Глава 4. Опознание. В мусорном контейнере в Глазго обнаружили тело. Только взглянув на него, мы сразу предположили, что смерть наступила из-за серьезной травмы головы. Мозговая ткань была размазана по контейнеру. Тело доставили в городской морг, где выяснилось, что на мужчину совершили жестокое нападение и, что немаловажно, преступники пошли на крайние меры в попытке предотвратить опознание погибшего. Отсутствовали какие-либо вещи, которые могли бы стать зацепками при опознании, лицо было сильно изуродовано, зубы намеренно выбиты, а пальцы ампутированы. Оставался анализ ДНК, но, чтобы он мог нам помочь, мы должны были хотя бы примерно представлять, кто перед нами. Вечная проблема с ДНК и опознаниями при помощи стоматологических карт – даже в них можно блуждать до бесконечности. Среди множества травм на руке у жертвы обнаружился след, предположительно, от укуса. Мы взяли мазок – на случай, если преступник оставил слюну. Так можно было бы его опознать. Могли ли мы раскрыть дело, установив личность убийцы, и надеяться, что это приведет нас к личности покойного? Судмедэксперты не специалисты в области опознания по слепкам зубов, поэтому я обратилась за помощью к профессору Макдональду, нашему эксперту из стоматологической больницы. Пока он исследовал предполагаемые следы укуса на теле, вся бригада – мы с полицейскими и экспертами – расположилась с чашками чая в морге. Многого мы не ждали. Я объяснила профессору, что зубы раздроблены, а некоторые отсутствуют, поэтому мы и не надеемся, что он сможет помочь в установлении личности владельца. Но, выйдя из морга, он сообщил, что рана на руке – не след от укуса, однако ему кажется, что он может опознать покойного. Вот это совпадение! Кто бы мог подумать, что профессор лечил этого человека? – О нет, я никогда его раньше не видел. Но среди фрагментов собранных вами зубов я нашел отломанный верхний резец, а на нем – имя. Либо покойного, либо врача, который изготовил зубной протез. Невероятно важное доказательство. Перед нами было имя покойного. Тело опознали. Теперь полиция могла попытаться найти его убийцу. С тех пор я всегда внимательно смотрю на зубные протезы, прежде чем позвонить стоматологам. Установление личности погибшего имеет решающее значение для любого расследования. Оно может подсказать мотив убийства, указать на психическое расстройство, которое могло привести к самоубийству, или на болезнь, послужившую причиной внезапной необъяснимой смерти. Каждый погибший заслуживает того, чтобы его тело опознали и вернули семье. В большинстве случаев опознать человека – не проблема, потому что смерть происходит по естественным причинам, люди умирают в собственном доме или после поступления в больницу, часто в окружении родных, или их тело обнаруживает кто-то из близких. Бабушки или дедушки, матери, отцы, братья и сестры или, к сожалению, дети – обычно у погибших есть кто-то, кто их любит и может подтвердить их личность. Для погибшего это практически везение. Если тело не повреждено, а смерть наступила недавно, не требуется ничего, кроме осмотра тела дома или в учреждении, чтобы подтвердить личность умершего. Это касается большинства тех, кто умирает естественной смертью. Если нет ближайших родственников, лечащий врач пациента может помочь установить личность, когда прибывает в дом для подтверждения смерти, – это необходимый для всех случаев смерти процесс опознания. Если сообщение о смерти получает коронер вместе с приказом о проведении дальнейшего расследования, существует законное требование для тех, кто знал умершего – близко или не очень, – официально опознать тело, даже если этот самый человек и сообщил о смерти или находился в доме, когда прибыла полиция. Официально опознать – значит поехать в морг и сделать это при полиции или детективах. Достаточно травматичная процедура, однако предпринимается все возможное, чтобы максимально облегчить процесс. Сделать это нужно. Человек просто смотрит на погибшего и называет его имя. В зависимости от морга опознание происходит по-разному. Семью могут привести в комнату со стеклянным экраном, с другой стороны которого находится укрытое тело, или в комнате может стоять монитор с изображением лица умершего. Членов семьи спрашивают, узнают ли они этого человека, и если да, то им необходимо назвать полное имя умершего. В некоторых больницах семью приводят в комнату, где лежит тело. Если смерть рассматривается как потенциальное убийство, членам семьи не разрешают прикасаться к телу погибшего. Опознание тела по лицу в большинстве случаев проходит быстро и четко, однако и тут бывают ошибки. Иногда люди не хотят мириться со смертью близкого и упрямятся, заявляя, что погибший – не их близкий человек. В некоторых случаях этому способствует то, что на покойном нет очков или мы зачесали ему волосы не на ту сторону. Однажды в морг привели пожилого мужчину, чтобы он опознал свою жену. Он смотрел на изображение на экране, качая головой, и все пытался взглянуть на ее лицо с другого ракурса. Через несколько минут он признался, что не уверен, она ли это. – Можете показать мне ее ступни? – Работника морга послали поменять угол обзора камеры. Как только на экране появились ноги погибшей, мужчина воскликнул: – Да, это она! Я уже много лет ухаживаю за ее мозолями. К сожалению, некоторые люди умирают в одиночестве или при таких обстоятельствах, когда невозможно установить личность сразу. Например, те, у кого нет семьи или друзей. Или человек, выскочивший из дома за пакетом молока с одними лишь наличными в кармане, может упасть замертво на улице или угодить под машину. Есть и те, кого изуродовало нанесенными травмами, огнем или разложением, а также тела, извлеченные из рек или моря. Мы можем предположить, что сгоревшие останки принадлежат человеку, проживавшему по адресу, где случился пожар, или что тело, найденное в номере отеля, – и есть человек, заселившийся в этот номер, но как мы можем быть в этом уверены? Да, у погибшего при себе могут быть документы, однако и они не являются достаточным подтверждением личности. Если есть шанс, что тело может быть опознано, если кто-то может знать погибшего, один из вариантов – дать следственным органам полное описание личных характеристик умершего: пол, примерный возраст, цвет кожи, рост, вес, длина волос, их цвет и стиль прически, цвет глаз, любые отличительные особенности, родинки, шрамы, татуировки, изъяны, а также какие украшения и одежда были на погибшем. Этого может оказаться достаточно, чтобы полиция смогла обратиться к семье и выяснить, может ли погибший быть тем, чье имя указано на банковской карте, найденной в кармане или сумке. Затем полиция предложит проследовать в морг, чтобы осмотреть и официально опознать тело. Такая система предотвращает ненужную травму в случае, если семье сообщили о смерти по ошибке, однако и этот подход не без изъянов. Однажды на пустыре было найдено тело молодого человека. Он умер от передозировки наркотиков. Согласно найденным документам, он был гражданином США. Расследование привело полицию к его тете, у которой он жил во время отпуска. Она не видела его несколько дней, и поэтому полиция предположила, что ее племянник и молодой человек в морге – один и тот же человек. Ее сопроводили в морг, где она подтвердила, что это ее племянник. Ей пришлось сообщить его родителям, и она была очень расстроена, что это произошло, когда он был у нее в гостях. Семья попросила вернуть им тело. Возвращение тела потребовало согласия прокурора на то, чтобы погибшего забальзамировали, поместили в гроб и отправили из Шотландии. Тело прибыло в Америку, где все члены семьи смогли его осмотреть. Когда гроб открыли, родители испугались: тело внутри принадлежало не их сыну. Сначала они подумали, что в Глазго совершили ошибку и отправили не то тело. Его вернули обратно. Тем временем «покойный» оказался жив и здоров, отправившись в путешествие по Шотландии. Перед отъездом из Глазго он потерял сумку, в которой, должно быть, лежало удостоверение личности. Беспокоиться он не стал, поскольку кошелек с банковскими картами оставался при нем. Тетя почувствовала облегчение, однако ей стало стыдно за то, что она ошибочно опознала мертвого человека как своего племянника. События происходили еще до эры мобильных телефонов, которые полезны для связи и для информирования семьи о вашем местонахождении (однако помните, телефоны следят за вами). Что ж, для одной семьи дело закончилось хорошо, а вот личность нашего покойника так и не удалось установить, ни одна любящая семья его не разыскивала. Если у погибшего нет личных вещей, полиция может опубликовать описание неопознанного тела в СМИ в надежде, что объявится семья или кто-то, кто может располагать информацией о событиях, которые привели к смерти человека. Это процесс, обратный тому, когда человека объявляют пропавшим без вести и семью просят предоставить описание человека. И это не так-то просто. Я частенько просила студентов описать человека, сидящего рядом с ними, не глядя на него. Несмотря на то что они провели большую часть четырехлетнего обучения бок о бок и виделись перед лекцией, обсуждали что-то в коридоре, им бывало сложно дать точное описание своего соседа по парте. Попробуйте сами: вероятно, вы сможете вспомнить общие черты, но точно определить рост и вес сложно, а описать одежду, в которой человек вышел из дома, может быть особенно тяжело, поскольку большинство из нас не очень-то внимательны по утрам. Если тело не может быть опознано с помощью всех этих средств, а лицо нельзя разглядеть из-за травмы, глубокого разложения или воздействия огня или воды, мы используем научные методы – в основном отпечатки пальцев, слепки зубов и анализ ДНК, однако и рентгенология может нам помочь. Недостаток один: нам всегда нужна точка отсчета, чтобы при помощи этих методов подтвердить личность. Отпечатки пальцев неизменны и уникальны, но недолговечны, что прискорбно, поскольку это исключает их использование при опознании тел, поврежденных в результате пожара, разложившихся, а также тел, пролежавших в воде так долго, что кожа начала отслаиваться от рук[23]. Для опознания необходимо снять с тела полные отпечатки пальцев и ладони. Они известны как «скрытые отпечатки» и сравниваются с отпечатками из другого источника: из базы данных отпечатков, намеренно снятых с определенных людей, или с отпечатками, снятыми с рабочих предметов погибшего. Основная проблема этого метода заключается в том, что в базе хранится лишь небольшой процент отпечатков пальцев населения. Как правило, это преступники, уже присутствующие в базе данных полиции, а также моряки торговых судов и пилоты авиакомпаний, которые подвергаются значительному риску во время работы. Несмотря на этот недостаток системы, во время вскрытия при расследовании убийства с покойника обязательно снимут отпечатки. Однако они полезны для опознания неизвестного только в том случае, если у этого человека была судимость и отпечатки сохранились в базе данных полиции, или если покойный был целью банды преступников, или когда смерть связана с наркотиками. В прошлом сравнение скрытых отпечатков тела с имеющимися в базе данных или снятыми с объектов выполнялось вручную. Дактилоскописты сравнивали отпечатки, используя балльную систему для поиска сходства. Должно быть несколько точек пересечения. Точное число зависит от того, в какой организации происходит опознание, но обычно точек от восьми до 16. Система довольно субъективная, и надежность результатов зависит от качества скрытого отпечатка, а также навыков, подготовки и опыта дактилоскописта. Человеческий фактор: всегда существует вероятность ошибиться и неверно опознать тело. В последние десятилетия, с появлением обширных электронных баз данных, этот процесс – по большей части – стал автоматизированным. Автоматизированные системы идентификации по отпечаткам пальцев были разработаны для анализа скрытых отпечатков и поиска потенциальных «кандидатов», т. е. отпечатков, которые после исследуют дактилоскописты. В результате тело либо будет принадлежать человеку из базы, либо нет, однако порой система дает неубедительные результаты и достоверность доказательств зависит от качества и уникальности отпечатка. В прошлом методы опознания с помощью отпечатков подвергались критике. В 1989 году в Лондоне, в Темзе, затонуло прогулочное судно «Маркиза». Погиб 51 человек. Все были молодыми. На поиск тел ушло несколько дней, и чем дольше они находились в воде, тем труднее становился процесс опознания. Коронер принял решение снять отпечатки пальцев и сравнить их с теми, что эксперты обнаружили на личных вещах дома у предполагаемых погибших. Снятие отпечатков пальцев с пробывших долгое время в воде тел оказалось трудным делом, поэтому было принято решение отрезать руки примерно у половины тел и доставить их в лабораторию. Руки должны были пришить к телам, прежде чем их передали бы семьям для захоронения. К сожалению, вернули не все руки, и семьям стало известно об этом значительно позже, уже в ходе процедуры дознания. Конечно, они были крайне возмущены. Судмедэксперты обычно стараются не калечить тела, но в то время к такому методу частенько прибегали. К счастью, с тех пор методы усовершенствовались, и сегодня мы уже так не поступаем. Теперь мы можем снимать отпечатки даже с сильно разложившихся тел. В Дублине первым это сделал дактилоскопист Мик, работавший на полицейское управление. Ему удалось снять отпечаток пальца с «болотного тела»[24], доказав, что даже через тысячи лет после смерти возможно все. Опознание по слепкам зубов – сравнение зубов погибшего с его стоматологической картой – более подходящая процедура, чем снятие отпечатков пальцев, в случае, когда смерть произошла от пожара или тело сильно разложилось. Но стоматологическая работа не обязательно предполагает только сравнение. Этот метод требует опыта судебного стоматолога: важно определить, какие аномалии зубов имеются у погибшего и проводилась ли какая-то стоматологическая работа с ними. К сожалению, это не так просто, как составить стоматологическую карту умершего и обработать результаты в компьютерной базе данных. Такой не существует. Опять же, нам нужно иметь хотя бы представление о том, кем был умерший, а затем выяснить, кто был его стоматологом. Скажите, ваша семья знает, кто ваш стоматолог? Когда вы в последний раз посещали стоматолога, тот составлял карту ваших зубов? Не все это делают, а даже если и делают, то ошибок не избежать, иногда карта бывает недостоверной. Некоторые стоматологи делают заметки только о собственной работе. А вы ведь бывали у разных стоматологов? У скольких? Даже имея всю необходимую информацию, судебный стоматолог не сможет опознать тело, скорее, он скажет, что доказательства не противоречат тому, что тело принадлежит конкретному человеку. Если зубной ряд уникален или есть рентгеновские снимки зубов, тогда он может дать более точный ответ. Проблема, с которой мы столкнулись в Ирландии, заключалась в том, что некоторые люди с медицинскими картами, предполагающими бесплатные услуги стоматолога, периодически помогали своим родственникам, одалживая карту им. Поэтому возникало недопонимание, когда владелец карты вдруг умирал. Чтобы опознавать тела, мы обращались к стоматологу, однако, сопоставив записи и зубы, выявляли несоответствие. С зубами покойных, например, не проводилось столько манипуляций, сколько указано в карте, пломб оказалось меньше, а те зубы, которые значились, как удаленные, были на месте. Ситуацию обычно разрешает деликатная беседа с семьей. Они все расскажут, если им объяснить, что несоответствия не позволяют опознать тело и, следовательно, его нельзя вернуть семье. В некоторых случаях опознание тела важнее причины смерти. Так бывает при военных конфликтах. Например, есть юноши и девушки, погибшие на войне. Причину смерти большинства из них мы знаем, но семьи хотят вернуть тела своих близких. В конце 1980-х годов, задолго до того, как я начала сотрудничать с ООН, я встретила американского антрополога на судебно-медицинской конференции в Австралии. Наш профессор должен был ехать на эту встречу, однако из-за проблем со здоровьем не смог. Все уже было оплачено, поэтому мне предложили поехать вместо него. Боже, конечно, я согласилась! Когда еще мне выпадет такой шанс? На конференцию приехало всего несколько человек из Великобритании, в том числе наш старший токсиколог и пара судмедэкспертов. Мы старались держаться вместе, как стайка потерпевших крушение в море, по пути подбирая всех заблудших и беспризорных. Так в нашей компании оказалась одна женщина-антрополог. Она работала на американское правительство и жила на Гавайях. Ее роль заключалась в оказании помощи при обнаружении останков американских военнослужащих, погибших на территориях конфликта за границей. Тогда я еще не знала, что несколько лет спустя буду заниматься тем же, помогая опознавать тела в братских могилах. 1990-е годы в Глазго выдались напряженными для судебно-медицинского департамента. В 1992 году было совершено 92 убийства, это примерно по два трупа в неделю. Коллег-криминалистов я видела чаще собственной семьи. В то время о войне в Югославии я знала лишь понаслышке, как и многие из нас; мне хватало беспокойства, как бы вернуться домой и не разорваться между семьей и работой. Мне приходилось работать с убийствами, самоубийствами и несчастными случаями, куда уж там волноваться о людях, погибших за границей. Это всегда были чужие проблемы… пока не стали моими. Профессор Уотсон ушел на пенсию, его место занял профессор Ванезис. Он работал в Лондоне и был связан с британскими вооруженными силами, оказывая судебно-медицинскую помощь в делах о солдатах, погибших за границей. Даже если солдат умирает за границей, расследование все равно должно быть проведено. В то время в ходе конфликта погибло довольно много людей, некоторые – в дорожно-транспортных происшествиях, а другие покончили жизнь самоубийством. Будто мало у нас дел в Глазго, нужно еще и услуги миру оказывать. Несколько раз я побывала в Германии, где после Второй мировой установилось широкое военное присутствие, – такие поездки давали мне больше эмоций, чем посещение мест преступлений в районе Мэрихилл. Профессор Ванезис также был членом организации «Врачи за права человека». Я знала о ней, но полагала, что она имеет дело с живыми людьми, пострадавшими в зонах боевых действий (она действительно занималась и этим тоже). Но при покровительстве ООН они вдобавок стали участвовать в расследовании военных преступлений невероятного масштаба в Руанде и бывшей Югославии. Внезапно эти войны стали и нашим делом. Мне вспомнились разговоры, которые я вела с той женщиной-антропологом в Австралии по поводу извлечения тел американских солдат в зонах конфликта, и немедленно согласилась вступить в организацию. Я не политик. У меня простой подход к смерти: нужно расследовать ее обстоятельства, и если есть доказательства, что она была насильственной, необходимо принять меры, чтобы справедливость для погибшего восторжествовала. Однако я не линчеватель, и не мне решать, кто прав, кто виноват: у любой истории всегда две стороны. Я могу лишь представить свои знания и объективные факты независимо от того, имею ли дело с одним телом, сотней или тысячей. Моя первая поездка была в Тузлу, Босния, в 1996 году. Международная группа судмедэкспертов исследовала братские могилы, обнаруженные после войны. Я прилетела в Загреб, в Хорватию – страну, которая раньше была частью Югославии, – меня забрали в аэропорту и отвезли в штаб-квартиру ООН. Была всего одна проблема: я приехала, а мой багаж нет. Оформить туристическую страховку я не могла из-за характера своего путешествия. Впрочем, зная, что мне предстоит все время провести в морге и жить в скромных апартаментах, я ничего ценного с собой не брала. К тому же мне посоветовали не увозить одежду, в которой буду ходить, обратно на родину. Меня заверили, что сумка прибудет на следующий день, и мы поехали дальше по стране к Тузле. На следующий день багажа все не было, однако у ООН доставало своих дел, чтобы беспокоиться о потерянной сумке, поэтому мы решили, что все отправятся дальше на джипах, как и предполагалось, а я дождусь сумку и поеду следом на автобусе. Мне дали инструкцию, где поймать автобус и где он меня высадит, но текст был написан на языке, которого я не знала. Я не слишком этому обрадовалась, но поднимать шум не хотела, поэтому махнула всем рукой и принялась ждать. Сумка не пришла. У меня не было другого выхода, кроме как попытаться сесть на нужный автобус на следующий день. Я понятия не имела, куда мы едем и далеко ли находимся от нужного места, только надеялась, что водитель не забудет сообщить мне, где выйти. Дорога заняла большую часть дня, и я испытала облегчение, когда наконец увидела одного из сотрудников ООН, ждущего меня на автобусной остановке в Тузле. Судмедэксперты из Великобритании, США и Европы участвовали в миссии Международного уголовного трибунала в течение нескольких лет. Большинство из нас приезжало только на пару недель, выкроив их в счет отпуска, но в Тузле проживала группа американцев, в том числе пара патологов, довольно много антропологов и полицейских. Прибывшие судмедэксперты должны были помогать осматривать тела, найденные в братских могилах. Работа была деликатной, к тому же местное население отнюдь не пришло в восторг от миссии ООН в этом районе страны. Люди настороженно относились к нашему участию, поэтому мы нуждались в защите в любое время: и когда работали в морге, и в поездках. Пару раз наши микроавтобус и джипы попадали в засаду, но, к счастью, обходилось без жертв. Морг устроили в старой текстильной фабрике, сильно пострадавшей во время войны. Генератор подавал электричество, но только в холодильные камеры с телами и зону с рентгеновским оборудованием. Водопровод отсутствовал. Нашими рабочими местами были раскладные столы. Нам установили минимальные удобства: туалет и душевую с ограниченным количеством горячей воды. Военные приносили воду с базы и наполняли резервуар. Нас проинструктировали: смывать только при необходимости, во время приема душа в конце дня включить воду, чтобы ополоснуться, закрыть кран, намылиться и очень быстро смыть пену. Мы – британцы – отлично соблюдали инструкции, а вот другие нет, поэтому я часто принимала холодный душ. Морг находился за пределами города, и нас предупредили, чтобы мы не выходили за территорию, так как поблизости были мины и, возможно, снайперы. Места для приготовления еды не было, поэтому мы жили на солдатском сухом пайке. Жилищные условия тоже оставляли желать лучшего. Нас разместили в двух домиках в общих комнатах. Город сильно пострадал во время войны, и на зданиях остались шрамы. Утром горячая вода шла около часа, и мы никогда не знали, когда ее ждать. Поэтому стоило трубам загрохотать, у душевой собирались паникующие люди – хотелось в горячий душ, особенно если накануне в морге помыться не удалось. Так что никакой роскошью в этой поездке и не пахло. Однако ничто не готовило нас к той работе, с которой пришлось столкнуться. Невыносимая вонь из морга разносилась далеко вокруг полуразрушенного здания, а из-за отсутствия воды мы сами все время пахли гниющими трупами. Пропавшая сумка появилась только за два дня до моего отъезда. У меня не было иного выхода, кроме как брать одежду у других. В основном работали со мной довольно крупные, крепко сбитые американцы, и поэтому я походила скорее на беженку. Даже поездка на военную базу, где располагался небольшой магазин, не слишком-то помогла делу – впрочем, я обзавелась трусами, хоть и огромного размера. В армии нет места полутораметровым людям. Рядом с моргом стояли грузовики-холодильники, в них хранились тела, извлеченные из братских могил и ожидающие экспертизы. Когда я прибыла на место, антропологи уже раскопали две братские могилы. Это кропотливый процесс: на обнаружение скрытых могил ушли месяцы, а на обнаружение тел – недели. В этом деле необходима точность: тела были для нас важнее артефактов, извлеченных из пирамид. На их восстановление требовалось много времени и терпения, а трудились над ними далеко не патологи со скальпелями, а антропологи с кистями и лопатками. Раскопки оказались трудным делом, и уровень сложности зависел от того, первичная ли перед нами могила (место, где тела захоронили сразу после смерти) или останки из второго, третьего захоронения – когда первичную могилу разрушал экскаватор, тела из нее сваливались кучей в огромную вырытую яму в стороне, а затем укрывались чем-то. Антропологи рыли траншею вокруг места захоронения, чтобы обозначить границы, в пределах которых лежали останки, а затем принимались медленно очищать тела, сваленные кучей. При обнаружении тела, его части или какого-либо предмета используется стандартная система. Каждой улике присваивается номер. Как только антропологи нанесут номера на каждую найденную улику на месте преступления, все находки отправляются в отдельные мешки для тел, на которые тоже наносится номер. Мешки доставляются на «склад», например, в грузовики-холодильники, и отправляются по очереди в морг, где ожидают экспертизы. В Тузле наши ресурсы были ограничены, поэтому тела приходилось сваливать одно на другое в холодильниках. Тревожное зрелище, когда открываешь дверцу впервые, но нам было важно сохранить тела, чтобы извлечь из останков как можно больше информации. Обычно чем сильнее разложение, тем сложнее установить личность погибшего и причину смерти. Но процесс тот же, что и всегда, будь это ножевое ранение в Глазго, стрельба в Дублине или массовое захоронение в бывшей Югославии. На ранних этапах извлечения тел из братских могил упор делался на то, чтобы доказать, что солдаты погибли в результате военного преступления. Трупов было очень много – мы боялись, что никогда не сможем опознать все останки. Мы должны были убедиться, что заметили каждую мелочь на теле, – в будущем это помогло бы при опознании. На большинстве тел, которые я исследовала в течение нескольких лет, были следы огнестрельных травм, но не всегда. Состояние тел частенько затрудняло проведение экспертизы. Могилы могли быть вырыты за годы до того, как мы их обнаружили, поэтому многие тела уже серьезно разложились. Состояние тела в некоторой степени зависело и от того, лежало ли оно на дне могилы или наверху: положение влияет на скорость разложения, а значит, и на возможность установить точную причину смерти. Обычно я начинаю исследование тела с головы и спускаюсь к ногам, отмечая по пути все особенности и детали, которые могут помочь при опознании. Описываю в отчете одежду погибшего, затем изучаю тело на предмет внешних повреждений, особенно обращая внимание на те, которые могли бы привести к смертельному исходу. В ходе рассмотрения массовых смертей мы начинали с предположения о том, что смерти случились не по естественным причинам, и его нужно было доказать. Второе предположение: солдаты погибли при расстреле. Однако, разумеется, только после вскрытия судмедэксперт в состоянии это подтвердить или опровергнуть. К вскрытию этих тел я отнеслась точно так же, как и в случаях обычных убийств. По завершении предварительного обследования я осматривала одежду на предмет дыр, которые могли бы указать на то, что человек погиб от пулевого ранения. Затем так же осматривала поверхность тела на наличие отверстий, чтобы найти места, где пуля могла войти и выйти. Делала рентген, чтобы проверить, не осталась ли пуля в теле, и уже потом проводила вскрытие в поисках внутренних повреждений. Однако здешние условия выходили за все рамки обычности: одежда была серьезно повреждена или отсутствовала, тела сильно разложились, кожа отслаивалась, многие повреждения были вызваны вскрытием могил или массовым перемещением покойных в другое место захоронения, вторичную могилу. Кроме того, рентгеновский аппарат, флюороскоп, не работал во время моих поездок, что ограничивало возможность увидеть металл внутри тел. Впрочем, я уже проводила вскрытия эксгумированных тел на кладбищах, в сараях и полях, в авиационном ангаре, поэтому сложности, с которыми мне пришлось столкнуться в импровизированном морге, не помешали сделать все от меня зависящее. Мы снимали и детально изучали одежду, составляли полное ее описание, вплоть до количества пуговиц и цвета ниток, использованных для их пришивания. Также мы по возможности фиксировали любые повреждения, которые могли быть связаны с травмами. Например, проверяли, не указывало ли что-то на применение повязок на глаза и ли ограничение подвижности. Тела были разными: от серого цвета покойников до скелетных останков, что затрудняло обнаружение повреждений, которые могли повлечь за собой смерть. Не имея при себе рентгеновского аппарата, я искала на костях повреждения, которые могли быть оставлены пулями, и, поскольку внутренние органы уже стали однородной мягкой субстанцией, ощупывала ткани на предмет застрявших в них пуль. Иногда мне везло, и я находила зеленые следы, что свидетельствовало о нахождении поблизости пули, покрытой медью. В некоторых случаях, особенно при травме головы, повреждение кости выглядело довольно типично для пулевого ранения, и я с уверенностью могла заявить, что это и есть причина смерти, даже если пули не обнаруживалось. Однако гораздо чаще не было достаточных доказательств, чтобы установить окончательную причину смерти, и мне приходилось помечать эти дела грифом «неустановленная причина смерти». Приятного мало, зато честно. Некоторые следователи, назначенные ООН, чтобы определять, случилось ли военное преступление или нет, считали, что все это бесполезно и может лишь нанести ущерб делу. Однако мы с коллегами полагали: даже если установить, что какой-то небольшой процент погибших умерли в результате пулевых ранений, сопутствующих обстоятельств и результатов вскрытия будет достаточно, чтобы подтвердить версию военного преступления. В течение следующих лет, пережив ту поездку, я продолжила работу с ООН, поддерживая их в борьбе с военными преступлениями на территории бывшей Югославии. Условия в Високо и Загребе оказались значительно лучше по сравнению с Тузлой, там даже было электричество. Работа не поменялась: все задокументировать, постараться установить личности погибших и выяснить причину их смерти. В любое время в морге можно было встретить до шести работающих судмедэкспертов разных национальностей, а также около дюжины антропологов. Со временем мы стали находить тела в худшем состоянии: многие почти разложились, а иногда обнаруживались только кости, так что требовалось огромное количество антропологов, чтобы установить личность по останкам, определить пол, возраст, – мы нуждались в любых зацепках. Несмотря на условия работы и невероятную горечь из-за того, чему мы стали свидетелями, у нас было общее дело: опознать погибших в надежде, что удастся восстановить справедливость. У нас были описания пропавших без вести в ходе войны, предоставленные родственниками, и антропологи сверяли свои находки с нашими файлами. Время от времени у нас появлялась «потенциальная личность погибшего». Вот она, суть той работы для меня: вернуть тело семье. В Високо нас поселили у местных. В доме обычно жили только женщины и дети, мужчины отсутствовали, большинство считалось погибшими. Женщины ценили нашу работу и хотели о нас заботиться. Несколько раз подряд я останавливалась в одной и той же семье. Не думаю, что причина была в их симпатии ко мне, – языковой барьер позволял нам разве что кивать и улыбаться друг другу. Однако я не занимала много места и отказывалась от завтраков, поэтому на мое содержание не уходило много денег, а для этих женщин каждая копейка была важна, ведь они жили без мужчин и пытались выжить. Ситуация устраивала всех нас. Не знаю, сколько семей получили тела, в любом случае, мы делали все возможное. С тех пор, как в нашей работе появился анализ ДНК, удалось идентифицировать тысячи тел из братских могил. Анализ ДНК теперь широко используется для опознания тел. Сегодня результаты приходят быстро, анализ эффективен и, что важно, ставит точку в вопросе о личности погибшего. Однако, к сожалению, сделать его возможно не всегда, особенно в случае крайней необходимости. Все еще возникают проблемы с сильно разложившимся телами и найденными скелетами, а также телами, вытащенными из пожаров. Когда я стала судмедэкспертом, в 1985 году, анализ ДНК не входил в наш инструментарий для опознания личности убитого. Впервые его использовали в ходе расследования одного из уголовных дел в конце 1980-х годов в США. Все были очень взбудоражены новостью о появлении технологии, которая произвела революцию в уголовных расследованиях. Однако нашлись и скептики, и я была в их числе. Лаборатории судебной медицины потребовалось большое количество крови и тканей для создания профиля, и все для чего? В самом начале эти манипуляции не слишком помогали в расследовании убийств, но уже через пару лет мы все оценили новую технологию, особенно в случаях изнасилований и убийств, связанных с сексом. Обычно профиль ДНК создается из генетического материала ядра клетки. Половина этого материала передается от матери, другая половина от отца, а это значит, что личность можно установить, сравнив полученный профиль с профилем родителей, братьев, сестер или детей человека. Иногда ядерная ДНК может не присутствовать в нужном количестве для создания профиля. Трудности возникают, когда тело сильно повреждено огнем, в случае со старыми останками или костями – ядерную ДНК при этом выделить нельзя. Тогда можно извлечь митохондриальную ДНК. Это генетический материал, передающийся от матери в клеточном материале, который окружает ядро яйцеклетки; сперма – это ядро без иного клеточного материала. Митохондрии – это органоиды внутри клетки, их много, а значит, ими можно воспользоваться при недостатке материала из клеточного ядра. Они присутствуют в волосах, зубах и костях, и во многих ситуациях только ими мы и располагаем. Это позволит опознать вас по материнской линии. У вас, ваших братьев и сестер, вашей матери и ее братьев и сестер одна и та же митохондриальная ДНК. Она не такая же уникальная, как ядерная ДНК, по которой можно установить исключительно вашу личность, но даже на таком уровне опознание пройдет успешно, особенно если на опознании значится только одно тело. Точно так же ДНК Y-хромосомы передается от отца к сыну и может быть полезна для опознания мужчины при отсутствии полного профиля ядерной ДНК. Это не моя область знаний, и хотя я разбираюсь в науке, лежащей в основе этого, все равно не понимаю, как высчитываются проценты достоверности анализа. По крайней мере, я знаю, что такое группа крови и как она работает. Существует восемь групп крови[25], наиболее распространенной из которых является O+. Людей с такой группой чуть менее 40 % в Великобритании и чуть менее 50 % в Ирландии. Следующая группа A+, и так далее. У большинства резус-фактор положительный, таких людей около 85 %. До использования анализа ДНК эти показатели принимались судом в качестве доказательств в пользу предположения о личности убитого; разумеется, все упрощалось, если у убитого резус-фактор был отрицательный, ведь таких всего 15 % населения. Определение группы крови – куда более сложный процесс, ведь существуют еще подгруппы, но в былые времена судам этого хватало, чтобы подтвердить личность человека или связать кого-то с преступлением. Оглядываясь назад, теперь мы понимаем, что такая система не выдерживала никакой критики. На сегодняшний день анализ ДНК значительно повысил нашу уверенность при опознании погибшего. Несмотря на это, судмедэксперты стараются осторожно формулировать свои показания в суде; никогда не скажут с непоколебимой уверенностью, что в морге определенный человек, но могут заявить, например: вероятность того, что ДНК принадлежит кому-то другому, стремится к нулю. Методы, используемые для получения профиля ДНК, со временем совершенствовались, и теперь есть шанс создать профиль из одной-единственной клетки. В реальности судебно-медицинские расследования находятся на той стадии, когда возможно создавать профиль ДНК из нескольких клеток, взятых при одном лишь прикосновении к человеку: больше нет необходимости для этого использовать жидкости, такие как кровь или сперма. Это означает, что нам нужно крепко задуматься, прежде чем прикасаться к телу на месте преступления. Что важнее в конкретной смерти? Установить личность погибшего или причину, по которой он умер? Или собрать улики, которые помогут узнать, кто убийца? Прежде чем мы вмешаемся в улики, нам важно обсудить стратегию. Это дело о сексуальном насилии? Если так, то на теле должна остаться сперма или другие биологические жидкости, которые мы можем взять на анализ. В случаях, когда человека задушили руками, можно постараться взять ДНК с шеи погибшего. Если тело перемещали после смерти в попытке скрыть преступление, убитого могли брать за руки и за ноги. Вся команда экспертов, и я в их числе, делает все возможное, чтобы наша ДНК не попала на тело, для этого мы носим защитные комбинезоны и маски. Эффективность и доступность анализа ДНК значительно повысились, и мы благодарны лабораториям судебной экспертизы за их усилия, которые теперь позволяют установить личность погибшего за день. В Дублине в 1981 году в ночь святого Валентина произошел пожар в ночном клубе Stardust. Погибло 48 молодых людей. События той ночи расследовали полиция и коронер. Тогда мне не пришлось отвечать на вопросы о том, почему возник пожар и погибло так много людей, так как все случилось задолго до моего переезда в Ирландию и о событиях я знала лишь по сообщениям СМИ. Впрочем, живи я тогда в Дублине, я тоже могла быть там в ту ночь, потому что именно тогда мне исполнилось 26 лет. Были проведены вскрытия жертв, но, к сожалению, из-за сильного обгорания пять тел отметили как неопознанные. В то время анализа ДНК не существовало, судебных антропологов тоже. Имелся судебный стоматолог, который составил карточки жертв, и эксперты зафиксировали всю важную информацию, которая могла бы помочь при опознании, но коронер все же придерживался мнения, что этих доказательств для опознания недостаточно. Было принято решение похоронить их бок о бок, обозначив как «группу из пяти неопознанных человек». Но членам семьи хочется знать, где похоронен их близкий. Многие находят утешение в посещении могилы, но недостаточно указать на место и сказать, что где-то там находится член их семьи. В этом случае семьи активно требовали независимого расследования причин пожара и официального опознания жертв. В 2007 году дублинский коронер Брайан Фаррелл согласился на эксгумацию пяти неопознанных жертв пожара в клубе Stardust. Он попросил меня, как государственного патолога, и Лорин Бакли, судебного антрополога, помочь ему в расследовании. Мы не были абсолютно уверены, что останки можно опознать при помощи анализа ДНК, однако посчитали, что найдутся другие зацепки. Разумеется, никаких обещаний мы дать не могли, потому как понятия не имели, в каком состоянии находятся останки. Ведь нужно учитывать, что их сильно повредило огнем, они подвергались вскрытию и были захоронены около 25 лет назад. Но я всегда за то, чтобы попробовать. Мы осторожно извлекли гробы из могил и отправили их в Дублинский городской морг для изучения. И хотя гробы находились в ужасном состоянии, тела все еще хранились внутри. Мы с Лорин работали сообща, и, несмотря на наши опасения и множество прошедших лет, нам удалось извлечь необходимое количество информации. По окончании осмотра тел у нас имелись предположения о личности каждого из пятерых. Наука заметно продвинулась с 1981 года, и подтвердить личности погибших оказалось возможно. Мы получили доступ к анализу ДНК, а семьи с радостью предоставили нам материал для сравнения. Образцы костей отправили в лабораторию. Как мы и подозревали, анализ дался непросто: лаборатория не смогла извлечь ядерную ДНК, но смогла выделить митохондриальную. Если бы неопознанные в том пожаре люди были родственниками, митохондриальная ДНК помогла бы идентифицировать их только как членов одной семьи. То есть этот способ не подходит, если нужно опознавать братьев, сестер или кузенов. В таких случаях стараются принять во внимания иные зацепки. В нашем случае анализа митохондриальной ДНК и собранной нами информации хватило для опознания всех тел. Наконец у каждого погибшего появилась собственная могила. Такая неточность при работе с материнской ДНК стала проблемой при опознании жертв пожара на остановке в местности под названием Каррикмайнс в 2015 году. Погибли пятеро взрослых и пятеро детей, одна женщина была беременна. Невероятная трагедия. Как и при пожаре в ночном клубе, пламя почти уничтожило тела, осложнив не только визуальное опознание, но и анализ ДНК. С первого дня мы понимали, что проблемой будет опознание детей, особенно двух мальчиков, близких по возрасту, если придется рассчитывать на анализ митохондриальной ДНК. Одна только материнская ДНК не даст нам понимания, какой ребенок перед нами. В деле участвовали три судмедэксперта – я, Марго Болстер и Линда Маллен, – судебный антрополог Лорин Бакли и судебный стоматолог Мэри Кларк. От нас требовалось извлечь из тел как можно больше информации, чтобы их опознать. В расследовании активное участие принимала полиция, особенно техническое бюро: за причину смерти приняли пожар. Все тела были тщательно изучены: форма и цвет глаз, форма носа, положение и форма ушей, рост, вес, обгоревшие остатки одежды, родинки, шрамы, любые намеки на предыдущие несчастные случаи или болезни и, что особенно важно, был проведен стоматологический осмотр. То, как у мальчиков прорезались молочные зубы, помогло нам без труда установить личность каждого из них. Опознание остальных оказалось несложной задачей: мы воспользовались информацией с места преступления, результатами вскрытия, а также анализом ДНК. В некоторых случаях опознать погибшего очень трудно: бывает, остаются одни лишь кости или только какая-либо часть тела, тогда мы пользуемся другими методами. Наиболее часто это рентген, старый друг судмедэкспертов еще с 1895 года, когда Вильгельм Рентген открыл лучи, которые потом назвали его именем. В год их открытия врачи с большой неохотой применяли новые технологии в лечении пациентов, а вот в расследовании преступлений рентген тогда применялся повсеместно. Теперь мы можем использовать его при изучении черепа и зубов, а также бедер, чтобы увидеть, есть ли у человека металлические протезы. Каждый год появляются неопознанные тела, и никто не приходит за ними. Всегда есть надежда, что это рано или поздно случится, но, пока никто не заявляет о пропаже близкого, коронер организует похороны безымянного тела, а могильная плита ждет, чтобы на нее водрузили табличку с именем. Коронеры делают все, чтобы установить личность погибшего, но порой это невозможно. Или нет. Знаете, иногда нужен всего один человек, который готов пойти на все и не сдаться. В 2010 году рыболовный траулер в Уэксфорде выловил человеческий череп. Части тел людей и животных нередко попадают в рыболовные сети. Как правило, если это человек, то, скорее всего, он упал за борт рыбацкой лодки или другого судна. Знание акватории, приливов и течений помогает понять, откуда тело приплыло, а также, если его сбросили – случайно или намеренно, – где это могло произойти. Изначально все полагали, что перед нами череп какого-то незадачливого рыбака, пропавшего в море, никто не рассматривал его как подозрительную улику – только как возможность поупражняться в опознании тел. С этими мыслями мы обратились к Лорин Бакли, чтобы та провела предварительную экспертизу и сказала, сможет ли помочь с опознанием. Полиция совсем не ожидала, что Лорин предложит им конкретную версию: это женщина средних лет; но Лорин также беспокоила трещина с одной стороны черепа. На этом этапе смерть сочли подозрительной. Меня, как государственного судмедэксперта, попросили взглянуть на череп. Я согласилась с Лорин по обоим вопросам: череп принадлежал женщине и был поврежден. Ткани почти не осталось, зато сохранились два верхних шейных позвонка. Оставшаяся ткань показала мыльное восковое изменение, которое указывало, что череп находился в воде много недель, месяцев или лет. С правой стороны, над «ухом», имелась трещина длиной в 17,5 сантиметра, а внутри обнаружился темный след. Вероятно, это было пятно крови. Также имелась трещина над правой глазницей. Было похоже на прижизненный перелом, то есть он произошел во время или совсем незадолго до смерти женщины. Многие зубы остались на месте, а на шестом левом верхнем резце мы обнаружили коронку. Невозможно было определить, когда появилась трещина в черепе: до того, как женщина попала в воду, одновременно с этим или уже после, вероятно, от удара о лодку. Смерть могла быть несчастным случаем, однако я не исключала возможности, что кто-то ударил женщину по голове, тем самым лишив возможности убежать или убив этим ударом, а после сбросил тело в воду. Или она могла покончить с собой. Необходимо было выяснить, кто эта женщина и как она оказалась у берегов Ирландии. Состояние ее черепа наводило на мысли о том, что она пробыла в воде по меньшей мере несколько месяцев. Прежде всего были проверены сообщения о пропавших в Ирландии за последние несколько лет. Ни одна женщина из списка не подошла под наше описание. Многие бы остановились на этом – все, дело закрыто, но только не детектив Джерри Кили, бесстрашный следователь, который желал установить личности всех людей, найденных на вверенной ему территории, и довести все дела до логического завершения – если позволяли обстоятельства. Теперь, когда мы предположили, что женщина была не местной, ему пришлось расширить зону поиска. Для этого ему потребовалось собрать как можно больше информации, которую мы добывали, изучая череп, а это значило, что нужно применять менее традиционные и порой весьма дорогие методы ведения дела. Первый этап: узнать, когда человек умер. Один из методов определения, как долго человек мертв, – измерить уровень радиоактивных изотопов в тканях. В судебной медицине часто проверяют изотопы углерода и стронция. Лаборатория в Северной Ирландии проводит исследования, а результаты помогают установить, когда жил этот человек. Углеродный анализ используется для археологических образцов, датируемых примерно 60 тысячами лет назад, но помогает и при исследовании останков, найденных недавно. Максимальный срок давности для судмедэкспертов – 70 лет, хотя это зависит от страны, некоторые государства заинтересованы в том, чтобы расследовать смерти, случившиеся не более 40 лет назад. Возможно, в Ирландии и Великобритании люди более оптимистично настроены относительно собственной продолжительности жизни, но нам нужно смотреть правде в лицо: если человек погиб более 50 лет назад и речь идет об убийстве, то каковы шансы, что убийца все еще жив? Нужно быть прагматичными: стоит ли проводить дорогостоящее расследование, если шансы на успех так малы? Не мне принимать такие решения, но я всегда стараюсь провести тщательную экспертизу: семьи заслуживают знать, что случилось с их родственником, даже если тот погиб давным-давно. Изотопный анализ показал, что череп принадлежал женщине, умершей, вероятно, всего несколько лет назад. Что важно: если так, то семья погибшей и возможный нападавший, скорее всего, были живы. В опознании нам могла помочь технология реконструкции лица. Моя бывшая коллега, Сью Блэк, тогда работала в одном из отделений города Данди и возглавляла департамент передовой области – судебной антропологии, – которая включала в себя реконструкцию лиц. Я как-то посмотрела результаты подобной работы и была сильно впечатлена. Джерри организовал реконструкцию для нашей погибшей. А я тем временем отправляла кусочки костей и зубы на анализ ДНК, надеясь, что в какой-то момент появится семья жертвы и можно будет подтвердить личность, сравнив полученный материал. Джерри слышал об одном парне, который проводил анализ стабильных изотопов в зубах: таким образом можно определить, чем покойный питался, а значит, и где жил. Необходимо рассчитать соотношение стабильных изотопов к атомам кислорода, углерода и азота в эмали второго коренного зуба, так можно понять, какую воду человек пил во время формирования зуба, т. е. в период от семи до 16 лет. Определяем регион и, используя все перечисленные показатели, сужаем место поиска: так мы узнаем, где человек жил в подростковый период. Судя по результатам анализа, наша погибшая проживала в Северной Америке. Однако поиски были напрасными – это станет ясным, когда женщину опознают. В это же время стоматологическая экспертиза подтвердила, что погибшей было больше 40 лет; другой антрополог, Рене Гаперт, установил, что она была белой, а также обнаружил несколько красновато-коричневых волосков в глазнице. Рентген показал артроз шейного отдела позвоночника, который мог вызывать обмороки. Картинка постепенно вырисовывалась, мы могли записать эти данные в анкету, когда завершили реконструкцию лица. Джерри продолжил поиски, обращаясь к сотням врачей и стоматологов. Он отправил всю имеющуюся информацию в Интерпол, чтобы расширить поиск в Европе. Прорыв в деле случился благодаря британской базе данных о женщинах, пропавших без вести за последние несколько лет. В базе нашлась женщина средних лет с депрессией, муж заявил о ее пропаже около года назад, за четыре месяца до того, как в сетях траулера нашелся череп. Машину женщины нашли неподалеку от утеса в Уэльсе, и все решили, что пропавшая бросилась в море. Поиски не увенчались успехом, тело так и не обнаружили, поэтому объявили ее пропавшей без вести, предположительно утонувшей. Могла ли та женщина быть нашей погибшей? Возможно ли это, ведь она утонула так близко от берегов Ирландии? Ничто в ее описании не противоречило нашим находкам при исследовании черепа. Фотография не совпала с реконструированным лицом из лаборатории в Данди, однако некоторые сходства были. Вот только та женщина никогда не жила в США… Но анализ ДНК с черепа и с очков пропавшей женщины подтвердил: это была она. Выяснилось, что женщина страдала болезнью Аддисона, которая влияет в том числе и на метаболизм и, следовательно, может исказить результаты изотопного анализа. Это состояние лечится стероидами, которые иногда приводят к появлению у пациента «лунного лица», чего не могли предсказать эксперты, проводившие реконструкцию лица погибшей. Такие методы – лишь дополнение к процессу опознания жертвы. У любой науки есть свои ограничения. И хотя не было никаких шансов найти ее тело, мы логично предположили, что она упала с утеса в море, а череп повредился в результате удара о камни. Есть определенное облегчение в том, что смерть ее, вероятно, была быстрой. Грустно думать, что она могла покончить с собой, однако ее муж был благодарен за то, что его жену нашли и он смог вернуть ее – пусть всего часть – и спокойно похоронить. Еще одна загадка решена. В таких историях нет счастливого конца, но хотя бы имя вернулось к законному владельцу, а тело погибшей – в семью.