Глава 9.

В школе я думаю о том, куда пойду после занятий и какой первый вопрос задам там. Сижу как на иголках.

Итан все пытается со мной заговорить, но я избегаю его. В начале урока математики он кладет мне на парту какой-то сверток, похожий на подарок. Я бросаю взгляд на дверь. Мистер Фазанелли опаздывает, делать нечего. Гляжу, что Итан там положил. Предмет завернут в подарочную бумагу кое-как, чувствую, он делал это сам и впопыхах.

— Прямо сейчас развернуть?

— Конечно.

— Красивая обертка.

Итан пожимает плечами, будто не понимает, шучу я или серьезно.

— Слишком много ленты намотал.

Разворачиваю. Вижу новенькую колоду карт, все еще в целлофане. Верчу в руке, приятно ощущать ее плотность, да и водяные лилии на рубашке хоть и безвкусные, но трогательные.

— Спасибо, — говорю я.

Итан кивает, и по его лицу я вижу, он хочет что-то сказать. «Я буду тебя во всем слушаться. Буду учить играть в карты, а вопросов задавать не стану» — вот что говорит его взгляд.

И тут я понимаю: существует такое, что уже не переделаешь. Назад не вернешь. Открыл человеку душу, поделился с ним всеми мыслями и чувствами, а потом? Можно игнорировать, можно постараться забыть об этом, но вернуть ситуацию обратно, сделать все как прежде невозможно.

* * *

Что у тебя?..

Почему ты?..

А ты куда?..

Ну, что я тебе?..

Да, сформулировать этот вопрос не так-то просто. Но я должна задать его. Потом, естественно, последуют другие вопросы, много. Но первый — самый трудный.

Шагаю, погрузившись в свои мысли, потом замечаю, что Итан идет за мной, догоняет, торопится.

— Ты зачем за мной потащился? — спрашиваю я.

— Надо поговорить. Можно?

— А можно потом?

— Нет, лучше сейчас. Это очень важно.

Похоже, его не волнует, что, пытаясь избавиться от него, я прибавляю шаг.

— Потом.

— Нет, сейчас.

— Сейчас не могу.

А сама все-таки останавливаюсь. Не могу. Но как от него отвяжешься? И боль ему причинить не могу, да еще намеренно.

— Пренна, я понимаю, есть много чего, о чем ты не хочешь говорить, например откуда ты здесь появилась. Наверное, ты считаешь, этого делать нельзя. Согласен. И не надо говорить, если не хочешь. Но дело в том…

Я снова трогаюсь с места. Нельзя допустить, чтобы меня уничтожили. Это все равно что покончить с собой. Не сейчас.

— Дело в том…

Я поворачиваю за угол. Чуть не бегу.

— Дело в том, что, кажется, я и так уже знаю.

Поднимаю, хотя и очень не хочется, глаза на Итана, в них отчаянная мольба: поговори же со мной!

«Если кто-либо из местных жителей знает о тебе правду — неважно кто! — каким бы он ни казался добрым и отзывчивым, он тебя не пожалеет. Он будет вести себя, будто хочет помочь, но это не так. Он уничтожит тебя и уничтожит всех нас».

Так поучала меня мама, этому учили меня мистер Роберт, друзья, все мои знакомые, все, на кого я могу рассчитывать.

Я замедляю шаг. Не знаю, долго ли я буду от этого бегать.

— Откуда?

— Бен Кеноби все рассказал несколько дней назад. И еще он сказал…

Я поворачиваюсь к Итану:

— А тебе не кажется, что он сумасшедший?

— Я много раз с ним беседовал. Не думаю, что он сумасшедший.

— Правда? — Теперь я прикидываюсь, но получается плоховато.

— Правда.

— И что он тебе сказал? — спрашиваю я равнодушно-саркастическим тоном, но выходит очень фальшиво.

Итан старается вести себя осторожно. Смотрит на меня вопросительно. И вдруг протягивает руку и снимает с меня очки. Я изумленно разеваю рот. А он кладет их себе в задний карман. Потом снова начинает говорить, не торопясь, тихим голосом.

— Он сказал, что ниоткуда ты не приехала. — Итан говорит очень медленно, в паузах между его словами я слышу свое частое, прерывистое дыхание. — Что ты прибыла из другого времени.

Рот у меня раскрылся еще шире. Дыхание перехватило, ощущение такое, будто я задыхаюсь. Голову не поднять, она как чугунная. И что теперь? Надо убедительно показать, что меня поразила абсурдность его утверждения. Какая чудовищная нелепость, какой идиотизм! При этом надо презрительно и высокомерно фыркнуть. Легко сказать.

— И ты веришь басням этого бродяги с павлиньими перьями? — Я делаю неуверенное движение рукой в сторону его заднего кармана. — Скажешь еще, что он по секрету сообщил, будто с помощью этих очков за нами всеми следят, да?

Итан молчит, и я чувствую, как копится в нем заряд неодолимой, отчаянной энергии, которая хочет воплотиться в слова и выплеснуться на свободу.

— Да он такой же Бен Кеноби, как ты Люк Скайуокер, а я принцесса Лея! Может, ты видишь во мне зеленого человечка с другой планеты? — Кажется, я пытаюсь острить, но мы оба даже не делаем попытки улыбнуться.

По глазам видно, что Итан обижается. Он заслуживает от меня хотя бы капельку искренности, но не получает и этого. Мы сейчас вторглись на запретную территорию, все заповеди нарушены, мне надо быть крайне осторожной.

— Я не стану ему верить, если ты этого хочешь и сама мне об этом скажешь, — говорит он так тихо, что я едва слышу.

Итан смотрит мне прямо в глаза. О-о-о! Он всегда видит там больше, чем следует.

Теперь моя очередь. Самое время продемонстрировать все, чему меня учили, все, что для меня является первейшей необходимостью: говорить неправду, врать напропалую и стараться сделать это как можно лучше. А я стою как столб и молчу, чувствую: глаза наполняются слезами. Какая я все-таки дура! Ничего у меня не получается. Даже просто соврать не могу. Стою как дура и молчу.

— Ох, Пренна…

Ну да, он заметил-таки мои слезы. Я знаю, он не хочет сделать мне больно. Что бы там кто ни говорил.

Если бы сейчас на его месте стоял кто-нибудь другой, я бы соврала не моргнув глазом. Рифмованными стихами могла бы врать и мистеру Роберту, и Джеффри Боланду, и даже маме. Плела бы венки прекрасных сонетов из сплошной лжи перед миссис Синтией и миссис Крю. Но я гляжу в глаза Итану и понимаю, что ему соврать никак не смогу.

Он протягивает руку, но я вытираю глаза и резко поворачиваюсь к нему спиной.

— Мне надо идти.

— У нас осталось мало времени, — говорит Итан мне вслед.

* * *

Не пройдя и половины квартала, я вдруг начинаю понимать, что плохо вижу вовсе не из-за слез, застилающих глаза. Я ушла, совершенно забыв про очки, а возвращаться уже нельзя. Я слишком горда, слишком упряма, да и боюсь тоже, а кроме того — и об этом обожают мне напоминать мои покровители типа мистера Роберта, — я слишком глупа.

* * *

Поджидаю старика в парке. Думаю, он должен прийти сюда, здесь гораздо тише, интимней как-то, чем на автомобильной стоянке возле продуктового магазина, а куда еще он может пойти, я понятия не имею. Сижу за столиком рядом с его любимой полянкой. Потом на всякий случай пару раз прочесываю парк по периметру.

У меня есть время подумать о его жизни, о том, куда он ходит, какие вещи с собой носит. Потом понемногу я начинаю думать о том, что он говорил, и, неуверенно еще, начинаю склоняться к тому, что кое-что в его словах все-таки правда. Пытаюсь мысленно проверить, просчитать, так ли это. Операция напоминает введение нескольких переменных в очень сложное уравнение с целью понаблюдать, как они там будут себя вести.

Правда сильна. В отличие от лжи, со временем правда становится еще сильней, она может вызывать в душе самые разные чувства и мысли, соединять их вместе, а ложь на это неспособна. Чем больше я думаю о том, что он говорил, тем больше ощущаю в его словах силу правды.

Чем менее безумным я его себе представляю, тем более трагичной кажется мне его судьба.

«А что, если…» Я и подумать боюсь, что следует дальше, за многоточием, ведь даже самый крохотный шажок в ту сторону жалит меня надеждой и страхом и тащит за собой чувство бесконечной и ошеломляющей печали.

Я замедляю шаг и думаю теперь об Итане. Ну что мне с ним делать? Это же страшный грех, ужасное преступление — выдать постороннему человеку нашу тайну. Ну а если этот посторонний человек уже и так ее знает?

Проходит часа два, темнеет. Я долго сижу в неудобной позе, у меня затекли ноги. Надо срочно размять их и двигать обратно. Попробую посмотреть на стоянке. Там я когда-то оставляла для него кое-какие вещи. Может, он думает, что я непременно должна пойти туда.

Я не умею заглядывать в будущее далеко вперед. Ничего там не вижу. Не могу идти сейчас домой и видеть там лица мамы и мистера Роберта. Думаю только о том, чтобы отыскать Бена Кеноби, мне нужно знать, зачем он меня звал, и задать ему нужные вопросы.

Стоянку исследую тщательно, мысленно разбив на участки. В передней части его нет, и я иду вокруг боковой стенки гигантского магазина. Сейчас здесь совсем тихо. Даже на лучших местах машин совсем немного. С боков и позади тоже наверняка будет пусто.

Вдруг до слуха доносится странный звук, похоже голос. Какой-то горловой. Мне становится страшно. Не нравится мне этот звук, нехороший какой-то. Слышится с самой задней части стоянки. Вот еще точно такой же звук, потом крик.

Я пускаюсь бежать. Вытянув руки вперед — я же почти ничего не вижу! — бегу на звук. Там совсем темно, но я все-таки различаю какие-то фигуры и тени, они двигаются, слышится вскрик.

— Кто там?! — пронзительно кричу я.

Подбегаю и вижу очертания склонившейся фигуры. Это мужчина, я почти уверена, невысокий, но плотный. Различаю силуэт его бейсболки. Он замирает и на мгновение поворачивается в мою сторону. Видит ли он меня? Думаю, должен, потому что он вдруг резко выпрямляется, бежит через всю стоянку и исчезает за углом магазина. Ах, если бы глаза мои видели лучше, зрение никуда, да посветлее было бы, я бы успела рассмотреть его лицо.

Замечаю силуэт какого-то предмета. Да, это магазинная тележка для покупок, а рядом какая-то темная масса лежит на земле. Опускаюсь на колени, нащупываю: передо мной человек. Слышу стоны. На груди разлито что-то мокрое и теплое, да, конечно, это кровь. И сразу понимаю, кто это.

Я подтаскиваю старика поближе, кладу его голову себе на колени. Низко наклоняюсь, чтобы разглядеть лицо. Дыхание неровное, он захлебывается кровью. Ему перерезали горло. Возможно, что-то еще поранили.

— Пренна, это ты…

Старик смотрит на меня снизу вверх. Да, конечно, это он. Конечно. Наклоняюсь еще ближе и прижимаюсь щекой к его щеке.

— Да, это я.

Он снова смотрит на меня ясными глазами, но ему трудно говорить.

— Понимаешь…

Я не хочу, чтобы он страдал.

— Понимаю.

— Я не хотел, чтобы ты… попала в такую…

— Да, да. Я все понимаю. — Я обхватываю его тело обеими руками. — Теперь я все понимаю.

Он закрывает глаза и тут же на мгновение открывает снова.

— Я сделаю все, что надо, — шепчу ему в ухо. — Постараюсь, приложу все силы.

Эти слова должны утешить его. Тело его обмякает в моих руках. Я сама еще не знаю, что такое обещаю ему, но уверена, сделаю все, что потребуется.

Старик снова закрывает глаза. Слышу его последний вдох, ощущаю, как остатки его тепла уходят в воздух.

Теперь слышу приближающиеся шаги, но не двигаюсь с места. Не могу вот так взять и оттолкнуть его, бросить и бежать прочь. Плевать, что будет со мной.

— О господи…

Узнаю голос Итана, поднимаю голову.

Он кладет мне руку на плечо:

— Пренна…

Я все еще не в силах отпустить тело старика.

— Он что, мертв?

— Кажется… да.

— Ты видела, как это произошло?

Я отвечаю не сразу, голос не слушается. Словно и мне перерезали горло.

— Я пришла, когда уже все произошло. Не видела, кто это сделал. Он убежал.

Итан обвивает меня обеими руками.

— Тебе нельзя оставаться здесь, — говорит он мягко. — Пойдем.

— Не могу.

— Надо.

Он отпускает меня и подходит к тележке. Роется в ней, выуживает какой-то конверт и сует в карман куртки. Возвращается ко мне и осторожно кладет тело старика на землю. Затем помогает мне встать. Я всхлипываю. И слышу собственное всхлипывание как бы со стороны. Ну да, это я плачу, кто же еще.

Я не сопротивляюсь. Итан ведет меня за руку, как маленькую девочку. Усаживает в свою машину, захлопывает дверцу. Выезжает со стоянки. Едет по городу, квартал за кварталом, пока на какой-то пустынной улице не находит таксофон. Куда-то звонит. Скорей всего, в полицию.

Возвращается, выезжает на шоссе, едет по нему мили две, потом снова съезжает на какую-то узенькую дорогу. Наконец останавливает машину. Заглушает двигатель, тянет ко мне руки. Притягивает к себе, чуть не сажает на колени, крепко держит меня обеими руками. Гладит мои волосы, вытирает слезы. Так мы сидим довольно долго.