Мефистофель получает новую квартиру.

Нигде нет такой огромной гальки, как на Курильских островах. Обкатывал ее сам Великий океан: оттого и галька здесь размером с бочонок. Есть и побольше.

На острове Итурупе песчаные пляжи редки. Чаще отвесные скалы встречают гранитной грудью удары неистовых волн. А там, где скалистые утесы чуть отступили от берега, лежат у воды груды циклопической гальки.

Из нее мы и соорудили аквариум для Мефистофеля.

У поселка Рыбачий огромная базальтовая плита, словно гигантский подводный пирс, выдается в море. В прилив вода покрывает ее лишь метровым слоем. В отлив карниз обнажается, и по нему, прыгая с камня на камень, можно ходить.

Здесь мы сложили из камней и цемента небольшой бассейн, накрыли его решеткой.

Пошли за Мефистофелем.

На пороге бревенчатого домика, который отвели нам под лабораторию, сидел, лениво развалясь на приступках, наш чичероне и покровитель – Олега. На нем был новый ватник, только что полученный со склада, и фуражка с обрезанным почти до основания козырьком. Моряки, если они связаны уставом, не станут носить фабричной формы фуражку с козырьком-аэродромом.

– Как узнали его имя? – спросил нас Олега, когда мы показали ему пленного осьминога и назвали его Мефистофелем.

Лицо у Олеги непроницаемое, трудно решить, всерьез он это спрашивает или смеется.

Олега служил в армии на Курильских островах. Отслужил срок и остался здесь. Стал работать матросом на китокомбинате. Один на весь комбинат матрос. Есть здесь, конечно, и другие моряки, на буксирных катерах например, но Олега – специалист по весельной технике: лодкой заведует.

Он держал банку с Мефистофелем и рассматривал его на свет. Осьминог таращил желтые глаза, подняв их буграми на затылке.

Мы шли выпускать Мефистофеля в сооруженный для него садок.

У конторы встретили раздельщиков. Мы совсем уже было миновали их, не привлекая любопытства, но Олега не выдержал: не мог позволить, чтобы остался неразы – гранным такой козырь в его руках.

– Восьминог, – сказал он, торжественно возвышая банку над головой.

Мигом его окружили. Каждый получше хотел рассмотреть легендарного земляка, с которым, однако, редко кому приходилось встречаться так вот запросто, лицом к лицу.

Осьминогу, видно, польстило неумеренное проявление интереса к его особе. Он напыжился, поднял забавные рожки над глазами и вдруг расцвел, словно радуга после дождя. Показал на коже такую необыкновенную игру красок, на которую только мультфильм способен. Расцветки одна радужнее и ярче другой волнами пробегали по его телу.

Вокруг раздались удивленные голоса.

– Что с тобой, друг? – участливо спросил Олега.

– Играет красками, – объяснил я. – Когда волнуется, то краснеет, то зеленеет. Человек обнаруживает свои эмоции мимикой – «игрой», так сказать, лицевых мускулов, а осьминог сменой красок на коже.

А когда осьминог прячется, то выбирает такую краску, какая менее заметна. В черных скалах – чернеет, в водорослях бурым становится, на песок попадет – сразу пожелтеет, под цвет грунта. Как хамелеон. Какого цвета фон будет у него перед глазами, такую окраску он и примет.

Мефистофель снова сменил декорацию: из бурого стал сизо-розовым.

– Аркашкин нос увидел, – сказал Олега. Все засмеялись.

Розовый цвет густел. Алые тона вытеснили синеватые, разлились по телу киноварью – осьминог стал пунцовым.

– Во! Олегу узрел, – обрадовался случаю Аркадий.

Когда все вдоволь насмотрелись, мы двинулись дальше. Но уже не втроем, а всей компанией. Никто не захотел отказать себе в удовольствии присутствовать при столь необычном новоселье.

Через поселок прошли шумной гурьбой, переполошив мирных жителей.

– Чтой-то случилось? – сказала какая-то тетка, в тревоге поднимаясь со скамейки.

– Не зевай, Матвеевна, – осьминожье новоселье! – крикнул ей радист Гриша, едва поспевая за всеми на коротких ногах.

– Выпускай, Олега.

Олега нагнулся над каменным сооружением, опрокинул банку – вода из нее вылилась, но пленник не захотел покинуть своей стеклянной темницы. Олега потряс банку – осьминог лишь крепче присосался к стеклу. Олега сунул палец в банку, хотел подтолкнуть упрямца – и вдруг вскрикнул, на лице его изобразился испуг и отвращение. Отшвырнул банку, но она словно прилипла к пальцу. Он отчаянно затряс рукой и как-то странно боком запрыгал.

Аркадий попятился и упал, наскочив на сетку, которую мы принесли, чтобы накрыть сверху садок.

Трагедия обернулась комедией. Олега, обрадованный неудачей своего «врага», вдруг захохотал, тыча пальцем с нанизанной на него склянкой в поверженного завплавсредствами и повторяя сквозь взрывы смеха.

– Цела шея-то? Шею-то не поломал?

Потом опять затряс банкой.

– Я ее об камень вдарю!?

– Не смей, ты же убьешь его!

– Тогда забери себе. Он мне весь палец изгрыз.

– Подожди. Сейчас. Да не тяни его – порвешь! Потерпи. Сейчас придумаем. У кого папиросы, табак есть?

Десяток рук протянул пачки сигарет.

Я взял сигарету, размял ее, высыпал в банку табак. Присоски, державшие в плену Олегов палец, почувствовали запах никотина, съежились, разжались и освободили жертву.

– Окаянный, – сказал Олега, рассматривая свой кровоточащий палец, – за что ж ты меня невзлюбил?