Смерть и преображение.

Приближения смерти майя страшились и при ее наступлении горевали. А почему бы и нет? Человек всегда остро переживает любой уход. В конце концов, что такое жизнь, если не череда маленьких смертей? Мы ежечасно теряем небольшую толику чего-то. Умирающий христианин мог сказать: «Теперь меня ждет иная жизнь». Но у майя было не так. Несмотря на то что большая часть его жизни имела отношение к смерти и умиротворению умерших, он делал все, чтобы предотвратить ее. Майя был не слишком уверен в будущей жизни и верил только в чувственное восприятие здесь и сейчас. Поэтому он горевал.

«В них живет огромный и чрезмерный страх смерти», – сказал епископ Ланда, который, в конечном итоге, был уверен, что будет сидеть по правую руку от Господа Бога; «все службы, отправляемые для их богов, не имели никакой другой цели, кроме той, что они должны отдать богам свою жизнь и здоровье… когда наступала смерть, днем они плакали тихо, а ночью стенали и причитали».

Умирающий человек исповедовался жрецу точно так же, как и умирающий ацтек, так как исповедь была необходима, чтобы нейтрализовать пагубные воздействия, которые несет с собой смерть человека. Смерть была формой социального осквернения, это был антиобщественный акт. Она настигала человека индивидуально, отделяя его от общины, в жизни которой все действия носили коллективный характер.

Мертвого обертывали в саван, которым служила обычно его собственная одежда. В его рот клали размолотую кукурузу (койем) и несколько нефритовых бусин, «которые майя также использовали в качестве денег; это чтобы мертвый не оказался без средств и мог себе что-нибудь купить поесть в другой жизни». Простолюдина хоронили под твердым глиняным полом его дома вместе с его повседневными вещами; если это был рыбак, то с ним клали сети и гарпуны, если воин – щит и копье. Всем ставили в могилу горшки с едой и питьем. Со временем все это исчезло, за исключением посуды, и именно на нее опирается археолог, пытаясь сформулировать последовательность стилей в истории майя.

Дома после захоронения в нем представителей одного поколения пустели и фактически становились фамильными святынями. Имущество умершего часто становилось неприкосновенным, и почти все оно оказывалось в его могиле. «Если он был жрецом, они хоронили его вместе с его магическими камнями». Прорицателя (чилан) часто хоронили с его «книгами» (Киддер обнаружил одно такое захоронение в Каминалькуйю в Гватемале), что отчасти может объяснить исчезновение такого рода произведений (документов).

Было найдено очень немного хорошо сохранившихся могил. Представителей знати, а также жрецов часто хоронили в небольших склепах, выложенных камнем; там их клали в полный рост и окружали керамическими сосудами. В 500 году н. э. один вождь в Каминалькуйю был захоронен в сидячем положении вместе с двумя подростками и ребенком, которых «избрали», чтобы убить и послать вместе с вождем в потусторонний мир. Даже собака вождя сопровождала своего хозяина в обитель смерти – как проводник.

Знатных людей хоронили на площадях храмовых городов. В Чичен– Ице нашли верховного жреца, похороненного в богато обустроенной могиле, выложенной камнем. То, что когда-то было шеей жреца, обвивало ожерелье из жемчужин неправильной формы, привезенных из Венесуэлы плававшими по морям купцами майя. Захоронение вождя, найденное не так давно под храмом в Паленке, так же изысканно и великолепно, как и подобные находки в Старом Свете.

На Юкатане знатных людей кремировали, а пепел помещали в урну (керамическую или деревянную), на которой были запечатлены черты лица умершего. Портретные статуи делались с тех умерших людей, которые занимали видное положение. Затылок статуи оставляли пустым и туда помещали пепел усопшего. «Они хранили эти статуи и относились к ним с огромным почтением». Династия Кокомов, правившая Майяпаном на закате «империи», разработала единственный в своем роде способ хоронить умерших. Они обезглавливали своих мертвецов и «после вываривания голов счищали с кости плоть, а затем отпиливали верхнюю половину черепа сзади, оставляя всю переднюю его часть с челюстями и зубами. Потом они заменяли мягкие ткани… чем-то вроде битума [и штукатурки], который придавал голове естественный вид, очень похожий на живой… Эти головы они хранили в молельнях своих домов и по праздничным дням угощали их пищей… Они верили, что души умерших покоятся внутри и что эти подношения будут им полезны». Слова Ланды подтвердили археологи, когда вытащили из жертвенного колодца в Чичен-Ице череп с отпиленной макушкой (именно так, как описывал это Ланда, вместе с остатками штукатурки и дерева, которые придавали черепу сходство с живой головой).

Греки делали похожие захоронения в Мирине, где археологи обнаружили зеркала, лопаточки, скребки, украшения, диадемы, кубки, блюда и фигурки второстепенных богов из обожженной глины. И майя, и греки страдали от одной и той же религиозной иллюзии. Живые хотели окружить мертвых привычными для них предметами, среди которых они прожили свою жизнь; ведь если умерший счел бы, что ему не хочется идти одному в загробный мир, он мог бы унести с собой себе в утешение и живых. Умершие, как считалось, питали злобу к тем, для кого еще был доступен дневной свет, поэтому живые должны были умилостивить их, предоставив мертвецам все удобства живых.

Майя верили в бессмертие, небеса и ад. Те, кто исполняли обряды, то есть «хорошие» умершие люди, отправлялись в край под сенью «первого дерева мира» и пили под ним свое какао. Куда отправлялись другие, неясно. У ацтеков была сложная система богов и мест загробного мира, которая заслужила бы похвалу от самих древних греков. Мы не знаем, насколько близкую параллель проводили майя между этими понятиями. Символы имен девяти владык ночи и загробного мира у майя были установлены (у ацтеков было тринадцать небес и девять преисподних), но все девять остаются неназванными. Это является свидетельством того, что у майя, как и у ацтеков, существовал вертикально организованный мир, состоящий из небесных уровней и кругов ада, куда отправлялись в путь души умерших людей. Эти места загробной жизни не имели нравственного значения. В мифологии майя человек не вознаграждался, как у христиан, за праведные или полезные дела. Место, куда человек отправлялся после смерти, больше зависело от того, кем он был в жизни, нежели от того, что сделал. Воины, рыбаки, жрецы, женщины, умершие при родах, – все они отправлялись в ту часть небес или преисподней, где обитали их духи-покровители. Самоубийцы отправлялись на свое собственное небо; они считались священными. У них даже была своя богиня, Иш-Таб (Иштаб). Ее изображали висящей на веревке, и в таком виде Иштаб можно увидеть на рисунке в «Дрезденском кодексе».

Как и везде, наследники умершего были ограничены запретами. С точки зрения общества они были осквернены; по обычаю своего клана они должны соблюдать все ритуалы, иначе умерший вернется и потребует что-нибудь от живых. Наследники должны были переносить разного рода лишения. Смерть мужа делала его вдову «нечистой», и, пока связь с умершим не рвалась, она таковой и оставалась. Что же касается мертвых, то они были заняты тем, чтобы попасть из жизни в мир смерти. Мартин Лютер заметил, что он завидует мертвым, потому что они находятся в покое. Он ошибался. У мертвых много дел – они подготавливают жизнь.

Так проходила повседневная жизнь (и смерть) простого индейца майя. Он был налогоплательщиком, благодаря труду которого строились храмовые города. Над ним были правящие классы: городской советник, батаб, который собирал подати, правитель, который «сидел во главе циновки», чилан, или прорицатель, военачальник и тот, кто был выше их всех, наследный правитель – одновременно и верховный жрец, и великий владыка, выполняющий функции архиепископа, – воплощение временной и вечной власти, «настоящий мужчина» халач уиник (виник), который сидел на самом верху.