Глава 8. Суд и дознание. В 1990-х годах в Глазго случилась серия смертей: убивали проституток, и по городу прокатился слух о маньяке, который навел на всех ужас. Боялись появления еще одного «Библейского Джона». Библейский Джон имел обыкновение проводить вечера в танцевальном зале Барроулэнд в Глазго в конце 1960-х годов, там он знакомился с женщинами, которых позже находили мертвыми, избитыми, задушенными и изнасилованными. Библейским Джоном его назвали люди, которые были с теми женщинами и могли его описать, они рассказывали, что он цитировал Библию, осуждая пришедших на вечер женщин и упрекая их в супружеской неверности. Несмотря на массовый розыск, полиции так и не удалось установить личность маньяка. Из нескольких подозреваемых ни одного нельзя было обвинить наверняка. Я подключилась к расследованиям много лет спустя, когда начала работать в Королевской прокурорской службе судмедэкспертом. В середине 1990-х годов достижения в области анализа ДНК позволили полиции вернуться к нераскрытым делам, так как появилась возможность установить личность преступников. Разумеется, дела об изнасилованиях, как со смертельным исходом, так и без, казались более подходящими для повторного расследования, так как на жертвах часто оставалась сперма. Одним из подозреваемых по делу Библейского Джона был Джон МакИннес. Он подходил под описание преступника и был замечен в Барроулэнде. Но ни одна женщина, имевшая информацию о человеке, с которым уходили жертвы, не опознала его. Полиция считала, что косвенные улики связывают Джона МакИннеса с убийством одной из жертв, Хелен Патток. МакИннес покончил с собой в 1980 году, тогда же закончился весь кошмар в Барроулэнде. В 1993 году расследование по делу Хелен Патток возобновили. В 1968 году на ее одежде эксперты обнаружили пятно спермы, и теперь технологии позволили получить нужный профиль ДНК. Братьев и сестер Джона МакИннеса проинформировали о ведущемся расследовании, и те дали согласие на взятие мазков для анализа. Эксперты пришли к выводу, что между профилями родственников и профилем, полученным из спермы, достаточно совпадений, чтобы расследовать причастность Джона МакИннеса к смертям в Барроулэнде. Было принято решение эксгумировать его тело и взять образцы для анализа ДНК. Профессор Тони Бусуттил выступал в расследовании от лица семей погибших девушек, а я работала судебным медиком от прокуратуры. Эксгумацию тел обычно планируют на неприлично ранние часы, чтобы все сделать быстро, пока не прознала пресса. В назначенный день мы рано собрались на кладбище, чтобы обсудить план действий. Над могилой поставили палатку, и полиция начала раскопки. Это очень сложная операция: прилегающие могилы нельзя трогать, что затрудняет доступ к интересующему нас телу. Есть и другие сложности: сколько тел находится в могиле, порядок их захоронения, когда тело было захоронено, состояние гроба и состояние почвы. В этом случае пришлось копать довольно глубоко, чтобы достать интересующий нас гроб. Первое тело в могиле принадлежало миссис МакИннес, матери Джона, которая ушла из жизни спустя семь лет после смерти сына. Мы удостоверились в том, что гроб в целости и сохранности, перевезли его в похоронное бюро, где оставили для повторного захоронения. Раскопки продолжились, вскоре мы добрались до второго гроба. Ни я, ни Тони не обладали достаточным ростом, поэтому меня пришлось спустить в могилу, чтобы убедиться в том, что перед нами нужное тело. Тони предпочел остаться на краю могилы, однако и это было не лучшим решением: он почти соскользнул вниз, но полиция успела его подхватить. Вытаскивать гроб из могилы оказалось сложно, так как зазор для этого был всего несколько сантиметров шириной, но мы справились. Останки перенесли в морг, а кости взяли для образцов ДНК – единственная возможность, учитывая, сколько времени прошло. К сожалению, несмотря на все наши старания, лаборатория не смогла получить полный профиль и результаты посчитали неубедительными. Личность серийного убийцы из Барроулэнда так и не установили. Вернемся к смертям в 1990-е годы. Пресса писала о возможном появлении нового серийного убийцы в Глазго. Однако единственной связью между жертвами была их работа – все они занимались проституцией. Четыре дела из шести довели до суда, но только один судебный процесс закончился осуждением через 20 лет после смерти жертвы. Два процесса закончились приговором «не доказано» и один – приговором «невиновен». Это были очень жестокие убийства. Я давала показания в суде, как всегда, помня о том, что эксперт должен объяснить, как погибли жертвы, и предложить свою версию обстоятельств их смерти. Помню о случае на одном из процессов, произошедшем после перекрестного допроса, дачи показаний и повторного допроса адвокатом защиты и прокурора. В то время уголовные процессы проходили в обновленном, переоборудованном под суд здании бывшего банка – роскошного места с колоннами и мраморными полами. Я шла по коридору к деревянным дверям, уводящим в холл, мои каблуки клацали по полу. Внезапно я услышала, как звук эха нарастает. Обернувшись, я увидела, что друзья погибших женщин целой толпой идут за мною. Я ускорила шаг, испугавшись, что улики могли привести девушек в ярость и теперь они жаждали возмездия. Подбежав к двери, я не смогла открыть ее быстро – она оказалась тяжелой, – поэтому женщины меня нагнали и в холл мы вывалились всей толпой. Я огляделась в поисках полицейских, которые могли бы прийти мне на помощь, но, на удивление, вместо гнева на меня обрушилась благодарность: девушки жали мне руку и благодарили за проявленную чуткость в деле. Когда почти все ушли, одна из них повернулась и сказала: «Не представляю, как вы справляетесь с этой работой». Ответа не нашлось. Теперь официально можно было сказать, что даже проститутки считали мою профессию ужасной. Несмотря на различия в правовых системах, судебное преследование в уголовных делах в Шотландии и Ирландии в целом похоже: происходит преступление (смерть), улики говорят о том, кто виновен в преступлении, начинается судебное преследование, человеку предъявляют обвинение в предумышленном или непредумышленном убийстве, защита оспаривает имеющиеся против подзащитного улики. Может, есть что-то еще, но если кратко, все происходит так. Моя роль в суде – эксперт. Я непредвзята. Я работаю с полицией, но не на нее. Коронер, такое же независимое лицо в расследовании, как и я, обычно просит меня принять участие в следствии, пока полиция готовит материалы дела для генерального прокурора (в Ирландии), фискального прокурора (в Шотландии) или для Службы уголовного преследования (в Англии и Уэльсе). Дело также может отправиться обратно к коронеру, чтобы тот провел дознание. В первом случае прокуратура решает, достаточно ли доказательств, чтобы предъявить обвинение лицу или лицам, имеющим отношение к смерти жертвы, и могут ли они предстать перед судом. Если доказательств оказывается недостаточно или они не дают делу продвинуться дальше, то его возвращают коронеру для открытого расследования. Так или иначе, улики будут обнародованы, а семья узнает о причине и обстоятельствах смерти близкого человека. В Шотландии в этом случае не проводится дознание, а дело ждет достаточных улик. Разница между судебным слушанием и коронерским расследованием в том, что коронер не имеет права предъявить обвинение, даже если речь идет об убийстве. Особенно тяжело это переживают семьи, для которых справедливость не восторжествует, если прокурор посчитает, что имеющихся доказательств недостаточно для продолжения расследования. Система уголовного правосудия руководствуется правилом: защищай невиновных и справедливо наказывай виноватых. В этом деле всегда присутствует страх осудить невиновного. Непростая работа… Бремя ответственности лежит на полиции, судах и лицах, дающих показания, ведь необходимо, чтобы улики были достоверны и выдержали любую проверку. Помните: человек невиновен, пока не доказано обратное. Решение обвинить человека, особенно в убийстве, нельзя принять легкомысленно. Огромная работа проводится для того, чтобы собрать улики и опросить всех свидетелей. Чтобы довести дело до суда, требуются месяцы, если не годы. В Шотландии срок суда устанавливается после того, как человеку официально предъявлено обвинение в убийстве. До того как я уехала из Глазго в Дублин в начале 1998 года, у обвинения было 110 дней, чтобы начать судебное разбирательство: отсчет шел с того дня, когда лицо, обвиняемое в преступлении, заключается под стражу. Это делалось для того, чтобы обеспечить правосудие без неоправданных задержек и при этом оказать давление на систему: три месяца на сбор доказательств и завершение судебно-медицинских исследований. В последние годы подготовка к судам усложнилась, поэтому с 2005 года срок продлили до 140 дней, и даже в эти рамки укладываться трудно. Это правило необходимо для того, чтобы обвиняемые не томились в тюрьме в течение долгого времени до суда. Большинство из них после предъявления обвинения содержалось под стражей, в отличие от Ирландии, где более распространено освобождение под залог даже за тяжкое преступление. Хотя человеку под залогом приходится соблюдать строгие правила, он все же находится на свободе и, вероятно, не спешит скоро оказаться в суде. Человек невиновен, пока не доказано обратное… Система Великобритании и Ирландии скорее враждебно настроенная, в отличие от европейской, «любопытствующей» системы правосудия, где у дела может быть две и более версий: сторона обвинения представляет свою версию, а сторона защиты от лица обвиняемого оспаривает доказательства. Сторона обвинения воспроизводит картину преступления, используя фотографии, указывает, где и как жертва была ранена или убита. Затем представляются обстоятельства, приведшие к смерти: кем была жертва, что делали участники событий, куда пошли и что случилось. Свидетелей просят рассказать суду только то, что они слышали и видели сами: правило, которое исключает доказательства «с чужих слов». Свидетельские показания – непростое дело даже для экспертов. На месте свидетеля ты стоишь один. Многие до этого вообще не бывали в суде. Многие в первый раз выступают в суде по делу об убийстве. Люди, бывает, выглядят ошеломленными: не об этом они думали, когда выходили с друзьями пропустить по стаканчику. Неважно, вызвали вас в суд как свидетеля обвинения или защиты, нужно придерживаться фактов и не делиться собственными умозаключениями по делу: в суде это вызовет ужас, а милый адвокат, следуя за вашими словами, превратит их в сущий кошмар. К сожалению, из-за того, что до начала суда иногда проходит много времени, воспоминания могут помутиться, и предоставленный собственным мыслям свидетель не вспомнит правильно или перепутает что-то в событиях конкретного дня. Всегда лучше признаться, что вы не помните, чем придумывать, даже в попытке помочь. Обычно сразу после происшествия полиция записывает ваши показания, и они могут пригодиться в суде, чтобы освежить вам память. Хорошие честные люди порой слишком сильно стараются помочь, но в суде не время и не место для подобного. Существует другой тип свидетелей: те, кто намеренно врет и путает следствие. С ними будет разбираться суд. Правда рано или поздно откроется. Некоторым свидетелям нравится стоять у трибуны в центре внимания, когда суд ловит каждое их слово. Однажды меня попросили явиться в суд в определенное время, чтобы дать показания. Когда я приехала, меня попросили подождать, так как суд все еще не отпустил одного из свидетелей. Я села на скамью, не слишком-то заинтересованная в словах гражданских. Мужчина описывал стороне обвинения, чему стал свидетелем в ночь происшествия, и очень меня поразил: он был уверен, говорил точно и ясно о том, что видел и слышал. Его речь меня увлекла. «Какой надежный свидетель», – подумала я тогда. Адвокат защиты поднялся с места и приступил к перекрестному допросу свидетеля, который, с его собственных слов, являлся очевидцем смертельного происшествия. Адвокат пытался найти хоть какое-то несоответствие или толику сомнения в словах молодого человека. Свидетель оставался непреклонным относительно того, что видел и слышал. Все шло довольно хорошо, пока молодой человек не почувствовал надобность приукрасить свой рассказ. Не сами действия, которые поспособствовали смерти жертвы, но предполагаемый «разговор», который у убитого состоялся с обвиняемым, – молодой человек добавил пару ругательств. Меня это не смутило, поскольку я из Глазго, и у нас в повседневной речи брань является нормой. Но когда речь идет о том, что один человек угрожает другому, уровень опасности становится значительно выше. Согласитесь, фраза: «Этот чертов дождь уже достал» звучит не так уж и страшно в сравнении с «Я, черт возьми, тебя прикончу»? Разумеется, сторона защиты зацепилась за изменение акцента в предполагаемой беседе жертвы и преступника. Свидетеля спросили, почему эта часть диалога не звучала ранее в суде и не значится в его первоначальных показаниях, на что тот дал слабый ответ: «Не знаю». Достоверность его показаний оказалась под вопросом, а сам он стал ненадежным свидетелем. Придерживайтесь фактов. Теперь, когда мы добрались до той части судебного заседания, где у нас есть более или менее точная версия событий, приведших к смерти, пора представить вам свидетелей, которые объясняют улики, касающиеся причины смерти (судмедэксперты), и то, как обвиняемый связан с жертвой и местом преступления (криминалисты). Судмедэксперты-танатологи объясняют улики, найденные при вскрытии, каждую рану, неважно, насколько она мала, и рассказывают, от которого ранения наступила смерть. Эксперту разрешено высказывать мнение о том, как травма появилась на теле, например, был это удар рукой, ногой, падение или удар предметом. При этом всегда проводится перекрестный допрос, в дело вступает адвокат защиты. Иногда это необходимо для уточнения некоторых фактов, иногда – потому что обвиняемый предоставляет несколько иную версию событий и адвокату нужно убедиться, что его версия правдоподобна. Иногда у стороны защиты имеется собственный эксперт, у которого может быть иное мнение относительно обстоятельств и даже причины смерти. Чаще такое случается, если смерть произошла от ударов по голове. В таких делах травмы могут быть сложными, как и объяснение того, как они были получены. Я отчитываюсь только перед судом, и все же я должна быть уверена в том, что мои показания беспристрастны. Мое мнение может благоприятствовать той или иной стороне процесса, но я не могу подгонять факты под дело. Когда улики не поддерживают сторону обвинения, я обязана объяснить это присяжным, так как именно в их руках исход дела – они полагаются на улики. Кроме того, в мои обязанности не входит делать сенсационные заявления: факты должны говорить сами за себя. Сторона обвинения порой может описывать обстоятельства смерти в таких терминах, как «агрессивное нападение», но я стараюсь не использовать подобные слова. Я всегда помню о том, что в зале суда находится семья погибшего. Мы никак не защитим их от того факта, что их любимого человека больше нет в живых, но в наших силах избежать излишнего драматизма или ненужных подробностей. Было у нас одно дело, в котором молодого человека жестоко избили, он умер от травм головы. Пять человек предстали перед судом как причастные к его смерти. Я считала, что тяжелые травмы были нанесены тупым предметом. Кожа на голове была повреждена в нескольких местах, череп серьезно пострадал, мозг был в гематомах и вытек из головы. Я держалась фактов и описала травмы, какими бы страшными они ни были. Судью потрясли мои слова. – Череп раскололся на мелкие кусочки? – Да, ваша честь, оскольчатый перелом черепа, как будто паззл. – И осколки впились в мозг? – В результате ударов мозг серьезно пострадал, – поправила я. На этом моменте адвокат защиты попросил судью отложить рассмотрение дела, поскольку его клиенту стало дурно. Подозреваю, тошнило большую часть сидевших в зале суда. Когда мы вновь собрались, адвокат защиты сообщил судье, что один из его клиентов признал вину. Полагаю, молодой человек испытал такой же шок от описания травм, что и судья. Остальные обвиняемые не признали вину, и суд продолжился. Я могу лишь надеяться, что тот молодой человек осознал свой поступок и смог реабилитироваться в тюрьме. Я не юрист и никогда не стремилась им стать, но некоторым людям кажется, будто я должна иметь определенные знания о системе правосудия. Жаль разочаровывать, но опасно быть одновременно и в лагере судмедэкспертов, и в лагере законников. Мы из разных стай, и роли у нас тоже разные. Судебный патолог верен суду, независим и непредвзят, в то время как адвокаты выбрали стороны – обвинения или защиты – и верны своему клиенту: государству или лицу, обвиняемому в преступлении. Так как моя роль – объяснить суду, что случилось с жертвой и какова причина смерти, мне приходится общаться с обеими противоборствующими сторонами. В Шотландии стороны обвинения и защиты беседуют с судмедэкспертом до судебного процесса по отдельности, чтобы понять, что именно, по мнению судмедэксперта, произошло и поможет или навредит эта информация стороне обвинения или защиты. Для меня это не имеет никакого значения: я не защищаю и не обвиняю, я в суде лишь для того, чтобы «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды» о том, как погибла жертва и почему я считаю, что это убийство. В Ирландии беседы с адвокатом менее формальны, часто они напоминают быстрый разговор во время судебного заседания, непосредственно перед тем, как я занимаю место для дачи показаний. Поэтому крайне важно, чтобы мой отчет о вскрытии был детализирован и понятен: каждый должен уловить и разобрать основные детали. А также необходимо, чтобы все дела и последующие отчеты перепроверялись хотя бы еще одним человеком. Это гарантия того, что будут исключены небольшие ошибки вроде случайно названной левой стороны вместо правой при описании ран, проверены грамматика и правописание. А еще того – и это имеет большее значение, – что будут перепроверены выводы о вскрытии, чтобы финальный отчет содержал только факты, был точен и выдержал проверку судом. Когда после 13 лет дачи показаний в шотландском суде я попала на судебное заседание в Ирландии, меня поразило, что мои показания не подверглись сомнению, суд принял их безоговорочно, коротко поблагодарил и отпустил меня. Мне следовало облегченно вздохнуть, но я встревожилась, ведь я всего лишь человек, а люди совершают ошибки. Эти самые люди в суде, на мой взгляд, совершают колоссальную ошибку, считая, будто мнение эксперта непогрешимо. Что, если я ошиблась? Однако центральный уголовный суд Ирландии зачем-то полагается на миниатюрную блондинку из Глазго, которую там знали не со времен Адама (или Евы, раз уж на то пошло). Важно заслужить уважение, а я понимала, что в Ирландии меня никто не знает. Тот факт, что я работала заместителем государственного судмедэксперта, не означал, что я действительно эксперт в судебной патологии. Я проходила много разных проверок в Шотландии, прежде чем заслужить звание эксперта, но в Ирландии я им еще не стала. Я решила обсудить с генеральным прокурором свое беспокойство о том, что все мои слова слепо принимаются на веру. Джек Харбисон, бывший в то время государственным судмедэкспертом, посчитал, что я сошла с ума: он все не мог взять в толк, зачем мне нужно, чтобы стороны обвинения и защиты меня допрашивали. Однако я именно этого и хотела: если есть хоть малейшая вероятность, что я ошиблась в вопросе, как именно погибла жертва, суд должен знать, что есть и другая версия событий. И хотя я трачу дни, недели или месяцы, обдумывая и перепроверяя факты, после чего прихожу к определенным выводам, могу ли я поклясться в суде, что говорю только правду? Может, есть какая-то неизвестная мне информация или версия событий, которую не рассмотрела сторона защиты, раз уж они не проверяют мои показания. Генеральный прокурор признал недостаток системы, но заметил, что если сторона обвинения будет беседовать со мной перед слушанием, чтобы проверить мою версию событий, то и сторона защиты будет рассчитывать на те же условия. Именно! Говорят: «Будьте осторожны со своими желаниями», но в моей истории речь не о том, чтобы показать суду, какая я умная, а о том, чтобы справедливость восторжествовала. На кону может стоять чья-то свобода. И необходимо все сделать по уму. На сегодняшний день существует процедура обязательной экспертной оценки: все дела обсуждаются на встрече по их рассмотрению, а отчеты по вскрытию повторно читают один или два эксперта, прежде чем передать их коронеру. Таким образом можно быть уверенными, что улики, предоставленные судмедэкспертом, проверяются перед тем, как дело передадут в суд, поэтому, когда судмедэксперт появляется на слушании, он или она знают, что пройдут серьезный перекрестный допрос. В Англии и Уэльсе существует давняя традиция проведения досудебных конференций, которые значительно упрощают уголовные процессы. Судмедэксперты предоставляют сторонам защиты и обвинения факты и улики до судебного разбирательства и вместе приходят к единому мнению. Когда слушание начинается, стороны понимают, по каким вопросам все согласовано с судмедэкспертом, а где мнения расходятся. Обычно речь идет о спорных разбирательствах по делам, в которых взрослые или дети погибают от ударов по голове. Правовая система Шотландии отличается от принятой в Англии, Уэльсе и Ирландии, так как в ней при убийстве с телом работают два судмедэксперта. Это позволяет уменьшить шанс ошибиться при изучении улик. В большинстве дел об убийствах улики, собранные судмедэкспертами, не подвергаются критике и не оспариваются, как и названная причина смерти. Сторона защиты может отстаивать версию о нанесении ограниченного ущерба, особенно при множественных травмах: адвокаты заявляют, что из всех ран к смерти привела только одна, поэтому остальные не имеют отношения к делу. Не думаю, что присяжные принимают во внимание подобные выходки в суде. Такое случается редко, но судмедэксперт иногда может сделать неожиданное заявление в суде. Если он или она не знали о некоторых уликах или о версии событий стороны защиты, судмедэксперты могут пересмотреть свои показания. Подобное вызывает тревогу, когда происходит посреди процесса, поэтому лучше побеседовать об этом до суда. Никому не хочется, чтобы дело просело. В этом не заинтересована ни сторона обвинения, ни сторона защиты. Удивительно, но некоторые адвокаты не понимают, в чем заключается роль эксперта: сторона обвинения считает меня своим свидетелем против подозреваемого, а сторона защиты – врагом. Еще больше раздражают эксперты, которые сами не понимают, зачем находятся на слушании. Неважно, на кого ты работаешь, твоя задача – ответить перед судом. Чаще всего в делах об убийствах человек, которому предъявлены обвинения, в рамках своей стратегии защиты имеет право потребовать проведения повторного исследования для уточнения обстоятельств смерти. Это делается для того, чтобы сторона защиты понимала, что именно она защищает. Полиция обычно информирует адвокатов о том, в чем обвиняют их клиентов, но не дает деталей: количества травм, есть ли раны, подтверждающие самооборону, имеются ли повреждения, которые подтвердят версию их клиента. На составление полного отчета уходит несколько недель, и защита должна подготовить свою версию, так как в ее же интересах добыть как можно больше информации для своего клиента. Также второй судмедэксперт – гарантия того, что первый не сможет дать оценку в пользу стороны обвинения, которую примут без проверки. Такое уже происходит не так часто, но все же случается. Второй судмедэксперт обычно является независимым специалистом, не связанным ни с одной юрисдикцией. Сложность с повторным вскрытием заключается в том, что таким образом мы оттягиваем момент возвращения тела родственникам. Существует негласное правило пяти рабочих дней, введенное относительно недавно бывшим дублинским коронером Брайаном Фарреллом. В Шотландии тело остается у экспертов до двух недель; либо арест подозреваемого производится незамедлительно, либо принимается решение о том, что следствие займет несколько месяцев – тогда тело возвращается родственникам. В Англии и Уэльсе тела могли удерживать порой несколько месяцев в ожидании завершения расследования – трудное испытание для семьи жертвы, однако частично ситуацию поправили коронеры, которые запрашивали повторное вскрытие в затяжных делах, чтобы семьи смогли организовать похороны. Я предоставляла свою оценку в делах об убийствах в Северной Ирландии. Если первый судмедэксперт достаточно опытный, второй эксперт редко обнаруживает пропущенные улики, но порой эти улики можно интерпретировать по-разному. Если у судмедэкспертов разные точки зрения, суду лучше об этом узнать. Это дает возможность обоим судмедэкспертам пересмотреть свои выводы по делу. Это ведь в интересах суда. Однажды меня сбила сторона защиты, представив отчет, подготовленный другим судмедэкспертом, у которого имелась иная точка зрения на события, и узнала я об этом только во время перекрестного допроса. Проблема в том, что фразы, вырванные из контекста, могут иметь разное значение и необязательно отражать истинную позицию судмедэксперта. В таких случаях приходится объяснять суду – я не знала о существовании еще одного отчета и мне нужно время, чтобы его прочесть и рассмотреть улики. Чаще всего мое мнение и точка зрения второго судмедэксперта не слишком различаются, если рассматривать их вместе с уликами, предоставленными суду. Порой сторона защиты пытается таким образом спутать карты. Я всегда готова рассмотреть альтернативную точку зрения и поменять свое мнение, если необходимо. Помните, я поклялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Раздражают судмедэксперты, которые заявляют, что мое мнение неверное, но не предлагают альтернативного. В конце концов, мои умозаключения основаны на тех уликах, которые я нахожу при вскрытии, а также на обстоятельствах дела и уликах с места преступления. Я всегда готова признать, что существует другой вариант развития событий, и могу принять его, если его мне предоставят. Хуже только те эксперты, которые путают следствие, заявляя, что готовы предоставить другое мнение, но так его и не дают. В Глазго молодую женщину застрелили в многоквартирном доме. Ее нашли мертвой на лестнице, ведущей к квартирам на верхних этажах. При выстреле в рот пуля застряла в языке. Это убило женщину не сразу, мы обнаружили кровавый след, ведущий от ее квартиры на два лестничных пролета вверх, – вероятно, она пыталась позвать на помощь соседей, но затем вернулась к квартире и потеряла сознание. Ее молодой человек утверждал, что, приехав домой, застал ее еще живой. Она умерла до приезда скорой. Полиция немедленно объявила дом местом преступления и вызвала соответствующих специалистов, в том числе меня и команду криминалистов. Салли Кэннон была вся в крови, а предварительный осмотр показал травму за ухом; тщательное обследование в морге подтвердило наличие еще двух огнестрельных ранений в голову, то есть всего было три выстрела. Мы шли по ее кровавым следам, представляя, в какой панике она искала помощи, серьезно раненная и боявшаяся за свою жизнь. Вскрытие оказалось любопытным. В голове обнаружилось три огнестрельных ранения: одну пулю извлекли из языка, вторую и третью из черепа. Пули могут быть крошечными, но когда они поражают свою цель на высокой скорости, огромное количество энергии расходится по всему телу. Отверстия на поверхности тела при этом небольшие, но внутренние повреждения ужасны. Именно из-за них и наступает смерть: повреждение жизненно важных органов или потеря крови. Салли потеряла много крови, но недостаточно для того, чтобы умереть от этого. Несмотря на рану в языке, которая и послужила основной причиной кровопотери, она не захлебнулась в крови. В черепе была дыра, там застряли две пули, но помимо небольшой гематомы в мягких тканях головы, никакого кровоизлияния самого головного мозга не оказалось, как и кровотечения в полость черепа – ничего, что указывало бы на причину смерти. Похоже, все пули застряли в теле. При убийстве использовалось оружие, пули из которого вылетали не на самой большой скорости, – впрочем, пистолет так и не нашли. Салли употребляла наркотики, но, помимо этого, была относительно здорова. И хотя было очевидно, что она умерла от огнестрельной раны головы, как это произошло? Загадка для судмедэксперта. Криминалисты осмотрели место преступления, одежду Салли и ее молодого человека и пришли к выводу, что вся кровь принадлежала девушке; что после выстрела она еще могла ходить; и что, вероятно, ей выстрелили в голову там, где нашли ее тело. Их выводы совпадали с моими. Но осмотр одежды Салли эту теорию не подтвердил. Когда мы осмотрели одежду ее парня, выяснилось, что на ней имеются крошечные капли крови, которые, как решили специалисты, объясняются тем, что, когда пуля разрывает мягкие ткани, кровь брызгает и попадает на любого, кто находится поблизости от жертвы. Выводы такие: молодой человек Салли стоял рядом с ней, когда в нее стреляли, а так как он утверждал, что больше никого вокруг не было, когда он ее нашел, то можно предположить, что стрелял именно он. Сторона защиты не согласилась с этим мнением, сказав, что такие следы появились в момент, когда парень обнимал Салли, обнаружив ее, а она кашляла кровью перед самой смертью. Дело дошло до суда. Все мы дали показания. Я попыталась объяснить, как огнестрельные раны могли привести к смерти Салли: я предположила, что ударная волна, вызванная застрявшей пулей, кинетической энергией разрушительно прошла через ткани мозга. Это можно сравнить с ударившей молнией: если ствол головного мозга, т. е. электростанция, оказался на пути ударной волны, в сущности, случилось короткое замыкание. Прямое следствие – моментальное прекращение работы сердечно-сосудистой и дыхательной систем. Эта версия пришлась стороне защиты не по душе, ведь, если девушка умерла почти сразу после выстрела, то не могла кашлять, когда парень нашел ее, а значит, это опровергало их объяснение пятен крови на одежде подсудимого. Предлагая свою версию событий того дня, я понимала, что сторона защиты станет яростно атаковать меня. Подобных моментов боишься больше всего, будучи свидетелем, – когда знаешь, что твои показания опровергнут версию защиты. Раньше я, бывало, молилась о божественном вмешательстве или хотя бы о том, чтобы судья приказал стороне защиты не давить на свидетеля. Но обычно мне приходилось крепиться и сохранять спокойствие. В такие моменты я и задавалась вопросом, зачем я все это делаю. Честно говоря, суть лишь в том, чтобы предоставить свои свидетельские показания и дать присяжным решить, согласны ли они с ними. Допрос со стороны защиты оказался непростым, но я выдержала. Присяжные и зрители в зале суда обычно не знают о том, что – чаще всего – судмедэксперты и адвокаты обеих стороны знакомы и уважают друг друга. Я никогда не принимала на свой счет вопросы относительно моих показаний: мы все играем свои роли в судебном процессе и должны делать это в интересах правосудия. Однако правосудие одного не всегда равняется правосудию другого. Я предпочитаю политику честности и всегда стараюсь быть именно таким свидетелем. Это признают обе стороны судебного процесса. Несправедливость начинается там, где мои показания не проверяются должным образом. Потому что речь здесь идет о том, как все участники процесса исполняют свои роли: дело разбирается, стороны обвинения и защиты выступают с заявлениями, а судья делает вывод из представленных улик. Во многих судебных процессах по делам об убийствах от обвиняемого не требовалось давать показания. Будет ли он или она это делать – решение стороны защиты. Это, конечно, вопрос их стратегии: если защита утверждает, что обвиняемого не было на месте преступления и он не совершал противозаконных действий, то тут и сказать нечего. У одного из самых опытных адвокатов защиты в Шотландии, Дональда Финдли, была интересная тактика в подобных случаях: как только я занимала место свидетеля, он поднимался, оглядывался, убеждаясь, что все видят его жест, и выходил из зала суда, шелестя мантией. Таким образом он давал понять, что не заинтересован в трагичных деталях дела, поскольку мой отчет не имеет никакого отношения к его клиенту. Я лишь подавляла вздох облегчения, так как понимала, что не попаду в неловкую ситуацию, если мои показания будут оспаривать. Прелесть работы на стороне защиты заключается в том, что ты получаешь доступ ко всем уликам, а не только к тем, которые сторона обвинения посчитала важными для дела, – можно ознакомиться со «списком неиспользованных материалов дела». Я получаю целые коробки таких материалов, которые сторона обвинения никогда не запросит. У меня могут уйти дни на то, чтобы увидеть картину целиком и понять, что относится к обстоятельствам смерти – и это уже решаю я, а не сторона защиты или обвинения. Читать все материалы может быть утомительно, особенно если дело касается домашнего насилия, когда оно длилось месяцами – физическое, эмоциональное и сексуальное, – прежде чем привести к смерти жертвы. Эксперту сложно оставаться беспристрастным, как и обычному гражданину, при чтении об ужасных событиях, приведших к чьей-то смерти, потому что иногда внутри все просто кричит: «Его нужно навсегда отправить за решетку» или «Почему она не убила его раньше?». Но я не среднестатистический гражданин: я могу рассмотреть аргументы обеих сторон, и моя задача – убедиться в том, что улики говорят сами за себя, в том числе и экспертиза судебного медика. Особенно мне интересно читать допросы подозреваемых. Несколько встреч с полицией, а ответ один: «Без комментариев». Их расспрашивают о днях или часах, приведших к убийству: с кем они были, кто что говорил. Им рассказывают подробности убийства, иногда показывают фотографии с места происшествия. «Без комментариев». А затем что-то происходит, и дело обретает иной оборот: они начинают разливаться соловьем, сыплют деталями. Что заставило их сознаться? Совесть заела? Или адвокат сказал, что стоит раскрыться, что факты говорят за себя, а все улики против подозреваемого? Я всегда думаю: «Ты бы протянул и до следующего допроса, но правда сильнее». Тем временем присяжные в Глазго вынесли приговор «виновен в убийстве» и отправили молодого человека Салли в тюрьму отбывать пожизненное заключение. Конец! Хотя погодите. Есть те, кто принимают приговор молчаливо, но большинство выражают протест, особенно когда речь идет о пожизненном заключении. Некоторые винят суд в несправедливости, другие уверяют, что невиновны. Сторона обвинения и полиция чувствуют, что справились со своей работой, и они удовлетворены приговором, равно как и семья жертвы. Все верят, что справедливость восторжествовала. Может, так. А может, и нет. Сторона защиты может сослаться на ошибку в законе, несправедливость судьи при вынесении приговора, особенно если защита не разъяснила присяжным, что могла иметь место самооборона, частичная оборона при потере контроля, провокация или нанесение ограниченного ущерба, что позволило бы им рассмотреть вариант непредумышленного убийства. Осужденный может быть очень недоволен своей командой защиты, утверждая, что они не смогли защитить его должным образом; что произошла судебная ошибка из-за того, что судья неправильно интерпретировал улики или вовсе их не признал; что совокупность доказательств не смогла повлиять на приговор. Что касается Салли, погибшей в Глазго: ее молодой человек подал апелляцию на том основании, что его защита не сработала должным образом, так как не вызвала собственных экспертов для опровержения показаний, данных судмедэкспертом в суде. Обжалования приговоров редко проходят успешно для подсудимого, однако в ходе повторного рассмотрения дела подтвердилось, что судебное заседание не было проведено так, как полагается, поэтому приговор аннулировали и назначили дату повторного слушания. Шесть лет спустя мы вернулись в зал суда. К тому моменту я работала заместителем государственного судмедэксперта Ирландии и, когда пришла повестка, находилась в Сьерра-Леоне по заданию ООН. Я полетела в Эдинбург через Париж. К сожалению, из-за особенностей работы в Сьерра-Леоне у меня был всего один комплект одежды для перелета, остальные вещи остались в городе. В аэропорту Парижа мне пришлось покупать что-то приемлемое, чтобы явиться в суд; выбор оказался ограничен, но все лучше, чем то, что было на мне. После 24-часовой дороги в аэропорту меня встретила полиция и сразу отвезла в зал суда для дачи показаний. Не самые идеальные условия. У новой команды защиты не было желания подвести своего клиента, поэтому они всячески старались выступить в суде хорошо. Тон перекрестного допроса был крайне враждебным. Мои показания подвергались всевозможным сомнениям со стороны адвоката защиты, а их судмедэксперт категорически настаивал на том, что я ошиблась в умозаключениях относительно характера смерти. Смерть от травмы головы не происходит мгновенно, как утверждала я: мозгу требуется время, чтобы остановить работу, поэтому девушка могла быть жива, когда ее молодой человек обнаружил ее. Как и на первом слушании, я согласилась с тем, что случай нестандартный. Я также согласилась, что обычно смерть от травмы головы происходит из-за серьезных повреждений мозга или его сдавливания при внутреннем кровотечении. Я проверяла: ни того, ни другого не обнаружилось. Эксперт, выступавший на первом слушании, придерживался тех же показаний. Стратегия защиты заключалась в том, чтобы опровергнуть показания эксперта обвинения. На этот раз сторона защиты дралась ревностно, а свидетели – в том числе и я, как эксперт, – уходили с поля боя изрядно покалеченными. По окончании судебного разбирательства новый состав присяжных удалился для рассмотрения представленных доказательств. На этот раз они вернулись с вердиктом «не доказано». В Шотландии подобный приговор – редкость: он означает, что доказательств недостаточно для вынесения обвинительного приговора, но есть некоторые сомнения в невиновности подсудимого. Проведя несколько лет в тюрьме, молодой человек вышел из здания суда свободным, но не невиновным. Моя роль как эксперта состоит в том, чтобы представить свои доказательства суду, в частности, присяжным: не только огласить факты, но и объяснить, как я пришла к таким выводам. После шести лет в медицинском институте и зубрежки терминологии на латыни в первый рабочий день в качестве судебного медика я получила задание все это бросить и вернуться к нормальному человеческому языку. Мои отчеты – длинные и детальные, в них может быть описано с десяток повреждений, внешних и внутренних. Я напоминаю себе о том, что описания развернутые и присяжным может быть сложно сосредоточенно слушать о каждом полученном синяке, ссадине, ножевом или огнестрельном ранении или рваной ране. Во время вскрытия каждое повреждение на теле фотографируется. Каждая фотография в принципе рассказывает историю, что уж говорить о фотографиях со вскрытия. Было бы куда проще, имей я возможность продемонстрировать эти снимки присяжным, подкрепляя свои описания, но сторона защиты считает, что подобное может пагубно повлиять на их клиента. Эй! Ваш клиент предстал перед судом в качестве обвиняемого по делу об убийстве, или я что-то не так понимаю? Чтобы наглядно показать, как сложно бывает сосредоточиться, когда судмедэксперт дает показания без каких-либо подкрепляющих материалов – фотографий, диаграмм или рисунков, – я проверила свою теорию на группе студентов-медиков. Разумеется, у них были как минимум базовые знания анатомии и медицинской терминологии. Каждому студенту дали лист бумаги с нарисованным контуром головы и шеи, после чего я зачитала часть отчета о вскрытии. Незадолго до этого я как раз давала показания по делу в уголовном суде Лондона Олд-Бейли. Убийство произошло в Ирландии, но убийца сбежал из страны. Чтобы не томить вас: его в конце концов арестовали и доставили в британский суд, так как мужчина оказался гражданином Великобритании. Речь шла о жестоком убийстве молодой женщины – ее несколько раз пырнули ножом. Дело оказалось интересным из-за ран на шее. При нападении можно ожидать хаотичных случайных ранений, но здесь раны в заднюю поверхность шеи были нанесены очень точно. Лезвие ножа прошло через мягкие ткани над шейным позвонком, частично перерезав спинной мозг. У нас родилось предположение, что нападавший был знаком с медициной. Это был ключевой момент, поскольку человек, представший перед судом за убийство, имел медицинское образование. Очень важно, чтобы присяжные понимали значение того, где располагались травмы и какое имели последствие. Вполне успешно я использовала в суде диаграммы, и прокурору удалось добиться обвинительного приговора. В своем мини-исследовании я попросила студентов послушать описание 12 ножевых ранений в голову и шею, после чего отметить каждое на диаграмме. Пока вроде бы неплохо. Но боже! Результаты оставляли желать лучшего. Большинству удалось нанести 12 ран на диаграмму, но анатомическое положение сильно различалось, и только десятая часть группы правильно показала местонахождение всех колото-резаных ран. Во второй части исследования я пыталась определить, поможет ли иллюстрация улучшить понимание того, о чем говорит эксперт. Студентам раздали цветные и черно-белые снимки, диаграммы, а также зарисовки ран от художника, после чего попросили разложить их по порядку, который, по их мнению, покажет, какие из иллюстраций окажутся наиболее полезными для присяжных. Большинству фотографии показались отталкивающими, и они выбрали диаграммы. Вот такие нежные создания наши юные врачи. Надеюсь, они заматереют раньше, чем выйдут в большой и страшный мир. Суть в том, что если студентам-медикам было трудно без иллюстраций, то для присяжных представить ранения порой и вовсе невозможно. Я вглядывалась в каждого, пока давала показания, искала так называемый синдром собаки, когда они кивают – значит, включены и следят за моими словами. Порой я ловила озадаченные взгляды, после чего пробовала объясниться немного по-другому, чтобы увидеть кивок «я вас понял». Иногда из-за того, что я так пристально следила за каждым присяжным, я замечала, что мои показания действуют на них плохо, потому что они сильно бледнели, – тогда я обращала внимание суда на это обстоятельство. К счастью, в подобных случаях всем вскоре становилось легче. Лишь однажды члена коллегии увезли на скорой, но судья решил, что мы можем продолжить и без одного человека. После того, как все свидетели дали показания, присяжные решают, виновен подсудимый или нет, исходя из всех предоставленных улик. Задача не из простых. Во многих процессах улики против обвиняемого настолько очевидны, что обвинительный приговор неизбежен, однако бывает, что присяжные могут засомневаться. В подобных ситуациях вердикт невозможно предугадать, все зависит от присяжных, вернее, от их выборки. Если в США подбор коллегии – настоящее искусство, то в Великобритании и Ирландии – скорее дело случая. Присяжные выбираются наугад из списка избирателей. Многие избегают обязанности быть присяжным, поэтому некоторые слои общества среди них не представлены. Сначала в суде собираются потенциальные присяжные, из которых – опять же – случайным образом выбираются те, кто будет участвовать в начинающемся процессе. Бояться нечего: детективы не роются в темном прошлом присяжных, их секреты надежно спрятаны. Как правило, если адвокатам нравится, как вы выглядите, – вы в деле, нет – вас исключают, но нужна веская причина, чтобы оспаривать участие кого-то из членов коллегии в судебном деле. Выбор присяжных – вопрос пары часов, а не дней. Награда за ваши старания – небольшие деньги на транспорт, около пяти фунтов на обед и мизерная сумма в счет пропущенных рабочих дней. В Ирландии обед нужно приносить с собой. Не слишком внушительная компенсация за то, что вы решаете чью-то судьбу в деле об убийстве. И они еще удивляются, почему люди избегают своего гражданского долга! Но людям тяжело осознать, что человек, сидящий на скамье подсудимых, действительно мог совершить преступление, которое так подробно днями или неделями описывают в суде. Суды, особенно уголовные, переполнены: суд или даже судья могут быть заняты, а дело могут отложить до тех пор, пока не появится окно в расписании. Порой не приходят важные свидетели, или подозреваемый в последний момент признает свою вину. И ладно присяжные, но только подумайте о подсудимом или свидетелях, которые являются в суд, чтобы услышать «приходите в другой день». Иногда вопрос решается быстро: улики ясно говорят, что подсудимый виновен; иногда среди присяжных мнения могут разделиться. Если присяжные не могут прийти к единому мнению, судья может вынести приговор в пользу решения большинства. Или отправить их на повторное совещание. На эту группу разных людей с разным опытом и прошлым оказывается колоссальное давление: они должны решить, виновен или нет, черное или белое. Однако если разобраться с жизнью сложно, то и со смертью не легче, и поэтому я всегда полагала, что шотландцы пришли к хорошей альтернативе: приговор «не доказано» (нет достаточных доказательств) означает, что улик не хватает ни для обвинительного приговора, ни для того, чтобы снять с человека обвинения. Это можно рассматривать как отговорку, но я не особенно удивлялась, когда этот вердикт выносили в некоторых судебных процессах по делу об убийствах, поскольку и мне казалось, что доказательства не были на сто процентов убедительными. Основная проблема заключается в том, что в таком случае подсудимого нельзя судить повторно. Понимаю, почему родственники жертвы в таких делах злятся: для них этот вердикт в той или иной мере означает, что преступник «невиновен». Человек, которого обвиняли в чудовищном преступлении, не сел в тюрьму, а справедливость не восторжествовала. Одним холодным дождливым пятничным вечером 1992 года со мной связалась полиция по поводу подозрительной смерти, случившейся в Гамильтоне, примерно в 25 километрах от Глазго. Тело молодой женщины нашли на автостоянке в кустах возле магазина Marks & Spencer в центре города. Я выехала на место преступления. Было темно, а к телу подобраться оказалось непросто. Оно лежало в самых зарослях, как будто женщину тащили: упасть так далеко она не могла, да и добровольно пойти – вряд ли. Она лежала на спине, одежда в беспорядке, нижнее белье отсутствовало. При плохом освещении трудно было разобрать повреждения на теле, но лицо покрывала кровь, а ветки, казалось, торчали из носа. Боясь потерять улики, шатаясь по месту преступления, мы приняли решение вытащить тело и как можно скорее доставить его в морг. Мы обнаружили все признаки убийства на сексуальной почве. Если мы правы, то время имело принципиальное значение. Я хотела немедленно провести вскрытие, чтобы собрать важные для следствия улики, которые могли бы помочь в опознании убийцы. В Шотландии на вскрытии должны присутствовать два судмедэксперта, поэтому я позвонила доктору Уолтеру Спилгу, своему коллеге, который в тот день дежурил на дому. Я извинилась за поздний звонок и попросила приехать в морг Глазго. Мы проработали всю ночь. Как только мы осмотрели тело при ярком освещении, стало понятно, какая серьезная работа нам предстоит. Девушку изувечили до неузнаваемости. Но, как и в любом другом деле, мы начали с ее макушки и за несколько часов дошли до ступней. Перед нами стояла задача опознать жертву, определить причину смерти и собрать доказательства. Нам повезло: при ней оказалось студенческое удостоверение, в котором были фотография и имя, Аманда Даффи. К сожалению, из-за полученных травм мы не могли быть уверены, что перед нами именно Аманда, потому что ее лицо было сильно поцарапано, стало темно-коричневым и распухло. Но волосы на фотографии были такими же, как у жертвы, длинными с тугими завитками. Мы предположили, что это Аманда. Тело покрывали ужасные травмы. Девушку били по голове, а повреждения на шее свидетельствовали о том, что ее душили ладонью, рукой или даже ногой. Ее смерти могли поспособствовать травмы головы или шеи, но, вероятно, повлияло все в совокупности. На нее совершили жестокое нападение. Состояние одежды и следы травм также говорили, что нападение было совершено с целью сексуального насилия. Сложность заключалась в том, что тело изуродовали уже после убийства, ветки сунули в нос, рот и влагалище. Я никогда ничего подобного не видела, и даже Уолтер, человек бывалый в нашем деле, притих. Я все это время вела записи. Настроение в морге повисло мрачное. Обычно на выходных мы разбирались с убийствами от рук банд и со случаями домашнего насилия. Этот случай выбивался: Аманда всего несколькими часами ранее праздновала новый этап своей жизни, и кто-то забрал у нее эту жизнь самым жестоким образом. Мы собрались вокруг тела молодой девушки, будто в попытке ее защитить. К сожалению, для этого было слишком поздно. Тогда мы постарались сделать все, что в наших силах: убедиться, что все улики зафиксированы, а каждый волосок и кусочек ткани сняты с тела. Если есть та самая улика, которая поможет нам опознать убийцу, мы ее найдем. К утру мы сделали все возможное. Осталось только одно: во время осмотра тела мы описали травму на груди, это была необычная рана в необычном месте. Я подумала, что она напоминает след от укуса, а значит, нужно связаться с судебным стоматологом и попросить его прибыть в морг. Затем нужно было проинформировать семью и попросить ближайших родственников приехать в морг, чтобы те подтвердили наше предположение, что это Аманда Даффи. В большинстве случаев никаких колебаний в этом вопросе нет. Конечно, никому не хочется рано утром услышать стук в дверь, никому не хочется ехать в морг на опознание члена семьи, но мы должны были точно знать, Аманда ли лежит перед нами. Лицо девушки было так повреждено – вполне вероятно, что это мог оказаться кто-то другой. Студенты часто берут удостоверения друг друга, но если и правда это Аманда Даффи, что почувствуют родители, увидев ее такой? Тогда мы решили сперва попробовать установить ее личность другим путем. Нам помог судебный стоматолог, который описал ее зубы и сравнил со стоматологическими записями Аманды Даффи. Перед нами лежала именно она. Он также подтвердил, что рана на груди – агрессивный укус (потому что кожа оказалась порвана), и убийца оставил характерный след от зубов. По этой детали врач смог составить стоматологический профиль и сделать слепок укуса, благодаря чему позже удалось предположительно установить личность человека, виновного в убийстве. У нас на руках была причина смерти, улики, а также тело, которое мы изучили при помощи научных методов. Что еще мы могли сделать? Поразмыслив, мы решили проявить сочувствие к родителям Аманды и дать семье запомнить Аманду такой, какой она была, одетой для вечеринки, взволнованной по поводу будущего, а не замученной и избитой, безжизненно лежащей на столе в морге. Патерналистский подход, который, как мы теперь понимаем, не всегда совпадает с интересами семей. За годы работы я усвоила, что семьям не всегда достаточно знать, что их близкий умер: многие желают увидеть человека собственными глазами, потрогать, подержаться за него, поцеловать и поплакать над телом. Мы отказали семье Аманды в этом праве. Теперь я стараюсь дать семьям попрощаться со своими родными. Такое не всегда возможно, но даже если они могут увидеть тело или подержать за руку – этого часто достаточно. Современные лаборанты морга обучены процедуре восстановления, как и похоронное бюро, однако в некоторых случаях мне приходится обращаться за особой помощью к специалистам. Одним из таких профессионалов является лаборант Глин Таллон, он опытен, к нему обращаются, когда дело связано с серьезными травмами головы или посмертными изменениями, например, изменением цвета кожи или отеками. Он мастерски скрывает это или маскирует, чтобы семьи не были так шокированы тем, как изменился их близкий человек. Услуги Глина стоят дорого, и не каждый может их себе позволить, но Глин не жалеет времени и помогает в особенно тяжелых ситуациях. Например, его услуги пригодились в недавнем деле, когда муж убил свою жену и спрятал тело на несколько дней. Женщину с трудом можно было узнать из-за травм и посмертных изменений, но Глин поколдовал над ней, и семья смогла увидеть тело. Но родителям Аманды предстояло перенести еще один удар, который в итоге привел к изменению в законодательстве. Когда дело дошло до суда, обвиняемым оказался мужчина, Фрэнсис Олд, Аманда его знала и в ту ночь появлялась в его обществе. Фрэнсис сообщил, что видел девушку в ту ночь в компании другого мужчины, с которым она и ушла. Причину смерти никто не оспаривал. Я рассказала о травмах, поделилась мнением о том, как погибшая могла их получить, после чего детально описала посмертные повреждения. Даже адвокат защиты согласился, что смерть была чудовищной, но, разумеется, его клиент не имел к ней никакого отношения. Не было сомнений, что только психически нездоровый человек мог совершить подобное, а этот мужчина оказался здоров. Вот вам еще одна уловка защиты: нормальный, здоровый человек не может совершать ужасных поступков, поэтому человек, совершивший подобное, явно должен быть не в своем уме. Убедительной уликой стал укус на груди девушки. Сомнений не было: его оставил Фрэнсис Олд, чего он не отрицал, однако меня поразило его заявление, что после этого девушка поправила одежду и ушла с другим мужчиной. На лифчике не было следов крови. Судмедэксперт подтвердил это и сообщил, что волосы, найденные на месте преступления, совпадают с волосами Фрэнсиса Олда. Адвокат защиты, Дональд Финдли, отклонил эту улику, сославшись на вторичный перенос: волосы оказались на Аманде, когда они с обвиняемым находились вместе, а значит, Фрэнсису не нужно было находиться на месте убийства, чтобы оставить там свои волосы. Криминалист согласился. Когда все эксперты дали показания, присяжные удалились для вынесения приговора. «Не доказано». Обвиняемый ушел из здания суда. Большинство слушателей приговор поразил, однако я с самого начала сомневалась, что присяжные решат в пользу тюремного заключения. Дональд Финдли опроверг некоторые из улик, полученных в ходе экспертизы, чем и вызвал сомнения у присяжных. Родители Аманды были опустошены произошедшим: казалось бы, решенное дело с понятным исходом, но преступник на свободе, а их дочь мертва. На этом история не закончилась. Родители Аманды пытались исправить положение. Один из вариантов – возбудить дело частного обвинения против человека. Такое бывает нечасто, но подобное происходило в деле О. Джея Симпсона в Америке и в деле об убийстве Стивена Лоуренса в Великобритании. Так что семья Даффи выдвинула гражданский иск против Фрэнсиса Олда. Уровень доказательности в гражданском суде ниже, чем в уголовном: вероятность преступления против фактов, не вызывающих обоснованные сомнения. Фрэнсис Олд был признан виновным в смерти Аманды Даффи и обязан был выплатить ее родителям 50 тысяч фунтов. Гражданский суд может назначить лишь выплату компенсации. Родители Аманды так и не получили эти деньги. После уголовного процесса по делу об убийстве дочери родители Аманды неустанно ратовали за изменения в законе: им хотелось отмены приговора «не доказано». В Шотландии в 2011 году был принят закон о вторичном привлечении к уголовной ответственности за одно и то же преступление, почти через 20 лет после смерти Аманды. Теперь любого можно судить за одно преступление дважды, но вердикт «не доказано» остался. Дело о смерти Аманды рассматривали повторно, однако суд так и не принял доказательства, поэтому Фрэнсис Олд остался свободным человеком. Через пару лет он умер от рака, а у родителей Аманды так и не появилось чувство, что справедливость восторжествовала. Выступая в суде, я в полной мере осознаю силу собственных показаний. Всегда есть страх несправедливого приговора для подсудимого, но что если при этом есть шанс несправедливо обойтись с семьей погибшего?