ГЛАВА V. — МОРАЛЬНОЕ ЛЕЧЕНИЕ.

РАЗДЕЛ I. НАБЛЮДЕНИЯ.

Важность управления с лечебной точки зрения — Сила самообладания, которой владеют маньяки — Расстройство как интеллектуальных способностей, так эмоций и чувств, носит как правило частичный характер — О злонамеренных предрасположенностях, проявляемых умалишенными — Мощный эффект благоразумной доброты — Методы работы, принятые в Ретрите, представлены под тремя подзаголовками.

Какой бы теории мы ни придерживались в отношении отдаленных причин безумия, мы должны считать чрезвычайно важным моральное лечение или управление.

Если мы согласимся с тем, что болезнь возникает в разуме, незамедлительные аппликации к нему очевидным образом будут самыми естественными, и, скорее всего, будут сопровождаться успехом. Если же, напротив, мы предположим, что разум не подвержен травмам или разрушениям, и что во всех случаях явных расстройств сознания действительно наличествует некая телесная болезнь, пусть и невидимая и неизвестная, мы все же с готовностью признаем, исходя из взаимодействия двух частей нашего организма друг на друга, что наибольшее внимание необходимо уделить тому, что предположительно повреждает разум.

При нынешнем несовершенном состоянии наших знаний о чрезвычайно интересной отрасли исцеляющего искусства, относящейся к излечению сумасшествия, и будучи неспособным, по большей части, определить свое истинное место в сложных лабиринтах нашей структуры, здравомыслящий врач очень часто вынужден применять свои средства главным образом для облегчения и подавления симптомов.

Однако опыт Заведения, практики которого мы пытаемся описать, счастливо показал, что для лечения и смягчения помешательства многое можно сделать посредством разумных способов управления и морального лечения. Управляющий, он же и аптекарь в Ретрите, после более чем пятнадцатилетнего опыта полностью разделяет взгляды умнейшего д-ра Пинеля в своей сравнительной оценке моральных и медицинских средств. Врач выражает собственное мнение следующим образом: «Придавая, как я делаю, мало значения фармацевтическим препаратам, и с полным на то обоснованием прибегая к физическому и моральному курсам лечения в случаях, где излечение возможно, я не намерен посвящать многие из моих страниц лекарствам и медикаментам».

Крайне сложно донести нечто большее, нежели общие принципы, влияющие на тех, кто руководит умалишенными. К несчастью, в значительной степени верно, что «манеру лечения, приобретаемую опытом и постоянным общением с безумцами, невозможно пересказать; ей можно обучиться, но она все равно погибает вместе с ее обладателями»[34]. Однако, мне кажется, что свободный обмен деталями различных способов управления наверняка посодействует росту нашего запаса правильных общих принципов по этой важной теме.

Душевнобольные обычно сохраняют некую степень контроля над своими своевольными наклонностями. Их мыслительные и моральные способности, а также способности к действию обычно скорее извращены, нежели уничтожены; зачастую бывает и так, что затронута только одна способность. Расстройство иногда бывает частичным, и его можно определить по ошибочным представлениям в одной конкретной сфере. По всем остальным вопросам рассудок, по всей видимости, сохраняет свою привычную исправность.

Такая же частичная перверсия при данной болезни обнаруживается в отношении к привязанностям. Впрочем, безразличие или отвращение к ближайшим родственникам зачастую является ранним и огорчительным признаком сумасшествия, когда.

Совсем забыты Милые картины былых утех Супружеской любви, родительской отрады; И чувства прежние в душе уж не живут. Т. Пенроуз. Безумие

И все же наличие доброжелательных чувств зачастую убедительнейшим образом подтверждается привязанностью пациента к тем, кто непосредственно о них заботится, и кто относится к ним со здравомыслием и человечностью. Аптекарь Бетлемской больницы говорит[35]: «Я действительно могу заявить, что редко когда мне не удавалось приобрести доверие душевнобольных и снискать их уважение посредством мягкости манер и доброго обращения, и с помощью этих средств обеспечить себе среди них почтение и послушание». Руководители Ретрита свидетельствуют о том же самом. И я твердо верю, что подавляющее большинство случаев, когда злоумышленные намерения особо явственны и рассматриваются как характеристики расстройства, их можно с легкостью приписать к второстепенным причинам, возникающим из особых обстоятельств пациента, или способа управления.

Пациент, которого держат дома взаперти, естественно чувствует определенную обиду, когда те, кем он привык командовать, отказываются подчиняться его приказам или пытаются изолировать его. Полагаю, в какой-то мере мы можем также приписать к аналогичным второстепенным причинам то очевидное отсутствие социальных привязанностей и то печальное безразличие к привычным источникам домашних удовольствий, о которых мы только что говорили. Несчастный безумец часто не осознает собственную болезнь. Он не способен объяснить себе изменения в поведении жены, детей и окружающих его друзей. Они кажутся ему жестокими, непослушными и неблагодарными. Болезнь усугубляет их поведение в его понимании и приводит безумца к многочисленным необоснованным подозрениям. Отсюда, отчуждение эмоций зачастую может быть естественным следствием либо надлежащего и необходимого, либо ошибочного поведения друзей по отношению к нему.

В таких случаях разумная доброта других обычно побуждает благодарность и привязанность пациента. Даже в тех прискорбных случаях, когда изобретательной доброжелательности управляющего не удается снискать доверие, и болезнь, подобно желтухе, изменяет саму картину мира пациента и представляет все человечество как объединившихся врагов, существование социальных привязанностей часто заявляет о себе самым поразительным образом, к примеру, привязанностью к некоторым животным — братьям нашим меньшим.

Бесспорно, имеются случаи, когда расстройство характеризуется в основном злобной недоброжелательной предрасположенностью; но у нас в Ретрите подобное случалось крайне редко. Тем не менее, у многих пациентов такие настроения время от времени проявлялись самым очевидным образом или легко возбуждались ненадлежащим обращением.

Представленный нами краткий очерк характера помешанного следует рассматривать как ограниченный двумя состояниями болезни: мания и меланхолия. Однако часто бывает так, что большая или меньшая степень слабоумия следует за более буйным возбуждением рассудка. Произошло достаточное количество случаев, подходящих под это описание, что дало мне право утверждать — даже в этих безнадежных случаях умственного расстройства (mental alienation)[36] часто выказываются значительные теплые чувства, и пациентов этой категории можно, в большинстве случаев, с легкостью развлечь и доставить им удовольствие.

Если предшествующий краткий обзор верен, то полагаю, не составит труда вывести теоретически общие принципы морального лечения и управления. Но к счастью, у меня мало поводов для теории, поскольку я занимаюсь тем, что рассказываю не только о том, что надлежит сделать, но в большинстве случаев о том, что фактически выполняется.

Моральное лечение душевнобольных, судя по всему, разделяется на три части. И в соответствии с этим можно организовать методы работы в Ретрите. Посему нам предстоит исследовать:

I. Какими способами можно укреплять и оказывать содействие способности пациента контролировать расстройство.

II. Какие способы принуждения используются, когда смирительные средства абсолютно необходимы.

III. Каким образом создаются благоприятные условия для покоя умалишенных.

РАЗДЕЛ II. О ТОМ, КАК ПОМОЧЬ ПАЦИЕНТУ КОНТРОЛИРОВАТЬ СЕБЯ.

Сила самоконтроля убедительно выказала себя в Ретрите — Мотивы для проявления самоконтроля — Выводы о возбуждении страха, сделанные исходя из вышесказанного — О степени, в которой возбуждение страха может быть полезным — О возбуждении буйного помешательства ненадлежащим обращением; и о действенности убеждения и доброго отношения в деле обретения самоконтроля — Довод в пользу системы устрашения. О поведении служителей по отношению к сумасшедшим при первом знакомстве — Аналогия между разумным обращением с детьми и с умалишенными — О том, как говорить с маньяками — О взывании к разуму пациента на предмет его галлюцинации — О беседе, адаптированной для меланхоликов — Благотворные воздействия физических упражнений и многообразие целей для этой группы, проиллюстрированное волнующим примером — Преимущество регулярного труда в некоторых случаях — Стремление к уважению являет собой мощную причину для достижения самоконтроля — Другие способы взращивания самообладания — Помощь религии в содействии самообладанию — Подсказки служителям, работающим с умалишенными.

Мы уже отмечали, что большинство душевнобольных в значительной степени сохраняют способность к самообладанию, и что применение и совершенствование этой способности сопровождается самыми благотворными последствиями. Хотя многих невозможно заставить осознать неразумность их поведения или мнений, все же в целом они осознают те особенности, за которые общество полагает их надлежащими объектами для изоляции. Таким образом, в Заведении, описываемом здесь, часто случается так, что пациент, впервые встречаясь с нами, пытается скрыть все следы умственного расстройства. Бывало и так, что усилия оказывались настолько успешными, что лица, которые, вне всякого сомнения, демонстрировали чрезвычайно яркие приметы безумия, и которых дома объявляли неуправляемым, не проявляли достаточных симптомов расстройства в течение очень значительного времени, что мешало врачу объявить их non compos mentis (невменяемыми). Несомненно, представление о том, что их раннее освобождение, что беспокоит больше всего, и их лечение во время изоляции будут зависеть в значительной степени от их поведения, имеет тенденцию создавать эту спасительную сдержанность на пути нездоровых пристрастий. Кроме того, как следствие, возникает мысль о том, что безумие во всех его формах способно осуществлять полноценный контроль путем возбуждения принципа страха в достаточной мере. Это умозрительное мнение, невзирая на то, что каждодневный опыт прямо ему противоречит, составляет наилучшее оправдание из всех возможных тем варварским практикам, что зачастую преобладают в лечении умалишенных.

Принцип страха, редко ослабевающий при душевных расстройствах, считается очень важным в управлении пациентами. Но не допускается возбуждать это чувство выше того уровня, который естественно возникает из принятых в семье правил. Ни цепи, ни телесные наказания в нашем Заведении не допускаются ни под каким предлогом. По этой причине и угрожать пациентам такими жестокостями нельзя. Тем не менее, во всех учреждениях, созданных для приема душевнобольных, необходимо принимать во внимание общий комфорт. Буйных требуется отделять от более спокойных и применять к ним определенные меры для предотвращения агрессивного поведения по отношению к товарищам по несчастью. Соответственно, пациентов подразделяют на категории настолько точно, насколько возможно, согласно той степени, в которой они приближаются к разумному или благонравному поведению.

Они быстро осознают, а если нет, то при первой возможности им сообщают, что обращение с ними в значительной степени зависит от их поведения. Таким образом, принуждение проистекает как своего рода необходимое следствие и выполняется таким манером, который подчеркивает нежелание служителя, а посему оно редко усиливает буйство пациента или вызывает ту лихорадочную, а иногда и необузданную возбудимость, придающую окончательную завершенность маниакальному характеру, при наличии которого способность к самоконтролю полностью утрачена.

Нет никакого сомнения в том, что принцип страха, заложенный в человеческом разуме, оказывает благотворное влияние на общество при условии его умеренного и разумного использования, что и происходит при действии справедливых и равноправных законов. Принцип этот также особенно полезен в образовании детей, у которых несовершенное знание и суждение служит поводом к тому, что они менее подвержены влиянию других мотивов. Но там, где чувство страха слишком возбуждено, там, где страх становится главным мотивом к действию, он, безусловно, склонен к ослаблению благожелательных чувств и принижению разума. Как хорошо спел поэт Свободы,

Все ограниченья, Помимо тех, что мудрость возлагает на злого человека, Есть зло; вредят способностям, препятствуют Прогрессу на пути науки, и закрывают Взгляду на открытья путь; И порождают В тех, кто ими занедужил, ум низменный, И скотский, скудный интеллект, негодный для того, Чтоб быть жильцом у человека в благородной форме. У. Купер. Задача. Книга V

Таким образом, представляется разумным возбуждать, насколько это возможно, действие высших мотивов, а страх следует вызывать только тогда, когда невозможно добиться нужной цели другими методами. Если принять это за истинный масштаб оценки той степени, в которой этот принцип, в общем, может быть использованным, оказывается, что в Ретрите он равным образом применим к душевнобольным.

Сама мысль о том, что постоянное или частое возбуждение ощущения страха способно «повелеть меланхолии перестать скорбеть», слишком явно абсурдна в теории, чтобы требовать опровержения на практике. К несчастью, тому свидетельствует слишком много накопленного опыта, и, как следствие, это, возможно, в значительной степени объясняет, почему меланхолия считается настолько менее восприимчивой к лечению, нежели мания. Вне всякого сомнения, именно мягкой системе лечения, принятой в Ретрите, мы можем отчасти приписать счастливое выздоровление такой большой доли пациентов в меланхолии.

Является ли принцип насильственного возбуждения страха лучше приспособленным к тому, чтобы дать возможность маньяку контролировать свой бред и подавлять свои эмоции? Разве не общеизвестно, что страсти многих маньяков крайне легко возбудимы? И, когда они уже входят в это состояние, разве не оказываются все моральные способы усмирить их столь же неэффективными, какой была бы попытка утишить извержение Этны искусственными средствами?

И если правда то, что притеснение делает из мудреца безумца, то неужели можно предположить, что порка, оскорбления и увечья, причина которых остается неизвестной их получателю, рассчитаны на то, чтобы сделать мудреца из сумасшедшего? И что подобные приемы не послужат к усугублению его болезни и не будут возбуждать его негодование? Не попытаться ли нам, исходя из этого, со всей ясностью осознать, почему буйное помешательство почти незнакомо в Ретрите? Почему все пациенты носят одежду и, как правило, склонны принимать благопристойное поведение?

Управляющий нашего Заведения полностью согласен с мнением, что состояние буйного помешательства очень часто вызывается способом управления. Несколько лет тому назад в нашем Заведении произошел поразительный случай, способный послужить иллюстрацией к этому мнению. Пациент, довольно злопамятный и с большим самомнением, который ранее вел себя с вполне приемлемой пристойностью, однажды взобрался на окно, выходившее во дворик, где его содержали, и забавлялся созерцанием внутреннего убранства помещения. Служитель, работавший у нас недавно, узрев сложившуюся ситуацию, поспешно подбежал к нему и без всяких предисловий стащил его на землю. Пациент был крайне возмущен; незамедлительно воспоследовала драка, в которой он преуспел, отшвырнув своего противника; и если бы громкие вопли этого служителя не встревожили обитателей дома, возможно, он поплатился бы жизнью за свое опрометчивое поведение. Буйное состояние рассудка пациента продолжалось недолго, но после этого происшествия он стал еще более злопамятным и буйным.

В некоторых случаях управляющий имел дело с временными приступами буйного помешательства, вызванными лишениями, необходимыми при рецидиве после значительного периода ясного сознания, во время которого пациент пользовался многими привилегиями, несовместимыми с его состоянием во время обострения. Здесь мы хотели бы предложить целесообразный вариант там, где только возможно, использовать для контроля пациента во время его пароксизмов тех служителей, с кем он мало общался во время ясных промежутков. Примеры буйного помешательства, однако, очень редки. Но к нам поступило значительное число пациентов, о которых сообщалось, что они настолько буйно помешанные, что им требуется постоянное принудительное стеснение.

Свидетельства служителей, работавших с пациентами еще до помещения их в Ретрит, не считаются достаточной причиной для любого чрезвычайного ограничения свободы; и имели место случаи, когда убеждения и доброе обращение вытесняли необходимость каких-либо принудительных средств.

Несколько лет тому назад в Заведение доставили мужчину в возрасте около тридцати четырех лет, почти геркулесова роста и размера. Припадки случались у него уже несколько раз. И поэтому во время нынешнего приступа его заковали в цепи, а одежду можно было снимать и надевать с помощью завязок, не трогая при этом наручники. Несмотря на это, по прибытии в Ретрит с него сняли наручники и ввели в помещение, где ужинали управляющие. Больной был спокоен; казалось, его внимание приковано к новой ситуации. Его пригласили присоединиться к трапезе, во время которой он вел себя с приемлемой пристойностью. После завершения трапезы управляющий проводил пациента в его комнату и рассказал об обстоятельствах, от которых будет зависеть обращение с ним, причем главным желанием было обеспечить максимально удобное пребывание в Заведении для каждого обитателя, и он искренне надеялся, что поведение пациента сделает ненужным принуждение. Умалишенный почувствовал доброту обращения с ним. Он обещал сдерживать себя и настолько преуспел в этом, что за все время пребывания к нему не понадобилось применять никаких средств принуждения. Этот случай дает яркий пример эффективности мягкого лечения. Пациент часто вел себя шумно, угрожал своим служителям, которым очень хотелось усмирить его смирительной рубашкой, чтобы защитить себя. Когда такое случалось, управляющий шел в палату, и, несмотря на то, что при его появлении казалось, что возбуждение больного только возрастало, все же после того, как он садился рядом с пациентом и какое-то время спокойно оставался там, неистовая ажитация постепенно убывала и больной начинал внимательно вслушиваться в увещевания и доводы своего дружелюбного посетителя. После таких разговоров пациент, как правило, чувствовал себя лучше в течение нескольких дней или недель. Примерно через четыре месяца его выписали совершенно выздоровевшим.

Можно ли усомниться в том, что в данном случае болезнь была значительно усилена тем, как с ним обращались? Или в том, что последующее доброе обращение выказало великолепную предрасположенность к содействию его выздоровлению?

Вероятно, можно настаивать — и я прекрасно осведомлен об этом — что существует значительная категория пациентов, чьи странности можно в значительной степени контролировать, и кого можно удерживать в покорности и кажущемся соблюдении благопристойной манеры поведения посредством жесткого возбуждения принципа страха. Их можно заставить подчиняться своим служителям с превеликой готовностью: вставать, садиться, стоять, ходить или бегать ради их развлечения, пусть даже повеление выражается только взглядом. Такое послушание, сопровождаемое иной раз даже видимостью привязанности, мы нередко видим у бедных животных, выставленных, чтобы удовлетворить нашу любознательность к естественной истории. Но, наблюдая за подобными представлениями, кому удастся избежать размышления над тем, что та готовность, с которой дикий тигр подчиняется своему хозяину, есть результат обращения, узнав о котором человечество содрогнется; и неужто мы будем предлагать такие средства для того,

Чтоб умиротворить волнение в груди, Где сумасшествие так долго пребывало; Чтобы прогнать отчаяние — исчадье ада, Очистить чтоб чело забот от мрачных; И Меланхолия в печали кончила скорбеть, Спокойный Разум чтоб вернулся вновь ко власти; И умственная сила возродилась. Шарлотта Ричардсон

Если бы те, кто дружен с так называемой системой управления ужасом, могли бы доказать, невзирая на то, что такая система способна закрепить страдания большей части меланхоликов на всю жизнь и довести многих из более возбудимых маньяков до бешенства или отчаяния, что все же эта система — если рассматривать ее действенность в большом масштабе — приспособлена к тому, чтобы содействовать излечению безумия, тогда у них было бы хоть какое-то оправдание за избирательное принятие ее. Если же, напротив, сообщение о доле излечений в Ретрите в достаточной степени докажет эффективность умеренных способов, не будут ли те, кто принимает противоположную линию лечения, поступать разумно, задумавшись об ужасной ответственности, сопутствующей их образу действия? Давайте постоянно помнить, что есть Существо, для чьих глаз темнота есть свет; кто видит самые сокровенные глубины подземелья, и кто объявил: «Ради страдания нищих и воздыхания бедных ныне восстану». (Псалтирь 12:5).

Что касается уместности возбуждающего страха, как средства, содействующего лечению безумия, ибо он позволяет пациенту контролировать себя, с точки зрения, которой мы сейчас придерживаемся, будет, пожалуй, почти излишним объявить, что, по нашему мнению, получившее широкое распространение представление о том, что знакомство с умалишенным необходимо начинать с демонстрации силы или же производить впечатление суровости, совершенно ошибочно. Эмоциональная окраска, связанная с этой жестокой системой, вероятно, продиктована косностью и страхами, столь долго преобладавшими и, к несчастью, все еще преобладающими во многих убежищах, принимающих душевнобольных.

Существует много аналогий между разумным обращением с детьми и с сумасшедшими. Локк заметил, что воспитание — это «большое искусство, и тот, кто нашел способ сохранить душу ребенка непринужденной, деятельной и свободной и в то же время удерживать ребенка от многих вещей, к которым его влечет, и направлять его к тому, что ему не совсем нравится»[37].

В высшей степени желательно, чтобы служители, занимающиеся душевнобольными, обладали именно таким влиянием на их рассудки; но этого невозможно добиться строгостью и суровостью. Как правило, не достигнут большего успеха и попытки принять важный вид и напугать пациента возможными последствиями.

Излишняя фамильярность с маниакальным пациентом в момент, когда тот впервые попадает в новую ситуацию, как правило, не считается целесообразной. В некоторых случаях это может иметь тенденцию к уменьшению авторитета служителя, который время от времени необходимо проявлять. Иногда бывают также случаи, когда сухая и солидная манера держать себя может дать преимущества. Но, в общем и целом, даже в отношении более буйных и шумных маньяков успешным оказывается совсем иное поведение; лучше всего подступаться к ним с мягкой убедительностью. Управляющий уверяет, что в этих случаях он обнаружил, что особенно необходимо говорить с пациентом голосом добрым и пониженным. Так что верны античные максимы,

Кроткий ответ отвращает гнев. Соломон Мягкая речь лечит ум, гневом помраченный. Эсхил

Однако следует понимать, что убеждение, распространяемое на пациентов, ограничено теми моментами, которые влияют на их свободу или комфорт. Не было установлено никаких преимуществ, возникающих из попыток урезонить наших пациентов касательно их конкретных галлюцинаций. Одним из отличительных признаков безумия является фиксированная ложная концепция, которая служит причиной почти полной неспособности прислушаться к доводам. Соответственно, попытка опровергнуть их убеждения, как правило, раздражает их, и еще сильнее вбивает им в голову ложное восприятие. Было несколько случаев, когда, с помощью какого-то поразительного свидетельства удавалось вырвать маньяка из его излюбленного, несовместимого со здравым смыслом представления. Но равным образом вслед за этим в силу вступало иное, столь же безрассудное.

Что касается меланхоликов, то беседовать об их унынии полагаю в высшей степени неразумным. Следовать надлежит прямо противоположной методе. Прибегать можно к всевозможным способам, чтобы соблазнить разум отвлечься от своих излюбленных, но печальных размышлений с помощью физических упражнений, прогулок, бесед, чтения и других невинных разновидностей отдыха и развлечений. В нескольких случаях мы наблюдали в нашем Заведении поразительный эффект от упражнений и разнообразных видов деятельности. Несколько лет тому назад к нам, по его собственной просьбе, поступил пациент с ярко выраженными меланхолическими и ипохондрическими симптомами. От дома до нас он прошел расстояние в 200 миль в компании с другом; и по прибытии обнаружил гораздо меньшую склонность к обсуждению собственных абсурдных и меланхолических взглядов на свое состояние, нежели прежде.

(Хотя у этого пациента сохранилось гораздо меньшая склонность к беседам на данную тему, ипохондрические идеи все же остались, как доказывает следующее описание им самого себя, почти дословно воспроизводящее его собственное высказывание: «У меня нет души; у меня нет ни сердца, ни печени, ни легких; у меня вообще ничего нет в теле, ни капли крови в венах. Кости мои все сгорели в пепел: у меня нет мозга; а голова иногда тяжела, как железная, а иногда мягкая, как пудинг». Другой пациент, его сотоварищ по несчастью и тоже ипохондрик, развлекался, перелагая это трогательное нелепое описание в следующие стихотворные строки:

Взгляните, о друзья мои, на это чудо, Се человек, слова которого правдивы, Живет он без души; Нет у него ни печени, ни легких, нет и сердца, И все ж, хоть иногда, он весел так, Как будто все на месте. И голова его (так говорит он) Теперь тверда, как из железа, но тут же Мягка вдруг, как кисель застывший; Сгорели легкие и жилы; И не хватает языков без счета, Чтоб жалобы его вам рассказать. Вдобавок тот, кто схожую картину здесь рисует, И сам ведь от того же паникует, И у него все плохо от макушки и до пят; Коль можете, друзья, На помощь к нам придите, Вновь человеком стать нам помогите, Чтобы покинуть это место мы могли.)

Этот пациент был садовником по профессии, и управляющий незамедлительно усмотрел, исходя из воздействия долгого путешествия, уместность держать его занятым. Он провел больного в сад, беседовал с ним о садоводстве и вскоре обнаружил, что пациент великолепно разбирается в формирующей обрезке и других разделах своего искусства. Он предложил несколько улучшений в организации сада, которые были приняты, и садовника попросили предоставить пациенту полную занятость. Однако вскоре он проявил нерасположение к регулярным усилиям и значительную склонность к бродяжничеству, что и раньше было одной из характерных особенностей его недуга. Садовнику неоднократно предписывалось поощрять трудовые занятия пациента и следить за тем, чтобы тот не покидал территорию. Но, к сожалению, исключительные способности пациента возбудил ревность в сознании садовника, что заставило его с неприязнью относиться к помощи со стороны больного; и как соответственно можно было предположить, пациент повиновался инструкциям садовника весьма неидеально.

Несколько раз бедняга бродил вокруг заведения за пределами сада, что, учитывая состояние его рассудка, повергало семью в значительное беспокойство. Разумеется, стало необходимо больше времени держать его взаперти, однако он часто уходил. Управляющий пользовался возможностью сопровождать его в прогулке по полям или по саду и на некоторое время занять его спокойным ручным трудом. Поскольку расстройство усиливалось, все труднее становилось заставить пациента работать с напряжением сил; но даже в этом состоянии, поработав некоторое время он, судя по всему, забывал свои мучительные мысли и чувства, и, бывало, с явным здравомыслием обсуждал общие темы.

В этом поистине прискорбном случае управляющий несколько раз пробовал эффективность длительных прогулок, во время которых наличествовали многообразные и привлекательные обстоятельства, но ни они, ни беседы, которые велись, не могли выманить пациента из «настроений, одолевавших его собственный рассудок» столь же эффективно, как регулярная упорная работа в саду. Однако нет ничего невероятного в том, что из той превосходной манеры, в коей наш пациент выполнял свою работу, воспоследовала та степень уверенности в себе, которая и оказала благотворное влияние; а если бы образование увеличило его любопытство, облагородило бы вкус и наблюдательность в отношении объектов природы и искусства, он мог бы извлечь гораздо больше преимуществ из разнообразия бесед и пейзажей, как очевидным образом поступают многие пациенты.

Материальное положение этого пациента не позволяло ему обзавестись собственным служителем, а обязательства управляющего слишком многочисленны и важны, чтобы позволить ему посвятить одному случаю время и внимание, в каковых он, по-видимому, нуждался. Управляющий часто выражал мне волновавшее его разум сильное чувство сожаления о безуспешном лечении этого пациента; эта история болезни, безусловно, указывает на огромную важность упражнений и труда в моральном лечении душевных болезней, особенно в случаях меланхолии.

Проведя несколько лет в доме, этот пациент умер от острого воспаления кишечника. В течение значительного времени перед смертью его состояние было в высшей степени прискорбным и часто напоминало мне то впечатляющее описание, которое наш великий поэт дает о состоянии нашего праотца после изгнания из счастливого места первозданной невинности:

Адам лежал, простершись, на земле, На ледяной земле, и проклинал Свое рожденье, упрекая Смерть За то, что медлит казнь осуществить. Дж. Мильтон

Женщин-пациенток в Ретрите как можно больше занимают шитьем, вязанием или домашними делами, а кое-кто из выздоравливающих помогают сиделкам. Из всех способов, с помощью которых пациентов можно склонить к сдерживанию себя, постоянная занятость, похоже, наиболее эффективна. Эти виды занятости, несомненно, наиболее предпочтительны — по причинам как моральным, так и физическим, поскольку сопровождаются значительными телесными действиями, чрезвычайно приятными пациенту и чрезвычайно противоположными его болезненным иллюзиям.

В начале этой главы говорится, что пациентов считают способными к рациональным и благородным побуждениям. И хотя мы признаем, что страх занимает значительное место в создании той сдержанности, которую пациент обычно проявляет, оказавшись в новой ситуации, тем не менее, в Ретрите считается, что стремление к уважению работает, как правило, более мощно. Это правило в человеческом разуме несомненно влияет на нашу обычную манеру поведения в значительной степени, хотя зачастую тайно. Оно с особой силой действует тогда, когда мы вступаем в новое общество, и оказывается, что оно имеет большое влияние даже на поведение душевнобольных. Пусть оно не обладает достаточной мощью, чтобы дать душевнобольным возможность полностью противостоять сильным беспорядочным склонностям, порожденным болезнью, но все же, при правильном культивировании, оно способно многих подвести к стремлению скрыть и преодолеть свои болезненные пристрастия. И, по крайней мере, материально помогает больным в ограничении отклонений в пределах таких границ, которые не делают их отвратительными для окружающих.

Эта борьба очень полезна для пациента, укрепляя его разум и способствуя благотворной привычке к самоограничению — цели, которая, как показывает опыт, имеет колоссальное значение в излечении безумия моральными средствами.

То, что страх не является единственным мотивом, служащим к выработке самоконтроля в умах маньяков, становится очевидным, исходя из того, что это ощущение часто возникает в присутствии незнакомцев, которые просто появляются в доме. И полагаю, объяснить его зарождение можно только потребностью в уважении, которая уже упоминалась как мощный мотив поведения.

Вероятно, поощрение действий по этому принципу принесло столько преимуществ нашему Заведению, начиная с общения с пациентом как с разумным существом насколько это позволяет состояние его разума. В своем разговоре с пациентами управляющий относится к этому вопросу с особым вниманием. Он затрагивает такие темы, которые, насколько ему известно, их больше всего интересуют, и которые в то же самое время позволяют пациентам показать свои знания в самом выгодном свете. Если пациент — сельский труженик, ему задают вопросы, связанные с его занятиями и, когда знания пациента могут быть полезными, часто обращаются к нему за советом по любому поводу. Я слышал, как один из худших пациентов в доме, который до болезни был почтенным скотоводом, давал очень разумные наставления по лечению больной коровы.

Эти соображения, несомненно, очень существенны, поскольку принимают во внимание комфорт душевнобольных; но гораздо большее значение они имеют потому, что имеют отношение к лечению расстройства. Ощущение собственной значимости побуждает пациента поддерживать ее, напрягая рассудок и ограничивая те настроения и склонности, способные, если им потакать, умалять то уважительное отношение, которое ему оказывают, или принизить его репутацию в глазах его сотоварищей и служителей.

У тех, кто не знаком с характером душевнобольных, есть заметная склонность разговаривать с ними как с детьми, или, что хуже, начальственным тоном. В результате, пациенты Ретрита зачастую отмечали, что, судя по всему, посетившему их незнакомцу казалось, что они — дети.

Естественная направленность такого обращения заключается в том, чтобы привести разум пациента в упадок и сделать его безразличным к тем нравственным чувствам, которые, при разумном направлении и поощрении, признаны способными в немалой степени укреплять силу самоконтроля, что во многих случаях делает обращение к принуждению ненужным. Даже когда применение принуждения абсолютно необходимо, даже тогда, если пациент обещает контролировать себя самостоятельно после его устранения, его слову, как правило, оказывается большое доверие. Я знаю пациентов, у которых при наличии такой договоренности, чувство чести и морального обязательства в течение длительного времени ведут успешную борьбу с насильственными предрасположенностями, свойственными их расстройству, и служителям следует прилежно поощрять такие попытки.

До сих пор мы в основном рассматривали такие способы побуждения пациента к контролю своих расстроенных предрасположенностей, которые возникают из обращения к общим умственным способностям; но в этой части морального управления значительное преимущество, несомненно, может быть извлечено из знакомства с предыдущими привычками, нравами и предрассудками индивидуума. Не должны мы забывать и о том, что в наших стараниях способствовать самоконтролю следует призывать на помощь мягкое, но мощное влияние предписаний нашей святой религии. Там, где природа наша сильно пропиталась ими в раннем возрасте, предписания эти становятся немногим меньше первоосновы нашего характера, и их ограничивающая сила часто чувствуется даже в присутствии бредового возбуждения безумия. Поощрять влияние религиозных принципов на рассудок душевнобольного почитается действом большой важности, а именно лечебным средством. Для этой цели, а также для других, еще более важных, безусловно, верным является укрепление в пациенте внимания к привычным способам выражения уважения к своему Создателю.

Многие пациенты посещают религиозные собрания Общества, проводимые в городе; и большинство из них собираются в полдень Первого дня[38], когда управляющий читает им несколько глав из Библии. Обычно возникает глубокая тишина, во время которой, как и во время чтения, очень приятно наблюдать их благочинное поведение и ту степень, с которой те из них, кто чрезвычайно склонен к действию, сдерживают свои разнообразные предрасположенности.

Преследуя сии желаемые цели, не позволяйте неопытному, но благоразумному служителю ожидать слишком незамедлительного эффекта своих усилий или унывать из-за разочарования, случающегося время от времени. Пусть он помнит достойные восхищения слова великого лорда Бэкона, сказавшего, что «могущество природы в порядке, в поиске, последовательности и взаимообмене применимостями, что, хотя и требует более точных знаний при прописывании лекарств, и более точного послушания в выполнении предписанного, но вознаграждается значительностью результатов».

По здравому размышлению все сказанное здесь, является всего лишь несовершенным взглядом на принципы и способы действий, посредством которых в Ретрите порождается самоконтроль. Упоминание всех принципов разума, которые могут быть полезны в продвижении этого благотворного дела, стало бы перечислением наших интеллектуальных способностей и привязанностей. Я только замечу в дополнение к уже сказанному, в качестве общего вывода, что служитель при душевнобольных обязан усердно стремиться к тому, чтобы завоевать их доверие и уважение, привлечь их внимание и зафиксировать его на объектах, противоположных их иллюзиям; вводить в действие, насколько возможно, каждую сохранившуюся умственную способность и принципы разума; и помнить, что при крушении интеллекта эмоциональные склонности нередко выживают.

РАЗДЕЛ III. О МЕРАХ ФИЗИЧЕСКОГО СТЕСНЕНИЯ.

Общий взгляд на природу стеснения, используемого в Ретрите — Меры физического стеснения буйно помешанных и меланхоликов, склонных к самоуничтожению — Опыт Ретрита в потакании возбуждению буйно помешанных — Причины чрезмерного повсеместного использования физического стеснения — О степени насилия, применяемого при необходимости физического стеснения — Менее жестокие способы стеснения — Меры предосторожности — Необходимость опыта при обучении наилучшим способам стеснения.

Что касается второго пункта — о необходимости физического стеснения, я, не колеблясь, готов заявить, что нужда в нем будет уменьшаться или возрастать по мере того, насколько более или менее благоразумным будет моральное лечение больного. Мы не можем, однако, предполагать, что самое просвещенное и изобретательное человечество когда-нибудь сможет полностью отвергнуть необходимость ограничения личной свободы.

К физическому стеснению, как утверждает великолепный автор «Наблюдений над помешательством», следует прибегать «исключительно как к ограничению защитному и спасительному». Способ его должно рассматривать в зависимости от его воздействия на рассудок душевнобольного. Некоторые средства физического стеснения имеют, очевидным образом, большую тенденцию к раздражению или унижению чувств, нежели другие. И поэтому использование цепей никогда не допускались в Ретрите. В самых буйных маниакальных состояниях, как замечает автор, которого только что цитировали, «пациента следует оставить одного, в тихой и темной[39] комнате так, чтобы на него не влияли раздражители света или звука; такое отвлечение более быстро располагает ко сну. Поскольку в таком буйном состоянии, существует определенная склонность соединять идеи, особую важность приобретает предотвращение доступа к тем идеям, что могут поступить посредством ощущений»[40]. На пациентов той категории, кто не расположены причинять себе вред, просто надевают смирительную рубашку и оставляют ходить по комнате, или лежать на кровати в свое удовольствие. Но в тех безысходных случаях меланхолии, сопровождаемых отвращением к жизни, когда наличествует твердая решимость к самоубийству, необходимо ограничить пациента в ночное время в лежачем положении. Для этой цели управляющий изобрел очень простое приспособление, отвечающее всем целям безопасности и позволяющее пациенту поворачиваться и менять позу в постели как ему заблагорассудится[41].

Высказывалось предположение, что в случаях буйного помешательства лучше всего укрощать неистовое возбуждение, потворствуя ему в максимально практически выполнимой степени. Опыт Ретрита ведет к прямо противоположному заключению; а именно, такая степень механического удерживания душевнобольного, которая фактически не причиняет боли в состоянии покоя, способна ослабить приступ. Связь между действием умственным и телесным и та степень, в которой, как известно, последнее возбуждает первое, достаточно иллюстрируют причину этого факта.

За исключением случаев буйного помешательства, которые далеко не так часто случаются в Ретрите, физическое стеснение, когда требуется, считается необходимым злом. То есть в отвлеченном смысле считается, что оно имеет склонность замедлять излечение, препятствуя влиянию применяемых моральных лечебных средств. Поэтому используется с осторожностью. И наш управляющий частенько заверял меня, что он скорее рискнет, чем прибегнет к смирительным средствам, когда они не являются абсолютной необходимостью, за исключением тех случаев, когда вероятной становилась благотворная нравственная тенденция.

Я испытываю превеликую удовлетворенность, заявляя от имени наших управляющих, что за последний год, в течение которого число пациентов обычно составляло шестьдесят четыре человека, в среднем не было случая изоляции двоих пациентов одновременно. Я также могу утверждать, что, хотя иногда необходимо применять физическое стеснение с применением смирительной рубашки, пут или других средств к нескольким пациентам одновременно, тем не менее, число сдерживаемых пациентов не превышает четырех, включая тех, кто находится в изоляции.

Темой величайшей важности, безусловно, является безопасность тех, кто ухаживает за умалишенными, но следует поинтересоваться, нельзя ли добиться этого, не причиняя ощутимого ущерба достижению другой цели — выздоровлению пациента.

Возможно, следовало бы подумать, а не зависит ли распространенная практика принуждения, принятая в некоторых учреждениях, от ошибочных взглядов на личность душевнобольных, от безразличия к их комфорту, или от того, что предшествующее недоброе обращение сделало принуждение необходимым.

Власть разумной доброты над этим несчастным классом общества намного больше, чем обычно считают. Возможно, вполне закономерно применить к мягкому обращению слова нашего великого поэта,

Она снять цепи чар Способна с человека. Дж. Мильтон

Нет более поразительных примеров проявления этой силы или же приложения ее с более благоприятными эффектами, нежели в тех плачевных случаях, когда пациент отказывается от приема пищи. Доброжелательным увещеваниям и хитроумным уловкам управляющих исключительно успешно удавалось преодолевать этот мучительный симптом, и в настоящее время у нас очень мало случаев, когда приходится использовать насильственные методы для того, чтобы накормить пациента.

Некоторых пациентов, из тех, кто отказывается принимать участие в семейных трапезах, уговаривают поесть, отводя их в кладовую и разрешая угощаться там самим. Оказалось, что некоторым нравится есть, когда еду оставляют им в их комнатах, или, когда они могут раздобыть ее в тайне от служителей. Других, чья непреклонность сильнее, часто склоняют проглотить небольшое количество питательной жидкости посредством повторяющихся увещеваний. И для этих случаев, также как и для многих других, одинаково верно то, что каждое нарушение решимости ослабляет силу и настрой к сопротивлению.

Иной раз, однако, уговоры только укрепляют в злополучной решимости. Однажды служители совершенно устали уговаривать и, убирая еду, один из них взял кусок мяса, неоднократно предлагавшийся пациентке, и бросил его под каминную решетку, воскликнув при этом, что она не должна брать это мясо. Бедняжка, которой, казалось, управляло стремление противоречить всему, немедленно вскочила с места, схватила мясо из пепла и с жадностью его поглотила. В течение недолгого времени служители добивались, чтобы она поела, используя ее склонность противоречить. Но вскоре это оказалось ненужным, поскольку столь несчастливая особенность ее расстройства исчезла.

Следует признать, что в некоторых случаях, когда хитроумные уловки и мягкосердечные уговоры оказывались одинаково безрезультатными, становится необходимым насильственно снабжать пациента достаточным количеством пищи ради жизнеобеспечения. Это, пожалуй, самая тягостная обязанность, которую вынужден исполнять служитель. В Ретрите кормление обычно осуществляется следующим образом: пациента помещают в кресло-качалку, что, конечно же, позволяет менять высоту и положение головы согласно обстоятельствам. Самая сложная часть всего предприятия, если мне позволено так выразиться, заключается в том, чтобы разомкнуть рот. С этой целью управляющий, попробовав различные инструменты, как правило, использует головку маленького дверного замка, и, силком просунув его между зубами, поворачивает ключ за другой конец, открывая рот таким образом, чтобы ему было удобно. Другой служитель прочной ложкой вводит пищу в жидком состоянии. Я чрезвычайно рад иметь возможность заявить, что повод для многократного повторения этой операции возникает лишь изредка; и что ни разу, ни в одном случае, она не стала причиной нанесения травмы пациенту[42]. Мало у кого зубы соприкасаются с безукоризненной точностью, и это обстоятельство существенным образом облегчает вкладывание инструмента, помогающего разжимать зубы. Считается необходимым продвинуть черенок ложки над языком наполовину; ведь когда жидкость не поступает в горло, она зачастую извергается наружу.

Служители в Ретрите чувствуют себя в безопасности и не опасаются получить травму от пациентов, содержащихся свободно, многие из которых ранее, до того, как они оказались в Ретрите, привыкли к гораздо более суровому обращению. У нас нет примеров, когда бы пациент нанес серьезную травму кому-либо из служителей. И не было случая, чтобы проявлялся общий дух неудовлетворенности или склонность к бунту.

Обычным служителям не разрешается применять к пациентам чрезвычайные меры принуждения в качестве наказания или же изменять в любой степени обычный режим обращения без разрешения управляющих. Это ограничение их власти крайне важно, поскольку обязывает служителей добиваться у пациента хорошего мнения о себе и стремиться управлять скорее через уважение, нежели через суровость.

В случае необходимости применения смирительной рубашки или любого другого способа принуждения к буйному пациенту используется более чем достаточная сила, исключающая у пациента саму мысль о сопротивлении; таким образом, в значительной степени предотвращаются раздражение или дополнительное возбуждение.

Если такой силы не оказывается, а случай не терпит отлагательства, тогда мужество и уверенность, как правило, берут верх над агрессией пациента; по-видимому, мнение о том, что маньяки редко бывают по-настоящему храбрецами, весьма обосновано. Как-то раз управляющий гулял в поле, прилегающем к дому, в компании с пациентом, склонным к мстительности по очень незначительным поводам. Возникло возбуждающее обстоятельство. Маньяк отступил на несколько шагов и схватил большой камень, который незамедлительно поднял, как будто готов был швырнуть его в своего спутника. Ничуть не встревожившийся управляющий остановил пациента взглядом[43] и решительным тоном, одновременно наступая на него, велел положить камень. По мере приближения управляющего, рука душевнобольного постепенно опускалась вниз из угрожающего положения, и он уронил камень на землю. Затем его без лишнего шума отвели в палату.

Некоторым из наиболее раздражительных пациентов, которые не являются ни мстительными, ни агрессивными, время от времени требуется некая степень физического стеснения с тем, чтобы они не могли поранить своих сотоварищей или порвать их одежду. Эта категория находится в основном среди больных с ослабленным интеллектом. Иногда их лодыжки связывают специальными ремнями, и те не дают пациенту лягаться; или при необходимости надевают приспособления для фиксации рук, прикрепленные к поясу вокруг талии. Эти ремни дают пациенту достаточную свободу для самостоятельного использования рук при еде и значительно менее неудобны, чем смирительная рубашка. У некоторых женщин-пациенток, подпадающих под это описание, ремни изготовлены из зеленого сафьяна, и они иногда рассматривают свои путы как украшения. В третьей главе читатель найдет описание нескольких мер предосторожности. Я хочу здесь добавить, что пациентам, принимающим пищу на балконах или в комнатах отдыха, запрещено пользоваться ножами и вилками[44]. Служитель делит им мясо на мелкие кусочки, и они едят ложкой. В обязанности служителя входит также ежевечерне убирать одежду пациента из палаты и проверять карманы.

Я полагаю бесполезным входить в мельчайшие детали способов принуждения и средств механического удерживания душевнобольных, поскольку только опыт способен научить тому, как применять их наилучшим способом. И тот служитель, кто обладает глубоким пониманием и способен беспристрастно оценить характер сумасшедшего, скоро ощутит ту необходимую степень, время и способ принуждения, потребные для тех, кто находится под его опекой. Но те, кто имели возможность наблюдать — и только они — способны представить себе, как трудно полностью подавить мстительные чувства, которые непоследовательное, но все же частично разумное поведение пациента частенько возбуждает в умах служителей, младших по чину.

Таким образом, объектом наиважнейшего значения становится необходимость вселить в умы этих людей непредубежденные чувства в отношении несчастных, помещенных под их наблюдение, внушить им, что «принуждение следует рассматривать исключительно как защитное и спасительное стеснение», и напомнить им, что пациент на самом деле находится под воздействием болезни, которая лишает его ответственности и часто приводит к выражениям и поведению в высшей степени противоположным его натуре и природным склонностям:

Природа скована Необходимости железной цепью, Напрасно нехотя ее порвать стремится, И мысли грязные и нечестивые преуспевают, И тьма в душе у ней сгустилась, Пока безумье к действиям жестоким побуждает, Тиран души заблудшей.

Но даже такое представление о больном не освобождает от опасности, если служитель недостаточно принимает во внимание ту степень, в которой на пациента могут влиять моральные и умственные побуждения. Эти противоречивые особенности их характера часто чрезвычайно затрудняют обеспечение надлежащего обращения с умалишенными. Считать их братьями, и в то же время просто автоматами; восхищаться всем, что они делают правильно, и сожалеть без осуждения о неправильных деяниях — все это требует такой привычки к философским размышлениям и христианскому милосердию, достичь коих, безусловно, нелегко.

РАЗДЕЛ IV. О СПОСОБАХ СОДЕЙСТВИЯ РАЗВИТИЮ ОБЩЕГО КОМФОРТА УМАЛИШЕННЫХ.

Важность поддержания комфорта, как средства к исцелению — Разнообразные способы поддержания комфорта в Ретрите — Польза разумного общества для выздоравливающих пациентов — Различные виды занимательных работ, адаптированных к различным группам пациентов — О знакомстве умалишенных с книгами — Важность привлечения их внимания — История болезни — Трудность в измышлении подходящих занятий.

Рассматривая наш первый раздел этой темы, а именно: способы, с помощью которых можно побуждать к самоконтролю, мы предвосхитили многие из средств, благоприятствующих комфорту этой злополучной категории наших ближних. И более того, мы могли бы, не погрешив против истины, включить все эти средства в предыдущий раздел; поскольку все, что стремится содействовать счастью пациента, оказывается, увеличивает его потребность обуздывать себя, возбуждая желание не лишиться своих удовольствий и уменьшает раздражение ума, которое слишком часто сопровождает душевное расстройство.

Таким образом, комфорт пациентов с лечебной точки зрения считается делом наивысшей важности. Обучение управляющих содействовать этому со всем усердием родительского, но разумного внимания, во многих случаях вознаграждался почти сыновней привязанностью. В своих беседах с пациентами управляющие приспосабливаются к их особым склонностям, но в то же время пытаются незаметно отвлечь их от того горя или заблуждения, которые служат признаком их болезни.

Женщина-управляющая, обладающая незаурядной долей доброжелательной энергии, наша главная смотрительница за пациентами-женщинами и хозяйственными делами всего Заведения, иногда приглашает всех пациентов на званый чай. И все приглашенные надевают самую нарядную одежду, состязаясь друг с другом в вежливости и благопристойности. На стол ставится все самое лучшее, а с гостями обращаются со всем вниманием, оказываемым незнакомцам. Вечер, как правило, проходит с величайшим согласием и удовольствием. Какое-либо неприятное обстоятельство случается редко; пациенты великолепно контролируют свои различные склонности; и общая картина одновременно любопытна и впечатляюще отрадна.

Некоторые пациенты время от времени посещают друзей в городе. Каждый месяц комитет назначает женщин-инспекторов, которые посещают больных своего пола с тем, чтобы пообщаться с ними и предложить управляющим или комитету любые улучшения, которые могут прийти к ним в голову. Иногда посетители пьют чай вместе с пациентами, которым внимание друзей доставляет много удовольствия, при этом ведут они себя в основном прилично.

Здесь необходимо будет упомянуть, что посещения бывших близких друзей часто сопровождаются для пациентов вредом — кроме тех случаев, когда выздоровление уже продвинулось вперед настолько, что обещает перспективу скорого возвращения в лоно общества, как только начинает восстанавливаться рассудок. Однако можно с уверенностью утверждать, что беседы со здравомыслящими, беспристрастными людьми считаются практически необходимыми для выздоровления многих пациентов. Посему выздоравливающим из всех категорий больных часто разрешается находиться в обществе душевно здоровых членов семьи. Им также разрешается засиживаться допоздна, пока для семьи не наступает время отправляться отдыхать, и вообще им предоставляют столько свободы, сколько допускает состояние их рассудка[45].

Те, кто имел возможность наблюдать восстановление рассудка, заметит, что, как правило, он не обретает свою утраченную империю одним махом. Возвращение рассудка напоминает скорее постепенное наступление прилива; кажется, что он изо всех сил пытается двигаться вперед, но снова и снова вынужден отступать. И пока длится это состязание, здравомыслящий служитель может оказаться бесценным союзником разума и оказать ему крайне важную помощь в возвращении законного престола.

В некоторых случаях, однако, облако, окутывающее разум, рассеивается внезапно, и кажется, что пациент пробуждается внезапно, как после сна. У других выздоровление идет постепенно и равномерно:

Порядок ясный как заря забрезжит, И как из хаоса былого взрастают семена Природы при звуках голоса божественного свыше, И восстановлен вновь на прежнем месте каждый, пока не распахнет Цветущая земля благоуханну душу, и радостное солнце В лазурной синеве не явится; Вот так высвобожденный разум возникает. Марк Акенсайд. Удовольствия воображения. Книга III, строка 396

Поскольку у праздности имеется естественная тенденция ослаблять рассудок, вызывать апатию и недовольство, поощряется любой вид разумной и безгрешной занятости. Тем, кто не занят каким-либо полезным занятием, разрешается читать, писать, рисовать, играть в мяч, в шахматы, шашки и т. п[46].

Служитель скоро поймет, какое занятие или развлечение лучше всего подходит пациенту, находящемуся под его опекой. Он подметит, что наиболее активные и захватывающие занятия лучше всего подходят для меланхоликов в тех случаях, когда их можно убедить поучаствовать в этих занятиях, и что малоподвижные занятия, как правило, предпочтительнее для маниакальной категории. Однако строгих правил здесь не существует. В общем и целом, склонностям пациента можно потакать, за исключением ситуаций, когда желаемое им занятие выказывает тенденцию способствовать его болезни. По этой причине иногда приходится отказывать пациенту в занятиях писательством, поскольку в результате получался бы непрерывный поток эссе о его своеобразных фантазиях, что послужило бы только к еще более глубокому закреплению ошибок в его сознании. Но, несмотря на это, некоторые пациенты подчас предавались этому удовольствию, поскольку оказалось, что сочинительство приносило им временное удовлетворение, и потом их было легче перенаправить к подходящим занятиям.

(Потакание увлечению писательством часто приводит к любопытным излияниям, как в прозе, так и в поэзии. Нижеследующий поэтический образец, возможно, заинтересует читателя. И он удивится, узнав, что во время сочинения пациент находился в стадии сильного обострения мании. Это не единственный случай, о котором нам напоминают строки поэта:

Высокий ум безумию сосед. Границы твердой между ними нет.

ОБРАЩЕНИЕ К МЕЛАНХОЛИИ.

Дух тьмы! Из одинокой тени, Где исчезают девственные розы весны; Дух тьмы, услышь свою возлюбленную деву, Стенанья арфы воспевают ей безумный гимн. Ах! Как у Любви расхитили мой самый ранний цвет, И зимний ветер прелести мои унес; Ах! Как Любовь довлела над твоим надгробьем, украшенном трофеями ее, Добычей гения, крушением ума. В выси плывет луна безмолвными небесами; Полночны росы падают на землю; Крадется тихо молодой любовник, уж утренняя песня Певчих птичек звенит в лесу. Тогда и я с тобой мои священны бденья совершаю, У алтаря твоего стою одна, И вновь касаюсь я рукой своей печальной лиры без струн, Тем временем Любовь ведет свой хоровод, с арфою в руке. Высоко над лесами Надежда шлет сиянье метеоров, И тысячные толпы сей пылкий луч благословляют; Я повернулась, но нашла Отчаянье, блуждавшее безумно, И вместе с демоном мой путь кратчайший изогнули. И негромко над долами она подула в свой рожок, О, где, Мария, где же ты блуждаешь? Вернись, о, вероломная девица, на эхо звуков, Я ж летел, и не внимал той песне сладостной сирены. Привет, о Меланхолия! К твоим одиноким башням Обращаюсь с приветом к обветшалым шпилям, Цветут где безобидно мертвенные цветы из тени ночи И темно-синие, сияют чахнущие свечи. Вот там, мой Эдвин! Твой дух приветствует В лабиринте фантазии свою любовь — блуждающую деву; Тихонько чрез приют Мария тень твою проводит, Ведет тебя все дальше чрез заросли миртов. Пойдем со мной, услышь вечерню песню, Намного слаще, дальше, в сравненье с громким криком утра; Исчислены все вздохи бриза, шепчущего О прошлых бедах или горестях еще не родившихся. У нас есть сказка; есть и песня, чтоб заколдовать те тени, Что не способны оживить рассудок у Марии, Где Скорби пленники приветствуют твою когда-то любимую девицу, Порадовать чтоб незнакомца и опечалить безропотного. Прощай, о Эдвин! Иди, возьми мое последнее прощанье, Ах! Может ли моя страдающая грудь сказать тебе больше, Здесь, расставаясь здесь, с любовью, с жизнью и с тобой, Я песню лью свою потоком, как будто на чужом я берегу. Но оставайся, юноша поспешный, уж солнце высоко, И ночь прошла, и тени все исчезли, Ибо заблудшая Мария вздыхает И вздох ее извечный несет ее печали к бурям утра.

Несомненно, выбор книг для использования душевнобольными требует немалой осмотрительности. По очевидным причинам, как правило, следует избегать работы воображения. И все книги, хоть в малой степени связанные с особыми склонностями пациента, решительно нежелательны. Различные отрасли математики и естественных наук обеспечивают наиболее полезный перечень тем, на которые можно направить ум душевнобольного, и их следует поощрять, насколько возможно, неуклонно преследовать одну цель. Любую отрасль знания, с которой пациент был знаком ранее, можно возобновить с большей легкостью, и намерение заниматься именно ею будет поддерживаться той компетентностью, которую он сможет проявить.

Несколько лет тому назад мне довелось столкнуться с поразительным примером, доказывающим преимущество, проистекающее из внимания к этому вопросу. О нем мне рассказал человек в высшей степени почтенный, который в этой истории сам и был пациентом. Он сообщил, что несколько лет тому назад, его рассудок погрузился в глубокую депрессию без какой-либо видимой причины. Самые мрачные мысли неотступно преследовали его разум, и ему было необычайно трудно сосредоточиваться на чем-то одном хотя бы и ненадолго. Он чувствовал полное безразличие к бизнесу и семье, и, конечно же, пренебрегал ими. Только с большим трудом его можно было уговорить съесть достаточно пищи для поддержания жизни. Он исхудал, а рассудок его все слабел и слабел.

В этом состоянии, когда однажды, размышляя над своей злосчастной судьбой, он осознал, благодаря слабому проблеску остатков разума, что окажется в еще худшем состоянии, если продолжит предаваться мрачным размышлениям и привычкам. Встревоженный такой перспективой на будущее, он решил употребить все свои умственные способности, которые еще оставались в его власти, чтобы взять под контроль свои горестные настроения и восстановить навык сосредоточения. С этой целью он принял решение немедленно заняться математикой, с которой был хорошо знаком в молодости, а также перейти на более вольный образ жизни.

Первая попытка пробиться через простейшую проблему стоила ему неописуемого труда и боли. Но он упорствовал в своей затее; трудность фиксации внимания постепенно уменьшалась; он преодолел свою склонность к воздержанию от пищи и очень скоро восстановил пользование своими умственными способностями и прежний характер рассудка.

Возможно, только немногие в ситуации, описанной мною, имели бы смелость сформировать такие решения, и еще меньше количество имели бы стойкость их исполнить. Однако этот случай, безусловно, указывает на то, что вполне возможно сделать, и насколько важно с лечебной точки зрения побуждать пациента к упорным умственным занятиям.

Управляющие нашего Заведения далеки от мысли, что они уже достигли совершенства в моральном лечении душевных болезней. И если они достаточно продвинулись по этому пути, их прогресс только убедил их, как много еще предстоит сделать, и наполнил сожалением о том, как мало изобретательности до сих пор было вложено в приумножение благоустроенности жизни душевнобольных. Не сомневаюсь, что, если бы для этого были использованы те же старания, так часто используемые для развлечения тщеславных, легкомысленных и праздных, гораздо больше лучей комфорта просияли бы над несчастным существованием безумцев, и доля излечений существенно бы выросла.

К каким же серьезным размышлениям о человеческой природе ведет нас то, что величайшее бедствие, какое только может с ней приключиться, столь часто усугублялось теми, в руках у которых власть, и долг которых состоял в использовании средств смягчения. Следовательно, мы можем почерпнуть весьма практический смысл из замечания мудрого Монтескье, о котором постоянно должен помнить каждый, кто интересуется учреждениями для душевнобольных: «Cest une experience éternelle, que tout hommequi a dupouvoir est porté, à en abuser; il va jusqu’ à ce qu’il trouve des limites. Qui le diroit! La vertu même a besoin des limites»[47].