как известно из курса нормальной анатомии, надкостницей внутренней поверхности костей черепа и дужек позвонков является твёрдая мозговая оболочка. От дужек она отделена эпидуральной клетчаткой… но что, если дужки утолщаются и сдавливают эпидуральную клетчатку между ТМО и костью? Правильно, клетчатка истончается и атрофируется. Теперь ТМО вместе с её многочисленными рецепторами контактирует непосредственно с внутренней поверхностью дужек, а это – одна из самых сильных болей, которые способен испытывать человек!!!

Вот что имеется у данного пациента!

Озарение было настолько ярким, что zyablikov даже прикрыл глаза. Красота осознанной им патологии оглушала. Мощь диагностической мысли пригибала. Желание немедленно, прямо сейчас, сию минуту, снова взять мистера Мазуреца в операционную и сделать операцию с учётом ясного теперь понимания, в чём дело, было нестерпимым…

Поэтому, как мистер Мазурец не возмущался и не сопротивлялся, с zуаbliкоvым он ничего поделать не смог – необходима повторная операция, и чем скорее, тем лучше, закатив глаза, твердил тот.

– Очень часто возникает подобная ситуация в хирургической практике! Смотрите, Джек, я делаю это не ради денег. Да, вам придётся снова заплатить за операционную и за наркоз, но я, лично я, уже взял за операцию свои 300 долларов, и 300 долларов это останется! Мне вы ничего сейчас платить не будете, повторную операцию я сделаю бесплатно. Потом, я ведь мог вам ничего не говорить, просто выписать вас и обречь на бесконечные страдания и полную беспомощность. Но я делаю это, ибо я хочу, чтобы вы ушли от меня своими ногами! Обещать этого не стану, ибо ещё не знаю, сколько дужек поясничных звонков мне придётся удалить во время повторной операции, может быть, все 5. Начну с одной, а там видно будет. Задача – освободить от сдавления ваш спинной мозг (дуральный мешок, если быть точным), ибо иного выхода нет, ваши дужки вас раздавят, как таракана. Они утверждают, что удаление дужки или нескольких, никак не скажется на стабильности и подвижности позвоночника. У меня нет такого опыта, не стану скрывать, ваш случай сложный – люмбальный стеноз, костная форма – но вам придётся мне довериться полностью…

* * *

Несмотря на жгучее желание сделать повторную операцию как можно скорее, сегодня взять Джека в операционную не получилось. Во-первых, надо было подготовить инструменты, ибо Монг Лот вчера их все обработала и унесла в сторидж, а во-вторых, неожиданно заартачился анестезиолог Чанда- мол, надо выждать, прежде, чем снова вводить трубку в трахею, так как там отёк слизистой гортани. Поэтому прошло четыре томительных дня, пока zyablikov не смог осуществить свой план. Прошли они, впрочем, не зря. Во-первых, улучшение, на которое надеялся больной, осталось крайне незначительным и прогресса не наступило – жизнь, лёжа на спине с согнутыми коленями. Зато у него исчезли последние иллюзии. Во-вторых, zyablikov побеседовал с матерью Джека. Старушка, которую звали мадам Мирра, как раз звонила ему из США, когда врач зашёл в палату, и ему пришлось взять трубку. Мадам Мирре было не меньше 80, если сыну было 60, и она говорила по-русски. Говорила, конечно, с большим трудом, как эмигранты первой волны, дожившие до Перестройки. Но объяснения zyablikova о необходимости второй операции поняла с полуслова, пожелала ему всяческой удачи, отменного здоровья, 100 рублей и генеральский чин, и тут же бросилась убеждать сына (уже по-английски) чтобы тот не валял дурака и слушался русского доктора.

В-третьих, Чеа тут же пришла и спросила – действительно ли доктор собирается оперировать американца ещё раз.

– А что мне ещё остаётся?– грубо спросил zyablikov.– Ты же пристала, как банный лист…

– Вы делаете это ради больного или ради меня? – прищурилась Чеа.

– Ради тебя, разумеется. For your eyes only…

zyablikov весь топорщился от сарказма- как внутри, так и снаружи.

– Не верю, доктор! У вас появился план – так ведь? Вы же теперь знаете, как поступить?

– Допустим…

– Ой, доктор, доктор, как здорово! Вы такой молодец! Сделайте это, и я вас ещё раз поцелую!

– А два раза можно?

– Хоть сто!!! Доктор, я так горжусь вами! Вы ведь возьмёте меня с собой в операционную? Я вас тысячу раз поцелую! Буду молчать, как рыба, и вообще, безупречно вести себя!

– Гм… видишь ли, Чеа…

– Что, доктор? Неужели вы будете ждать возвращения доктора Жана? Это ещё неделя…

– Гм. Нет, оперировать буду сразу, как только доктор Чанда даст добро на наркоз, и ты, конечно, будешь мне ассистировать. Но тут такое дело… Ты точно меня поцелуешь?

И zyablikov очень пристально поглядел на свою медсестру. Что-то очень нехорошее, тёмное пряталось в его взгляде… но наивная девушка ничего не замечала и щебетала, как птичка:

– Столько раз, сколько скажете, доктор! Прямо здесь и сейчас!

И она с готовностью встала на цыпочки, вытянув губки. zyablikov мягко, но непреклонно отстранил её.

– Нет… здесь не надо, Чеа, и сейчас не надо. Надо потом, и не здесь.

– Хорошо, поцелую вас потом! А не здесь, это где же? Это ведь всё между нами, и мне бы не хотелось, чтобы другие девушки видели…

– Мне этого бы не хотелось тоже! Мы – команда, как ты сказала, и всё, что между нами происходит, должно оставаться внутри,– подхватил zyablikov. – Поэтому надо нам с тобой найти такое место, где нас никто не сможет ни видеть, ни слышать, где нас никто не знает…

– Например? – насторожилась Чеа, опустив руки и отступив на шаг.

– На Риверсайде много гест-хаузов, где никто не знает ни тебя, ни меня. Если, допустим, снять номер на ночь…

– Доктор!! Вы это серьёзно? – таким строгим тоном спросила она, что zyablikov слегка струсил.

– Более, чем… Ты даже не представляешь, насколько это для меня серьёзно! – и он снова вперил в Чеа тяжёлый взгляд, сделал шаг вперёд, подталкивая её к стене. – Твой поцелуй, это всё, о чём я мечтаю с тех пор, как первый раз увидел тебя!

– Ой, доктор… я совсем не то имела в виду!

– И что же ты имела в виду, моя птичка? – zyablikov прижал девушку к стене и навис над ней, наслаждаясь долгожданным моментом жёсткого харассмента. – Сказки про принцесс и эльфов, ботанику про пестики и тычинки? Нет, милая моя… твой доктор не играет в адолесцентные игры…

Чеа нагнула голову и изо всех сил упёрлась обеими руками в грудь zyablikovy. Она была крупной и сильной девушкой, но гораздо меньше и слабее здорового 55-летнего русского мужчины… к тому же, была деморализована, так как находилась в служебно-подчинённом и дипломатически невыгодном положении.

zyablikov пёр, как танк, наполнив кабинет возбуждённым сопением и совершенно закрыл её собой.

Неизвестно, чем бы закончилась сцена, но в дверь постучали – с ближайшей стройки привезли производственную травму, и им обоим надо было бежать в перевязочную.

* * *

– Так мне мыться с вами, доктор? – взволнованно спросила Чеа.

Мистера Мазуреца уже поднимали в операционную. zyablikov на посту торопливо дописывал историю болезни, чтобы отдать её туда вместе с больным.

– Как хочешь,– сухо ответил он, не глядя на Чеа. – Технически, я справлюсь сам. Юридически, ты, как ассистент, ничтожна…

– Вы обиделись, доктор?

– Кто – я? Я – zyablikov, обиделся?? На кого же, интересно?

– На меня…

– На тебя? Это из-за чего же такого… эдакого… я на тебя обиделся?

– Ну, я ведь сперва вам пообещала, а потом передумала…

– А ты разве не пообещала и передумала? Большое дело! Вполне обычное поведение, для девушки – пообещать и передумать… эдак надо на каждую из вас обижаться…

zyablikov фыркнул и ожесточённо принялся дописывать.

– Взять обещание обратно – означает потерю лица, доктор,– грустно отозвалась Чеа, не глядя на zyablikova.– А вы же знаете, как важно сохранить лицо здесь, в Азии…

zyablikov, наконец, посмотрел на свою медсестру, вид у которой был довольно жалок. После той сцены в его кабинете они больше ни разу возвращались к столь легкомысленно данному Чеа обещанию. Со стороны могло показаться, что между ними ничего не произошло, обычные производственные отношения класса врач-медсестра. zyablikov, пожалуй, и так был и так доволен, как слон – много ли надо пожилому человеку для удовлетворения тщеславия… залапать-зажать беззащитную девушку… как говорится, «дело молодое»… но бедняжка Чеа ходила эти дни чересчур задумчивая, заметно «тормозя» в работе в свободные минуты считая каких-то ворон у себя в голове.

Девушка 23 лет, бойфренда нет и не предвидится. С работы она едет сразу домой, помогать матери по хозяйству и ухаживать за больным отцом. Чеа девушка образованна, закончила колледж Монивонга, и далеко не всякий парень годился бы ей в бой-френды, не говоря уже о женихе. А женихом мог стать только серьёзный мужчина, с положением и деньгами…

Но какой серьёзный мужчина обратит внимание на медсестру из бедной семьи, получающую 100 долларов в месяц…

– Ладно, моешься,– разрешил zyablikov.– Пошли, сейчас нет времени на все ваши восточные церемонии. Потом мне объяснишь, как они в Азии это делают – «Гульчитай, сохрани личико»…

Сегодня, перед повторной операцией у американца, zyablikov чувствовал себя намного уверенней, чем перед первой. Актуально, он готов был горы свернуть – такая безграничная уверенность в своей правоте двигала им!

* * *

Усадив Чеа рядом, он приступил. И недели не прошло после первой операции, поэтому делать разрез не пришлось – просто снял швы и раздвинул края раны. Зацепив крючок Мюллера-Хонманна (который в России называли крючком Мюллера-Холтоффа) за суставной отросток, дал его держать Чеа, и та с огромной готовностью ухватилась. Затем zyablikov разрезал фасции слева, вдоль остистых отростков нижнепоясничных позвонков, потребовал широкое долото и им отсепаровал длиннейшую мышцу с другой стороны, остановил кровотечение тугой тампонадой салфетками с 3% раствором перекиси водорода, снова завёл крючок Мюллера-Холтоффа за суставной отросток, тоже дал Чеа. Удерживать столь мощные мышцы обоими крючками было физически тяжело, но та держала, не шелохнувшись и затаив дыхание.

– Сама напросилась, мать…– по русски пробурчал себе под нос zyablikov, беря самый страшный, «гестаповский» инструмент – кусачки Егорова-Фрейдина с двойной передачей. Острые губки их крепко ухватили остистый отросток LIV, по рассчётам zyablikova (хотя это мог быть и LIII), и он с наслаждением сомкнул рукоятки, чувствуя, как сочно хрустнула кусаемая кость.

– Ну, с богом! Как говорится, накося-выкуси…

– На меня ругаетесь, доктор?

– Что ты, Чеа! Ты просто прелесть сегодня, такая умная, красивая девушка… а то, что я сейчас делаю, называется ляминэктомия,– в процессе операции zyablikov, как и любой большой хирург, всегда добрел. – В нашем случае – декомпрессивная ляминэктомия… проще говоря, кости зажали спинной мозг, и сейчас мы с тобой его освободим.

– Это то решение, которое вы нашли, доктор?

– Конечно! надо было сделать это сразу, на первой операции… но умная мысля приходит опосля… да и мистер Мазурец не давал своего согласия на удаление дужки… зато сейчас он согласен на всё! Юбка белая… блуза красная… я с тобой… на всё согласная…

Приговаривая, zyablikov вёртко работал кусачками, смачно откусывая кусочки остистого остростка, пока не добрался до самоё дужки.

– Вот она, собака…

Тут от него потребовалась значительно большее усилие – дужка была толщиной от 0.3 до 0.6 см, и даже не помещалась вся в один «укус». К тому же, работать надо было осторожно. Его предположение о том, что эпидуральная клетчатка отсутствует и твёрдая мозговая оболочка плотно прилегает к внутренней поверхности дужки, полностью подтвердилось! Вот он, источник нестерпимой боли, обездвижившей и приковавшей к постели здорового мужика!

– Ах ты, собака такая… – еле слышно шептал он.

– Что, доктор?

– Видишь, Чеа, какая толстая и плотная дужка? Кусачки не берут! А я её долотом хотел…

– Так это получается, что вот эта дужка сдавливает спинной мозг?

– Что-то вроде того. Как хорошо, что ты уговорила меня решиться на вторую операцию…

– Я вас не уговаривала! я просто сказала, что верю в то, что вы сможете найти решение…

– Тем не менее, без тебя бы я вряд ли решился…

– А я вот всё никак не могу решиться, доктор…

Никто в операционой не слышал, о чём шептались хирург с ассистенткой. Наконец, вся дужка LIV (или LIII), была скушена вся, вплоть до суставных отростков. zyablikov уже готов был продолжить кусать выше и нижележащую дужки, как вдруг заметил появление пульсации на казавшейся безжизненной твёрдой мозговой оболочке. Он подозвал анестезиолога Чанду.

– Есть пульсация! Декомпрессия достигнута. Заканчиваю операцию на этом. Чеа! Ты видела?

– Видела, доктор… – прошептала очарованная ассистентка. – Вы были великолепны…

– Ты, мать, крючки-то пока не бросай! Я ещё не закончил, Лот, дай шпатель- проверю проходимость эпидурального пространства выше и ниже…

Проверка шпателем показала, что пространство вполне проходимо – кончик шпателя свободно погружался под уцелевшие дужки на 3-5 см. В последний раз насладившись пульсацией дуры, zyablikov с прибаутками приступил к послойному закрытию раны.

И как всегда, после удавшейся операции, её было жалко заканчивать.

Из обезболивающих zyablikov в послеоперационном периоде оставил лишь анальгин с димедролом (анальгин назывался «метамизол»). Но этого оказалось вполне достаточно – выходивший из наркоза Джек был повёрнут на бок, и так и лежал, лежал, лежал с блаженной улыбкой – ещё бы, три недели он был лишён такой возможности!

– Когда же я смогу сесть, доктор?

– Придержите лошадей, Джек! Садиться вы станете в последнюю очередь. А вот вставать уже завтра начнёте… я объясню, как… будет звонить мадам Мирра, передайте ей моё почтение…

И пошёл писать протокол операции.

* * *

Чеа, потупившись, вошла в кабинет и села сбоку, на самый краешек стула, глядя прямо перед собой. Вид у неё был какой-то не вполне официальный, как будто бы она теперь имеет право – инсубординантно- вот так, взять и зайти без стука и без спроса, когда захочет… «сюрприз, доктор!» zyablikov сделал вид, что ему не до ерунды всякой и продолжил писать с предельно строгим видом. Какое-то время они просто сидели вот так, не замечая друг друга, как будто так и надо.

– Доктор… как вы хотите, чтобы я это сделала?– нарушила, наконец, молчание девушка.

– Что именно сделала? – zyablikov как будто бы только заметил её. – А. Ну, как… Традиционно… в щёчку, – он глубоко вздохнул, прикрыл глаза, сделал губы трубочкой, чмокнул. – А что, в Азии есть какой-то другой способ?

– Я спрашиваю не об этом, доктор. То, что я обещала сделать, я… сделаю…

Прозвучало это довольно минорно, хоть девушка изо всех сил стремилась казаться казуальной.

– Чеа, если ты сама не хочешь… – тут же захлопал zyablikov ресницами,– то считай себя свободной от своего обещания… Я вовсе не собираюсь тебя принуждать, неволить, эксплуатировать… тем более – используя служебное положение… я не какой-нибудь колонизатор, я – «tovarisch», член ВЛКСМ с 1978 года, интернационалист!

Дурацкие шуточки zyablikova эпохи развитого социализма понимало только старшее поколение кхмеров, пережившее Пол Пота и его "Демократическую Кампучию". Но zyablikov никогда не мог отказать себе в удовольствии "повыё…", даже, если это отталкивало от него людей.

Девушка глубоко вздохнула. Она была печальна, задумчива, серьёзна и очень хороша собой в эту минуту – хороша настолько, насколько же рокова. Понятно стало, что она вот взяла, решилась и сожгла корабли, мосты и разобрала рельсы.

– Вы сделали мне непристойное предложение, которое я принимаю, доктор. Долго я размышляла лишь над тем, как нужно поступить, как достойно поступить… а не о том, хочу я или не хочу этого. Никто меня не тянул за язык… произнесённое слово тут же становится вещью, которую нужно сделать. А если «что-то нужно сделать, то делай это от всего сердца»,– учил Будда. Где и когда вы желаете, чтобы я выполнила данное вам обещание?

С минуту zyablikov строго смотрел на свою медсестру, та лишь сидела, застыв, глядя прямо перед собой, как розовый новобранец под взглядом матёрого сержанта. Чеа была цельной натурой, которая не умела ни притворяться, ни кокетничать, она просто смущалась перед волей мужчины, крепясь изо всех сил. zyablikov смотрел всё строже, та смущалась всё сильнее, время шло и ничего больше не происходило. Молчание становилось невыносимым.

– Гм… ну… сегодня у меня не получится,– произнёс, наконец, немолодой человек.– А вот завтра… ты как, свободна завтра вечером?

Разумеется, сегодня zyablikov собирался пить водку в количестве не меньше 0.7L, и никакая, даже самая прекрасная девушка, самыми страстными поцелуями, разумеется, не в силах была отвлечь его от осуществления задуманного.

Чеа торопливо ответила, что да, завтра она свободна…

– Никаких больше "непристойных предложений", Чеа. Наше с тобой дэйт, рандеву, романтическое свидание состоится завтра! Завтра после работы я сразу поеду на Риверсайд, сниму номер в отеле, позвоню тебе, сообщу название и буду ждать тебя в ресторане! Приедешь, посидим, я угощу тебя превосходным ужином и хорошим вином. А потом мы поднимемся в номер, и ты…

К концу предолжения zyablikov вынужден был сглотнуть возникший в глотке комок – столь вдруг захватывающе-прекрасной нарисовалась ему перспектива романтического свидания, на фоне множества неромантических, когда без всяких рандеву молча платишь проститутке по прейскуранту и пошло топаешь в душ…

Чеа, наконец, улыбнулась.

– Доктор, спасибо за предложение поужинать. Никто и никогда не приглашал меня на рандеву… тем более, в ресторан… Но я не могу ужинать с мужчиной, даже с таким, как вы, так как я не такая девушка… не девушка с Риверсайда. И вообще, никаких рандеву, нас с вами не должны нигде видеть, за пределами госпиталя!

– Чеа, да кто там будет разбирать, где какая девушка, и с кем? – сердито возарзил zyablikov. – Просто двое сидят себе в ресторане, в центре столицы, ужинают… я – постоялец отеля, плачу наличкой, оставляя чаевые. Ты- моя спутница… и кому какое дело? Свободная же страна!

Чеа вздохнула и объяснила, что всё не так просто, ибо появившись в ресторане с мужчиной, тем более – ресторане отеля, кхмерская девушка сразу и навсегда потеряет лицо. Даже, если между ними просто деловое свидание! Для таких встреч существуют кафетерии европейского стиля, но только в дневное время.

– Доктор, вы знаете только девушек с Риверсайда, но не все девушки Кампучии одинаковы!– воскликнула Чеа с тем же пылом, с которым после первой операции убеждала zyablikova «сохранить лицо». – Я согласна встретиться с вами на ваших условиях, но делаю это по философским соображениям, доктор… не за деньги, я никогда не соглашусь сделать это за деньги… поэтому не все условия будут вашими!

– Блин, опять какие-то архивные церемонии…– пробурчал zyablikov. – Что за страна такая, того и гляди, потеряешь лицо, шаг влево, шаг вправо…

– Я так воспитана, доктор!

– Ну, тогда приезжай на виллу! Доктор Жан в отъезде, я сейчас там один, никто не увидит. Вино, крабы, сыры, хамоны я возьму в «Евромаркете», и наше рандеву состоится!

Вилла, двухэтажный домик за глухим забором, находилась на тихой сонной улочке в окружении таких же домов и вилл. Вечерами там было романтичнее некуда.

Чеа возразила, что, во-первых, визит девушки «не с Риверсайда» к одинокому мужчине на виллу неизбежно привлечёт внимание соседей…

– Доктор, я вас очень уважаю, но вы – баранг. Тут, у нас, в Кампучии, такие вещи никак нельзя делать! От брошенного камня по воде сразу пойдут круги. Вы не знаете человека, но тот человек или знает вас, или знает кого-то, кто знает вас, или знает кого-то, кто может ему сказать, кого и где о вас надо спросить. Поэтому, как только меня увидят, считайте, что…

Короче, не успеет она доктора поцеловать, как соседи уже будут знать, что медсестра Чеа Юсреа приезжала к доктору-барангу. А во-вторых, вилла принадлежит владельцу госпиталя господину Сохе, и господин Соха, вернее, его жена, мадам Ах Лина, будут очень огорчены, узнав от соседей, что девушка-кхмерка целует доктора-баранга под крышей их виллы…

Это была правда. Жан, заселяя на виллу, сразу предупредил zyablikova, чтоб «девок сюда не водил», и из всех женщин только жена могла бы находиться с ним, если бы она, конечно, была. Что же касается контроля, то любой баранг в Камбодже (которую местные называли «Кампучия») везде был «под колпаком», как и всё, с ним связанное. На вилле даже соседские кошки ревностно следили за куцехвостым короткошерстным котом, которого zyablikov прикармливал, брезгливым выражением морд пеняя ему, что тот продался барангу за жрачку… и бедный кот, поджав куцый хвост, теряя морду, прошмыгивал мимо них с виноватым видом… что уж говорить о соседях, которые выглядывали на каждый подъезжающий к вилле тук-тук и мотобайк!

Кхмеры на их улице всегда были осведомлены, где сейчас баранги, что делают в данный момент и кто к ним приехал. Укрыться от их глаз было невозможно.

Дело, таким образом, начало представляться вовсе не столь простым, как в самом начале! Пожалуй, даже чересчур сложным делом сравнительно с заявленной целью мероприятия, и, как говорится, «так трусами нас делает рассудок…»

– Но ты же ничего такого… только приедешь и уедешь, Чеа? Какие могут быть претензии к тебе, непонятно…– не давал zyablikov решимости природному цвету захиреть под налётом мысли бледным.

Девушка была чудо, как хороша, согласна, желанна, доступна – руку протяни и бери!

– Доктор, я обещала вас поцеловать, и я это сделаю. Но вашим желанием было, чтобы я сделала это там, где мы с вами останемся только вдвоём. И тут не вопрос, что сделаю я… вопрос в том, что сделаете вы! А вы, как мужчина, сделаете то, что делает мужчина, когда его поцелует девушка… ох, мне до сих пор даже подумать об этом страшно, доктор…

«От одних таких слов инфаркт миокарда схлопотать – запросто…», – сомлел zyablikov.

– Ну, да, всё правильно, основной инстинкт…– с трудом сглотнул он пересохшим горлом.– Ладно, давай остановимся на варианте случайного отеля! На Риверсайде они есть в каждом здании. Если ты боишься показаться со мной в ресторане, то поднимайся сразу в номер, закажем ужин туда…

– Доктор, у меня будет час… ну, два… мне нельзя надолго отлучиться из дома, что я скажу матери? Поэтому стоит ли терять время на ужин, подумайте…

– Ладно, тогда без ужина. Просто приезжаешь тогда в отель и сразу поднимаешься в номер.

– Хорошо, доктор, – уступила, наконец, Чеа.– Правда, тут тоже есть риск потери лица… Конечно, мои знакомые и знакомые их знакомых не бывают на Риверсайде! Но на рисэпшн отеля вполне может работать кто-то, кто знает меня, или знает того, кто знает меня, или тот, кто знает, кого и где спросить, кто знает меня… Остаётся только надеяться, что рицепционист примет меня за девушку с Риверсайда и не станет проявлять любопытства… Ладно, доктор, мне лучше уйти- я слишком долго нахожусь наедине с вами…

* * *

Разумеется, завтра ничего не произошло и послезавтра ничего не произошло тоже! Вряд ли проницательный читатель сильно удивится, узнав, что и послезавтра не раздалось нежного звука того робкого поцелуя, которым наивная девушка должна была наградить немолодого человека в номере недорогого отеля…

И тому были причины.

Во-первых, для такого ответственного мероприятия, как романтическая встреча с молодой и прекрасной девушкой, в бальзаковском возрасте zyablikova необходимы соответствующий настрой и, так сказать, тонус. Но на фоне мистера Мазуреца, точнее, послеоперационного периода мистера Мазуреца, zyablikovy было точно не до романтических встреч… с чем, я уверен, согласится каждый, кто хоть когда-нибудь самостоятельно оперировал и полностью отвечал за больного. Объём умственной работы, которую врач проделывал всё это время, был колоссальным, фокусировка на проблеме требовала полной сосредоточенности, и тяжесть взятой на себя ответственности не допускала ни малейшей девиации от курса!

А Чеа на этом фоне, вместо лёгкого и приятного развлечения, выглядела очень серьёзной проблемой – так сказать, сочетанным «приключением на жопу»…

zyablikov, кажется, начинал подозревать, что он что-то не то делает (впрочем, это с самого начала ясно было), но сохранение лица обязывало.

Ближайший эффект ляминэктомии LIV (если это была дужка именно четвёртого поясничного позвонка, а не третьего или пятого, в чём zyablikov вовсе не был уверен) оказался поразительным! Боли в пояснице, превратившие последний месяц жизнь американца в ад на Земле, моментально исчезли и больше не возвращались. Он теперь мог совершенно спокойно поворачиваться, и смог бы, конечно, садиться, но zyablikov пока категорически запретил это делать. Зато спинка ортопедической кровати легко ставилась вертикально вращением ручки, и Джек, садясь пассивно, просто кайфовал в таком положении, ощутив себя, наконец, не планарией, а снова объектом трёхмерного пространства.

Назавтра zyablikov весь рабочий день потратил на вертикализацию Мазуреца. Методиста ЛФК (кинезитераписта-кхмера) можно было позвать, но тот драл по 50 долларов за сеанс, да и мнил о себе чересчур много, как все местные «специалисты» колхозного уровня, чудовищно халтуря при этом. Поэтому врач сам взялся, почти всё время проводя в палате Джека. zyablikov заставлял того повернуться на бок, потом на живот, затем спустить ногу с кровати, потом поднять, потом снова лечь на спину… потом всё снова… потом взять сперва один костыль, потом второй и, опираясь на них, принять вертикальное положение, возвращая своего пациента в трёхмерный мир окончательно. К счастью, Джек был сухощав и довольно спортивен для своих 62, и к концу дня ему удалось, наконец, выпрямить туловище и встать на ноги, опираясь на костыли. Надо было видеть выражение лица самого Мазуреца и лица его жены, тёщи и сына.

– Ноmо erectus again…

– Довольно, Джек,– с удовлетворением промолвил zyablikov, – вы большой молодец! Хороший прогресс! Но достаточно на сегодня упражнений. Сейчас ложитесь тем же способом, не садясь. Сегодня отдыхаем, а завтра уже будем двигаться в направлении туалета…

Больной, лежавший последний месяц только на спине, настолько обессилел от безжалостного дриллинга zyablikova, что повалился без сил с закрытыми глазами на счастливом лице. Ещё больше устал сам русский хирург, будучи ненамного моложе своего пациента и эмоционально расходуясь гораздо сильнее, чем тот. Поэтому, когда zyablikov, шатаясь, вышел из палаты и наткнулся на Чеа, которая, как ему показалось, специально постаралась попасться на глаза в пустом коридоре, то с лишь трудом сумел улыбнуться. Он видел её только мельком на пятиминутке.

– Всё ли хорошо, доктор?

– Да, идёт по плану. Поставил на ноги, как и обещал…

– Значит, вы позвоните мне вечером? – спросила девушка, не глядя на zyablikova. Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Хирург, наконец, почувствовал тонкий и очень приятный аромат духов и посмотрел на свою ассистентку повнимательнее. Так и есть! Тени… помада… причём, в количестве явно избыточном – меры в косметике азиатки не знали, беспощадно накладывая её толстыми слоями перед любыми важными мероприятиями – вроде похода на свадьбу к подруге или корпоратива за счёт босса.

«Что, идёшь сегодня куда-то?» – чуть не спросил он, но вовремя осёкся, внезапно вспомнив всё.

«Вспомни всё»…

– Гм… видишь ли, Чеа… сегодня? сегодня- нет… возвращается доктор Жан из Европы. Он звонил, просил его встретить в аэропорту… потом, мне надо будет ему доложить о пациенте…

– Да, доктор. Я понимаю. Ничего страшного – ведь каждый следующий день хорош так же, как предыдущий!

– That's my girl,– с облегчением ответил zyablikov, оглянулся и приобнял Чеа за талию – совсем слегка, на секундочку, чтобы обозначить ласку и дать надежду. – Сегодня команда «at easy and dismiss» – вольно, разойдись…

Малодушие не дало ему признаться, что слишком устал, чтобы рыскать по Риверсайду в поисках укромного отеля со всеми вытекающими.

Вот в этих «вытекающих» и крылось «во-вторых».

Что он, собственно, будет делать с образованной, честной, хорошей девушкой, которая только ради ложно понимаемого «сохранения лица» уединится с ним в номере? То, что от Чеа не последует при этом никаких ни выходок, ни сюрпризов, zyablikov был совершенно уверен. За год совместной работы он хорошо изучил свою медсестру и знал, что та отвественна, исполнительна и надёжна, как автомат Калашникова в индокитайских джунглях в сезон дождей.

«Ради сохранения лица пойдёт на всё», – холодным рассудком понимал он.

zyablikov так же считал себя джентльменом (кто не считает себя им после 50) и готов был проявить достаточно практического романтизма, чтобы девушка не пожалела о том, что к нему пришла. Ух, он смог бы излить на неё всю любовь, которая накопилась за годы одиночества! Если это, конечно, можно назвать любовью – просто оказалась красивая девушка рядом, которую ему удалось приманить хитростью, использовав её наивность и предрассудки. Скорее, это довольно жестокая, неравна игра с его стороны, в которой у zyablikova на руках заведомо оказались все козыри… но не отступать же теперь, когда ключи от счастья позвякивают в твоём кармане? Такого бесподобного случая уже никогда не будет в его 55…

– Делай, что должен, и будь, что будет!

Но как же тогда завершить «романтическое свидание»?

Долг джентльмена призывал его либо дать денег, либо сделать предложение руки и сердца. О последнем, разумеется, и речи быть не могло, а от денег Чеа, zyablikov был уверен, откажется! причём, от любых его денег. Причём, не просто откажется, а обидится при этом… причём, по-настоящему… не по-женски даже, а обидится расово и классово… Как на неоколонизатора, который считает, что всё может купить в этой примитивной Азии за американские доллары…

Что ж, просто чмокнуться на прощанье в щёчку, «пока-пока», а утром казуально встретиться на работе?

«Ночные любовники станут незнакомцами завтра, Девушка, будь осторожней со своей любовью, Ибо дневной свет обманет сердца И утром их совместное биение исчезнет»,

– как пела знаменитая певица Си Си Кётч в дни юности zуаbliкоvа?

Вот это казалось ему совершенно невозможным.

Т.н. «сохранение лица» приведёт лишь к его потере… и он, кажется, совсем запутался!

Так что, дорогие читатели, и сегодняшний вечер (как и вчерашний), застал беднягу zyablikova за бутылкой водки. Начмед Жан уже приехал – его, как всегда, встретил госпитальный шофёр, и теперь начмед дрых на своей половине виллы без задних ног, после чрезвычайно утомительного трансконтинентального перелёта с двумя стыковками.

Сперва zyablikov боялся пить водку в Индокитае. Климат, он был уверен, требует напитков, специально изобретённых для жарких и влажных стран, таких как ром и текила, виски со льдом и содовой, джин со льдом и тоником… холодное пиво, наконец…

Но, раз попробовав водку на приёме в Российском посольстве, он убедился в том, что родной напиток идёт не только в сибирские морозы, что водка, на самом деле, всепогодна, если пить её здесь, конечно, не прямо с утра, а когда стемнеет. Несмотря на жаркий и влажный климат тропиков, водка нисколько не развозила, а даже бодрила, «смазывала мозг», нивелируя неблагоприятные природные факторы, смягчала тоску и стресс хронического тропикоза. Всем водкам (включая и рижскую «Столичную», и петербургский «Русский стандарт», русский нейрохирург предпочитал французский «Karavan» по 7.40 USD за 0.7L)

Пил он не в полном одиночестве. Под стулом zyablikova сидел и блаженно щурился кот Паштет. Это был гибкий, как проволока, проворный и молчаливый обитатель периметра виллы, длиннолапый и длинноухий, но удивительно куцехвостый, как рысь. Короткая серая шерсть с вульгарными черными полосками говорила о беспородности Паштета, но зелёные глаза, которые вспыхивали, как изумруды, когда zyablikov кидал тому кусочек сёмужного балыка (сегодня он закусывал сырым сёмужным балыком, слегка подсолив) говорили о том, что этот кот мог бы пойти далеко, влюбив в себя навеки какую-нибудь одинокую европейскую тётеньку. В этих, удлинённых черными полосками сбоку, глазах светился проблеск ума и он, между делом поймав кусок рыбы пастью, как собака, сочувственно щурился на хозяина (хотя вовсе не принадлежал zyablikovy – просто жил на вилле и время от времени приходил к нему пожрать, не взирая на буллинг двух соседских кошек, которые осуждали его за низкопоклонство перед барангом).

Я думал, что сердце из камня, Что пусто оно и мертво: Пусть в сердце огонь языками Походит – ему ничего. И точно: мне было не больно, А больно, так разве чуть-чуть. И все-таки лучше довольно, Задуй, пока можно задуть… На сердце темно, как в могиле, Я знал, что пожар я уйму… Ну вот… и огонь потушили, А я умираю в дыму,

– с выражением читал zyablikov, отделял от бледно- розового балыка кусочек побольше и кидал коту. – Ты ешь, ешь…

Узорные ткани так зыбки, Горячая пыль так бела, – Не надо ни слов, ни улыбки: Останься такой, как была; Останься неясной, тоскливой, Осеннего утра бледней Под этой поникшею ивой, На сетчатом фоне теней… Минута – и ветер, метнувшись, В узорах развеет листы, Минута – и сердце, проснувшись, Увидит, что это – не ты… Побудь же без слов, без улыбки, Побудь точно призрак, пока Узорные тени так зыбки И белая пыль так чутка…

Паштет, весь вытянувшись, как прутик, слушал стихи «серебряного века», усидчиво, не шелохнувшись. Он вообще, хорошо слушал, гораздо внимательней и сердечнее, чем слушал бы zyablikova самый идеальный собеседник!

Расчувствовавшись, «хозяин» лез в холодильник, доставал пластинку сырого говяжьего фарша, грамм на 200, и скармливал её коту целиком. Перед говяжьим фаршем Паштет не мог устоять и сжирал столько, сколько задавал ему zyablikov. Потом, непомерно раздувшись, косо ковылял на ставших вдруг карикатурно тоненькими и длинными лапами, которые неестественно выгибались под его тяжестью, похожий на гибрид тарантула и комара, куда-то в темень – уже равнодушный к буллингу поджидающих его на крыше соседского ангара двух тощих кошек – те питались отбросами пополам с муравьями, да и то, не досыта…

Лето кончилось опять, Буду с котиком бухать…

Нужна же была какая-то опора в жизни.

А на следующий день мистер Мазурец пожаловался на боль, из-за которой плохо спал.

– Нет, не в пояснице на этот раз, доктор,– моментально поправился он, увидев, как беспомощно вытянулось широкое лицо zyablikova. – С поясницей всё в порядке – она меня вообще не беспокоит, и я чувствую, что та распинающая боль ушла навсегда… нет, это моё левое колено теперь, которое ныло и сверлило всю ночь, и никакие обезболивающие уколы не помогали!

С одной стороны, русский хирург расстроился – какое-то неожиданное обстоятельство портило ему блестящий результат, которым он робко и несмело начинал гордиться. Но с другой стороны, можно было сделать озабоченное лицо в ответ на становящееся назойливым мелькание Чеа вокруг – ведь сегодняшний вечер был ничем не хуже, чем вчерашний, и она всё так же будет ждать его звонка…

– Ага, сейчас всё брошу…– мстительно подумалось zyablikovy. – Первым делом, первым делом- самолёты!!!

И он целиком предался выполнению Клятвы Гиппократа.

Оказалось, что в неврологическом статусе Мазуреца, который вчера оставался прежним- субатрофия четырёхглавых мышц с высокими коленными рефлексами и клонусами надколенников – произошли изменения. Теперь справа status neurologicus оставался прежним – спастика, тогда как слева (там, где теперь болело), не вызывалось никакого коленного рефлекса – ни высокого, ни низкого, не говоря уже о клонусе надколенника! Слева теперь налицо был не спастический, а вялый парез… к тому же, при проверке чувствительности, выявлялась гиперестезия по передне-внутренней поверхности левой голени – в особенности, в точке ниже внутренней суствной щели левого коленного сустава, при надавливании на которую тут же возникал приступ довольно мучительных болей на означенной территории, а именно- в зоне автономной иннервации левого корешка L4!!!

«Картина Репина «Приплыли»,– похолодел zyablikov. – Рановато я расслабился…»

– Привет, Жан, ну, как домой слетал? Что там, сильно холодно?– спросил он, придя в просторный кабинет начмеда госпиталя, или CEO (chief executive officer, как правильно называлась эта должность).

На непривычно бледном лице коллеги (богатый тропический загар при смене широт пропадал моментально) ещё виднелись следы почти суточного воздушного путешествия. Камбоджа лежала в стороне от магистральных авиалиний, и прямых рейсов, как в Таиланд и Вьетнам, не было. Прилететь в Пном Пень можно было либо через Ханой, либо через Бангкок, не считая Куал-Лумпура, Сингапура, Гуанчжоу или Инчхона, что требовало стыковок и трат нервов.

Жан коротко отчитался о поездке, не желая особо распространяться о делах семейных.

– А я тут без тебя ляминэктомию сделал…

И zyablikov коротко рассказал о своих деяниях. К сожалению, похвастаться, как он рассчитывал, у него не получилось – гладкость послеоперационного периода у Мазуреца была смазана не пойми, чем – внезапным и непредвиденным переходом спастического парапареза в смешанный парпарез и появлением чувствительных расстройств в автономной зоне L4 на стороне вялого монопареза…

– Что теперь делать думаешь, zyablikov? – довольно строго спросил Банашак.– Справишься сам?

– Да я Жан, всю жизнь сам себе – доцент. Хорошо, что я с американца за вторую операцию ничего себе не взял, только 300 баксов за первую… как говорится, «без опыта работы»… а что я думаю?– почесал zyablikov небритую щеку. Утром бриться было «в лом» после 0.7. – Наверное, так и должно быть, раз у него уже были признаки миелопатии L2-L4. Такая симптоматика быстро не регрессирует, если регрессирует вообще. Я, когда позавчера дужку убрал, мешок запульсировал, кровоток восстановился, вот серое вещество этих сегментов поясничного утолщения и отреагировало. Какая, х… разница, – с наслаждение матюгнулся zyablikov, благословляя возвращение коллеги- русскоязычника,– спастический парез или вялый? И там парез, и там парез, тот же х…, только в профиль! Появление протопатических болей в автономной зоне четвёртого поясничного слева говорит о вовлечении заднего, чувствительного корешка или рога… ведь до сих пор задние структуры серого вещества себя никак не проявляли. Так что всё течёт в одном русле, по идее. Ну что, надо убрать боль, назначить кавинтон и витамины пожизненно, а так тактика прежняя- поднимать, ставить на ходунки и выписывать н…й!

– Чем боль будешь снимать?

– По совету алабамских нейрохирургов, уколю, наконец, стероид, «Дипроспан»! Только не в позвоночник, как мудаки предлагали, а в триггерную точку под коленным суставом… жопой чую, что я на верном пути и близок к успеху… Слышь, Жан, а можно, я с этого Джека за стероид не 60, а только 30 баксов возьму – 30 госпиталю, а себе ничего? Не могу я брать деньги за творческую работу с пациентом… к тому же, человек он без страховки, семья и нетрудоспособная мать в Америке, а его в Йерсине местная братва ободрала, как липку… хоть бы кто позвонил оттуда, поинтересовался, какова судьба пациента… штук ведь 10 зелени он там оставил, причём, с ухудшением. Никакой Клятвы Гиппократа у местных долбо…бов! А мне пусть тогда просто 50 в день капает, как лечащему врачу.

– Хорошо, тогда скажи в бухгалтерии, чтобы не включали это в счёт. Хотя финансовые возможности твоих пациентов не должны тебя волновать… больной, конечно, сложный, неоднозначный, но почему ты с него за вторую операцию ничего не взял, не понимаю.

– Да, б… …, рука не поднялась. Взять деньги- запороть результат, сколько раз уже так было. Для меня положительный результат важнее.

– Слышь, zyablikov… а что у тебя с этой, с твоей медсестрой? – и Жан метнул на коллегу острый взгляд из подлобья.

zyablikov моментально захлопал ресницами.

– С кем – с кем? С Чеа? Ничего, Жан… ничего такого… она мне в твоё отсутствие ассистировала, ну так, наорал было на неё в сердцах, но уже извинился.

– Мне доложили, что у вас с ней что-то слишком уж тесное сотрудничество наметилось в моё отсутствие,– сухо проинформировал начмед. – Так и сказали- «сролань» у них двоих.

– Да ты что, Жан?– обиделся zyablikov.– Обычные уставные, официальные отношения… давно ведь уже вместе работаем, второй год! А кто же из баб тебе настучал, и что именно?

– Кто… – презрительно хмыкнул Жан. – Тут все стучат друг на друга, а то ты не знаешь… что уж говорить про нас, барангов! Я обычно не придаю значения, но тут задумался. Я ж тебя знаю, змей! Поэтому предупреждаю – чтоб даже не думал, понял?!

– Да ну тебя, Жан! – вспыхнул весь zyablikov, как пионер, даже уши покраснели. – Мы же работаем вместе! А случай был непростой, тебя не было… Чеа меня поддерживала морально, как могла. Только благодаря ей, я решился на повторную операцию. Нейрохирургия всё-таки! А они, суки, уже что-то заметили и бегом стучать?

– Я тебя знаю, zyablikov, поэтому предупреждаю по-хорошему. Замечу что-нибудь – мигом яйца оторву! Всё, идите, Чиж Снегиревич. Идите, занимайтесь больным, выполняйте Клятву Гиппократа…

Для того, чтобы в палате сделать укол Дипроспана, пришлось звать Чеа, так как постовые медсёстры для такой ассистенции не привлекались. Та, хоть и пришла сегодня без косметики и парфюмерии, вела себя необычно. Вместо 2% раствора лидокаина подсунула ему натрий содиум, вместо 5-мл шприцов дала 10 мл… словом, «тупила» так, что zyablikov непременно схватился бы за голову, не будь он в стерильных перчатках. Тем не менее, укол он сделал- в область внутреннего мыщелка левой большеберцовой кости, ниже суставной щели коленного сустава. После чего Мазурец немедленно отметил исчезновение терзающих его болей.

– Тогда продолжаем «встань и иди», Джек. Наша цель – туалет…

И им удалось сделать это! Туалет был прямо в палате, и американец прошёл сам эти пять метров. На костылях, но прошёл!

– Впервые за этот месяц я мочусь стоя…– простонал он.– Моя мечта теперь- испражниться сидя… Доктор… неужели я правда уйду от вас своими ногами?

– Я очень надеюсь на это, Джек! А сейчас идём назад, ложимся, отдыхаем. Всё должно быть строго дозированно…

В 12 дня госпиталь разбредался на обед, никого не было видно ни на рисепшн, ни в OPD. Одна Чеа что-то делала в рентгенкабинете. Zyablikov вошёл, закрыл дверь и сурово спросил, что с ней происходит. Та ответила, что «очень в стрессе», так как прошло уже два дня, а она всё ещё не поцеловала доктора и теряет лицо. zyablikov цинично ответил, что пусть она сделает это, чёрт побери, прямо здесь и сейчас, вернёт себе это чёртово лицо и снова станет адекватной и трудоспособной! Но Чеа отозвалась, что такой поцелуй не позволит ей вернуть лицо, так как доктор останется недоволен, ибо он желает, чтобы это случилось не так… zyablikov, снова повысив голос, сказал, что доктор уже ничего, б…ь, не желает, кроме того, чтобы она нормально работала! Работала, как раньше, с лицом или без лица. Что вот такая, она доктора только подводит, демаскируя их секрет, что по госпиталю уже пошли разговоры и даже доктор Жан в курсе того, что у них с Чеа существует какая-то конспирация!

Чеа тут же возразила, что она никак, никак не проявляла себя! что всё, что происходит внутри команды, остаётся в команде… просто доктор не звонил ей вчера и не будет звонить сегодня, и вообще, он стал очень холоден и официален – наверное, считает бедную Чею неспособной выполнить своё обещание, поэтому она очень несчастна, неуклюжа и поэтому у неё всё валится из рук… В голосе у неё звучали слёзы, поэтому zyablikovy пришлось девушку обнять, прижать, погладить и сказать, что ничего подобного, что он с огромным нетерпением ждёт её поцелуя и что позвонит Чее сразу, как только сможет вечером выбраться на Риверсайд, ибо у него сейчас лежит тяжёлый больной…

«Доктор zyablikov, Вы- редчайший мудак! – кричало, орало, вопило всё в нём.– Идите лучше Анненского коту Паштету читать… »

Разумеется, и речи не могло быть, чтобы уединяться с ней в отеле!!!

* * *

Водка на этот раз «полировалась» «так называемым «укропом»», Паштету было скормлено не 200, а 300 грамм фарша, поэтому наутро zyablikova сильно «штормило». Однако, он побрился и даже проехался на велосипеде дальним маршрутом – не через 592-ю улицу, а кругом, через Ханой-стрит, чтобы как следует провентилировать лёгкие. 100-процентная трудоспособность наутро, всю жизнь была его сильным качеством.

– Медицина- профессия не для сачков и слабаков!– считал доктор.

Состояние пациента после ляминэктомии оставалось стабильным. Боли в пояснице совершенно не беспокоили, в левом колене немного беспокоили, и он вчера, несмотря на запрет zyablikova, вставал и ходил, даже выходил в коридор.

Неврологический статус оставался без изменений – смешанный нижний парапарез и гиперестезия в дерматоме L4 слева.

– Не знаю, что вам на это ответить, Джек,– усмехнулся в усы (если бы у него были усы) zyablikov.– Как говорят у нас в России, «если больной хочет жить, то медицина бессильна». С другой стороны, а что толку лежать? Мало вы уже пролежали? Ладно, жду вас тогда внизу в перевязочной через полчаса – буду менять повязку…

И пошёл к Жану, клинически материться.

– Чеа, как дела? Соксопбай тэй?– как ни в чём ни бывало, спросил zyablikov свою медсестру, энергично войдя в перевязочную. – Здорова, счастлива?

Чеа поглощённая работой, в форменной хир.паре розового цвета, в маске и шапочке выкладывала инструменты из бикса на стерильный стол с трудолюбием пчелы. Белую ровную шею мило, по-домашнему, обвивал нетугой, пышный «конский хвост». Волосы у Чеа были густые, сильные чёрные, с пурпурным отливом. Неудержимо захотелось подойти и приобнять эту хорошую девушку, не нарушая, конечно, стерильности.

Это было бы вполне естественно, но потому и неприемлемо.

– Соксопбай, доктор,– откликнулась она, не поворачивая головы. – Всё хорошо. А у вас как дела?

– Тоже хорошо, Чеа,– сохраняя дистанцию (в смысле, отстранённости и расстояния), прогудел zyablikov.

– Это очень приятно слышать, доктор…

– И мне приятно слышать, что у тебя всё хорошо! – с напускной, официальной бодростью воскликнул доктор. – Ты завтракала?

– Завтракала, доктор. А вы?

– И я завтракал,– zyablikov для убедительности хлопнул себя по пузу, издав чистый «печёночный» звук. В Камбодже считалось политичным спрашивать при встрече- поел ли уже твой собеседник.

В перевязочной наступило неловкое молчание.

– А услышу ли я от вас ещё что-нибудь, доктор?– спросила, наконец, Чеа.– Раз вы здоровы и счастливы, и я здорова и счастлива… раз у вас всё хорошо, и у меня тоже всё хорошо… раз вы позавтракали, и я позавтракала… неужели вам больше нечего сказать мне?

От ответа на колкий вопрос («у меня же сейчас лежит тяжёлый больной») zyablikova спас Мазурец, появившись на костылях в дверях перевязочной.

– Дошёл от палаты без остановок, – объявил он. – Доктор, а костыли мне точно ещё нужны?

Джек оставил костыли в углу, без них прошёл в перевязочную и лёг на живот на перевязочный стол, беспощадно «спаливая» zyablikova в глазах Чеи.

Увы, наличие тяжёлого больного больше не являлось «отмасткой»!

– Доктор, я вчера через своего брата связывался с нейрохирургом из США,– сказал пациент.– Он порекомендовал снова сделать МРТ.

– Джек, ваша прежняя МРТ ничего не показала из того, что вас действительно беспокоит!– ядовито хмыкнул zyablikov.– Мне ведь до истинной причины вашей болезни своим умом доходить пришлось – только на основании симптомов и операционной очевидности, дедуктивным методом. Вы улучшатесь, хороший прогресс. А что МРТ? по МРТ вас в уже лечили в Йерсине.

– Но вы же до конца так и не не знаете, что со мной, доктор? – тонко отрезонировал Мазурец.– Например, то, что позавчера у меня возникли эти боли в колене, это ведь стало для вас неожиданностью. Как для меня стало неожиданностью ваше решение о повторной операции… поэтому я хотел бы избежать всякой мысли о том, что завтра вы придёте рано утром и снова скажете мне – всё очень плохо, Джек, но мою голову неожиданно посетила новая идея, Джек, теперь-то я знаю, наконец, что с вами, Джек, и я таки снова стану вас оперировать…

«Всё-таки, он еврей, из бывшей черты оседлости,– подумал zyablikov.– «Ви понимаете, понимаете, Сарочка, ведь в моей моче они нашли сахар!!!»

– Я боюсь, что повторная МРТ нас с вами окончательно запутает, Джек,– ответил он.– Лично мне с вами всё теперь ясно и новые идеи, уверяю вас, в мою голову уже не придут. В принципе, да, возможна ещё одна операция, по установке системы ТПФ с целью стабилизации, но я вам её делать не стану, так как это уровень узкоспециализированного отделения. Я не имею таких вопросов, ответы на которые даст МРТ. Что же хочет увидеть там нейрохирург из США?

– Он сказал, что надо сравнить результат новой МРТ с результатом предшествующей и понять, в чём разница!

«Странный какой-то нейрохирург в США! Ну, нет там одной дужки теперь, вот и вся разница… и сильно это поможет?» – подумал zyablikov.

– Это не так делается, Джек…– с тоскливой досадой ответил zyablikov. Он всегда испытывал тоскливую досаду, когда в его работу вмешивались «вышестоящие организации». – Я готов к сотрудничеству! Могу хоть сейчас связаться с коллегой, отправить ему детальный рипорт… я ничего не скрываю, ведь всё открыто и прозрачно! Ваш случай – необычный и интересный, мне самому хотелось бы узнать мнение врача из специализированного отделения, обсудить, поспорить… соедините меня с американским нейрохирургом… я бесконечно рад такой возможности!

– Нет, американский нейрохирург только хочет получить результат МРТ, – сухо отозвался Мазурец.– Таков протокол, сказал тот доктор. Я думаю, его время стоит очень больших денег, чтобы заниматься перепиской.

«Все говорят, нет правды в медицине. В американской нейрохирургии тоже нет…– меланхолично подумал zyablikov. – Пора валить из профессии, пока меня носом «в протокол» не затыкали…»

– Хорошо, Джек, я созвонюсь с МРТ- центром и договорюсь о времени исследования,– сдался он.– Но мне было бы жаль тех 280 долларов, что вам придётся потратить на это заведомо бесполезное дело! Что касается костылей – пора их бросать и переходить на ходунки. Чеа, найди, пожалуйста, ходунки для мистера Мазуреца. Вставайте, ходите, как я показывал. Сидеть пока категорически запрещаю – либо лежать, либо стоять.

– Даже на унитаз, доктор? Безумно хочется опрожнить кишечник…

– Даже на унитаз! Только лёжа, на подкладное судно!

– Как вы меня расстраиваете, беспощадный доктор…

– Пожалуйтесь на меня своей маме… пусть мадам Мирра поругает меня. Снимай повязку, Чеа!

Операционная рана оказалась в полном порядке.

Как ни крути, а положительная динамика была налицо!

Оставив Чеа делать наклейку (она казалась сегодня вполне спокойной и собранной), zyablikov смылся из перевязочной и засел в кабинете, стараясь не покидать его без дела.

* * *

После обеда пациент постучался в дверь zyablikova. Он уже был с ходунками.

– Вот, доктор, решил навестить вас в вашем офисе!– объявил он.

– Конечно, конечно, Джек! Вас уже можно принять за амбулаторного больного! – максимально оскалился zyablikov, предвидя новый подвох.

– Я ненадолго, доктор. Тут вот какое дело – за первую операцию, как было написано в инвойсе, вы лично взяли с меня 300 долларов doctor fee. А когда вы уговоривали меня на повторную операцию, вы сказали, что не возьмёте за неё денег…

«Конечно, о чём-о чём, как не о деньгах теперь…– с раздражением подумал zyablikov. – «Штирлиц! А всё-таки, Вы- еврей!»

– Это так, Джек. У нас, у русских, есть пословица- «с одного вола 7 шкур не дерут», – с достоинством ответил доктор. – Професьон де фуа!

– И вы их действительно с меня… не содрали,– американец надел очки и вынул какую-то бумагу.– Вот инвойс, в котором учтены услуги операционной и анестезиологиста, а вместо вашей doctor fee стоит прочерк…

– Абсолютно верно, Джек. С чем же вы несогласны?

– Я несогласен с тем, что вторую операцию вы мне сделали бесплатно! Особенно, учитывая тот поразительный эффект, который она возымела. Поэтому, доктор, мне хотелось бы сохранить лицо…

Джек оглянулся, заговорщически подмигнул, вынул из кармана и протянул ошрашенному zyablikovy 3 сотенные купюры 100- долларового достоинства.

– Пожалуйста, примите, доктор. Я не хочу остаться у вас в долгу. Надеюсь, этой суммы достаточно…

– Да вы что, Джек!– вскочил zyablikov.– Я ни в коем случае не могу принять!

– А я ни в коем случае не могу забрать!– гордо выпрямился больной.– У нас, в США, никто не работает бесплатно!

– Зато у нас, в России, это называется «дача взятки должностному лицу при исполнении им служебных обязанностей»! Ибо, как заведующий отделением, я сейчас являюсь должностным лицом!!

– Вернётесь в Россию, сдайтесь властям,– махнул рукой Мазурец.– Не скромничайте, доктор – отличная работа, возьмите деньги. Что там с моим МРТ?

– Договорился на завтра, на 11.00. Эмбьюлэнс согласую с доктором Жаном- уверен, проблем не возникнет.

– Вот и хорошо, доктор…

И Джек, штампуя ходунками, вышел из кабинета.

– Нет, группенфюрер, я- русский,– твердил zyablikov, глядя на деньги.– The whole 300 dollars kak s kusta!

Наверное, не было в мире человека, который на его месте не обрадовался бы этим деньгам! Но по лицу zyablikova не заметно было. Некоторое время он довольно напряжённо размышлял, потом взял телефон и позвонил Чеа.

– Зайди, пожалуйста.

* * *

Через две минуты девушка была в кабинете. Чистое и правильное лицо её казалось непроницаемым, всегдашняя полуулыбка пряталась в самых уголках сочных губ, но взгляд как-то слишком оживлён и внимателен, неслужебен – «наконец-то, доктор, я вся внимание».

Она молча уеселась на своё обычное место, напротив zyablikova и боком к нему. Вне перевязочной медсестра ходила без шапочки, её тяжёлые волосы, прежде компактно удерживаемые туго перехваченным у основания понитэйлом, теперь получили некоторую свободу и мягко, волнисто оттеняли лицо, делая его ближе, мягче и интимнее.

– Чеа… тут такое дело,– кашлянул zyablikov, – я не смогу встретиться с тобой вечером, как мы планировали.

– Сегодня, доктор?

– Не только сегодня, но и завтра… и послезавтра, и вообще никогда. Я тут решил… что так будет лучше…

zyablikovy стоило немалых усилий проговорить это, особенно, под её боковым взглядом, которым она одновременно смотрела и не смотрела, что называется- «стреляла».

– Лучше? Но кому лучше доктор?– очень тихо спросила она.

– Тебе, Чеа. Ты же хотела сохранить лицо – ты сохранила лицо, согласившись на моё гм… непристойное предложение…– заторопился zyablikov.– И с моей стороны было бы неправильно воспользоваться… к тому же, при нашей разнице в возрасте… в глубине души ты ведь не хочешь этого… или хочешь не этого… что, в принципе, одно и то же…– запутался zyablikov.

Чеа опустила глаза и начала стряхивать с подола хир.блузы невидимую частичку. Оттенок улыбки стал насмешливым.

– Какое благородство, доктор! Откуда вы знаете, чего я хочу? Я вам этого не говорила…

– Что, неужели хочешь этого… самого… со мной? – в ужасе промямлил zyablikov.– Неужели у тебя есть ко мне какие-то чувства, кроме… ведь я даже старше твоих родителей… подобное заблуждение может дорого тебе обойтись в дальнейшем…

Он неудержимо нёс околесицу, стремительно теряя лицо, но Чеа решительно перебила растерявшегося:

– Доктор, вы снова говорите, говорите, говорите – много и невнятно! как бледный герой европейского романа XIX века, который всегда уверен, что знает, чего хочет девушка и чего не может он. Бла-бла-бла! – передразнила она.– Но опавшие цветы никогда не вернутся на ветку, если все слова сказаны, должно последовать действие. Нас с вами уже никто не спрашивает, хотим мы или не хотим! Здесь же Азия, доктор, здесь easy life. Но вот, вы снова говорите, снова пытаетсь окутать туманом слов ясность происходящего…

– А ты что, читала европейские романы?– ожесточённо фыркнул zyablikov.– Какие? «Tess of the d'Ubervilles»?

– Ох, доктор… вы да, ну очень умны, но молчите лучше и слушайте!– Чеа так стрельнула глазами, что немолодой человек мигом прикусил язык. – Сперва я думала, что вы меня не воспринимаете всерьёз, что вам просто доставляет удовольствие смущать меня… и очень переживала, не в силах ни на чём сфокусироваться, даже на работе. Но вчера я вдруг поняла, что вашим высокомерным поведением управляют только тревога и страх, доктор!

«Эк, как она меня… куда хуже, чем разбор облико морале на комсомольском собрании»…– поёжился zyablikov.

– Вы боитесь, что вас могут обвинить в том, что честная девушка пала жертвой вашего европейского лицемерия! Успокойтесь, доктор, я никуда не падаю – я просто иду своим путём, и мой путь – это путь мудреца, путь смирения… А вот вы непонятно, каким путём идёте, куда идёте и зачем, и даже откуда пришли, не знаете! Вы подобны сухому листу, который носит ветер, хотя и считаете, что идёте по пути воина…

– Я вам нравлюсь, доктор! Я всегда замечала ваши взгляды… я ведь не хуже собой, чем другие девушки, ну те… с Риверсайда… и вы свободны, я свободна… и вот, я согласна уединиться с вами, зная, что вы ко мне тут же охладеете. Это испытание, которое я готова пройти. И для вас это такое же испытание, только двое вместе смогут его пройти… или не пройти… но сами вы страшитесь испытания… и это не путь воина, доктор!

– Но доктор Жан и твои товарки, они же всё видят!– заорал zyablikov.– А это уже никак не «двое»! Испытание или нет, но мы не сможем это организовать так, чтобы осталось только между нами – невозможно утаить что-то в этой Азии дурацкой!

– Такова Азия, доктор! Бросаешь камень, идут круги- и этого почему-то страшатся все европейцы… хотя это ведь так красиво – в этом гармония, связь всех вещей между собой… А вам, доктор, – перешла Чеа к обличению,– хотелось бы, чтобы камень упал в воду бесследно и никакой связи между вещами бы не было, кроме той, которая принесёт выгоду только вам! Европейцам кажется, что Азия разрушает их планы – и она их действительно разрушает. Так как это эгоистические, сиюминутные планы, направленные либо на личное обогащение, либо на удовлетворение своих желаний, своего тщеславия. Никто из вас не видит пути и не хочет следовать им – хотя путь чёток и прям, он появляется у каждого, кто сюда приезжает. Поэтому Азия и не принимает европейцев! И вам тоже придётся уехать, доктор, когда вы поймёте, что у вас нет пути, а жить, не идя по пути, в Азии нельзя…

zyablikov улучил минутку и вставил 5 копеек в эту горячую речь:

– Да, такой вот непутёвый я, наверное… Ну, хорошо, допустим, что мы с тобой пойдём своим путём…– вкрадчиво проговорил он,– отпустим друг друга, отныне каждый возьмёт и пойдёт своим путём, не теряя лица…

Чеа глубоко, порывисто вздохнула- продохнула, как бывает иногда при ИВЛ- её спокойствие и безразличие давались ей нелегко.

– Увы, мой путь лежит передо мной, а вам ещё только предстоит найти свой, доктор! Мне бы очень хотелось, чтобы вы, когда вернётесь в Россию, сохранили добрую память о бедной камбоджийской девушке, которая работала с вами. Если для этого нужно возлечь с вами на ложе- я возлягу. Если вы пожелаете, чтобы я последовала за вами в Европу- я последую. Если вы просто сохраните память обо мне, и вам для этого от меня ничего не нужно – пусть будет так, доктор. Я же всегда буду помнить вас и гордиться тем, что с вами работала…

– Ты удивительная девушка, Чеа, и я, конечно же, сохраню о тебе самую чистую и светлую память!– неожиданно звонко воскликнул zyablikov, тронутый до глубины души её откровением.– Ты даже не представляешь, как я благодарен тебе за готовность пожертвовать собой для моего душевного комфорта… но тогда это будет уже не комфорт… дожив без цели, без трудов до 54 годов… гм, ну, я просто буду знать, что на свете есть такие девушки, и, как говорится, «что тебе ещё надо, собака»…

– Я рада за вас, доктор, если сейчас вы искренни, конечно,– с нескрываемой грустью сказала Чеа.– Не скрою – я опечалена. Я считала, что наши пути, пусть и на время, пересекутся в испытании… но для того, чтобы сделать хлопок, нужны две ладони…

Это было ещё сильней сказано. zyablikov остро почувствовал, что ещё минута- и он не устоит.

* * *

– Тут ещё такое дело – мистер Мазурец принёс 300 долларов, за повторную операцию,– быстро перевёл он разговор и выложил деньги на стол.– Я хочу, чтобы их взяла ты. Это будет по справедливости, так как без тебя никакой операции не было бы.

– Вы серьёзно, доктор? – опешила Чеа.– 300 долларов? Большие деньги для бедной девушки…

И она уставилась на купюры, не в силах отвести взгляд.

– Я считаю, что это ты их заслужила, а не я. Ведь только благодаря тебе я решился на повторную операцию! Хотя должен был разобраться в ситуации, оценить обстановку, сделать ляминэктомию и закончить операцию в один этап. Мало того, я малодушно потерял лицо, что уже совсем непростительно. Хорошо, что ты оказалась рядом и спасла моё лицо, своё лицо и больного!

И zyablikov широким жестом придвинул к ней доллары.

– Нет, доктор, я не возьму,– промолвила Чеа, не сводя взгляда с заветных купюр.– Отдавая мне эти деньги, вы ставите себя и меня на одну доску, чего никогда не сможет случиться, даже, если бы я разделила с вами ложе! Моя карма определена, я всего лишь медсестра, и не могу брать на себя часть кармы врача, которому предназначается всё- гонорар, слава и ответственность. Деньги, доктор, даются за что-то! Врач зарабатывает деньги своей головой, а кто я- лишь тень врача. К тому же,– возвысила она голос,– давая мне деньги, вы обесцениваете мои искренние усилия помочь вам вернуть лицо! Это ведь только на вашем прогнившем Западе,– снова вернулись к ней презрительные комсомольские нотки,– всё оценивается деньгами, и там не место душевным порывам! Заберите себе эти деньги, доктор, и, если не знаете, что с ними делать, потратьте их на оплату услуг девушек с Риверсайда, которыми, я знаю, вы пользуетесь, когда не пьёте свою водку… а я – честная девушка, идущая своим путём и избегающая соблазнов и искушений!

«Ну, блин, отбрила…»

– Чеа, детка…– вмиг севшим голосом спросил zyablikov,– а разве честная девушка, избегающая соблазнов и искушений, не может просто взять и заработать 300 долларов?

– В смысле, доктор? – строго спросила она.– Вы снова дадите их мне, если я разделю с вами ложе? Ведь только так может девушка заработать деньги, и то, это будет чрезвычайно большая сумма, я думаю…

– Видишь ли, Чеа… с нами, мужчинами, не всё так однозначно. Есть мужчины, готовые платить девушкам за то, чтобы они пришли и разделили с ними ложе. Но есть мужчины, которые платят девушкам ещё большие деньги за то, чтобы они не приходили и не делили с ними ложе. И это – как раз именно такой случай! Вот, я сейчас даю тебе 300 долларов и ты с полным правом их забираешь.

– Разве такое может быть, доктор? Вы снова смеётесь над бедной девушкой…

– За 300 долларов не смеются, Чеа, даже такие пожилые извращенцы, как я! Над всем можно смеяться, только не над деньгами. Деньги- это всегда очень серьёзно.

– Ваших мотивов мне не понять. Возможно, на вашем Западе…

– Это не «наш Запад». Это – Россия, детка! Там всё по-другому. Там за доллары вообще раньше расстреливали!

– Правда??

– И я так думаю, что скоро станут расстреливать снова. Так что бери… иначе меня расстреляют в России, когда я туда вернусь.

– Ой, доктор… как это ужасно!

Чеа с несколько виноватым видом, не очень веря словам zyablikova, но впечатлённая ими, двумя пальчиками взяла купюры и спрятала их в кармашек хир.блузы, едва сдерживая радость – уж на что, на что, а на подобное она никак не могла рассчитывать!!

Едва она это сделала, как распахнулась дверь и в кабинет ворвался Жан. Он всегда именно врывался – энергия так и била, когда предстояла работа, тогда начмед всё сметал на своём пути.

– Слышь, zyablikov! нам позвонили, из национального парка Кирирум санавиацией везут травму- спортсмен мотоциклист из Швейцарии разбился на горных тропах… а что это вы тут делаете?

На бедняжке Чеа снова лица не было.

– Вот, ждёмс-с, Жан, пока нам позвонят,– пожал плечами zyablikov.– Ты пугаешь мне стаф! Занятие проводим по теме «десмургия и иммобилизация». А что, они так и не сказали, каков характер травмы? Ну, всё как всегда у этих пидарасов – диагноз: «болит». Чеа, ну, ты иди, готовь там перевязочную, смотровую, гипсовую, проверь ортопедический стол, чтоб работал.

Чеа пулей вылетела из кабинета.

– Ох, и змей ты, zyablikov! Охмуряешь мне стаф.

– Ни в коем случае, Жан. Русо дотторе- клиатва гиппократен!

Через 2 часа в госпиталь привезли 57-летнего гражданина Швейцарии, немецкоязычного профессора права из Люцерна, мотоциклиста-любителя. В полной мотоэкипировке тот упал с мотоцикла в Слоновьих горах. Оказался банальный закрытый винтообразный перелом обеих костей правой голени и назавтра zyablikov собрался выполнять погружной остеосинтез. Проблемой было снять с мотоциклиста «навороченный» мотоциклетный комбинезон, который стоил, надо понимать, целое состояние, и «супер-пупер» мотоциклетные сапоги, которые тоже хрен знает, сколько стоили, не потревожив отломков. Но zyablikov и Чеа после долгой возни справились.

Чеа снова стала сама собой и самоотверженно трудилась, как усердная пчёлка.

Она так гордилась своим доктором!

Назавтра после обеда был готов результат МРТ мистера Мазуреца. МРТ показала протрузии межпозвонковых дисков на всех уровнях, почти слово в слово повторяя предыдущий протокол. Но была и «динамика»– отстутствие остистых отростков и дужек сразу двух позвонков, и LIII, и LIV!

«Ну вот, назначай МРТ после этого»,– с раздражением подумал zyablikov.

– Доктор, а почему они пишут «отсутствуют две дужки»,– спросил Джек. – Вы же мне говорили, что удалили только одну?

– А это обычный МРТ-стайл, Джек – ложь, пизд…ж и провокация! Я удалял вам только одну – ту, которая давила, и надеялся сейчас, что МРТ покажет, какую именно – третью или четвёртую, так как ввиду отсутсвия чётких костных ориентиров не был уверен. А они вон, что выдают! Впрочем, я предупреждал, что только зря деньги истратите. Но вы не можете послать такой фейковый ризалт американскому нейрохирургу. Что обо мне подумают в США? Я направляю вас на конвенциональную спондилографию сейчас же!

«Конвенциональная спондилография», или обычный рентген поясничного отдела позвоночника в 2х проекциях показал отстутсвие только одной дужки- LIII, как раз на вершине лордоза, и zyablikov успокоился.

Мазурец после МРТ уже вовсю ходил без ходунков и таки сел на унитаз – самовольно, без разрешения. zyablikov, внезапно войдя в палату, поймал своего пациент за этим занятием.

– Пусть распинающая боль снова скрутит меня в бараний рог… доктор… но Джек Мазурец, наконец, опорожнит свой кишечник, чёрт побери!!!

Торжествующие звуки вырывающихся на свободу множества газов, усиленные чашей лаватория, были подобны рёву труб сынов Израилевых у стен Иерихонских. Их химический состав был представлен целой палитрой кадаверинов, путресцинов и меркаптопуринов – результата многодневного переваривания разнообразных блюд кхмерской кухни, которыми кормили американца жена и тёща. Пришлось зажать нос и выбежать из палаты.

Кажется, на этой бравурной ноте, zyablikov мог, наконец, закрыть кейз!