37. «Бояться нечего».

Когда Дебора пришла на прием к врачу, давление и уровень сахара в крови у нее были настолько высокими, что тот удивился, как это ее не сразил инсульт или сердечный приступ, когда мы были в Кловере. Он сказал, что с такими показателями с ней в любую минуту может случиться и то и другое. Странное поведение Деборы во время путешествия вдруг оказалось не таким уж и странным. Замешательство, паника и бессвязная речь — все это симптомы очень высокого давления и повышенного уровня сахара в крови, что может вызвать сердечный приступ и инсульт. По этой же причине могут развиться краснота и отечность. Отсюда понятно, почему не исчезли красные пятна, невзирая на выпитый ею бенадрил.

Врач сказал, что Деборе необходимо полностью избегать стрессов. Поэтому мы решили, что ей больше не стоит ездить со мной в исследовательские поездки. Тем не менее она настояла, чтобы я звонила ей по пути и рассказывала обо всем, что она пропустила. На протяжении нескольких последующих месяцев, продолжая свои изыскания, я сообщала Деборе только хорошие новости: как Генриетта танцевала и наблюдала за мальчишками, игравшими в бейсбол возле дома Клиффа, а также подробности истории ее семьи, почерпнутые из завещаний и окружных архивов.

Однако мы обе знали, что передышка с HeLa продлится недолго — Дебора по-прежнему собиралась выступить на конференции Национального фонда исследования рака, устраиваемой в честь Генриетты. Она решительно на это настроилась, даже при том, что ее пугала сама мысль о том, что нужно будет подниматься на сцену, — так что она принялась целыми днями планировать свою речь.

Как-то днем в разгар подготовки к конференции она позвонила мне, чтобы сказать, что решила пойти в школу. «Думаю, что если я немножко постигну науки, то, может быть, история сестры и матери не будет настолько сильно меня пугать, — заявила она. — В общем, так и собираюсь сделать». В ближайшие же дни она обзвонила несколько местных общественных центров, нашла один, где предлагались образовательные занятия для взрослых, и записалась на вступительные тесты по математике и чтению.

«Вот дойду до уровня десятого класса и смогу поступать в колледж! — говорила она мне. — Представляешь? Тогда смогу понять все эти научные штуки про свою мать!» Она подумывала стать помощником стоматолога, но все же больше склонялась к тому, чтобы стать техником в радиологическом кабинете, чтобы изучать рак и помогать пациентам, проходящим, как и ее мать, курс лечения облучением.

По мере приближения конференции Дебора сохраняла спокойствие, в отличие от меня. Я без устали спрашивала: «Ты уверена, что хочешь это сделать?», «Как твое давление?» и «А твой врач в курсе, что ты собираешься выступать?» Она повторяла, что хорошо себя чувствует и что даже врач утверждает то же самое.

Дебора сдала вступительные тесты для школы и записалась на занятия, которые ей требовались, чтобы дойти до уровня десятого класса и подготовиться к поступлению в местный колледж, в котором она хотела учиться. Она позвонила мне в эйфории и воскликнула: «Начинаю учиться через неделю!».

Однако все прочее, похоже, шло наперекосяк. За несколько дней до конференции позвонили Лоуренс и Захария и опять принялись кричать, что она не должна ни с кем разговаривать, и заявили, что хотят возбудить иск в отношении каждого ученого, который когда-либо работал с клетками Генриетты. Сонни уговаривал их не вмешиваться: «Пока все, что она делает, — это ездит в разные места, чтобы разговаривать и узнавать, чего ни один из вас не хочет делать. Так что оставьте ее в покое». Однако Лоуренс настаивал, чтобы Дебора отдала ему все записи, которые собрала об их матери.

Потом из тюрьмы позвонил ее сын Альфред и сказал, что, наконец, состоится суд — причем сразу после конференции — и что теперь его обвиняют также и в вооруженном ограблении и попытке убийства. В тот же день Деборе позвонил один из сыновей Лоуренса, арестованный за ограбление и находившийся в той же тюрьме, что и Альфред.

«Дьявол работает не покладая рук, девочка, — заявила мне Дебора. — Я люблю этих мальчиков, но именно сейчас не дам никому меня расстраивать».

На следующее утро было 11 сентября 2001 года.

Около восьми утра я позвонила Деборе и сказала, что выхожу из своего дома в Питтсбурге и направляюсь на конференцию в Вашингтон (округ Колумбия). Не прошло и часа, как первый самолет врезался в Международный торговый центр. Приятель-журналист позвонил мне на мобильный и сообщил новости, предупредив: «Не езди в округ Колумбия, там небезопасно». Я повернула свою машину обратно, когда ударил второй самолет, и к тому времени, когда я вернулась домой, все новостные телеканалы были наполнены видеоматериалами о разрушении Пентагона. Были эвакуированы здания по всему округу Колумбия — включая здание им. Рональда Рейгана, где предполагалось провести конференцию в честь Генриетты.

Я позвонила Деборе, она была в панике. «Прямо как второй Перл-Харбор, — сказала она, — и Оклахома-сити! Теперь мне нет пути в округ Колумбия». Да это и не требовалось. Из-за отмены авиарейсов и закрытия Вашингтона Национальный фонд исследования рака отменил конференцию в честь Генриетты Лакс, не планируя при этом провести ее в другое время.

В течение следующих нескольких дней мы с Деборой не один раз разговаривали, пытаясь вдвоем найти смысл в этом нападении, а Дебора пыталась смириться с мыслью об отмене конференции. Она была подавлена и переживала, что пройдет еще лет десять, прежде чем кто-нибудь почтит ее мать.

Воскресным утром, спустя пять дней после 11 сентября, Дебора пошла в церковь помолиться за Альфреда, суд над которым прошел несколько дней назад, и попросить, чтобы конференция в честь Генриетты Лакс все-таки состоялась в другое время. Она сидела в первом ряду в красном платье и жакете, сложив руки на коленях, и слушала, как ее муж выступает с проповедью на тему 11 сентября. Примерно через час после начала службы она поняла, что не может пошевелить рукой.

Дэвон, которому уже исполнилось девять, всегда сидел на хорах, и во время службы смотрел на бабушку. В какой-то момент лицо Деборы расслабилось, а тело обмякло, и он подумал, что, может быть, она случайно приняла снотворное перед тем, как идти в церковь. Дебора видела, как его маленькие глаза смотрели на нее, и пыталась помахать, дать ему знать, что ей нехорошо, но не могла пошевелиться.

В конце службы присутствующие встали, и рот Деборы перекосился от попыток закричать. Единственный звук издал Дэвон, который закричал: «С моей бабушкой что-то случилось!» и бегом бросился с хоров — как раз в тот миг, когда Дебора упала вперед на одной колено. Он закричал: «Дед! Дед!» — и Паллум, бросив один лишь взгляд на Дебору, крикнул: «Удар!».

Услыхав слово «удар», Дэвон схватил бумажник Деборы, раскопал в нем ключи от машины и побежал к машине. Широко открыл все двери, насколько можно разложил пассажирское сиденье, и запрыгал за рулем, свесив ноги, которые сильно не доставали до педалей. Затем он завел мотор, так что Паллуму оставалось только сесть за руль и вести машину.

Вскоре они неслись по петляющей дороге от церкви. Дебора на пассажирском сиденье то приходила в себя, то опять теряла сознание, а Дэвон сидел рядом, прижавшись к ней, и кричал: «Не засыпай, ба!» и махал руками у нее перед лицом каждый раз, когда она закрывала глаза. Паллум все время кричал ему прекратить со словами: «Парень, ты убьешь свою бабушку!» Но Дэвон продолжал.

Когда они, наконец, добрались до пожарной станции, врачи вытащили Дебору из машины, надели на нее кислородную маску и вкололи лекарства, установили ей на руке внутривенную капельницу и погрузили в машину «Скорой помощи». Она уже отъезжала, когда пожарный сказал Дэвону, что тот молодец, раз тормошил Дебору в машине.

«Парень, ты оказал своей бабушке услугу, — произнес он. — Всего-навсего спас ей жизнь».

Почти первым, что сказала Дебора, придя в сознание, было: «Мне нужно сдать тест». Работники больницы решили, что она имеет в виду компьютерную томографию мозга или анализ крови. Однако речь шла о школьном тесте.

Когда, наконец, врачи разрешили семейству Деборы навестить больную, вошедшие в палату Дэвон, Паллум и дочь Деборы Тонья увидели ее сидящей, прислонившись, на кровати, с широко открытыми глазами. Уставшую, но живую. Левая сторона ее тела все еще была слаба, и она не могла как следует двигать руками, но врачи говорили, что ей повезло и что, возможно, она полностью восстановится.

«Слава Господу!» — воскликнул Паллум.

Спустя несколько дней Дебора, выйдя из больницы, оставила мне голосовое сообщение. Был мой день рождения, и в это день мы собирались встретиться в Кловере. «С днем рождения, Бу! — поздравила она меня совершенно спокойным голосом. — Извини, что не могу поехать праздновать с тобой за город, но со мной недавно случилась пара ударов. Это должно было случиться, но, слава Господу, я в порядке. Я пока еще не особенно хорошо разговариваю одной стороной рта, но врачи говорят, что я поправлюсь. Продолжай свое репортерство и не беспокойся обо мне — я хорошо себя чувствую. Лучше, чем до того, как узнала, что они взяли клетки моей матери. Знаешь, мне так легко. С меня сняли ношу. Благодарю Господа, что это случилось».

Врач сообщил Деборе, что второй удар бывает почти всегда тяжелее первого. «Поверьте мне, — сказал он, — второго раза не надо». Он заметил, что ей необходимо пополнить свои знания, а также следует запомнить тревожные признаки и знать, как снижать себе давление и контролировать уровень сахара в крови.

«Вот еще одна причина, по которой я должна все-таки пойти в школу, — объяснила она мне. — Я уже записалась на лекции о диабете и инсульте, чтобы лучше разобраться во всем этом. Может быть, я смогу еще посещать занятия по питанию, чтобы научиться правильно питаться».

Казалось, что этот инсульт также ослабил напряженность в семье: братья стали звонить Деборе каждый день, чтобы узнать, как она, а Захария даже изъявил желание зайти в гости. Дебора надеялась, что это значило, что братья, наконец, смирятся с ее жаждой добыть информацию об их матери.

Она позвонила мне, смеясь в трубку: «Девочка, мне нужно то, что мне осталось узнать, так что нам можно возобновить наши поиски и продолжать расследование по горячим следам! Но отныне я буду ездить с тобой. Все будет хорошо. Я поняла это, когда очнулась. Мне просто нужно помедленнее двигаться, нужно обращать внимание на всякие вещи и не позволять себе пугаться. Ведь в том, что касается моей матери и ее клеток, — тут бояться нечего. Не хочу, чтобы что-то и дальше мешало мне узнавать о ней».

На самом деле, Деборе помешала учиться другая причина — нехватка денег. Деньги от социального обеспечения покрывали только расходы на жизнь, куда не входили книги и посещение занятий. Ей пришло в голову несколько идей, как заработать денег, включая разноцветную одноразовую детскую бутылку со шкалой объема воды и молочной смеси — такую бутылку занятая мамаша могла бы встряхивать одной рукой, держа при этом другой рукой малыша. Дебора нарисовала аккуратные схемы и отправила их вместе с заявкой на патент. Однако она отказалась от этой идеи, когда узнала, что для изготовления опытного образца потребуется несколько тысяч долларов.

В конце концов она перестала думать о том, чтобы пойти в школу самой, и взамен этого сосредоточилась на том, чтобы получили образование ее внуки, внучки и внучатые племянники и племянницы.

«Детям Генриетты уже слишком поздно учиться, — сказала она мне как-то раз по телефону. — Эта история уже не про нас, а про новых детей семьи Лакс».

Через два месяца после инсульта Деборы мы пошли с ней в церковь Паллума, чтобы присутствовать на крещении ДжаБри — девятимесячной внучки Сонни. К началу церемонии еле-еле можно было найти хотя бы одно свободное место. Паллум стоял за своей проповеднической кафедрой в длинном черном облачении с красными крестами спереди, его лоб был покрыт каплями пота. Слепой пианист пробрался к своему инструменту и начал играть, в то время как собравшиеся прихожане запели: «Будь рядом со мной, пока я иду по этому пути, ибо я не хочу идти по нему напрасно».

Паллум указал на меня и лукаво усмехнулся.

«Подойди и будь рядом со мной!» — крикнул он.

«О, детка, ты попала», — прошептала Дебора, пихнув меня локтем в бок.

«Я не собираюсь туда идти, — шепотом ответила я. — Просто сделай вид, что мы не видим его».

Паллум замахал над головой руками, а затем знаком предложил мне встать рядом с ним за кафедрой. Мы с Деборой уставились на хоры за его спиной с совершенно безучастными лицами, изображая, что ничего не видим. Паллум округлил глаза и гаркнул в микрофон: «Сегодня с нами гость! Ребекка Склут, выступишь ли ты этим утром перед нами?».

Дебора прошептала: «Ой-ой», в то время как все прихожане повернулись вслед за указующим перстом Паллума, чтобы взглянуть на меня.

Я встала.

«Сестра Ребекка Склут, — произнес Паллум, — я знаю, что сейчас, возможно, не самое подходящее для тебя время, однако сейчас самое подходящее время для меня».

«Аминь», — внезапно ставшим серьезным голосом сказала Дебора со своего места по соседству со мной.

«Больница Джона Хопкинса забрала тело матери моей жены и использовала для своих нужд, — прокричал он в микрофон. — Они продавали ее клетки по всему миру! А сейчас я приглашаю сестру Ребекку Склут подняться сюда и рассказать о том, чем она и моя жена занимаются, и об этих клетках».

Никогда прежде мне не приходилось сидеть в собрании прихожан, не говоря уже о том, чтобы выступать перед ними. Кровь бросилась мне в лицо и горло перехватило, когда Дебора толкнула меня в спину, заставив сдвинуться с места. Паллум попросил прихожан поприветствовать меня, и собравшиеся разразились громкими приветствиями. Я подошла к кафедре и взяла микрофон из рук Паллума, а он похлопал меня по спине и прошептал на ухо: «Просто объясни это своими словами». Так я и сделала. Рассказала историю клеток Генриетты и о том, что они сделали для науки, и мой голос становился все громче, в то время как прихожане кричали: «Аминь!», «Аллилуйя» и «Господи, помилуй!».

«Большинство людей думают, что ее звали Хелен Лейн, — сказала я, — но ее имя — Генриетта Лакс. У нее было пятеро детей, и один из них как раз сидит сейчас здесь». Я указала на Дебору, которая, улыбаясь, держала Джа-Бри на руках, и слезы текли по ее лицу.

Паллум сделал шаг вперед, взял микрофон, положил руку мне на плечо, и сжал его, чтобы я не ушла.

«Я был очень сердит на сестру Ребекку, когда она начала нам звонить, — сказал он, — и моя жена тоже. Наконец, мы согласились, но предупредили ее: ты должна разговаривать с нами как с обычными людьми, ты должна рассказать нам, что происходит».

И он посмотрел на Дебору. «Мир узнает, кем была твоя мать. Но ни ты, ни Сонни, ни другие дети Генриетты, возможно, не увидят реальной пользы от этих клеток». Дебора согласно кивнула, в то время как Паллум поднял свою длинную руку и указал на ДжаБри — ошеломляюще красивого младенца, в белом кружевном платье и с обручем в волосах.

«Когда-нибудь этот ребенок узнает, что ее прапрабабушка Генриетта помогла миру! — воскликнул Паллум и стал указывать на Дэвона и других кузенов и кузин ДжаБри, — и этот ребенок тоже… и этот… и этот. Теперь это их история. Они должны усвоить ее и благодаря ей узнать, что они тоже могут изменить мир».

С этими словами он поднял руки над головой и прокричал: «Аллилуйя!» Малышка ДжаБри замахала ручками и испустила громкий радостный клич, и все прихожане воскликнули: «Аминь!».