Глава 8. Научно-техническая разведка.

Примеры, которые приводятся в этом разделе, показывают тесную взаимосвязь между наукой и техникой и разведывательными службами.

Привлечение современных научно-технических средств к разведывательной деятельности (У-2, спутники, аппаратура для определения испытательных ядерных взрывов) поставило с ног на голову не только шпионаж, но и само ведение военных действий. Если нападающий предполагает массированным ядерным ударом сделать противную сторону небоеспособной и не дать ей возможности нанести ответный удар, то особое внимание следует обращать на состояние его ракетных средств. Так, например, когда удалось обнаружить с помощью самолетов У-2 строительство Советами ракетных баз на Кубе и оповестить об этом мировую общественность, то это заставило русских отказаться от своих намерений. На помощь У-2 пришли затем разведывательные спутники. Авиаразведка и разведка из космоса сделали со времен Второй мировой войны громадные шаги вперед, позволяя делать снимки совсем небольших объектов.

Интересный пример оценки результатов аэрофотосъемки привел в апреле 1966 года Питер Уайт в своей статье в «Нью-Йорк таймс»:

«Непосредственно перед высадкой войск на остров Макин во время Второй мировой войны была произведена аэрофотосъемка позиций японцев, число которых было оценено в 4 тысячи человек. Как потом оказалось, остались неучтенными лишь 40 человек. Такая точность была достигнута благодаря подсчету туалетов, рассчитанных по японским уставам на определенное количество военнослужащих».

Хотя в наш век научно-технического прогресса поступают на вооружение все новые инструменты и приборы, с помощью которых облегчается ведение разведки, с повестки дня не снимается необходимость правильного использования тех или иных факторов, чтобы сделать соответствующие (и верные) оценки и выводы.

Констанс Бабингтон-Смит. Подсмотрено с воздуха.

О значительных успехах английских и американских специалистов в области аэрофотосъемки в период Второй мировой войны рассказывается в книге Бабингтон– Смит. Именно с их помощью были обнаружены заводы по изготовлению и испытаниям ракет в Пенемюнде на Балтийском море и установка по их запуску на побережье Северного моря (речь шла о ракетах Фау-1 и Фау-2). Примерно в то же время я получил агентурные сообщения от немецких и австрийских промышленников.

Об одной из сторон деятельности воздушной разведки в последний год войны известно мало, а ведь ей уделялось достаточно серьезное внимание. Речь идет о наблюдении и поиске хорошо замаскированных и разбросанных на большой территории цехов по производству частей для новых реактивных истребителей нацистов.

Хотя большинство крупных немецких авиационных заводов к весне 1944 года были разрушены настолько, что повторных налетов и бомбежек не требовалось, у немцев стали появляться новые реактивные истребители Ме-262 и Ме-163, успешно вступавшие в воздушные бои с союзной авиацией и вносившие несомненное замешательство своими тактико-техническими возможностями. Поэтому необходимо было как можно быстрее воспрепятствовать их выпуску, обнаружить и разбомбить производящие эти истребители заводы.

Немцы, однако, проявили хитрость и сметку. Их министр вооружений Шпеер был полон решимости сделать неуязвимой свою программу, призванную скрыть заводы и цехи, занятые выпуском этих машин нового поколения. Когда летом 1944 года мне пришлось вплотную заняться этой проблемой, союзники вели поиск уже по всей территории Германии. Мы использовали малейшие намеки, указания и отрывки сведений, приводившие подчас к необычным объектам – больницам для умалишенных и шоколадным фабрикам, громадным подземным заводам и фабрикам по обжигу кирпича, а также туннелям под шоссейными дорогами. Нам пришлось отказаться от старых привычных представлений о возможном и невозможном, проводить дальнейшие исследования, обращая внимание на все необычное, что фиксировали наши фотоаппараты.

На аэрофотоснимках мы отмечали признаки децентрализации, проявляющиеся в баварских Альпах, небольших силезских деревушках, на побережье Балтийского моря, вплоть до польской границы. Еще в 1943 году немцы стали красить отдельные заводы защитной краской, что нисколько не сбило нас с толку. Как раз наоборот, мы могли с первого же взгляда определить, какие заводы заняты выпуском военной продукции. Шпеер и его люди, видимо, поняли это и пришли к выводу, что лучшей маскировкой является полное ее отсутствие. Поэтому мы обращали внимание на любые мелочи: пристройки к зданиям, некоторое увеличение автомобильного и железнодорожного движения, признаки работавших заводов и цехов в отличие от пустовавших. При съемках аэродромов, где мог осуществляться монтаж истребителей, мы следили за наличием следов от колес на взлетно-посадочных полосах и даже травяном покрытии. Слабо видимые эти следы образовывались от вдавленных в землю травинок. Если аэродром бездействовал, быстро вырастающая трава закрывала следы. Это напоминало известную детскую игру «бабушка ищет», когда ребятишки должны быстро попрятаться. Зачастую мы были вынуждены говорить: «возможно» или «предположительно». Когда же удавалось обнаружить места, связанные с производством истребителей, то на них немедленно сбрасывались бомбы. Так случилось с небольшой обувной фабрикой в баварском Вассербурге, на территории которой мы обнаружили крылья для Ме-262. Фабрика была полностью разрушена, но директор ее остался жив. Когда после войны туда прибыли представители союзнической контрольной комиссии, он с изумлением спросил:

– Откуда это им стало известно?

Джеймс Макговерн. Невзорвавшаяся ракета.

Тот факт, что нацисты к концу Второй мировой войны перенесли испытания своих ракет в Польшу (поскольку их стало опасно проводить в самой Германии), позволил польским подпольщикам, связанным с английской секретной службой, вести наблюдения за ходом этих испытаний.

Ракета, которую союзники называли Фау-2, у немцев имела обозначение А-4. Близна – один из небольших польских городков. Здесь испытаниями руководил генерал Дорнбергер. Его ассистентом был доктор Вернер фон Браун, который переселился после войны в Соединенные Штаты и стал одним из известнейших экспертов Америки в области ракетостроения.

Хотя испытания А-4 и внесли улучшения в конструкцию ракеты в те жаркие дни июля 1944 года, многие из них взрывались в воздухе на расстоянии нескольких километров от старта. Дорнбергер посоветовал фон Брауну выехать в Польшу и обосноваться в том пункте, где проводились пуски ракет по цели. Пока что ни одна из них еще не поразила обозначенную цель. Как потом вспоминал фон Браун, он стоял как-то на вышке, чтобы засечь, когда появится ракета, запущенная в Близне, что в трехстах километрах от намеченной цели. Когда по времени ракета должна была появиться, он заметил на горизонте белую черточку, которая стремительно двигалась по небу. К своему ужасу, он понял, что ракета летит прямо на него.

«Мне оставалось лишь броситься на землю, и в тот же миг раздался громоподобный взрыв, которым меня отбросило в ближайшую канаву, к счастью не зацепив. Эпицентр взрыва находился на расстоянии каких-то трехсот метров, и меня просто чудом не разорвало на куски».

Ракета становилась все более управляемой. Однако за ее испытаниями следили из непосредственной близости не только фон Браун и его сотрудники. Наблюдение осуществляли и члены польской подпольной организации. Когда поляки сообщили о подозрительных строительных работах в Близне, они получили указание от британской секретной службы выяснить все, что там происходило.

Поляки передали в Лондон много полезной информации, в том числе и о Фау-1, которая проходила испытания также в Близне. Требование же овладеть одной из ракет, захватить какого-нибудь немецкого специалиста или добыть части ракет, сошедших с курса, оказалось трудновыполнимым. Члены польского движения Сопротивления не имели ни оружия, ни транспорта. Здоровых мужчин, избежавших немецких концлагерей, не попавших в рабочие батальоны и оставшихся в живых, было очень мало. Да и они начали партизанскую войну по требованию польского эмигрантского правительства, лишь когда части Красной армии вышли к польской границе.

Тем не менее подпольщики не только сами вели наблюдение за ходом испытаний ракет, но и записывали рассказы крестьян, которые жили на траектории испытаний. Так что они знали о каждом пуске, но не успевали к местам падения ракет, чтобы собрать какие-либо оставшиеся части, поскольку немцы управлялись быстрее. С отчаянием наблюдали поляки, как те вывозили все подчистую.

Но вот однажды ракета упала на песчаный берег Буга невдалеке от деревни Сарнаки и не взорвалась. Немецкая моторизованная группа немедленно направилась в район ее падения, но на этот раз поляки их опередили. Они увидели, что ракета целехонька, но у них не было ни времени, ни средств, чтобы увезти ее оттуда.

Одному из партизан в голову пришла спасительная идея. Двадцать человек, хотя и с большим трудом, ухитрились столкнуть ракету в реку. Однако ее было видно в воде. Неподалеку на лугу паслось стадо коров, и поляки быстро загнали их в реку. Через пять минут появились немцы. Коровы за это время взбаламутили воду, и немцы, ничего не заметив, поехали дальше на поиски.

С наступлением темноты поляки возвратились с инструментами, тремя старенькими грузовичками и группой техников. Ракету вытащили из воды и разобрали на части при свете факелов, прикрываемых одеялами. Невзорвавшаяся головная часть представляла собой большую опасность. В ней было до тонны взрывчатки. Поляки, зная, что малейшее неверное движение приведет к взрыву и разнесет всех на куски, извлекли взрыватель. Перед рассветом грузовички уехали, увозя бесценный груз.

Британскую секретную службу оповестили, что польским подпольщикам удалось наконец овладеть немецкой ракетой, находившейся в хорошем состоянии. Англичане ответили, что нужно во что бы то ни стало доставить ракету в Англию. Вывезти же ракету весом около двенадцати тонн и длиной двенадцать метров из оккупированной Польши представлялось довольно сложной проблемой.

В конце концов из Лондона сообщили план, который можно было бы осуществить, если точно выдержать все условия. Британская авиабаза в Бриндизи (Италия) находилась на удалении около тысячи километров от Польши. Стартовавший оттуда бомбардировщик с грузом оружия, боеприпасов и продовольствия приземлился совсем недавно на один из заброшенных аэродромов, был разгружен в течение всего десяти минут и улетел обратно. Немецкая авиация ничего при этом не заметила. Этот маленький аэродром, получивший кодовое наименование Мотылек, и был избран местом для вывоза ракеты. Надо было все так приготовить к погрузке, чтобы самолет находился на аэродроме не более двадцати минут. В противном случае немцы, что-либо заподозрив, наверняка пошлют туда моторизованный патруль.

С этим предложением поляки согласились, хотя не имели представления, какой же бомбардировщик сумеет поднять груз в двенадцать тонн. Лондон на их запрос разъяснил, что вся ракета практически не нужна и что необходимы только важнейшие ее части и точный чертеж всех ее компонентов. Косиян, инженер и авиаконструктор, член подпольной организации, в течение трех недель готовил необходимые чертежи, тогда как другие инженеры отделяли то, что казалось им наиболее важным, и упаковывали в ящики.

Утром 25 июля 1944 года поляки получили радиограмму, что самолет прибудет ночью. Под проливным дождем они доставили ящики на Мотылек, а около 400 подпольщиков, вооруженных старыми винтовками и карабинами, заняли позиции вокруг небольшого лесочка, окружавшего аэродром. Им было известно, что наземное подразделение немецкой авиации в количестве 400 человек расположено всего в полутора километрах от аэродрома, а в деревне, находившейся от него на расстоянии трех километров, был расквартирован немецкий кавалерийский эскадрон.

Под вечер, в половине пятого, дождь прекратился. Поляки пришли в ужас, увидев, как на раскисшее от дождя поле аэродрома Мотылек приземлился немецкий истребитель. Через пять минут к нему присоединился второй истребитель. Почти одновременно с этим поляки получили радиограмму, что английская «дакота» стартовала из Бриндизи. Немецкие самолеты оставались на аэродроме до наступления темноты, затем улетели так же неожиданно, как и появились. Видимо, они совершали учебный полет.

Ночь была темной и тихой. Слышны были только далекие отзвуки артиллерийской канонады, доносившиеся с востока: русские начали июльское наступление. Около полуночи подпольщики услышали гул моторов приближавшегося самолета. Они выбежали на поле аэродрома, указав его местонахождение осветительными ракетами и показав направление ветра красными сигналами в форме стрелы. «Дакота» сделала три круга и пошла на посадку. Косиян с важнейшими деталями ракеты и чертежами поднялся на борт. Вся операция длилась не более десяти минут. Двигатели самолета, продолжавшие работать, взревели.

Но тяжело нагруженный бомбардировщик даже не пошевелился. Его колеса утонули в мокром грунте. Секунды проходили за секундами, но «дакота», запустив двигатели на полные обороты и подняв шум на всю округу, только вибрировала. Когда прошел почти час с момента посадки, пилот предложил выгрузить ракету, а самолет сжечь.

Но поляки были против такого предложения. Сбегав в ближайшую деревню, они возвратились с лопатами и другим инструментом. Перед колесами «дакоты» прорыли узкие канавки и забросали их травой и досками. Еще через полчаса самолет пошевелился, постепенно набрал скорость и оторвался от земли. Поднявшись над деревьями, он сделал круг и скрылся.

«Все мы, находившиеся на земле, растворились в темноте», – писал потом один из очевидцев.

Другой отметил:

«Немцы, которые находились неподалеку и, видимо, слышали шум, то ли слишком устали от ускоренных и изнурительных маршей, то ли не хотели вступать в ночной бой с партизанами и подпольной армией… Они даже не проявили признаков жизни».

«Дакота» избежала атаки немецких истребителей и по пути в Бриндизи. Косияна с чертежами и важнейшими деталями ракеты оттуда доставили в Лондон. Его подвергли самому настоящему «допросу» специалисты ракетного центра англичан в Фарнборо – как человека, видевшего всю ракету и несколько недель занимавшегося ею. Ему предложили остаться в Англии, но он предпочел возвратиться на родину, где еще было много дел.

«Мужественный Косиян, – написал о нем Уинстон Черчилль, – возвратился в Польшу, где был позднее схвачен гестапо и казнен 13 августа 1944 года в Варшаве».

Информация, предоставленная Косияном, и привезенные детали позволили союзникам принять до конца августа меры для борьбы с ракетами, которые получили кодовое название Большой Бен.

Льюис Штраус. И ветры дают информацию.

Когда Соединенные Штаты в 1950 году оказались перед проблемой возможного поражения их территории ядерными ракетами, возник вопрос о необходимости подготовки контрмер. Правда, такая опасность грозила еще в отдаленном будущем. Но Советский Союз, а вслед за ним и коммунистический Китай резко увеличили свой ядерный потенциал и разработали средства доставки ядерного оружия. По вполне понятным причинам такое нападение могло быть подготовлено и осуществлено тайно и внезапно, так как отпадала необходимость проводить мобилизацию и сосредоточивать сухопутные войска и флот, как требовалось ранее для нападения.

В век стремительного развития науки и техники усилия разведки следовало направить прежде всего на получение информации об успехах других стран в области усовершенствования ядерного оружия и ракетной техники, что и стало главной задачей нашей разведывательной службы. Когда в 1950 году был создан новый разведывательный высотный самолет У-2, его полеты во многом позволяли быть в курсе дел именно стратегических областях – прежде всего в Советском Союзе. Надо было знать, сколько пусковых установок имеет советская сторона и где они размещены. Вместе с тем требовалась также информация о проведении там ядерных испытаний. Наши специалисты и прежде всего адмирал Льюис Штраус, который был в то время председателем комиссии по атомной энергии, пришли к выводу о необходимости установить контроль за атмосферой, что позволило бы судить о проведении таких испытаний. Как он себе представлял такую систему контроля, как раз и повествуется в отрывке из его книги воспоминаний.

Советский представитель в Организации Объединенных Наций еще в 1946 году дал понять, что в миролюбивой коммунистической России «хорошо осведомлены» о всем существенном, что касается атомной энергии. Но атомная энергия в его стране используется только в мирных целях, например для изменения русла рек или сноса гор. Это известие в мире, еще не восстановившем свои силы после шестилетней опустошительной войны, было воспринято весьма положительно.

Между тем оказалось, что мировая общественность отреагировала на подобные заявления с детской доверчивостью, поскольку действия и намерения советской стороны были не столь уж и мирными. Поэтому нашлись люди, которые восприняли подобные заявления скептически. К их числу относились и члены американской комиссии по атомной энергии.

Создание этой комиссии было утверждено сенатом в апреле 1947 года. На одном из первых же заседаний мы рассматривали меморандум, направленный мной моим коллегам. В нем я, в частности, констатировал, что в период осуществления манхэттенской программы контроль за радиоактивностью атмосферы не велся. «А он помог бы нам установить, проводили ли в то время другие страны какие-либо испытания атомного оружия. Можно с уверенностью предполагать, что любая страна, которая стремится создать собственное атомное оружие, должна провести хотя бы одно его испытание. Поскольку такой системы контроля не существует, наша настоятельная обязанность – предпринять шаги к ее созданию». Мои выводы поддержало большинство членов комиссии. Председательствующий же заявил: поскольку я внес такое предложение, то и должен приступить к его реализации.

В то время существовало отрицательное отношение к любой контрольной деятельности, так как считалось, что это пустая трата времени, людей и денежных средств. Большинство специалистов даже считали, что создание атомной бомбы при нынешнем состоянии советской науки и возможностей и мощностей промышленности Советского Союза попросту невозможно. По их оценкам, русские смогут приступить к созданию ядерного оружия не ранее как лет через пять. Разведывательные сведения, представленные президенту Трумэну, свидетельствовали, что этот срок может быть укорочен. Но никто не ожидал проведения там атомного взрыва ранее 1952 года. По мнению большинства, срок этот следовало отодвинуть на более позднее время, и вообще до того, как русские смогут приступить к созданию атомной бомбы, утечет много воды, так что беспокоиться не о чем.

В мае 1947 года, убедившись, что никакой программы контроля не существует, русские посчитали необходимым не только приступить к техническому созданию такой системы, но и добиться того, чтобы какое-нибудь ведомство на правительственном уровне взяло на себя ответственность за нее. Создавшаяся ситуация могла допустить своеобразное повторение Перл-Харбора. Вместе с тем оказалось, что многие ведомства заинтересованы в создании службы контроля – объединенный комитет начальников штабов, сухопутные войска, войсковая авиация, флот, Центральное разведывательное управление, совет по исследованиям и развитию, государственный департамент и наша комиссия. Естественно, заниматься разработкой и осуществлением этого проекта каждое из этих ведомств не могло, да и какая– либо объединенная комиссия вряд ли добилась бы успеха. Следовало возложить эту задачу на кого-то одного.

В качестве следующего шага я нанес визит морскому министру Форрестолу. Его реакция на мое сообщение о том, что у нас нет постоянной службы контроля, способной установить, проводят ли русские испытания атомного оружия, была предсказуема:

– Черт побери, такого быть не должно!

– Отлично, – согласился я. – Во всяком случае, ты точно знаешь, что на флоте такой службы нет, в противном случае ты слышал бы об этом. Можешь позвонить Кену Ройяллу и уточнить, нет ли в сухопутных войсках или в войсковой авиации чего-либо подобного.

Форрестол схватил трубку телефонного аппарата и позвонил статс-секретарю Ройяллу. Тот перезвонил через несколько минут и сообщил, что в военном министерстве нет даже такого проекта и что там сомневаются в его необходимости.

– Джим, – сказал я, – если ни один род войск не хочет этим заниматься, тогда займется наша комиссия. Но тогда придется закупить самолеты и принять на службу пилотов. Деньги на это должен дать конгресс, когда узнает, что у нас нет системы контроля в этой области.

Форрестол сразу же понял, куда я клоню. Мы отправились с ним к статс-секретарю Ройяллу, чтобы вместе пообедать и обсудить этот вопрос.

15 сентября мы встретились снова, а на следующий день генерал Дуайт Эйзенхауэр отдал распоряжение генералу Карлу Шпаатцу и командующему военно-воздушными силами составить программу с целью «определения времени и места мощных воздушных взрывов в любой точке земного шара и уточнения, имеют ли они ядерное происхождение».

Детали созданной системы контроля и наблюдения за воздушным пространством около десяти лет держались в секрете – вплоть до проведения совместно с Советским Союзом конференции о прекращении ядерных взрывов в 1958 году. А тогда, в 1947-м, мы располагали только некоторыми данными о первом взрыве в Аламогордо в 1943 году и двух взрывах на Бикини в 1946 году. Уже в то время были произведены замеры воздуха на различных расстояниях от эпицентра взрывов, но сделать каких-либо выводов по ним было нельзя. Поэтому была предпринята попытка провести контроль за взрывом, запланированным на весну 1948 года вблизи Эниветока, чтобы разработать методику проведения атомных взрывов.

В период рождественских каникул 1947–1948 годов ко мне пришли два офицера военно-воздушных сил и сообщили о нехватке у них средств для приобретения необходимого инструментария по программе. Недоставало порядка миллиона долларов, а некоторые заказы нужно было сделать немедленно, чтобы продукцию изготовить вовремя. Поскольку дорог был каждый день, а до возвращения всех членов комиссии с каникул нельзя было провести ее заседание, я согласился выдать личные деньги. Заседание комиссии состоялось 6 января, на котором было – к моему облегчению – принято решение о выделении необходимых средств из бюджета.

Серия опытов под кодовым названием «Зандстоун» (песчаник) была проведена на Тихом океане на атолловых островах (Маршалловы острова). В результате было установлено, что атомный взрыв можно обнаружить не только на земле, но и в атмосфере, причем без особых трудностей.

Но даже и после этого многие специалисты считали, что в этом нет особой необходимости. Еще в июне 1949 года подкомиссия по атомной энергии объединенного совета по вопросам исследований и развития министерства обороны придерживалась мнения, что средства, которые потребуются на программу контроля, можно с большей пользой использовать на другие цели.

Однако в том же году, 3 сентября, произошло событие, которое показало, что средства, израсходованные на эту программу, истрачены не зря. Бывший президент Трумэн написал по этому поводу следующее:

«…Один из самолетов дальнего контроля взял пробу воздуха, которая оказалась явно радиоактивной. Тогда была запущена на полные обороты вся система контроля. Облако с подозрительной субстанцией американские самолеты преследовали от северных районов Тихого океана до Британских островов, где к ним присоединились и английские самолеты. Центральное разведывательное управление с самого начала держало меня в курсе дела».

Было довольно трудно доказать, что это – не ошибка нашей системы контроля и наблюдения, ведь успех советской стороны был весьма неожиданным. Результаты замеров воздуха несколько раз перепроверили, и 21 сентября президенту доложили, что без всякого сомнения в азиатской части Советского Союза в период с 26-го по 29 августа произведен атомный взрыв. 23 сентября президент сообщил о случившемся кабинету министров и сделал заявление:

«По моему глубокому убеждению, американский народ имеет право получать исчерпывающую информацию о всех событиях в области атомной энергии, поскольку это связано с требованиями национальной безопасности.

Мы располагаем необходимыми данными, что несколько недель тому назад в Советском Союзе был произведен атомный взрыв. С тех пор как человек впервые высвободил атомную энергию, следовало ожидать, что и другие государства со временем будут в состоянии использовать эту энергию в своих целях.

С возможностью такого развития событий мы постоянно считались.

Еще четыре года назад я указывал, что практически – по общим взглядам ученых – основные теоретические положения, на которых основывается это открытие, широко известны. Существует мнение, что научные исследования за рубежом рано или поздно достигнут нашего уровня знаний…

Недавнее событие показывает – если в таком утверждении еще имеется надобность: необходимо создать эффективный и строго соблюдаемый международный контроль за атомной энергией, который будет поддерживать американское правительство и огромное большинство членов Организации Объединенных Наций».

Даже после того, как мы обнаружили первый атомный взрыв (подчеркиваю, первый, установленный нами) в Советском Союзе, имелись еще скептики, считавшие, что это был не подрыв атомной бомбы, а скорее всего, что-то непредвиденное в ходе испытаний этой опасной материи. Отголоски такого восприятия отражены и в выступлении президента, который говорил не об испытании ядерного оружия, а об атомном взрыве.

С различных сторон раздавались голоса о необходимости приостановить программу дальнего контроля за атмосферой. Было даже отдано распоряжение об аннулировании заказов на оборудование и инструменты, которое удалось с большим трудом отменить, чтобы суметь закончить проведение анализа продуктов распада первого советского атомного взрыва.

О последующих атомных взрывах в России мы сообщали немедленно. Когда осуществлялось несколько взрывов подряд, мы говорили о проведении серии испытаний, не вдаваясь в подробности отдельных экспериментов.

Яркой и впечатляющей демонстрацией способности регистрации удаленных ядерных взрывов явилось обнаружение в Вашингтоне взрывов в Тихом океане. Нам удалось зафиксировать не только взрывную волну, хоть и сильно ослабленную, но и воспроизвести грохот самого взрыва на Бикини в 1954 году. А ведь это испытание термоядерной бомбы происходило на удалении в несколько тысяч километров!

Можно задним числом представить себе, как бы пошло дальнейшее развитие событий, если бы в 1949 году не была создана система контроля за атмосферой. Мы не знали бы тогда об успехах, достигнутых Советским Союзом, и не приняли бы решительных мер по созданию термоядерного оружия. Для поддержания нашего военного превосходства необходимо было иметь более мощную бомбу, коль скоро русские сумели создать атомную, исходя из принципа расщепления ядра. Но эта задача могла быть невыполненной, учитывая сильное противодействие нашим усилиям, о чем я говорил выше. Если бы победили наши противники, Соединенные Штаты безнадежно отстали бы в гонке вооружений, поскольку русские уже в 1953 году создали термоядерное оружие, намного мощнее и опустошительнее всего того, чем располагали мы.

Конечно, можно только предполагать, как развернулись бы дальнейшие события в подобном случае. Опыт истории показывает, что вряд ли коммунисты отказались бы от угрозы использования и даже применения этого мощного оружия. Не стоит говорить о том, что такое положение дел оказало бы деморализирующее воздействие на так называемые нейтральные страны и государства, не входящие в военно-политические блоки. Мы неминуемо оказались бы перед выбором: компромисс, попытка умиротворения, капитуляция или же война. Решение, принятое в 1947 году о создании системы обнаружения атомных взрывов, исходя из контроля атмосферы, оказалось правильным и имело гораздо большее значение, чем мы тогда предполагали.