СКВОЗЬ ЯРОСТЬ ВОЙНЫ И ШТОРМА.

Декабрь 1943 года. Дипкурьеры Георгий Костюченко и Николай Зайцев окольными путями, с пересадками, проделали длинный воздушный маршрут: Москва — Тегеран — Каир — Гибралтар — Лондон.

Неделя проведена в Лондоне. Теперь предстоит морской путь в Мурманск. Но прежде надо добраться до Глазго.

Поздно ночью отправился поезд Лондон — Глазго. В купе четверо: Георгий, Николай, наш дипломат и англичанка мисс Мэри из «Армии спасения». Её задача — сопровождать дипкурьеров в Глазго и посадить на английский крейсер. Мисс Мэри отлично знает русский язык. Она рассказывает о Тургеневе так, словно прожила бок о бок с ним десяток лет, цитирует Лермонтова и Достоевского, Толстого и Козьму Пруткова.

— Вы всё знаете! — удивился Николай.

Мисс Мэри была польщена и отвечала гётевскими словами:

— Я не всезнающа, но многое мне известно.

— Откуда вы знаете так хорошо русский язык, русскую литературу?

Англичанка помолчала, вздохнула, провела ладонью по лбу, словно что-то припоминая.

— Моя родина та же, что и ваша, — Россия. И зовут меня, если по-настоящему, не Мэри, а Мария, — она снова вздохнула. — Мария Александровна. Я родилась в Петрограде. Накануне первой мировой войны родители уехали в Лондон, взяв меня с собой. Мы уезжали надолго, но не навсегда. Это наша семейная, сложная история. Пребывание в Англии слишком затянулось. К сожалению. И хотя мы живём неплохо, лучше, чем другие эмигранты, нас всех тянет обратно, в родные края. Знакомые с детства места, наверное, сильно изменились, их не узнать теперь. Не так ли?

— Наверное, ведь Ленинград в блокаде, фашисты его обстреливают из орудий, бомбят. Как Лондон.

— Да, Петрограду так же трудно, как Лондону. — Она спохватилась: — Вы извините, он для меня остался Петроградом, как в детстве.

— Ленинграду много трудней, чем Лондону. Там умирают от голода.

— Понимаю… Я не до конца ответила на ваш вопрос о русском языке и литературе. Ну, языком, конечно, овладела ещё на родине, а всё остальное — это от матери: она преподавала литературу в гимназии, а здесь, в Лондоне, стала переводить русские книги на английский.

Мисс Мэри была рада побеседовать с русскими, всё время о чём-то спрашивала: о музеях, архитектурных памятниках, книгах.

— Отдохните хоть немного, — предложил ей дипломат.

Мисс Мэри устало смежила веки и задремала. Утром поезд прибыл в Глазго. Несмотря на бессонную ночь, мисс Мэри выглядела бодрой.

— Вы молодец, Мария Александровна, — сказал Георгий. — Всю ночь не сомкнули глаз, а сохранили свежесть, бодрость.

Женщина улыбнулась уголками губ.

— Привычка. С тех пор как нас непрерывно бомбят, мы научились бодрствовать по ночам.

На привокзальной площади их уже ждал автомобиль. Через четверть часа все были в порту. Густое, маслянистое море тяжело билось о пирс. Ветер срывал с гребешков волн пену. Пена пахла мазутом.

Мисс Мэри направилась к катеру, плясавшему на волнах. Окликнула какого-то офицера. Оттуда перекинули на пирс узенький деревянный мостик. Вдали, на рейде, виднелась серая трёхтрубная громадина крейсера. По мере приближения к нему крейсер всё увеличивался в размерах, а катер становился всё крошечней. Георгий подумал: «Любопытно, пустят ли на крейсер нашу покровительницу? Ведь по английским традициям женщина на военном корабле — плохая примета».

С крейсера спустили трап. Дипкурьеры поднялись наверх. Мария Александровна и наш дипломат возвратились в порт.

Офицер — помощник капитана мистер Джонсон — позвал матроса («Он будет вашим стюардом») и распорядился проводить дипкурьеров в отведённую им каюту. Матрос, лет двадцати, жестом руки пригласил: «Прошу». Железные трапы вели куда-то глубоко вниз. Потом узкий стальной коридор, отсеки, переборки, снова трап. Матрос шёл быстро, молча, не оглядываясь. Остановился возле двери, открыл её и по— русски:

— Добрый здорвя. Тебе тут хорош.

— Спасибо. Приятно познакомиться. Я Георгий, а он Николай.

— Я Роберт, Шотландия. — Матрос продолжал: — Георг? Никола? У нас был король Георг.

— И Роберт у вас был. Поэт.

Шотландец совсем просиял.

— Роберт Бёрнс! Знаешь?

— Знаю. Слушай:

Нас ждёт и буря и борьба. Играя с ветром, вьётся знамя. Поёт военная труба, И копья движутся рядами… Не страшен мне грядущий бой, Невзгоды, жертвы и потери! Но как расстаться мне с тобой, Моя единственная Мэри?

Последнее слово Георгий произнёс особенно чётко, так, как настоящий англичанин.

Роберт раскрыл рот от удивления, крепко пожал руки Георгию и Николаю. Дружба закреплена.

Дипкурьеры осмотрелись. У правой стены откидная койка. Слева — диван. Иллюминаторы прочно закрыты стальными заглушками. Две электрические лампочки. Одна под потолком, вторая над откидным столиком.

— Как ты думаешь, Николай, где мы находимся?

— В утробе крейсера.

— Верно. А всё же точнее?

Николай пожал плечами.

— На корме, — сказал Георгий.

— Ну и что? Хорошо это или плохо?

— Я это не к тому — хорошо или плохо — к нашей профессиональной ориентировке.

— Не обратил внимания. Голова была занята другим.

— Чем же?

— Надо было спросить помкэпа, когда выйдем, сколько дней будем плыть.

— Верно. Что ж, я думаю, Джонсон нас навестит, посмотрит, как устроились.

Действительно, вскоре пришёл Джонсон, поинтересовался, удобно ли здесь, сообщил:

— Питаться будете в офицерском салоне. Первый завтрак в семь утра, второй — в двенадцать, обед — в восемнадцать. Ужин доставят в каюту в девять вечера. Нет ли у господ русских вопросов ко мне?

— Когда выйдем в море?

— Об этом мы поставим вас в известность в нужное время.

— Сколько дней займёт путь до Мурманска?

— Ровно столько, сколько потребуется.

Джонсон приложил руку к козырьку и ловко, нарочито картинно повернулся на каблуках.

— Получил? — кивнул на закрывшуюся дверь Николай.

— Получил. Имей в виду: военная тайна велит умалчивать о многом.

Ровно в полночь помкэпа появился снова:

— Джентльмены, сейчас выходим в море.

Будто от этих слов Джонсона, крейсер ожил. Он загудел могучими двигателями, начал слегка покачиваться.

— Стартовали! — Георгий применял это слово во многих ситуациях. — Присядем, как полагается, перед дорогой.

Крейсер набирал скорость. Качка всё ощутимей. «Какая же ходит волна, если так кренит стальную махину! А я — то надеялся…» — разочарованно подумал Георгий.

Впереди неведомый и опасный путь. В морской пучине погибали и корабли каравана (беззащитные, но мужественные до конца!), и корабли эскорта.

Пол крепится всё круче и круче. Военные корабли специально ждали, чтобы шторм набрал силу. Не случайно у какого-то матроса вырвалось: «Шторм для нас словно шапка-невидимка: крупная волна захлёстывает перископы немецких подводных лодок».

К буре прибавилось другое: крейсер, совершая противолодочные манёвры, резко менял курс. В такие минуты чувствуешь себя как на качелях.

Шотландец приглашает на обед. Георгий и Николай переглянулись: до обеда ли?

— Я слышал, что сытому легче переносить качку, — выдавил из себя Георгий.

— Ну вот ты и проверь первым.

Георгий пошёл (обедали по очереди). Кают-компания. Здесь уже собрались офицеры, свободные от вахты. Появился капитан. Все встали. Капитан жестом указал дипкурьеру место напротив.

Подали рыбную закуску, потом суп из сушёного картофеля, бифштекс, консервированные специи.

У офицеров всегда был отличный аппетит. Это чувствовалось уже в баре, который находился перед кают-компанией. Выпивали за стойкой порцию рома, виски или пива, расплачиваясь с барменом наличными. Мистер Джонсон, бравший две, а то и три порции рома, приглашал и дипкурьеров отведать обжигающий горло напиток. Гость, естественно, отказывался и, чтобы избежать новых приглашений, не мешкая проходил в кают-компанию. При этом неизменно встречался взглядом с королевой Елизаветой. Её портрет висел на видном месте слева от входа в кают-компанию, и королева, казалось, пристально смотрела на каждого входящего. В нижнем углу рама и стекло разбиты. Во время одного из сражений сюда попал осколок. Исправлять повреждение не стали: ведь пробитый портрет королевы — редкая реликвия.

Обеды проходили неторопливо, без оживлённых бесед. Если же возникал разговор между офицерами, то он касался семей, оставшихся в Англии, каких-то подробностей о жёнах, детях, о собственном самочувствии. А о том, что делается на крейсере, о войне — ни слова. Молчаливей всех был капитан. Правда, он поинтересовался в самый первый день, как устроились русские джентльмены, нет ли у них каких-либо просьб. Этим и ограничился. Сегодня же он нарушил молчание и обратился к Костюченко. Капитан сказал, что на его крейсере впервые находятся гражданские лица и что дипкурьеры не просто пассажиры, а представители союзной державы.

— Мистер Костюченко, надеюсь, должным образом оценивает то, что присутствие советских дипкурьеров на корабле, идущем под флагом Великобритании, является признаком большой солидарности Англии и России. В последнее время вы, — продолжал капитан, — нанесли Гитлеру несколько чувствительных ударов. Но война есть война. Сегодня удача у одного, завтра она переходит к другому.

Георгий молчал. Он осмысливал сказанное, переводил с английского на русский. Тщательно подобрал слова для ответа:

— Благодарю вас, сэр, за добрые слова. Вас интересует завтрашний день? Русская пословица гласит: «Цыплят по осени считают». Мы твёрдо уверены, что счёт будет в нашу пользу.

— Этот ответ дипломата?

— Советского гражданина.

… Однажды Роберт, провожая дипкурьеров в каюту, участливо сказал:

— Мне тоже плохо. Качает сильно. — И тихо добавил: — Скоро передышка.

— Какая передышка?

Роберт умчался не ответив.

Около часа чувствовали себя сносно. Георгий даже раскрыл «Былое и думы», которое дали в дорогу посольские товарищи. А Николай занялся электрорефлектором: от качки и вибрации выскакивали винты, которыми рефлектор крепился к переборке. Взял свой универсальный перочинный нож, в котором была и отвёртка, стал укреплять винты.

Морская болезнь, однако, опять нахлынула. Хорошо бы подняться наверх, глотнуть свежего воздуха.

А за наглухо задраенными иллюминаторами неистовствовал, бушевал, грохотал шторм. Огромные свинцово-серые волны сшибались друг с другом, набрасывались на крейсер, с рёвом обрушивались на стальную палубу. Там, где должен быть горизонт, всё перемешала непроглядная темень. Океан и тучи слились в кипящее месиво. И казалось, крейсер мечется, будто слепой, под непрерывными ударами.

Заглянул Роберт. Вид у него усталый. Показал на кресло:

— Можно?

Видимо, парню нужно было передохнуть.

— Ноги нет, руки нет, — говорит Роберт по-русски и показывает натруженные ладони.

— Русский язык учил в Мурманске? — спрашивает Георгий.

— Мало-мало, плохо-плохо, — отвечает Роберт. И добавляет по-английски: — Выучил несколько слов и две-три фразы. Помню их, пока нахожусь в Мурманске. На обратном пути шторм всё вышибает. Учите меня русскому?

— Хоть сейчас.

Роберт снова перешёл на русский.

— Сейчас долой. Есть работа.

— Давно плаваешь? — спросил Георгий.

Матрос поднял палец.

— Один год?

— Да, в Мурманске — вот! — он показал три пальца.

И опять произнёс английскую фразу:

— Входим в опасную зону. Обеды в кают-компании отменены. Я буду приносить вам сандвичи.

Надрываются винты. Мечется крейсер. Где-то внизу стонут двигатели — то глухо и ровно, то вдруг резко. И тогда все начинает вибрировать — переборки, пол, рефлектор, стол. Вибрация передаётся даже телу. Эти «сеансы» повторяются непрерывно, действуют на нервы. Кажется, что вот-вот каюта отвалится от корабля, рухнет в морскую пучину.

В чём дело? Георгий нажимает кнопку вызова. Роберта нет целую вечность. Наконец приходит. Георгий обводит рукой каюту: всё трясётся. Роберт догадывается. Произносит два непонятных английских слова. Пришлось лезть в словарь. Гребной винт! Теперь ясно. Когда он оказывается над водой и вертится вхолостую, всё вибрирует, пронизывает металл и тело до последней клетки.

Опять ровный натужный гул. Винт погрузился в воду.

Морская болезнь спутала время. Ночь казалась днём, день — ночью. Но передышка всё-таки выдалась. Та самая, о которой упоминал Роберт. Крейсер вошёл в исландскую бухту, бросил якорь. Как выяснилось, здесь ждали караван из США, и, когда ом достигнет параллели, на которой находилась бухта, все вместе двинутся дальше, на Мурманск.

На стоянке разрешили выйти но палубу. Только на палубу — на берег не пускали.

… Исландия скрылась в туманной мгле.

Крейсер снова распарывал море, бросался то вправо, то влево, зарывался носом в волны, корма поднималась, гребной винт выходил из воды, крутился вхолостую, и всё в каюте опять вибрировало с невероятной силой.

Но главное — трижды проклятая морская болезнь. «Выбраться бы наверх», — который раз подумал Георгий и добавил строкой Багрицкого: «В мир, открытый настежь бешенству ветров». К сожалению, это было неосуществимой мечтой. На палубу не попадёшь: корабль находится в полной боевой готовности.

Надрываются двигатели, беснуется море. Трудно Георгию и Николаю. Не с кем поговорить, отвести душу. Конечно, они понимали, что сейчас всем тяжело, но, когда ты среди своих, любые невзгоды переносить легче.

Роберт принёс еду.

— Как дела, Роберт? Что там, наверху?

Как правило, был один ответ в таких случаях: «Не знаю». Роберт вдруг сказал:

— Эсминец получил пробоину, но идти может.

— А караван?

Молчит.

— Что с караваном?

Роберт опустил голову и поднял растопыренные пальцы:

— Пять. Нет.

Ушёл.

Георгий и Николай долго молчали. Наконец Георгий произнёс:

— Торговые пароходы практически совершенно беззащитны. Какие же железные парни водят их!..

Георгий знал, что в иные рейсы из десятка кораблей до Мурманска добирались считанные единицы.

В сердце дипкурьера росло беспокойство за людей и корабли. «У нас тут толстая броня и огрызаться есть чем, нас не так просто пустить ко дну, а они уязвимы со всех сторон».

Роберт заглянул в каюту, выпалил: «Чёртов опасност!» — поднял глаза к небу, что-то пробормотал по— английски и убежал.

Напряжение чувствовалось во всём. Из каюты видно было, как мимо пробегают озабоченные моряки. Можно было уловить отрывистые команды, тревожные возгласы. Но всё заглушала канонада. Значит, встретился враг. Оглушительно грохочут орудия главного калибра. При каждом залпе под броневыми щитами иллюминаторов, по кругу, вспыхивает молния. Георгий и Николай научились различать, когда бьёт крейсер, а когда враг. Если гром и зарница — стреляет крейсер, если только гром — отвечают фашистские корабли. Чем кончится поединок?

Рядом с дипкурьерами находился артиллерийский пост подачи снарядов. Там орудовала дюжина моряков. Каждый чётко знал своё место и обязанности. Никто из них уже в течение четырёх суток не ходил ни в камбуз, ни в свою каюту. Еду — сандвичи — доставляли сюда, к боевым постам.

Моряки без передышки грузили тяжёлые снаряды в лифты. Рубахи мокрые от пота. Пришёл помкэпа. Левая рука на перевязи.

— Скажите, пожалуйста, мистер Джонсон, что происходит? С кем бой? — спросил Георгий.

— Война!

— А точнее?

— Война.

Ясно: Джонсон ничего больше не скажет.

— Вы ранены?

— Пустяк. Ударился о переборку при сильной качке. Джентльмены, не голодны ли вы, может быть, вам добавить сандвичей? — спросил Джонсон. — Значит, не надо? Ну, будьте здоровы. Меня ждут дела.

На короткое время стрельба утихла. Затем снова загремели залпы главного калибра. В одну из пауз — орудия молчали — донеслось несколько сильных взрывов.

Друзья переглянулись.

— Либо фашистские торпеды, либо английские глубинные бомбы, — попробовал угадать Георгий.

Миновали первые послеисландские сутки. Первые сутки, показавшиеся вечностью.

В эту ночь совсем не спали. Утром Роберт принёс сандвичи и кофе. Он был мрачным, неразговорчивым. Щёки и подбородок чернила жёсткая щетина.

Георгий подошёл к зеркалу. Осунувшееся, небритое лицо. В раздумье постоял несколько минут. Театральным тоном произнёс:

— Брить или не брить? Вот в чём вопрос!

Энергично начал намыливать щеку.

Николай улыбнулся.

— Ты решил мучительную проблему гораздо быстрей, чем принц датский. А я всё ещё колеблюсь, как он.

Георгий взял бритву.

Приступ тошноты. Лёг на диван. Отдышался. «Нет, чёрт возьми, не сдамся».

Встал. Провёл несколько раз бритвой, опять тошнота. Проклятье! Плеснул в лицо холодной воды, горячей. В третий раз вынужденный перерыв. В чём же дело? А, вот: оттого, что видел себя в зеркале качающимся, тошнота схватывала сильней, чем обычно. Снова на диван.

Кожа дивана холодит сквозь тонкую нижнюю рубашку, постепенно становится легче.

— Коля! Я сейчас сделал открытие: от морской болезни можно спасаться на диване, только без пиджака, в одной рубашке или даже вовсе без неё: чтоб холодок пробрал.

На бритьё потратил целый час.

— Ну а ты, Николай?

Тот провёл рукой по подбородку.

— Чисто. Как на приём к английской королеве.

— На приём так на приём.

… Истекали вторые сутки. Ужин не принесли.

Ни у кого ничего нельзя узнать. Сиди жди, гадай. Георгий выглянул в коридор. Удачно — навстречу бежал шотландец. «Спрошу у него». Шотландец поравнялся с Георгием, поздоровался и, не задерживаясь, умчался дальше.

… Крейсер уже девять суток разбивает огромные волны и, взмыленный от снежной пены, то зарывается в валы, то повисает на их гребнях.

— Как ты думаешь, Николай, далеко ли будут преследовать наш караван фашисты?

— Увидим. Я не сторонник прогнозов. Особенно в таких рейсах.

И тут же, словно отвечая на вопрос Георгия, загрохотал главный калибр.

Однажды, когда дверь была открыта (только так можно было проветрить каюту), из артиллерийского отсека донеслось громкое «Нордкап». Дипкурьеры насторожились: «Нордкап» — норвежский мыс. Но что сейчас означает это слово? Караван проходит мимо Нордкапа? Или уже миновал его?

В памяти всплыла карта Норвегии. Норвегия казалась тесаком, древним-древним, с лезвием, изъеденным ржавчиной времени и холодными северными водами. А мысов столько на тесаке!

Нордкап где-то вверху. Ещё выше от него, в стороне, на северо-запад, — остров Медвежий. Опасный остров. Ведь на Медвежьем фашистская военная база.

В сентябре 1942 года вот так же, как теперь, мимо Медвежьего пробивался караван в Мурманск. Был там теплоход «Сталинград». И находились на нём два дипкурьера — Иван Хромов и Николай Шмаков. Они погибли. Теплоход торпедировала гитлеровская подводная лодка. Корабль быстро поглотила морская пучина. Спастись удалось лишь немногим из экипажа. Возможно, уцелели бы и дипкурьеры, будь они «порожняком», налегке. Но у них много диппочты. Если случится катастрофа — прежде всего уничтожить диппочту, чтобы она не досталась даже морю. Иван Хромов и Николай Шмаков так и поступили. Ценою своей жизни.

И вот Костюченко и Зайцев на том же маршруте, каким плыли Хромов и Шмаков.

— Далеко до Медвежьего? — спрашивает Зайцев.

— Наверное, уже близко… Почтим память Хромова и Шмакова.

Встали. Помолчали. Потом Зайцев сказал:

— Мне рассказывали такую притчу: там, где падает мёртвым солдат, поднимается дуб. Пусть не сразу, пусть через много лет, но обязательно вырастет. Ну а если человек погибает на море?

— Не сомневаюсь, что и тут есть притча. Возможно, даже трогательней, красивей. Но и без притчи мы с тобой знаем: остаётся память. Память людей. Долгая, вечная.

Георгий говорил медленно, подыскивая нужные слова, достойные такой минуты.

— Помнишь — на памятнике Теодору Нетте:

«Смерть наша будет отмщена.

Грядущей пролетарской местью».

Перевёл дыхание, положил руку на плечо Зайцева:

— Я чувствую, как память о Хромове и Шмакове делает меня сильней. А ты?

— И я.

Кнопка вызовов давно уже не нажималась: всё равно никто не придёт. Единственная возможность что-либо спросить у Роберта, когда он принесёт еду. Но что может поведать рядовой матрос? «Артиллерийская дуэль». — «С кем?» — «Конечно, с фашистской эскадрой». Вот и всё. А результаты дуэли? Не знает.

Вдруг орудия смолкли. Это было неожиданно и непривычно. Молчание длится час, два, пять…

И в минуту, когда ни Георгий, ни Николай никого не ждали, распахнулась дверь.

— Мистер Джонсон!

— Хау ду но ду, джентльмены! — прогремел его бас.

Джонсон чисто выбрит, только синева под глазами выдаёт его усталость.

— Новости печальные? — насторожённо спросил Георгий.

— Бой проведён успешно. Конечно, потери есть. С обеих сторон. Что ж, война. На этот раз огонь противника был значительно слабей. Но опасная зона пройдена. Теперь я выполняю наконец вашу просьбу — можно подняться на верхнюю палубу.

Николай и Георгий переглянулись.

— Давай первым. По традиции, — сказал Николай.

Георгий шагнул вслед за помкэпом.

Джонсон вдруг разговорился.

— Вы, русские, непонятные люди, — сказал он. — Я не понимаю логики некоторых ваших поступков. В минувшем году мы тоже шли в Мурманск с караваном, в составе которого был пароход «Старый большевик». В него угодило несколько снарядов. Возник пожар. В трюмах взрывчатка. Мы дали приказ покинуть пароход. Людей должен был подобрать наш эсминец. Логично? Да. Но ваш капитан отказался выполнить приказ. Команда не покинула борт. Корабль отстал, он долго дымился на горизонте. Потом исчез.

В ходе боя мы забыли о нём. Каково же было наше удивление, когда «Большевик» снова появился. Воскресение из мёртвых! Чёрт возьми, такое не укладывается в моей голове. Это вне всяких реальных рамок.

— Может быть, именно поэтому капитан «Старого большевика» награждён высшим орденом моей страны, а также британским орденом.

— И британским? — удивился Джонсон. — Я не знал.

Он остановился, медленно приложил руку к козырьку.

— В вашем лице я поздравляю доблестного капитана.

При этом Джонсон, несмотря на солидную качку, не шелохнулся.

Георгий жадно вдыхал морской воздух, подсоленный холодными брызгами.

— Можно бинокль? — спросил Джонсона.

— Пожалуйста.

Обвёл колышущиеся морские холмы, всматривался в тёмные силуэты пароходов. «Пыхтят. Не сдаются».

Затишье воскресило на крейсере прежний режим: обедали в кают-компании. Дипкурьеры ходили туда иногда с Робертом, иногда самостоятельно — освоили дорогу: длинный коридор с несколькими дверями.

Капитан приглашает всех за стол. Стюарды с привычной ловкостью поставили закуски, разлили суп. Капитан взял стаканчик с ромом. Поднялся. Офицеры и дипкурьер — тоже.

— Джентльмены, — сказал капитан, — мы благополучно миновали самую опасную зону, прошли с минимальными потерями. Конечно, мы ещё в пути, а кто в пути, тот в бою. Но в этих водах русские и мы — полные хозяева.

Капитан сделал паузу, словно что-то обдумывая.

— Хочу сказать ещё несколько слов, пользуясь присутствием русского дипкурьера. Я восхищён мужеством экипажей каравана. Они ведут себя достойно! Поднимаю тост за успешный переход, за боевое содружество англичан и русских!

«Кажется, рейс в самом деле близится к завершению, — подумал Георгий. — Капитан наверняка взвесил каждое слово».

… Целые сутки протекли спокойно. И вторые. Тишина была непривычной, казалось, вот-вот она взорвётся. На корабле становилось всё спокойней — совсем не то, что прежде, в открытом океане. Если бы дипкурьеры не были в этом рейсе новичками, они догадались бы: караван вошёл в Кольский залив. Тишина стала прочной.

… Резко распахнулась дверь каюты. Кто же это? Ах, мистер Джонсон. С чем он пришёл?

— Джентльмены, поздравляю вас. Мы прибыли в Мурманск.

Стало совсем тихо.

Георгий и Николай ещё не верили услышанному.

Помкэпа повторил.

Дипкурьеры пожали руку Джонсону:

— Спасибо за радостную весть.

Георгий спросил:

— А караван?

— И караван.

— Весь?

— Почти весь. У нас ещё не было столь благополучного рейса. Через полчаса вы сможете сойти на берег.

После ухода Джонсона Николай произнёс:

— Мы в самом деле в Мурманске? Пока не верится.

Минуло полчаса. Вторично явился помкэпа, теперь с Робертом и ещё одним матросом.

— Джентльмены, вас ждёт катер.

— Передайте нашу благодарность капитану.

Матросы взяли вализы с диппочтой.

— Наверх!

— Стартуем в последний раз!

С каким наслаждением вдохнули на палубе обжигающий мурманский ветер! Осмотрелись: невдалеке, в морозном паре, обледеневшие корабли каравана. Вытерпели, вынесли всё, прорвались!

Георгий стал на твёрдую почву причала и машинально попробовал ногою: качается? Пожалуй, малость колеблется.

Но через два-три часа земля обрела надёжную устойчивость, полы в гостинице тоже. Не ладилось только со сном — три ночи не могли уснуть. Сказывалось нервное напряжение одиннадцати суток плавания.

Диппочта надёжно заперта в сейфе представительства Министерства иностранных дел СССР.