Дагестанские святыни.

Феномен Дагестана.

Дагестан. Феномен социально-экономического и этнополитического устройства и культурно-исторического развития.

Дагестан – это сочетание двух слов: тюркского «даг» (гора) и персидского «стан» (место, страна). Страна гор. Вот уже почти шестьсот лет, как это название присвоила себе небольшая часть земли на Восточном Кавказе, на западном берегу Каспийского моря. Мы сталкиваемся здесь с фантастическим перепадом высот, сменой географических зон – от Каспийского моря и Приморской равнины, что на 28 м ниже уровня океана, до лежащих под вечным снегом горных вершин, достигающих 4000 м высоты. Если ко всему этому добавить, что на территории Дагестана на каких-то 50 тыс. кв. км проживает три десятка народностей, относящихся, согласно лингвистической классификации, к трем языковым семьям – кавказской, тюркской, индоевропейской, то мы можем представить себе в общих чертах этнический облик и культурно-историческое своеобразие этого региона.

Эта этническая дробность, этническая дифференциация дагестанского общества были предметом внимания не одного поколения исследователей, выдвигавших различные версии происхождения многоязычия, среди которых важное место занимала теория решающего значения географического фактора. Иными словами, изоляция обществ, разделенных горами и труднопроходимыми перевалами, определила этнический облик региона, в данном случае Дагестана. Сторонников подобной постановки вопроса не смущало то обстоятельство, что многие горные районы Кавказа, изрезанные горами, не дали языкового разнообразия. Не объясняли этническую дробность и эндогамные формы брака, исторически характерные для Дагестана. Была выдвинута и миграционная теория, объяснявшая этнолингвистическую пестроту дагестанского общества как «вклад постепенного ветвями на Кавказ народов древнейшего культурного мира на юге» (Н. Я. Марр), иными словами – речь идет о многочисленных народах, носителях древнейшей цивилизации, передвинувшихся в древности в Дагестан из зоны междуречья Тигра и Евфрата.

Впервые в дагестанской, точнее, кавказской историографии оптимальное решение вопроса о сущности и причинах многоязычия в Дагестане, отличное от вышеназванных, предложил известный ученый М.А. Агларов. Изучив древние формы общественно-политических структур, устойчиво сохранившиеся вплоть до середины ХIХ в. (община – джамаат, самодовлеющая структурная единица: объединение нескольких джамаатов, «связанных между собой и политическим самоуправлением» и получивших в литературе название вольное общество или республика; союз, федерация вольных обществ), одновременно – этнолингвистическую ситуацию в них, он убедительно представил мнение о том, что «этническая ситуация в Дагестане является порождением уникальной многочастной раздробленной политической системы», что именно длительная политическая раздробленность привела к этническому многообразию.

Античные и арабские раннесредневековые авторы «уловили» это многообразие Восточного Кавказа, хотя не делают попыток выявить и генетические (вернее, социогенетические) аспекты. Они пишут о нескольких десятках языков (от 26 до 70) в этом регионе.

В XVIII в. децентрализация политической власти, наличие большого числа независимых владений и обществ были уже феноменом, «за спиной которого» было минимум от пятисот до двух тысячелетий истории. В «Истории Дагестана» об этом времени, т. е. о XVIII в., написано: «Дагестан по-прежнему был раздроблен на мелкие и мельчайшие политические единицы: Эндиреевское, Аксаевское и Костековское владения, Тарковское шамхальство, Кайтагское уцмийство, Табасаранское майсумство, владения кадия Табасарана, Мехтулинское, Аварское, Казикумухское ханства и более 60 мелких объединений, союзов сельских обществ, известных под названием аварских, даргинских и лезгинских «вольных обществ». Это общеизвестное положение было удачно интерпретировано М.А. Агларовым, чтобы утвердить, что именно длительная политическая раздробленность лежала в основе полиэтнической структуры дагестанского общества.

Изучение раннесредневековой истории Дагестана показало, что в V – Х вв. его территория была разделена на большое число раннефеодальных владений, формировавшихся по многоэтническому принципу. Речь идет о таких владениях, как Лакз, Гумик, Табасаран, Хайдак, Филан, Зирихгеран, Сарир и другие. Впоследствии некоторые вообще потеряли свою самостоятельность, влились в состав более сильных государств (Филан, Зирихгеран). Ряд государственных единиц (Дербент, Кумухское шамхальство, Кайтагское уцмийство) усилились, включив в свой состав владения с иным этническим составом.

В Х – нач. XIII вв. изменилась и политическая карта Дагестана. Ряд государств или феодальных владений усилился, упрочив свои позиции за счёт других владений, приняв полиэтнический облик. Некоторые же владения, потеряв свою самостоятельность, вошли в состав сильного владения или же распались на более мелкие единицы, союзы сельских обществ.

В середине Х в. прекратил свое существование Хазарский каганат, крупнейшее государство на территории Северо-Восточного Кавказа, Подонья и Нижнего Поволжья, существовавшее более трехсот лет. К ХI в. потерял свою самостоятельность ряд мелких политических образований, таких как Шандан, Филан, Карах. Распались на отдельные, независимые территориальные единицы (скорее всего, союзы сельских обществ) Лакз и Табасаран. Вместе с тем усиливаются Дербент, Гумик (с XI в.), Кайтаг, Серир (в X–XI вв., а в XII в. он также распадается на отдельные части).

Таким образом, явно вырисовывается процесс неравномерного политического развития: централизация политической власти в одних владениях сопровождается политической раздробленностью в других. Однако в этом двуедином процессе главным в X – начале XIII вв. выступает фактор децентрализации, приведший к усилению ранее существовавших или возникновению новых союзов сельских обществ.

XIII–XV вв. внесли много нового в политическую карту Дагестана. Внешние факторы сыграли решающую роль (на равнине и в предгорье) в сфере политических, экономических, земельных, этносоциальных отношений. Два разрушительных похода монгольских войск на территорию Дагестана, столкновение на этой же территории интересов двух монгольских государств – Золотой орды (Джучиды) и Хулагуидов, вылившее в длительное военное противостояние, походы Тимура в конце XIV в. – последней четверти XV в. – все эти факторы нарушили естественный ход развития событий, активизировали перераспределение форм земельной собственности, разрушили баланс земледельческих и скотоводческих традиций, обеспечили окончательную культурную победу тюркского этнического прессинга, начавшегося в IV – Х вв. Самое главное – события XIII–XV вв. разрушили сложившееся в Х – XIII вв. экономическое единство Дагестана, единство гор и равнин (об этом ниже).

Упомянутый выше процесс формирования многоязычия имеет свои особенности. Каждая община, союз их или суперсоюз, взятый отдельно, представляет собой самодовлеющую этническую единицу. Иное дело – город. Средневековой город имеет обычно многоэтнический облик. Это хорошо прослеживается на примере Дербента (Баб ал-абваба). Его трансформация от моно-этничности к полиэтничности можно подтвердить письменными сообщениями. В VI в. это был город-крепость с иранскими (персидскими) колонистами, а в VIII в. – это административный и идеологический центр с преобладающим арабским населением как в самом городе, так и в его окрестностях. В IХ – Х вв. это уже крупный торгово-экономический, ремесленный, административный и идеологический центр на Кавказе.

Мусульманский город с арабским, в основном, населением давал приют и представителям местного населения. Город был полон газиев, формировавшихся, как правило, из местных деклассированных элементов. В Х в. Дербент был уже «городом многих городов». Первым это заметил арабский географ ал-Истахри (ум. ок. 951 г.), когда писал, что «иногда (руббама) жители Баб ал-абваба говорят на хазарском языке и на остальных языках их гор».

Демократическое развитие города шло в сторону дальнейшего проникновения в город дагестанских этнических групп. В 1131 г., когда город посетил известный путешественник и историк Абу Хамид ал-Гарнати, он имел встречу на маджлисе с жившими здесь представителями тринадцати языков. Он перечисляет эти языки в таком порядке: лакзанский, табаланский, филанский, закаланский, гумикский, серирский, аланский, асский, зарихкаранский, тюркский, арабский, персидский. Сообщенее это по своей подробности и информативности не имеет аналогов в исторической литературе до ХIХ в. включительно, оно свидетельствует об исключительной любознательности и осведомленности испанского араба-путешественника. Встречу эту организовал дербентский эмир (имя его не названо), один из грамотнейших людей того времени. Ал-Гарнати разъяснял на арабском языке содержание очень популярного в мусульманском мире сочинения по праву. «У меня на занятиях, – писал ал-Гарнати, – присутствовали люди из этих народностей, а он (эмир города. – А. Ш.) объяснял [содержание этой книги] каждой народности на её языке».

В VII – ХVI вв. прошел важнейший процесс в идеологической жизни дагестанского общества. Дагестан стал мусульманским регионом. Во всех государственных образованиях, сельских обществах и союзах новая монотеистическая религия стала господствующей, вернее, конфессиональному, плюрализму пришла на смену единая религиозная система. Ислам стал государственной религией. Это не означало, однако, что остальные религиозные представления были изжиты и потеряли вою привлекательность. Временами (особенно в Х в.) срабатывала идея религиозной толерантности, в ряде территорий (Хайдак, Зирихгеран, Авария, Семендер) – идея религиозной веротерпимости. Ислам, христианство, иудаизм в Х в. сосуществовали в этих районах на правах толерантности. Однако события последующих веков внесли в эту систему взаимоотношений определенные коррективы. Сосредоточенные в районе Дербента «исламские центры»; ряд дагестанских селений, выступавших в качестве «Гази», воителей за веру (Кумух, Ихрек, Цахур, общество Гидатль); гибкая внешнеполитическая и дипломатическая политика Ширвана в южных районах Дагестана; политика тюрок-сельджуков, господствовавших.

В течение последней четверти ХI – ХII вв. в Дербенте, равнинных районах Дагестана; политика монголов, перешедших в начале ХIV в. в поддержку ислама на завоеванных территориях; наконец, действия Тимура в конце ХIV в., поддержка им ислама, открытие новых медресе и других очагов исламского образования, преследования христиан и их школ – все это привело к повсеместному упрочению ислама, а в ХV – ХVI вв. этот процесс завершился и в Западном Дагестане.

Феномен дагестанского опыта исламизации – почти тысячелетний отрезок времени. Рассказы о том, что арабы руками Абумуслима еще в начале VIII в. покрыли весь Дагестан сетью мусульманских культовых сооружений, остаются в области исторических преданий. То же самое можно говорить о ряде дагестанских хроник («Дербенд наме», «История Абу Муслима» и др.), писавших о повсеместной исламизации Дагестана в начале арабских завоеваний.

Можно выделить несколько этапов исламизационного процесса, вернее, истории ислама в Дагестане: вторая половина VII в. – первая половина Х в.; вторая половина Х в. – ХVI в.; ХVII– ХVIII вв.; ХIХ – начало ХХ вв.; 20-е – начало 80-х годов ХХ в.; вторая половина 80-х годов ХХ в. – настоящее время. Эти этапы охватывают как исламизацию вширь (первые два этапа), так и всю последующую её историю. В данной статье речь идет о первых двух этапах (вторая половина VII – первая половина X вв. и вторая половина X–XVI вв.), отличавшихся друг от друга не только темпами распространения новой религии и социальными условиями, но и гасителями и проповедниками религиозных идей. Территориально процесс исламизации охватывал Дагестан с юго-востока на северо-запад, причём ислам утверждается, как правило, сначала в феодальных владениях, и лишь затем проникает в широко представленные здесь союзы сельских общин. Последнее обстоятельство было закономерно для всего Дагестана в целом, возможно, и для других областей.

Арабский халифат сыграл важнейшую роль в истории многих народов, оказавшихся в сфере исламского мира. Именно в халифате «процесс взаимодействия различных цивилизаций породил новую высокоразвитую культуру, языком которой стал арабский, а идеологической основой ислам, новая монотеистическая религия со своеобразной системой этико-правовых представлений и религиозно-политических институтов, зародившаяся в Аравии и распространившаяся в ходе арабских завоеваний. Эта арабо-мусульманская культура на много веков вперёд определила пути развития народов, исповедовавших ислам, сказываясь на их жизни до сего дня».

Первые шаги арабо-мусульманской культуры в Дагестане, а затем её мощное и глубокое проникновение во все слои общества – важный, неравномерный, противоречивый, длившийся столетиями процесс. Он до сих пор слабо изучен, несмотря на его чрезвычайную актуальность и выдающуюся роль во всех сферах жизни дагестанского общества.

«Движущие силы» этой культуры – арабский язык и ислам – проникли в Дагестан вместе с завоевательными походами арабов, но на многие века пережили эти походы, стали составной частью культуры дагестанских народов, сыграли огромную роль в формировании письменного литературного наследия, образования, нравственных критериев.

Нет ни одного более или менее важного вопроса истории и культуры народов Северного Кавказа, в частности дагестанского общества, при исследовании которого можно было бы пренебречь фактом исламизации. Ислам и языческие верования; земельные отношения и социальная жизнь; памятники письменной культуры; арабский язык, арабская колонизация и отношение к местным языкам; культурные контакты с народами Ближнего Востока и Средней Азии; государственная власть и социальная терминология; вопросы генеалогии и составные части местной исторической традиции – это лишь неполный перечень факторов, испытавших на себе в той или иной степени интенсивности влияние процесса проникновения и утверждения ислама, арабо-мусульманской культуры.

Не менее важным обстоятельством был и беспрецедентный, затянувшийся почти на тысячелетие процесс исламизации Дагестана, небольшой территории на Северо-Восточном Кавказе. Длительный путь ислама в Дагестане – итог стечения многих обстоятельств: борьба местного населения против попыток установить господство и навязать новую религию вместо господствовавших здесь языческих представлений, а также христианства, занимавшего в некоторых местах сильные позиции; столкновение хазар и арабов; политическая раздробленность Дагестана, вернее, наличие на его территории большого числа политических единиц, маленьких государств (Дербент, Лакз, Гумик, Хайдак, Серир и др.), вполне самостоятельных. Исламизация ближайших к халифату областей (Дербент, Табасаран, часть Лакза, Хайдака) не распространялась одновременно на более дальние, горные и высокогорные районы. Политическое господство не всегда сопровождалось победой в области идеологии. Арабские завоевания в Дагестане прекратились в начале IX в., а ислам, несмотря на военный нажим и экономические мероприятия, утвердился к этому времени на территории, занимающей примерно пятую часть региона. Если в X–XVI вв. ислам медленно, но уверенно проникал во все дагестанские земли, то, наряду с другими, политические и культурные факторы оказались более эффективными, нежели военные акции.

Ряд обстоятельств, сопровождавших исламизационный процесс, определил здесь устойчивый характер и своеобразие новой монотеистической религии, пришедшей на смену конфессиональному плюрализму. Речь идет о комплексе внутри– и внешнеполитических факторов, содействовавших утверждению новой цивилизации как историко-культурного феномена, уверенно оттеснившего позиции господствовавших ранее языческих представлений, а также христианства, имевшего сильное влияние в ряде отдельных районов.

Изменения в социальной, экономической и идеологической жизни привели к повсеместному подъему различных видов монументально-декоративного и декоративно-прикладного искусства. Нет ни одной области художественного творчества, в которой не были созданы превосходные произведения, представляющие собой важную часть культурного наследия народов Дагестана. Еще в раннем средневековье сформировались крупные центры художественной обработки металла, ювелирного производства, ткачества, ковроделия, керамического искусства.

Исламизация Дагестана сопровождалась впечатляющими успехами в двух существенных областях культуры – строительной практике (в том числе в монументально-декоративном творчестве) и письменной культуре. Строительная деятельность развернулась во всем Дагестане, появились многочисленные культовые сооружения (мечети, минареты, медресе).

Среди памятников строительной деятельности особое место по своему значению и совершенству принадлежит культовым сооружениям города Дербента. Ранним памятником культового зодчества является Джума-мечеть – один из ярких архитектурных ансамблей города.

Комплекс Джума-мечети, расположенный в верхней, древней части города, состоит ныне из самой мечети, медресе и двора между ними.

Наибольший интерес в этом комплексе представляет, разумеется, Джума-мечеть. Это один из самых превосходных памятников города и наиболее крупное мусульманское культовое сооружение в России.

В настоящее время комплекс Джума-мечети, окруженный многочисленными застройками, не воспринимается посетителями как крупнейшее сооружение Дербента. Но, как справедливо отметил крупный исследователь архитектурных памятников СО. Хан-Магомедов, «тем не менее комплекс Джума-мечети играл в древнем Дербенте очень важную роль. То, что сейчас воспринимается как небольшой внутренний двор, в действительности являлось самой крупной площадью Дербента, более крупной, например, чем торговая площадь. Важно также учитывать и то впечатление, которое производила в восточном городе с его узкими, извилистыми улицами и площадями неправильной формы регулярная площадь с четко выявленной главной осью». Мечеть находилась в самой оживленной части города. Как писал известный арабский географ X в. ал-Мукаддаси, соборная мечеть города была «расположена посреди рынков».

В уникальной энциклопедии суфийских терминов «Райхан алхакаик в а бустан ад-цакаик («Базилик истин и сад тонкостей»), принадлежавшей Мухаммаду сыну Муссы ад-Дербенди и написанной в начале XII в., хорошо показана жизнь многих известных тогда ученых, деятельность которых была связана с мечетью. Именно здесь проходила в основном религиозная деятельность верховного кадия (кади ал-кудат).

С середины ХII в. здесь стали назначать на эту должность местных шейхов, хотя нередко и с «согласия» Багдада. Известны имена некоторых имамов соборной мечети. В конце XI в. имамом был здесь приезжий богослов Абу-л-Хасан ал-Басри. Вплоть до установления власти Сельджуков имамом соборной мечети Дербента был местный шейх, сын муэдзина этой же мечети Абу Бакр б. ал-Му’адзин ал-Баби. Долгое время главой шиитской общины ал-Баба был в середине XI в. Ахмад б. ал-Хусайн из рода ал-Гадаир. Кстати, в Дербенте обнаружена эпитафия на его могиле. Арабский текст гласит: «Шейх ал-имам кади кадиев (кади ал-кудат) Ахмад, сын ал-Хусайна, – да помилует его Аллах». (Эта надмогильная плита ныне хранится во дворе исторического факультета ДГУ). Все приведенные выше данные убедительно показывают, что в Дербенте жило и творило много ученых, за которыми стояли различные богословские школы, и что с соборной мечетью города связана деятельность многих представителей высшего мусульманского духовенства, которое занимало высокое общественное положение и играло немаловажную роль в духовной жизни городского общества.

В настоящее время существует два мнения о первоначальном облике Джума-мечети. Одни исследователи считают, что этот памятник возник первоначально как христианский храм, перестроенный позже, а именно в первой половине VII в., в мечеть. Другие же склонны думать, что с самого начала это здание возродилось именно как мечеть. Первое мнение кажется наиболее правильным, подтверждаемым источниками, прежде всего новыми материалами археографических исследований. Большое количество мусульманского населения, в частности арабских эмигрантов, жило и в районе, прилегающем к Дербенту, особенно в области Табасаран. Именно по его территории проходила знаменитая Горная стена (Дагбары), составляющая часть Дербентского оборонительного комплекса. В этой стене на определенном расстоянии друг от друга были построены сильно укрепленные форты, где обычно находились арабские воины и их семьи. При мирной ситуации арабы обосновались и в соседних селениях. Строительство мечетей здесь было, разумеется, делом обычным. Но старые здания, как правило, не сохранились. А количество сохранившихся в Табасаране – единицы. К этим единицам и относится мечеть в табасаранском селении Зиль, что в километрах 15 на северо-западе от Дербента. Мечеть расположена в 500 м к западу от селения, на возвышенности, которую местные жители называют «Уллу мечит» («Большая мечеть»). Это однокамерное прямоугольное в плане строение, его внутренние размеры 13 х 9 м.

Как известно, из многочисленных квартальных мечетей Дербента не сохранилась ни одна. Такова судьба культовых сооружений другого крупного города, расположенного также на равнине, на западном берегу Каспийского моря, – Семендера бывшей столицы Хазарии, основательно разрушенного руссами в 965 г. А до этого, по единодушному мнению многих арабских географов X в., в этом веротерпимом городе бок о бок жили мусульмане, христиане и иудеи, которые ходили в свои мечети, церкви и синагоги. Никаких следов этих памятников до нас не дошло. Это на равнине. В горах же положение памятников мусульманского культа оказалось более благополучным.

Сохранились надписи и записи о строительстве мечетей в Каракюре, Ихреке, Дербенте, Цахуре, Хиве, Калакорейше, Хнове, Рутуле, Шиназе, Риче, Мишлеше, Кубачах, Тама. Появились важные сведения о строительстве минаретов в Дербенте, Цахуре, Кубачах, Короде, Ханаки (общежития суфиев), Рутуле, крепостей в Тпиге, Цахуре, Каракюре. Само расположение этого древнего селения на правом берегу Самура, на пересечении торговых путей из Дербента и Северного Азербайджана в Южный Дагестан, не могло не оказать воздействия на его развитие, на связи с ближневосточным миром.

Мечеть расположена в центре селения, она неоднократно разрушалась, неоднократно же и восстанавливалась. В первоначальном виде мечеть представляла собой четырехугольное здание, вытянутое с востока на запад (точнее, с северо-востока на юго-запад). Два ряда колонн (по 3 колонны в каждом) поддерживали плоскую крышу. Стены сложены из рваного местного камня, а столбы круглой формы, сложенные из красного кирпича и затем оштукатуренные, опираются на квадратные базы.

Как известно, к особенностям средневекового мусульманского искусства относится широкое распространение эпиграфических текстов и эпиграфического орнамента, где текст надписей как бы дополнял и совершенствовал декоративный узор. То же самое мы наблюдаем в Каракюринской мечети. Верхнюю часть всех баз опоясывает широкая эпиграфическая лента. Все надписи – на арабском языке, цветущим куфи. Одна из надписей гласит: «Исхак, сын Хасана уповает на Аллаха». Очевидно, здесь зафиксировано имя мастера-строителя.

Поражают разнообразие и совершенство орнаментальных мотивов, изящество, стройность куфических букв. Перед нами замечательный памятник декоративно-прикладного искусства. Среди памятников подобного рода штуковые рельефы Каракюре занимают важное место в странах мусульманского мира. Их можно отнести к Х в. Есть еще один выдающийся памятник резьбы по штуку – это михраб главной мечети селения Калакорейш – бывшего города, столицы сильного феодального владения Кайтага (Хайдак), правители которого носили титул уцмия. Ныне бывшая блестящая столица в развалинах. В середине ХIХ в. (1861 г.). Калакорейш посетил известный российский востоковед академик Б.А. Дорн. Это он открыл для науки мечеть селения, дал зарисовки великолепного штукового михраба XII–XIII вв., свидетельствующего о высоком уровне культурных контактов мастеров Дагестана, Ирана, Средней Азии. Академик посетил также медресе при мечети, а ученики медресе вручили ученому, к его удивлению, два стихотворения-послания, написанные на превосходном арабском языке. Вторично этот памятник был открыт в 1968 г., когда селение посетила экспедиция Института истории, языка и литературы Дагестанского филиала АН СССР.

В селение можно попасть несколькими путями: со стороны знаменитого центра ювелиров Кубани, по дороге, которая раньше считалась колесной («уцмийская дорога»). Более трудный путь: через селение Дибгалик, что над высоким и крутым обрывом. Узкая каменистая тропинка ведет к мосту над рекой Буган, а потом подъем – путешествие длиной в два километра. Есть и третий путь, ранее наиболее «популярный»: из Маджалиса прямо на Калакорейш, минуя Уркарах. Калакорейшская мечеть с превосходным штуковым михрабом вошла благодаря усилиям ученых (в первую очередь М.М. Дибирова) в историю культуры как ценный памятник культового зодчества и декоративно-прикладного искусства мусульманского мира.

Калакорейш – «Крепость курейшитов» – действительно был крепостью, которая сыграла выдающуюся роль в истории народов Дагестана как крупный административно-политический, культурный и идеологический центр средневековой эпохи. Здесь сохранились первоклассные источники материальной и духовной культуры (мечеть XII–XIII вв., о которой уже упоминалось, могильники с «полуцилиндрическими» надгробиями или традиционными каменными стелами, надгробия, мавзолей и пантеон кайтагских правителей-уцмиев, сторожевые и сигнальные башни, караван-сараи, мельницы, старые кварталы, главная площадь селения, медресе, ток для молотьбы зерна, памятники арабской эпиграфики).

 Калакорейш. «Арабское кладбище». X–XI вв.

Мы дали описание только трех мечетей. К их числу можно добавить еще ряд древних культовых сооружений Дагестана. Это «дворовая мечеть» XII в. с 17 сохранившимися каменными базами – фигурными опорными столбами; мечеть в сел. Фите Агульского района с куфическими текстами XI в. на деревянных конструкциях; знаменитая мечеть XI–XII вв. в сел. Рича с надписями о героическом сопротивлении монгольским отрядам в 1239 г. Вплоть до XV–XVI вв. продолжалось строительство мечетей, и к концу этого времени культовые сооружения обслуживали почти все население Дагестана.

Первые мечети, главные культовые сооружения мусульман, были, конечно, одновременно очагами образования. Мечеть (араб. «масджид» – «место, где совершают земные поклоны») первоначально нередко выполняла светские и политические функции. До появления медресе обучение и значительная часть культурной жизни концентрировалась в мечети. Мечеть повсеместно была начальной школой. Можно лишь теоретически предположить, что в мечетях формировались первые рукописные книжные собрания, где ведущее место занимали, конечно, Кораны, комментарии к ним.

Известно, что формирование первых книжных собраний и центров образования, мактабов и медресе связано, прежде всего, с Багдадом, столицей Арабского халифата, крупнейшим очагом науки, образования и культуры. В Х – XI вв. здесь было учреждено несколько библиотек, известных под названием «домов знания». Они совмещают три функции: библиотеки; здесь работали ученые и велось преподавание. Вскоре они уступают место библиотекам, стоящим при вакфных учреждениях – мечетях, медресе, больницах, мавзолеях. В XI в. вся территория халифата была покрыта сетью вакфных библиотек.

Первые мусульманские медресе возникли в городах Маверан-нахра и Хорасана в Х в. В Багдаде медресе было создано Низам ал-Мулком, могущественным сельджукским везиром. Созданное им в 1064 – 1066 гг. медресе получило название Низамийа. В 60–90 гг. XI в. медресе были основаны и в других городах Сельджукской империи (Нишапур, Герат, Исфахан, Мерв, Мосул и др.). Все они назывались Низамийа.

Кубани. Мечеть XV в.

В Дагестане также первое медресе связано с именем Низам ал-Мулка, т. е. возникло одно из ранних в мусульманском мире Низамийа. Еще при жизни Низам ал-Мулка (ум. в 1092 г.) в верховьях Самура, в селении Цахур, возникло медресе шафиитского мазхаба. Здесь работали кади, проповедники, преподаватели мусульманского права. В этом медресе была организованна переводческая работа, здесь перевели на «лакзанский язык» трактаты двух знаменитых шафиитских ученых.

Далее идет триумфальные шествия медресе по Дагестану. В 1227 г. зафиксировано медресе Хаджжи Махмуда, в селении Ашты, где было переписано сочинение знам знатока хадисов (мухаддис) ал-Багави.

В 1404–1405 гг. в Кубачах реставрировано медресе, оно существовало и во второй половине XIV в. Лет через 25 здесь была соборная мечеть. В Дербенте в 1475 г. ширваншах Фаррух Йасар построил медресе, которое по имени его основателя стало называться «Фарруховским». Можно предположить, что в XIV–XV вв. медресе были в ряде других дагестанских селений, где функционировали к тому времени мечети, в том числе и соборные, достаточно крупные (Кумух, Ахты, Рутул, Тпиг, Рича, Хунзах, Худуц, Губден, Хнов, Аркас, Ансалта, Эндирей и др.).

Более того, представители дагестанской духовной элиты стали играть важную роль в идеологической жизни Северного Кавказа и Поволжья. Как писал арабский путешественник Ибн Баттута (ум. в медресе Шебана ал-Убуди (т. е. из селения Обода), Мухаммада ал-Куддуки (из сел. Кудутль), Дауда из сел. Усиша, Дамадана из Мегеба, Ибрахима из Урады, Гасана из Кудали, Мирзаали из сел. Ахты, Мухаммада ал-Яраги, Джамалудина Гази-Кумухского, Саида Араканского, Абдурахмана из Газикумуха, Гасана Алкадари, Абу-суфьяна Акаева, Али Каяева и др. История этих медресе совершенно не изучена, нет данных о времени их строительства, нет систематического обзора деятельности хотя бы одного из многочисленных дагестанских медресе.

Сел. Кудутль, родина Мухаммеда Кудутлинского (1652–1717 гг.).

Сел. Корода. «Ихйа улум ад-дин» ал-Газали. Рукопись XV в.

Сел. Корода. Мечеть «Ас-Сихах» – толковый словарь арабского языка. Список XV в.

Однако в настоящее время мы располагаем большим числом арабских рукописей, переписанных в указанных и в других дагестанских медресе в XVII–XIX вв. Исследования последних лет показали, что работа по переписке рукописей была сосредоточена в основном в медресе и мечетях, охватывая почти все крупные дагестанские селения.

О курсе обучения в медресе мы располагаем интересными сведениями. Дагестанский автор Абдула Омаров в своих «Воспоминаниях муталима», написанных в 60-х гг. XIX в., сообщал о программе обучения в дагестанской мусульманской школе: «По окончании арабской азбуки» детей учат «необходимым правилам религии, как то: вероучению о единстве Божьем, признании добра и зла, существовании ангелов и Пророков». Все это заканчивается в книге «Усул ад-дин». Затем идет чтение и изучение следующих книг: «Тасриф» – грамматика арабского языка; «Миат амил» («Сто управляющих»); «Унмузадж» – сочинение по морфологии; «Сададдин», «которая служит объяснению к книжке Тасриф»; «Динкузи» – по грамматике арабского языка, как и «Вафия», «Джами»; книги по началам логики – «Исагуджи», «Шамсийа», «ал-Фанари», потому что «логика, употребляемая у мусульман, имеет прямой целью служить в помощь доказательствам тех оснований, на которых стоит Коран». Вслед за логикой изучают «Маан» (риторику); правила арабского стихосложения; книги по мусульманской юрисдикции в их числе «ал-Махалли» и комментарии к Корану, такие как «Джалал» и сочинение Ибн Хаджара «Джавами»; редко – математика и «Акаид» по тавхиду».

Абдурахман из Газикумуха (1837–1901) в своем «Тазкира» дал широкий спектр наук, распространенных в Дагестане: «Их двенадцать: морфология, синтаксис, метрика, логика, теория диспута, законоведение, толкование Корана, жизнеописание (Пророка), суфизм, риторика (маан, байан, бади, риторика, стилистика, поэтика – все эти три отрасли считаются за одну науку), ал-муха-дара и ал-хуласа… Что касается остальных наук, то ими занимаются у нас редко, особенно илм ал-хуласа, при помощи которой исчисляются многие цифры».

Переписка рукописей приняла грандиозные размеры. В настоящее время сотрудниками центра востоковедения Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН и преподавателями факультета востоковедения Дагестанского государственного университета выявлено около 300 частных и мечетских рукописей (в основном арабских) коллекций, тематически разнообразных и охватывающих хронологически XV–XX вв. Изучение книжной продукции, имевшей хождение среди читающих слоев населения, показало, что, хотя переписка их на месте, часть их поступала до XIV–XV вв. из различных стран Ближнего Востока и Средней Азии. Начиная с XV века поступление рукописных книг из ближневосточных стран в Дагестан практически прекратилось. Читательский спрос и потребность в учебной и научной литературе удовлетворялись почти полностью местными силами. Наблюдается резкое повышение статуса катибов – переписчиков. Это стало, в свою очередь, поворотным пунктом истории рукописной книги и рукописных собраний Дагестана. Не странно поэтому, что в сохранившихся собраниях основную часть рукописей представляют собой тексты, переписанные местными катибами – переписчиками для нужд медресе и мечетей, для пополнения собственного книжного фонда или же по заказу.

Мы уже знаем нескольких катибов – профессионалов. Один из них по имени Харун, сын Ахмада аш-Ширини (т. е. из селения Шири) специализировался в переписке Коранов, толковых словарей арабского языка, этико-догматических трактатов. Уже известно около 9 сочинений, переписанных им в течение 1481–1515 гг. Ряд сочинений переписывался особенно часто. К ним относятся Кораны, тафсиры, сочинения по праву, принадлежащие ан-Навави, ал-Махалли и Ибн Хаджару, грамматические сочинения Ибн ал-Хаджиба, ат-Тафтазани, Абдаррахмана Джами.

В XII–XVII вв. особый интерес был проявлен в Дагестане к сочинениям выдающегося представителя средневековой арабской науки Абу Хамида Мухаммада ал-Газали (1058–1111).

В Дагестане найдено более 40 рукописных экземпляров его сочинений по суфизму этике, мусульманскому праву переписанных в XII–XVII вв. (помимо двух) – в селениях Акуша, Шари, Муги, Кубачи, Аракул, Вихли, Химейди, Урада, Гоцатль, Кумух, Гочоб, Карача, Мулебки, Обода, Мугурух, – такова обширная «дагестанская география» научных трактатов Ал-Газали.

В истории средневекового Дагестана важная роль принадлежала дагестанскому селению – устойчивому центру традиций материальной и духовной культуры. Крупные селения – столицы феодальных владений или союзов сельских обществ были одновременно и очагами непрерывного культурного процесса – Тарки, Хунзах, Ашты, Тпиг, Кумух, Уркарах, Худуц, Чох, Согратль, Бежта, Цудахар, Акуша, Анди, Калакорейш, Ахты, Хучни, Рутул, Цахур, Корода, Кахиб, Эндирей, Кубачи, Хив, совмещали в себе функции административных торгово-ремесленных единиц, не уступая городам по интенсивности влияния на всю округу. Важные сдвиги произошли в хозяйственной жизни дагестанского общества. На всем Северном Кавказе только в Дагестане четко прослеживается процесс выделения отдельных селений из сферы земледельческого труда (например, Кубачи и ряд других населенных пунктов). Специализация отдельных дагестанских селений, вернее их роль в формировании культурного облика микрорегиона или же более обширных территориальных единиц, дает возможность пересмотреть сложившееся представление о том, что только города шли в авангарде культурной жизни. Крупные населенные пункты и исламские учебные заведения в них стали очагами распространения знаний. В них и реализовались задачи приобщения к культурному наследию мусульманского мира: хранение и переписка рукописей, поступивших из стран Ближнего и Среднего Востока; развернутая преподавательская деятельность, подготовка кадров духовной элиты; создание собственно дагестанской оригинальной литературной традиции.

Начиная с X в. в Дагестане происходит становление и функционирование собственно дагестанской литературной системы (суфийские, исторические, правовые, грамматические, богословские трактаты, философия, медицина, этика, математика, поэтическое творчество и т. д.). Новый материал позволяет поставить вопрос о периодизации этого процесса, проследить процессы усвоения и использования арабской литературной традиции.

Исследования отечественных и зарубежных востоковедов дают основание утверждать, что литература X–XV вв. представляет собой своего рода «предысторию», ранний этап создания местной, дагестанской литературы на арабском языке. Среди дошедших до нас памятников творческого наследия дагестанских авторов X–XV вв. основное место занимают исторические сочинения – «Дербенд наме», вернее, источники этого свода исторических хроник; «История Ширвана и Дербенда»; «История Абу Муслима»; «Тарих Дагестан»; одноаульные памятные записи; «История Каракайтага»; «Хроника Махмуда Хиналугского».

Титульный лист сочинения Мухаммед-Тахира ал-Карахи (1809–1880) «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах».

Разумеется, исторические сочинения не были единственной жанровой категорией литературной и научной деятельности в Дагестане в X–XV вв. А.К. Аликберов показал, что к началу XII в. в Дербенте уже существовали устойчивые традиции хадисоведения и составления суфийских трактатов (прежде всего здесь речь идет о выдающемся памятнике дагестанской историографии – суфийском трактате Абу Бакра Мухаммада ад-Дербенди под названием «Базилик истин и сад тонкостей»). До нас дошел также этико-догматический трактат «Вафк ал-мурад» («Соответствие предмету желаний» Ахмада ал-Йамани (ум. в 1450 г.), написанный в Кумухе. Однако жанр исторических сочинений был наиболее значимым числом сочинений, созданных в процессе формирования общедагестанской литературной традиции.

Наивысшим достижением оригинальной творческой традиции была литература XVII–XIX веков, созданная усилиями многочисленных ученых и преподавателей медресе, энциклопедически образованных и оставивших универсальное наследие. Мы не останавливаемся на творчестве отдельных ученых, их имена (от Шабана из Ободы до Али Каяева) ныне широко известны. Их научная и преподавательская деятельность, тематическое разнообразие их наследия (история, мусульманское право, грамматика арабского языка, этика, суфизм, поэзия, медицина, математика) стали выдающимся явлением интеллектуальной жизни дагестанского общества. Наивысшего подъема это литературное наследие достигло в XIX веке. Это связано, прежде всего, с политическим фоном творчества – народно-освободительным движением 20-50-х гг. XIX века под руководством Шамиля.

Рукописные и старопечатные книжные коллекции, сохранившиеся до наших дней, продолжают традиции средневековых книжных собраний и отражают их тематическое разнообразие. Изучение коллекций показывает господство арабского языка; преобладание (почти монополию) сочинений шафиитского права; наличие сборных, обычно тематически однородных рукописей (включающих иногда до 10–15 единиц описания); своего рода «специализация» отдельных собраний; наличие владельческих и дарственных записей; определенный, уже сложившийся набор сочинений по грамматике арабского языка, мусульманскому праву, логике; список имен дагестанцев – переписчиков и владельцев рукописей; практика передачи рукописных собраний по наследству по трафаретной формуле; движение и мобильность отдельных рукописей и их собраний; набор определенных художественных оформлений переплета; массовые «вставки», приуроченные к конкретной странице и зачастую имеющие самостоятельную ценность и т. д.

Ныне предпринимаются плодотворные усилия по изучению нашего богатого культурного наследия. Ведется работа по созданию каталогов частных и мечетских рукописных и книжных собраний. Это будет беспрецедентным явлением в практике востоковедения, обогатит наши представления о культурном диалоге Дагестана со странами Ближнего и Среднего Востока, значительно расширит источниковедческую базу исследований по истории и культуре народов, расположенных на «периферии» исламского мира. Работа российских, в том числе дагестанских, востоковедов, а также итоги археографических экспедиций последних лет показали, что в сфере арабской книжной культуры и формирования таких культурных очагов, как медресе и книжное собрание, понятие «периферия» является условным. Обилие рукописных собраний, количество и тематический подбор текстов, активная работа по размножению рукописей, их «плотность» в среде своего обитании выдвигают Дагестан (особенно в XVII–XIX веках) в число крупных очагов книжной культуры. Исследования памятников рукописной культуры дали возможность установить общие закономерности формирования книжных коллекций, причины их особого роста в XIX веке. Высказанное известным дагестанским ученым Гасаном Алкадари (1834–1910 гг.) мнение о том, что наиболее ранние библиотеки Дагестана относятся к XVIII веку, ныне значительно поколеблено, вернее, устарело, так как мы располагаем уже данными о частных библиотеках в XV–XVI веках. Теоретически, однако, историю библиотек можно ввести с конца XI века, когда в Дагестане были созданы первые медресе (понятия медресе и библиотека были в то время неотделимы друг от друга).

Одна из особенностей общественного устройства дагестанского общества начиная с раннего средневековья (примерно с V века) и до середины XIX в., на протяжении около полутора тысячи лет – это устойчивая децентрализация политической власти, отсутствие единой централизованной власти в общедагестанском масштабе, продолжительное существование нескольких небольших государств, государственных образований и нескольких десятков независимых или полузависимых союзов сельских общин. Своеобразие подобного рода общественной структуры заключалось в том, что эта децентрализация сопровождалась, как ни странно, экономическим, культурным, идеологическим единством дагестанского общества в целом.

Этнокультурное единство народа Дагестана «дополнялось» единством экономическим, сложившимся в основном к Х веку, нередко – политическим единством, в основе которого лежало объединение государств в годы борьбы за национальную независимость. Победа ислама в XVI веке в общедагестанском масштабе означала торжество идеологического союза в регионе. Кстати, реформы 60-х годов XIX века, приведшие к ликвидации ханств и образованию Дагестанской области, завершили процесс формирования комплекса факторов, определивших единство в культурной, административной, хозяйственно-экономической и идеологической сферах.

Литература.

1. Аликберов А.А. Эпоха классического ислама на Кавказе. М., 2002.

2. Абдурахман из Газикумуха. Книги воспоминаний / Пер. с араб. М.-С. Саидова; ред., коммент. А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова Х.А. – Махачкала,1997.

3. Большаков О.Г. История Халифата П. Эпоха великих завоеваний. М., 1993.

4. Гамзатов Г.Г. Формирование многонациональной литературной системы в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1978.

5. Гаджиев М.Г., Давудов О.М., Шихсаидов А.Р. История Дагестана с древнейших времен до конца XV века. Махачкала, 1996.

6. Ислам на территории бывшей Российской империи // Энциклопедический словарь. М., 2006. Т. 2. (Статьи А.К. Аликберова).

7. Кудрявцев А.А. Феодальный город. М., 1993.

8. Крачковский И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе // Избр. соч. М., 1960. Т. VI.

9. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и центральную Европу (1131–1153) // Публикация Д.Г.Большакова и А.Л. Монгайта. М., 1971. С. 26–27.

10. Саидов М.-С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. на арабском языке. М., 1964.

11. Ханмагомедов С. Дербент. Горная стена: Аулы Табасарана. М., 1979.

12. Халидов А.Б. Арабская рукописная традиция. М., 1985.

13. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана X–XVII вв. М., 1984.

Древние города Дагестана.

Город-музей Дербент.

М.С. Гаджиев.

На западном побережье Каспийского моря, там, где горы Кавказа почти подходят к морскому побережью, оставляя лишь узкую трехкилометровую полоску равнины, раскинулся древний Дербент – второй по величине и значению город Республики Дагестан и самый южный город Российской Федерации, крупный центр виноделия, ковроткачества, туризма. Дербент – один из древнейший городов Кавказа. Его история насчитывает пять тысячелетий. Возникнув в глубокой древности, он из маленького поселения превратился в один из крупнейших средневековых городов Востока. Он пережил бурные исторические события, штурмы и разрушения, периоды расцвета и упадка, служил ареной кровопролитной борьбы и «яблоком раздора». На него претендовали Римская империя и Парфия, Сасанидский Иран и Византия, Арабский халифат и Хазарский каганат, государство сельджуков и Золотая орда, сефевидские шахи и турецкие султаны, российские императоры. Здесь побывали многие известные полководцы и завоеватели средневекового Востока – выдающиеся арабские военачальники Маслама ибн Абдалмалик и Марван ибн Мухаммад, сельджукские полководцы Сау-Тегин и Йагма, прославленные соратники Чингиз-хана – Джебэ и Субудай, «Властелин мира» Тимур и правитель Золотой орды Тохтамыш, турецкий султан Селим и основатель государства Сефевидов шах Исмаил. В Дербенте пребывали знаменитый правитель Ирана шах Аббас и «Гроза Вселенной» Надир-шах. Здесь «прорубил окно» на Восток император Петр Великий.

Но Дербент привлекал внимание не только видных политических, государственных деятелей. О нем сообщают греческие и римские писатели, средневековые византийские, сирийские, кавказские, турецкие авторы. Ценнейшие сведения о Дербенте содержатся в трудах многих арабо-персидских историков и географов IX–XIII вв. и более позднего времени. Посетить Дербент и увидеть его достопримечательности стремились многие средневековые путешественники, которые в своих сочинениях оставили немало интересных, исторически значимых сообщений об этом древнем городе. Это арабы Ахмед ибн Фадлан (X в.) и Абу Хамид ал-Гарнати (XII в.), венецианцы Марко Поло (XIII в.) и Иосафат Барбаро (XV в.), русские Афанасий Никитин (XV в.) и Федот Котов (XVII в.), англичане Христофер Бэрроу (XVI в.) и Антон Дженкинсон (XVI в.), немцы Адам Олеарий (нач. XVII в.) и Георг Тектандер (XVII в.), голландцы Ян Стрейс (XVII в.) и Корнелий де Брейн (кон. XVII– нач. XVIII в.), турок Эвлия Челеби (XVII в.) и многие другие.

Своей богатой историей и необычной судьбой Дербент в огромной мере обязан своему географическому местоположению. Он возник в одном из самых стратегически значимых мест знаменитого международного Прикаспийского пути – важной военной и торговой трассы, с древнейших времен связывавшей народы и страны Закавказья и Переднего Востока с Юго-Восточной Европой. Отсюда и немаловажная роль Дербента в истории многих племен и народов древности и средневековья. Отсюда и многочисленные (свыше 20) наименования этого города, данные ему теми или иными народами и подчеркивающие его географическое положение и стратегическое значение. Это такие названия, как лат., греч. «Каспийские ворота», греч., ср. – перс. «Албанские ворота», арм. Чор (от вост. – иран., ср.: ягноб. чор «узкое место», осет. чух «узкий проход»), груз. Чора, Дзгвис-кари («Морские ворота»), сир. Торайе, греч. Тзур, Зуар, араб. Сул, Баб ал-абваб («Ворота ворот»), Баб ал-хадид («Железные ворота»), перс. Дарбанд («Плотина ворот», «Узел ворот»), тюрк. Темир-капы («Железные ворота»), рус. Железные врата, Дербень и др.

Древние стены Дербента.

Географическая ситуация и благоприятные природно-климатические условия обусловили обживание этого места с глубокой древности. Как установлено раскопками, которые ведутся в Дербенте с 1971 г. археологической экспедицией Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН сначала под руководством проф. А.А. Кудрявцева, а с 1996 г. – автора этих строк, первое поселение возникло здесь в эпоху ранней бронзы – на рубеже IV–III тысячелетий до н. э., т. е. пять тысяч лет назад. Многочисленные и разнообразные находки – остатки жилищ, ямы для хранения зерна, керамическая посуда, каменные топоры и зернотерки, кремневые вкладыши серпов и др. – говорят о том, что первыми поселенцами здесь были древние земледельцы.

На рубеже VIII–VII вв. до н. э. на вершине дербентского холма возводятся примитивные оборонительные сооружения. Возникновение здесь укреплений, контролировавших проход между морем и горами, видимо, было связано с активизацией кочевников – киммерийцев, скифов и савроматов, обитавших в южнорусских и предкавказских степях. Как сообщает древнегреческий историк, «отец истории» Геродот (V в. до н. э.), скифы, преследуя киммерийцев, «пошли верхней дорогой, оставляя Кавказские горы по правую руку», т. е. вдоль берега Каспийского моря, через Дербентский проход в Закавказье и Переднюю Азию, где они обосновались почти на 30 лет. Как полагают исследователи, этот поход состоялся в начале VII в. до н. э., и о пребывании скифов в Дербенте и Приморском Дагестане свидетельствуют, в частности, так называемые «скифские» наконечники стрел. Такие же наконечники стрел были найдены при раскопках древних городов Урарту, Ассирии, Вавилонии, подвергшихся нападениям воинственных кочевников.

Роль Дербента и Дербентского прохода особенно возрастает с последних веков до н. э., когда крупнейшие и могущественные государства античного мира – Рим и Парфия – столкнулись в борьбе за Кавказ. В их противоборстве большая роль отводилась воинственным кочевникам Северного Кавказа и Предкавказья – сарматам и аланам, которые привлекались римлянами и парфянами в качестве наемников. Превосходная, хорошо вооруженная конница номадов, пройдя через кавказские проходы, главными из которых были Дербентский и Дарьяльский, часто определяла исход военной кампании и влияла на политическую ситуацию на Кавказе.

Появление на рубеже эр в Дербентском проходе новых оборонительных сооружений нашло отражение в сведениях античных авторов. В I в. н. э. применительно к проходу начинает употребляться, наряду с обычным portae, , («ворота», «проход», «двери», «вход»), название claustra, обозначавшее в военном отношении «пограничная крепость», «вал», «стена», «преграда». Замечу, что у авторов сер. – втор. пол. I в. н. э. Корнелия Тацита, Марка Аннея Лукана и Гая Валерия Флакка термин Caspia claustra (claustra Caspiarum) использован в военно-политическом контексте, при описании военных акций. Это усиливает понимание данного топонима как военно-стратегического объекта, наряду с его географическим значением.

Огромная стратегическая важность Дербента и проходившей вдоль каспийского побережья международной караванной дороги обусловили подготовку императором Нероном в 68 г. н. э. большого похода сюда. По сообщению древнеримского историка Тацита, для осуществления экспедиции «к Каспийским укреплениям, на войну против албанов» были собраны легионы из Германии, Британии и Иллирии. Но заговор и убийство этого императора, «прославленного» своими пороками, сорвало начавшуюся военную кампанию. Планы Нерона, очевидно, вскоре осуществил император Домициан, побывавший со своим войском на земле Кавказской Албании – древнего государства на территории современных Дагестана и Азербайджана. Об этом свидетельствуют римский государственный деятель и писатель Плиний Младший (62-113 гг.) и латинская надпись центуриона XII легиона Фульмината (Молниеносного) Л. Юлия Максима, обнаруженная недалеко от Баку.

Дербент. Цитадель Нарын-Кала.

Читателю, вероятно, будет интересно узнать, что греко-римские названия Дербента – «Каспийские ворота», «Каспийские укрепления», как и наименование моря, у которого они находились, происходят от имени племени каспиев, живших в Восточном Закавказье и хорошо известных в античном мире. О них рассказывает, например, Геродот: каспии вместе с другими восточнокавказскими племенами входили в одну из провинций-сатрапий державы Ахеменидов и состояли в армии древнеиранских царей. Каспии упоминаются в арамейских документах V в. до н. э. с острова Элефантина на Ниле и папирусах из раскопок Саккары, близ древнеегипетской столицы Мемфиса – там располагались их поселения, они несли воинскую службу и были кораблестроителями. В последних веках до н. э. они и другие племена Восточного Кавказа образовали государство Албания (арм. Алванк, ср. – перс. Аран), о котором ценные исторические сведения приводят античные писатели Страбон, Клавдий Птолемей, Плиний Старший и другие авторы. Название это происходит от имени одного из ведущих и многочисленных племен страны – албанов – далеких родственников восточнокавказских народов.

На рубеже эры Дербент становится важным военно-политическим и торгово-ремесленным центром Восточного Кавказа. Становлению Дербента как города в это время способствовало, наряду с другими внешними и внутренними причинами и факторами, усиление с последних веков до н. э. торгового значения Прикаспийского пути, известного античным писателям под названием Caspia via («Каспийский путь»), активизация всей международной торговли с эллинистического времени между центрами и периферией античного мира. По сообщению Страбона, по этой международной трассе активную караванную торговлю вели прикаспийские племена, которые перевозили «на верблюдах индийские и вавилонские товары, получая их от армян и мидян». Огромная роль в этих торговых связях отводилась сарматскому племени аорсов, обитавших в Северном Прикаспии и нижнем Подонье, и албанскому племени каспиев, специализированно занимавшихся караванной торговлей, разведением верблюдов, рыболовством. С конца II – начала I в. до н. э. начинается резкое увеличение потока парфянских серебряных монет-драхм в Кавказскую Албанию и поступление их отсюда через Приморский Дагестан в Нижнее Поволжье и на Северный Кавказ.

Прикаспийский путь на юге выводил к Экбатанам (Хамадан) – крупнейшему центру на Великом Шелковом пути, а на севере, в низовьях Терека, он имел ответвление – дорогу, ведущую в центральные районы Северного Кавказа и далее в Причерноморье, на Боспор. О функционировании северного участка Прикаспийского пути – от Терско-Сулакского междуречья до Нижнего Поволжья – свидетельствуют находки античных амфор в ногайских и калмыцких степях, а также поселения, могильники и отдельные комплексы предметов сарматского времени на территории Северо-западного Прикаспия. В последующую, раннесредневековую, эпоху эта дорога засвидетельствована уже арабскими авторами IX–X вв. как важнейшая международная караванная трасса, ведущая из Передней Азии и Закавказья через Дербент (Баб ал-абваб), Семендер, Беленджер и далее по прикаспийским степям в Итиль – столицу Хазарского каганата.

Важным посредником в этих торговых контактах Севера и Юга выступал Дербент. Об этом, например, говорят найденные при раскопках многочисленные египетские и сирийские стеклянные и фаянсовые украшения, бусы из балтийского янтаря и провинциально-римские фибулы, другие находки. Особый интерес представляют костяная фигурка женщины, которая была привезена из далекой «златообильной» Бактрии, и обнаруженный близ Дербента клад бронзовых предметов, в который, помимо украшений, посуды, входили и около 20 монет могущественного правителя Египта Птолемея III Эвергета (246–222 гг. до н. э.). Это пока самый ранний на Кавказе клад эллинистических монет и единственный в этом регионе клад монет Птолемеев Египта.

Сведения античных авторов – Геродота, Плиния, Страбона, Марцеллина, а также ряд археологических фактов и, прежде всего, доказанное специалистами функционирование Узбоя (древнего русла Амударьи, впадавшей в Каспий) в VII в. до н. э. – IV в. н. э. позволяют говорить о мореплавании на Каспии уже в ахеме-нидское и раннеэллинистическое время. Значение морской торговли на Каспии возрастает в последних веках до н. э. – первых веках н. э. Примечательно, что в списке населенных пунктов Кавказской Албании, приведенном в «Географии» Клавдия Птолемея с указанием их точных координат, несколько выделенных им городских центров, обозначенных термином «полис» (Телайба, Гел-да, Албана, Гайтара, Барука), расположены у морского побережья и на примерно равноудаленном друг от друга расстоянии. Это отражает историческую реальность, нашедшую археологическое проявление в местоположении крупных городищ, и подчеркивает их торгово-экономическую значимость, привязанность к международному Прикаспийскому пути и возможную роль некоторых из них как портовых центров.

Страбон, ссылающийся на Аристобула и Эратосфена, которые, в свою очередь, заимствовали информацию из отчета селевкидского флотоводца Патрокла, который ок.282 г. до н. э. «плавал кругом в Каспийском море», а также Плиний со ссылкой на Варрона сообщают о торговой трассе через Каспий из Окса (Узбой=Амударья) в Албанию к реке Куре и далее в Эвксинский Понт (Черное море). Позднее их дополняет Аммиан Марцеллин, который, рассказывая о Гиркании (араб. Джурджан) – важнейшей области Южного Прикаспия, сообщает, что «… многие живут здесь также и морской торговлей… Кроме многих незначительных городов, гирканы имеют два значительных, расположенных на берегу моря: Саканда и Сараманна». Естественно полагать, что названные наиболее крупные, приморские города Гиркании вели морскую торговлю не только (и, очевидно, не столько) по южному побережью Каспия, но и с более отдаленными прикаспийскими областями как на восточном, так и на западном побережьях. Важно указать и на то, что Клавдий Птолемей помещает один из населенных пунктов Албании – Барука – у устья Куры.

Рука об руку с торговлей шла политика. Коммерческие интересы, стремление к установлению контроля над торговлей и важнейшими торговыми трассами являлись одними из главных стимулов международной политики древности и средневековья, побуждавших племенных вождей и державных государей как на военные, так и на мирные внешнеполитические акции.

Дербент. Кладбище Кырхляр.

Преемниками Рима и Парфии в борьбе за Кавказ в раннем средневековье стали Византия и Сасанидский Иран. В V–VI вв. иранские «цари царей» (шахиншахи) развернули на Восточном Кавказе грандиозное фортификационное строительство – возведение укрепленных городов, крепостей, так называемых «длинных стен», которые должны были защищать северные рубежи их державы от новой волны кочевников – на этот раз от нахлынувших тюркских племен гуннов, савир, тюрок, хазар. Одним из первых таких оборонительных сооружений, призванных противостоять воинственным гуннам, стали возведенные в 440-х гг. в правление шаха Йездигерда (439–457 гг.) сырцовые укрепления Дербента – цитадель на вершине дербентского холма и стена, полностью перекрывшая проход между морем и горами. Как показали археологические исследования этой оборонительной линии, эти стены имели толщину около 8 м. В 20 км южнее Дербента был сооружен опорный военно-стратегический пункт – город-крепость, получивший название Шахристани Ездигерд (что можно перевести с иранского как «Ездигердград») и возведенный, как сообщает древняя сирийская хроника, по приказу шаха Ездигерда II в области Чор. Ныне руины этого древнего города, расположенного в окрестностях пос. Белиджи, исследуются Дербентской археологической экспедицией.

Монументальным свидетелем той эпохи и выдающимся памятником оборонительной архитектуры являются каменные укрепления Дербента, которые и ныне, спустя полторы тысячи лет после их сооружения, поражают своим величием и мощью. Как и сотни лет назад, так и в наши дни каждый, побывавший в Дагестане, непременно посещает Дербент, чтобы своими глазами увидеть величественные стены и многие другие исторические достопримечательности этого древнего города.

Впечатляющие, грандиозные Дербентские укрепления породили немало легенд о них. С ними, например, отождествлялась стена-плотина, «Железные ворота», якобы возведенные Искендером Зу-ль-Карнайном (Александром Македонским) для защиты цивилизованного мира от набегов диких и свирепых племен Йаджудж и Маджудж (библейские Гог и Магог; см.: Иезекииль, 38,2; Откровение Иоанна, 20, 7). Эта легенда, получившая широкое распространение на христианском и мусульманском Востоке, приведена в Коране (сура «аль-Кахф», 97–98). А выдающийся Низами Гянджеви (1140–1202 гг.) в своей поэме «Искендер-наме», в главе, посвященной походу Искендера в Дербент, рассказывает о возведении им здесь «гранитно-булатной стены»:

Царь велел – и с войсками проход перевала Заградили хазары. Гранитная встала На пути каменистом и узком стена, И булатом была она вся скреплена И тяжелым свинцом меж высоких утесов, Ибо царь всех искуснейших каменотесов И умелых вершителей горных работ Вел с собой: обо всем был он полон забот. И готова была всем набегам препона. Царь собрался в свой путь. Развернули знамена…

В действительности, ставшие всемирно известными оборонительные сооружения Дербента были построены в середине VI в. в правление самого могущественного иранского шаха династии Сасанидов – Хосрова I Ануширвана (531–579 гг.). По словам известного востоковеда Ричарда Фрая, «имя Хосров, как и имя Цезарь, стало для арабов обозначением сасанидских царей и одновременно синонимом великолепия и славы». Арабский историк IX в. ал-Балазури в своей «Книге завоевания стран» («Китаб футух ал-булдан») приводит рассказ о том, как Хосров Анушир-ван, желая возвести непреодолимые укрепления в Дербенте для защиты своих владений от вторжений хазар, предложил их правителю-хакану «мир, дружбу и согласие» и в знак этого «просил отдать ему в жены дочь». Обрадованный возможным в будущем притязаниям на иранский трон, хакан отправил хазарскую принцессу к шаху. Хосров же, воспользовавшись мирной обстановкой и дабы воины двух держав не враждовали меж собой, возвел «стену из скалы и свинца от моря до вершины гор» и «повесил у входа железные ворота». Ну, а вслед за этим шах возвратил принцессу обманутому отцу. В этом рассказе отразились реальные события, связанные с образованием могущественного Тюркского каганата и заключением ок.555 г. между Ираном и каганатом союзного договора, закрепленного браком Хосрова и тюркской принцессы – дочери кагана Истеми (араб. Синджибу).

По сообщению более поздних авторов – Захир ад-Дина Мараши (ум. 1487) и Али Гилани (XVII в.), укрепления Дербента возводил по поручению Хосрова I его наместник, правитель Дербента Нарсе б. Джамасп.

Дербентские оборонительные сооружения включали цитадель, расположенную на отроге Кавказских гор и носящую ныне название Нарынкала (площадь ок.3,5 га), и две длинные городские стены, параллельно протянувшиеся от цитадели до моря и полностью перегораживавшие приморский проход шириной 3,5 км. Между этими стенами, отстоявшими друг от друга на расстоянии 350–450 м, и располагался средневековый город. Площадь межстенного пространства составляет ок.150 га. На оборонительных стенах города высечена 31 среднеперсидская строительная надпись середины VI в., представляющая собой своеобразный анклав сасанидской эпиграфики. В них упоминаются высокое должностное лицо Ирана, глава финансово-налогового ведомства области Адурбадаган (в которую входили все закавказские владения Сасанидов) Дарпуша, осуществлявший от имени государства финансирование и контроль колоссальных фортификационных работ, и высокого ранга архитекторы или смотрители Мошиг и Адургушнасп. Имена же тысяч рядовых участников этой «стройки века» нам неизвестны, но на стенах Дербента имеются «автографы» многих из них в виде вырезанных знаков (свыше 500) – различных знаков, нешанов, тамг, символов.

Дербент. Пехлевийская надпись «Дарпуша». 569 г.

В V–VII вв. Дербент являлся важнейшим военно-стратегическим и административно-политическим пунктом Сасанидов на Кавказе, центром ремесла и торговли. О роли и значении города говорит, например, приводимый в письменных источниках факт – сасанидскому наместнику-марзбану (букв. «хранитель границы») Дербента была предоставлена привилегия восседать на золотом троне, в то время как избранному среди других марзбанов было дано право занимать серебряный трон. Вместе с тем это был и важный религиозный центр. Так, по информации Мовсеса Каланкатваци и Мхитара Айриванеци, здесь до 552 г. находился престол католикоса албанской церкви, а его дворец существовал в Дербенте и в начале VIII в. О зороастризме (государственной религии сасанидского Ирана) в Дербенте мы пока знаем еще мало; многие знаки, вырезанные на оборонительных стенах города, представляют собой зороастрийские символы, а в 2000 г. рядом с городом, в ущелье «Етти гоиляр» был открыт и исследован единственный в своем роде на Кавказе зороастрийский погребальный комплекс, представляющий собой высеченный в скале грот с камерами для выставления трупов (дахма) и хранения костей (астодан).

Третьей составной частью Дербентского оборонительного комплекса являлась стена Дагбары («Горная стена») – грандиозное фортификационное сооружение, которое по праву именуют Великой Кавказской стеной. Она отходила от юго-западного угла цитадели и по гребням и ущельям уходила в горы на расстояние более 40 км. Эта стена была укреплена системой башен, фортов, крепостей, расположенных в стратегически важных местах. Горная стена вместе с укреплениями Дербента представляла собой мощную, труднопреодолимую преграду, позволявшую надежно перекрывать и контролировать Прикаспийский коридор, обходные горные дороги и защищать северные границы государства от вторжений кочевников. Примечательно высказывание ал-Ма-суди, сделанное им в 934 г. в книге «Россыпи золота и рудники драгоценных камней» («Мурудж ад-дзахаб ва мадаин ал-джава-хир»): «Если бы Аллах Всевышний своим всеведением, всемогуществом и милосердием не помог правителям Ирана построить город ал-Баб и его стены на суше, в море и в горах, … то цари хазар, аланов, сарирцев, тюрков и других народов, несомненно, дошли бы до областей Бардаа, Арран, Байлакан, Азербайджан, Занджан, Абхар, Казвин, Хамадан, Динавар, Нихаванд и других мест… вплоть до Ирака». С 1996 г. Дербентской археологической экспедицией ведутся широкомасштабные исследования этой фортификационной системы, стоящей в одном ряду с такими шедеврами оборонительного зодчества, как Великая Китайская стена, Стена Искендера, Вал Адриана: выясняется ее точная протяженность, направление, система укреплений и архитектурные особенности, время активного функционирования и т. д.

Городские стены уходили в море, образуя порт. Подводными археологическими исследованиями установлено, что остатки этих стен прослеживаются в море на расстоянии ок.270 м. Причем было определено, что в период строительства стен в VI веке уровень Каспийского моря был ниже современного примерно на 4 м, и часть ныне морских стен на расстоянии ок.150 м в то время сооружалась на суше. Последовавшие в X в. подъем моря и затопление прибрежных участков обусловили, очевидно, сообщения многих арабских писателей этого времени о значительной длине стен, уходящих в море – от 1 до 3 арабских мили. Наиболее достоверные данные приводят ал-Истархи, писавший о расстоянии в 6 башен, и Хилаль ас-Саби, у которого длина морских стен составляет 600 локтей, т. е. ок.300 м. Авторы первых веков хиджры – Кудама, ал-Балазури – сообщают и о способе возведения стен в море: «И приказал он (Хосров Ануширван. – М.Г.) возить на кораблях камни и бросать их в море, а когда они оказались над водой, то он построил на них стену, продолжив ее в море на три мили». Ал-Масуди и Закарийа Казвини дополняют эти сведения, рассказывая об использовании бурдюков при строительстве морских стен и порта.

В середине VI века Дербент, а точнее Дарбанд, получает свое название, сохранившееся до наших дней. Впервые оно упомянуто Ананием Ширакаци (VII в.) в его географическом трактате: «… до него (Каспийского моря. – М.Г.) доходит хребет Кавказа, на котором построена стена Дарбанда, что значит «связка» и «ворота», город стражи Чора, огромная башня, сооруженная в море». Это имя прочно закрепилось за городом, и его не вытеснили другие популярные наименования – тюркское Темир-капы и арабское Баб ал-абваб. В арабском названии города – «Ворота ворот» – было подчеркнуто особое политическое и географическое значение Дербента в Арабском халифате.

Первые отряды арабских воинов, предводительствуемые знаменитыми полководцами Салманом ибн Рабиа, Абдурахманом ибн Рабиа, Суракой ибн Амром, Абдаллахом Хабибом ибн Масламой, появляются в Дербенте – Баб ал-абвабе в 22 г. хиджры / 642–643 г. Абу Джафар ат-Табари и Ибн ал-Асир сообщают, что в этот год наместник-шахрийар Дербента Шахрбараз, представитель знатного и древнего иранского рода, «заключил с арабами мир, но джизью (подушная подать с иноверцев. – М.Г.) платить не хотел». Подчеркивая особое военно-стратегическое положение и значение города, он заявил: «Я нахожусь между двух врагов. Одни из них хазары, другие русы… Кроме жителей этих местностей, нет других, кто (мог бы) воевать в ними. Вместо джизьи мы будем воевать». Сурака ибн Амр, амил халифа Омара, пожаловал Шахрбаразу и жителям города грамоту, по которой «он договорился с ними, что они будут участвовать во всех походах и выполнять всякое дело, которое правитель (вали) сочтет благим. Кто согласен на это, тот освобождается от джиза, кроме призыва в войско, а призыв в войско – это замена их повинностей».

Однако укрепиться арабам здесь сразу не удалось. Только с 22 г. по 31 г. хиджры по приказу халифов Омара и Османа было организовано не менее пяти крупномасштабных походов на Восточный Кавказ. И одной из главных стратегических целей арабских полководцев было овладение Дербентом – Баб ал-абвабом – крупнейшим военно-политическим центром Кавказа, воротами в Восточную Европу.

Во время первых походов у стен Баб ал-абваба погибли в битве с хазарами полководцы-братья Салман и Абдаррахман ибн Рабиа. С их именами и их соратников народная традиция связывает самую почитаемую мусульманскую святыню Дербента – кладбище «Сороковник» (тюрк. Кырхляр, перс. Чэхэл танан). Оно расположено близ центральных северных городских ворот Кырхляр-капы, которые арабы называли Баб ал-джихад («Ворота Священной войны»). На огороженном участке кладбища имеется группа из 43 монолитных каменных саркофагов полуцилиндрической формы (длиной до 3,5 м), установленных над погребениями шахидов-мучеников. К сожалению, время стерло имевшиеся на них куфические надписи. Подобные надмогильные плиты имеются и на южном городском кладбище, носящем название Джум-джум – по имени легендарного правителя. На одном из них арабская надпись простым и цветущим куфи сообщает: «Это могила Махмуда б. Абу-л-Хасана, сына убитого на пути Аллаха» и дата – 469 г. хиджры / 1076-77 г.

В результате длительных войн Дербент неоднократно переходил то к хазарам, то к арабам. Окончательно закрепились арабы в Дербенте – Баб ал-абвабе после походов ал-Джарраха ибн Абдаллаха и Масламы ибн Абдалмалика (брата халифа Хишама) в начале VIII в. В наместничество на Кавказе Масламы, а с 732 г. Марвана ибн Мухаммада (будущего халифа) Баб ал-абваб превращается в главный опорный пункт халифата на Кавказе, в важнейший административно-политический и религиозно-идеологический центр. Сюда из покоренных областей поступали налоги и дань, стекалась военная добыча, здесь находилась основная часть арабских военных сил на Кавказе, отсюда шло победное шествие ислама.

При Масламе в Дербенте проводятся большие строительные работы. Ал-Балазури рассказывает: «И построил (Маслама) амбар для провизии, амбар для ячменя и склад для оружия, он приказал вычистить цистерну, исправил разрушенные места в городе и украсил его». Сюда было переселено 24 тысячи воинов с семьями из Дамаска, Химса, Куфы, ал-Джезиры. Город был разделен на кварталы (кием). Это деление города на кварталы, именуемые ныне магалы (от араб. махалла), до сих пор сохраняется в старой части Дербента. В каждом квартале-магале была возведена мечеть, названная по имени жителей, живущих в нем: Хазарская, Палестинская, Дамасская, Химсская, Кайсарская, Джазирская, Мосульская. Кроме них, была построена еще пятничная мечеть Масджид Джами. Она сохранилась до наших дней и носит название Джума-мечеть. Надписи сообщают о строительстве ее в 115 г.х./733-734 гг. и реконструкции в 770 г.х./1368-69 г. мастером (устад) Тадж ад-Дином б. Муса банна Бакуи.

Джума-мечеть в Дербенте является одной древнейших из ныне действующих мечетей в мире. Это уникальный архитектурный памятник, замечательный образец раннемусульманского зодчества. Есть основания полагать, что она была перестроена из христианского храма-базилики. Мечеть (длина ок.70 м, ширина ок.20 м) состоит из двух основных частей – длинного прямоугольного зала с двумя рядами каменных колонн (по 18 колонн в каждом) и подпрямоугольного квадратного зала, выступающего в центральной части южного фасада и перекрытого куполом диаметром более 9 м. В комплекс Джума-мечети входят обширный двор с тысячелетними чинарами и здание медресе, сооруженное в 879 г.х./1474-75 г. в правление ширваншаха Фаррух Йасара Дербенди и носящее его имя – ал-Фаррухийа.

Древнейшая официальная арабская надпись 176 г. х. / 792 г.

Мечети строились в городе на протяжении всей его средневековой истории. Так, например, историческая хроника «Дербенд-наме» сообщает, что знаменитый халиф Харун ар-Рашид (786–809 гг.), герой сказок «Тысяча и одна ночь», «сам прибыл в Дербенд, сделал многое для благоустройства. Он провел в Дербенд арыки с водой, построил мельницы, в каждом квартале построил амбары и мечети». Сведения о посещении Дербента халифом не подтверждаются другими достоверными источниками, но здесь наместниками пребывали его полководцы Хафз ибн Умар и Хузайм ибн Хазим, который, как свидетельствует древняя хроника, «украсил Дербенд и благоустроил его». Один из списков той же хроники сообщает о пребывании в Дербенте сына Харун ар-Рашида, который был погребен в склепе близ дербентских ворот Кырхляр-капы. В этой связи весьма интересен уникальный эпиграфический памятник, открытый нами в 2001 г. близ города – огромная плита (154х73 см), ныне экспонирующаяся в музее в городской цитадели Нарын-кала, на которой высечена в высоком рельефе почерком куфи арабская надпись 176 г. хиджры / 792-3 г. Надпись сообщает о реставрации укреплений Дербентского оборонительного комплекса VI века и упоминает Кисру, т. е. шаха Хосрова Ануширвана (531–579 гг.), «Харуна, амира правоверных», т. е. халифа Харун ар-Рашида (786–809 гг.), и «наследника амира правоверных ал-Амин Мухаммада», т. е. старшего сына халифа, который, как известно, родился в 170 г.х. / 786-7 г., был назначен наследником в 175 г.х. / 792 г., стал халифом в 809 г. и был убит в 813 г. в ходе борьбы за трон со своим братом ал-Мамуном. Это одна из древнейших в мире официальных мусульманских арабских надписей.

Среди других старинных мечетей города следует упомянуть Минарет-мечеть XIV–XV вв. близ ворот Джарчи-капы («Ворота вестника»; араб. Баб ал-мухаджир) и Кырхляр-мечеть рядом с одноименными воротами, которая была возведена по повелению шаха Аббаса в 1036 г.х. / 1626 г.

Яркими историко-архитектурными памятниками города являются и сохранившиеся средневековые бани, которые наряду с мечетями, караван-сараями, базарами являлись центрами общественной жизни восточного города. На них обратил свое внимание знаменитый путешественник Эвлия Челеби, который посетил Дербент в 1647 г. и посвятил его описанию специальный параграф в своем «Сейахат-наме».

Городские ворота также представляют собой замечательные памятники средневековой архитектуры. Они не только имели оборонное значение, но и являлись украшением города. Своим архитектурным обликом, убранством они должны были говорить въезжающим в город о мощи и богатстве Дербента. Правители города на протяжении всей его средневековой истории уделяли большое внимание сохранности и виду городских ворот и стен, и поэтому современный исследователь находит в архитектурных элементах укреплений Дербента влияние различных исторических эпох и архитектурных стилей. Из восьми ворот, сохранившихся до наших дней, своим парадным видом особо выделяются Кырхляр-капы (араб. Баб ал-джихад «Ворота Священной войны») и Орта-капы («Средние ворота», араб. Баб ал-хадид «Железные ворота»), являющиеся центральными в северной и южной городских стенах.

Вот, например, как описывает первые ворота и другие архитектурные сооружения города арабский географ и историк IX-нач. Х в. Ибн ал-Факих в своей «Книге о странах» («Китаб ал-бул-дан»): «В городе Баб над Баб ал-джихад на стене две колонны: на каждой колонне изображение льва из белого камня. Ниже их два камня, а на них изображение двух львов. Близ ворот изображение человека из камня: между ногами его статуя лисицы, а в пасти ее кисть винограда. В стороне от города водоем, известный под именем «водоем Масруф». В него ведет лестница, по которой спускаются в водоем, когда мало воды, по бокам лестницы два льва из камня, а над одним из них каменная статуя человека. Над домом правителей изображение двух львов также из камня, выступающее из стены. Жители Баба говорят, что это талисманы стены».

Упомянутые древним писателем свыше тысячи лет назад скульптурные изображения львов до сих пор украшают ворота, которые в целом сохранили свой первоначальный облик. Надпись на плите над проемом ворот сообщает о ремонтных работах, которые провел здесь в 842 г. хиджры / 1432 г. мастер (уста) Хаджи Ахмад. Рядом с ней расположена персидская стихотворная надпись того же времени:

«Во время шаха Ширвана Султан Халила, предводителя, это укрепление приведено в порядок, и эта крепость стала [надежным] укрытием,

Смута Йаджуджа возвратилась назад как при Искандаре, так, что слава этой постройки распространилась в городах неверных.

Да пребудет благоустроенным основание его стен до дня собрания! Да продлится его царство многие века!

Будь вестником полученного известия о годе: если хочешь вычислить дату этого, то возьми [слово] вестник».

Последнее слово в этой надписи приведено по-арабски и в числовом обозначении букв соответствует 842 г. хиджры. Необходимо сказать, что Дербент – это не только музей-заповедник, но и уникальная «библиотека под открытым небом», насчитывающая сотни эпиграфических памятников на арабском, персидском и среднеперсидском языках. В 2002 г. исполнилось 280 лет со времени начала изучения эпиграфических памятников города – в августе 1722 г. князь Дмитрий Кантемир, сопровождавший Петра Великого во время его Каспийского похода и возглавлявший походную канцелярию императора, положил начало сбору и изучению надписей Дербента. И до сих пор город продолжает открывать исследователям свои «хранилища» памятников письменности. Среди последних открытий – шесть среднеперсидских надписей VI века и несколько раннеарабских надписей VIII–XIII вв.

Ворота южной городской стены, носящие название Орта-капы, были возведены в VI в., на что указывают архитектурные особенности их. А в рабжабе 435 г. хиджры / феврале-марте 1044 г. мастер Ахмад б. Абу Али б. Йунус перестроил ворота – об этом сообщает надпись на камне над воротами, начертанная почерком куфи.

Дербент. Ворота Баят-капы.

В VIII – нач. XIII вв. Дербент – Баб ал-абваб являлся не только важным военно-политическим, религиозным, но и торгово-ремесленным, культурным центром. Это был один из крупнейших городов Кавказа и всего мусульманского мира. Его застроенная территория в этот период составляла свыше 150 га, и по площади он превосходил такие известные города, как Дамаск, Иерусалим, Кайсарийа, Бейрут, Химс, Тир, Ардебиль и другие, а численность населения составляла несколько десятков тысяч человек. Структурно Дербент – Баб ал-абваб состоял из цитадели (кала), собственно города (шахристан, мадина) и пригорода (рабад). В городе располагались правительственное здание (дар аз-заим), дворец военачальников (каср ал-каидин), общественные сооружения, бани, площади и базары, фонтаны и водохранилища, караван-сараи и склады, ремесленные и жилые кварталы. В цитадели находился комплекс дворцовых сооружений правителей Баб ал-абваба, остатки которого были открыты в ходе археологических раскопок.

Данные археологии и эпиграфики, сообщения древних авторов свидетельствуют о развитии в городе в этот период различных ремесел и, прежде всего, таких, как гончарство (в том числе производство высокохудожественной глазурованной керамики) и стеклоделие, металлообработка и ювелирное дело, строительное дело и камнеобработка, ткачество и ковроделие и другие. Дербентские сочинения XI века упоминают такие профессии, как дубильщик кожи, валяльщик шерсти, портной, шорник, бумагоделатель, продавец книг, продавцы хлопка, дров, рыбы, купец, зеленщик, мыловар. Ремесленники были объединены в торгово-ремесленные корпорации-гильдии, во главе которых стояли начальники-раисы. Источники упоминают и раиса раисов (раис ар-руаса), который занимал в социальной структуре города одно из самых высоких мест. Торгово-ремесленная аристократия Дербента, известная в хрониках под арабским именем а’йан ас-су – фуф («знать [торговых] рядов»), в X–XI вв. обладала фактической властью в городе, и влияние ее на политическую жизнь в Баб ал-абвабе было столь огромно, что раисы неоднократно изгоняли из города не устраивавших их эмиров. Об этом сообщается в дербентской хронике XI века «Тарих Баб ал-абваб». Первый исследователь этого сочинения, известный востоковед В.Ф. Минорский верно подметил, что социальная структура Дербента этого времени напоминает строй Новгорода Великого.

Те или иные ремесленники проживали в определенных кварталах. Такое территориально-производственное деление сохранялось в городе еще в XVIII в. Для XI в., например, есть упоминание о квартале медников. В этой связи следует заметить о находках и производстве в Дагестане и, в частности в таком специализированном центре, как Кубачи, бронзовых котлов XI–XIV вв. хорасанского типа, а также бронзовых зеркал с изображениями сфинксов и арабскими благопожелательными надписями, известных и по находкам их в средневековых городах Поволжья, Средней Азии. Первоначальным местом их изготовления была иранская провинция Хорасан – знаменитый центр художественной металлообработки средневекового времени.

Арабские писатели IX–XIII вв. ал-Истархи, Ибн Хаукал, Идриси, Балами, Йакут отмечают производимые в Дербенте – Баб ал-абвабе льняные ткани и одежды, которыми славился город и которые находили широкий спрос в Азербайджане, Ираке, Фарсе, Кермане, Табаристане, Хорасане и других областях и странах. Дербентская хроника XI в. упоминает в городе шелковода (хаз-заз). А знаменитый итальянский путешественник, венецианец Марко Поло (1254–1324 гг.), посетивший город в конце XIII в., сообщает о генуэзских купеческих кораблях на Каспии, на которых перевозили шелк «желл». Он же писал о городах Кавказа: «Много тут шелку; возделывают здесь шелковые и золотые ткани; таких красивых тканей нигде не увидишь».

Неизвестный автор сочинения «Аджа‘иб ад-дунйа» («Диковинки мира») начала XIII в. отмечает о продаже в городе мехов бобра, соболя, белки. Через город на юг поставлялись мед, воск, шерсть, ртуть, красители (марена и шафран). Баб ал-абваб был в этот период крупнейшим на Кавказе центром работорговли.

Дербент поддерживал тесные торговые связи со многими городами и областями Передней и Центральной Азии, Восточной Европы – об этом сообщают и средневековые авторы, и многочисленные археологические находки. При раскопках здесь обнаружены иранские фаянсовые, кашиновые, люстровые блюда и чаши, китайская и корейская посуда из высококачественного фарфора (селадон и краклэ), импортные стеклянные браслеты и сосуды. Среди иноземных монет, найденных в Дербенте, имеются монеты маликов Ахара, зангидов Мосула, сельджукидов Рума, зангидов Синджара, эюбидов Египта, хорезмшаха Джалал-ад-Дина, ильханов-Хулагуидов, джучидов Золотой орды, Музаффаридов, Джелаиридов, Тимюридов и другие. Город являлся важным центром на Великом Шелковом пути и был активным посредником в торговле Востока и Запада, Севера и Юга. Торговые пошлины составляли важнейшую статью его доходов.

Как справедливо отмечал проф. А.А. Кудрявцев, бурное развитие торговли в Дербенте было определено расцветом со второй половины VIII в. «арабской» торговли в Прикаспии, когда Прикаспийский путь стал столь же известен, как и знаменитый Шелковый путь. Если Великий Шелковый путь, имевший широтное направление, тянулся с Запада на Восток, от Китая и тихоокеанского побережья до Западной Европы и Атлантики, то Волжско-Каспийский путь имел меридиональное направление, соединяя Север и Юг, страны и народы от Аравии и Индийского океана до Балтики и Скандинавии. И здесь, на западном побережье Каспия, в Дербенте, перекрещивались эти важнейшие международные магистрали Евразии, здесь располагался «перекресток цивилизаций». По этим трассам не только шел обмен необходимыми товарами, заморскими изделиями, но происходило широкое взаимозаимствование культурных, научных, хозяйственно-технических достижений, знаний, идей, ценностей, традиций, осуществлялось познание окружающего мира, общение и взаимопонимание друг друга. Эти магистрали были важнейшими каналами передачи и обмена информацией.

Дербент – Баб-ал-абваб в VIII–XIV вв. – это крупнейший порт на Каспийском море. По сведениям арабских географов, сюда прибывали торговые корабли из Джурджана, Табаристана, Джилана, Аррана, Хазарии, Руси, Волжской Булгарии и других областей циркумкаспийского региона. В книге ал-Истахри (849–934 гг.) имеется специальная глава, посвященная Каспийскому морю, его границам, странам и народам, географии купеческих маршрутов и т. д. Особое внимание уделено морской трассе с Южного Прикаспия (из Абескуна) на Волгу (в Итиль) через Дербент: «От Абескуна до Хазарии и по западному, и по восточному берегу моря по 300 фарсахов. При благоприятном ветре море пересекают от Табаристана до Баб ал-абваба за одну неделю». Как показали подводные археологические исследования, дербентская гавань занимала около 14 га. Так, например, описал порт Дербента ал-Истахри: «Город Баб ал-абваб лежит при море, а в середине его гавань для судов. Между гаванью и морем, по обе стороны моря, построены две стены, так что вход для судов узок и труден, а у входа протянута цепь, и, таким образом, суда не могут выйти или войти без приказа. Эти две стены построены из камней и свинца». Подобную информацию приводят ал-Идриси (1100–1165 гг.) и Йакут ал-Хамави (1179–1229 гг.). Ибн Хаукаль (X в.) дополняет: «… в устье фарватера протянута цепь подобно цепи в Тире (Сур) и Бейруте», а ал-Мукаддаси в качестве аналога называет еще и Акку Здесь следует заметить, что гавань Дербента этого времени, представлявшая собой две параллельные морские стены, в некоторой степени была схожа с планировкой древнего северного порта Тира, имевшего два параллельных мола.

Ал-Балазури и Ибн Хаукаль сообщают и о специальном коменданте порта – «владельце замка» (сахиб ал-куфл), который давал разрешение на вход и выход из гавани. Идриси называет его «владелец моря» (сахиб ал-бахр). Добавим, что ал-Куфи (ум. 926 г.) в числе ворот Дербента упоминает Якорные Ворота (Баб Арса), которые, вероятно, располагались в поперечной городской стене вблизи моря, а по информации ал-Мукаддаси, в Дербенте «много есть ворот со стороны моря». Много позже, в 1647 г., о портовых воротах города сообщает Эвлия Челеби: «Над портовыми воротами, выходящими на берег моря, на персидском языке написаны стихи и тарих о том, что стены эти после Йездигерд-шаха достраивал Хозер-шах (очевидно, Хосров I Ануширван. – М.Г.). … Ныне стены и башни [прежней постройки] виднеются и в глубинах моря. Длина стены, идущей от берега моря, равна расстоянию, которое пролетает стрела».

Арабские авторы сообщают и о различных типах судов, которые плавали на Каспийском море – сафина, маркаб, заурак. При подводных археологических работах в акватории Дербента было обнаружено 15 каменных якорей, которые экспонируются в цитадели Нарын-кала. Они представляют несколько конструктивных типов и изготовлены из крупных, хорошо отесанных плит, со специальными отверстиями для каната и деревянных кольев-лап. Все они были выявлены в акватории Дербента на расстоянии до 600 м от берега, вне комплексов. Обнаружение их за пределами порта, изолированно, без каких-либо иных находок позволяет полагать, что они были потеряны по каким-то причинам во время стоянки судов на рейде. Только один якорь был обнаружен на территории гавани, рядом с оконечностью развала северной морской стены.

Подобные каменные якоря найдены на Средиземном и Черном морях, где они использовались еще в III–I тыс. до н. э. Их можно увидеть, например, в городе-музее Кейсария (Израиль). На Каспии такие якоря обнаружены, помимо Дербента, на азербайджанском побережье. Известный подводный археолог В.А. Квачидзе датирует их IX–XIV вв. по времени функционирования частично затопленного городища Бяндован, где они также были выявлены. С этой датировкой каменных якорей, обнаруженных на Каспии, можно согласиться. Этот период – время наиболее интенсивного мореплавания и морской торговли на Каспии и, в частности, в Дербенте, и это косвенно может указывать на датировку каменных якорей. Хотя, возможно, они имели более широкий хронологический диапазон бытования. Так, например, мы имеем свидетельство венецианского дипломата Иосафато Барбаро (XV в.) об увиденных им в Дербенте и вышедших к тому времени из употребления громадных якорях весом 800 и более ливров (ок.400 кг). В его же время на каспийских судах уже употреблялись якоря весом 150–200 ливров, т. е. ок.75-100 кг.

Развитие торговли приводило к развитию денежного обращения. Уже с начала VIII в. арабские наместники Баб ал-абваба начали чеканить в городе от имени халифов серебряные и медные монеты (дирхемы и фельсы), что подчеркивало политическое и экономическое значение города и отражало необходимость в пополнении денежного потока. Монетная чеканка существовала в городе на протяжении всего средневековья, и дербентские монеты, судя по местам их находок, имели хождение не только на Кавказе, но и в Юго-Восточной Европе, в Средней Азии, на Переднем Востоке.

Наместники, управлявшие городом, назначались халифом из числа видных военачальников, и они обладали значительной военной силой и властью. Не случайно Марван ибн Мухаммад, бывший правителем этого далекого пограничного города, в 126 г. хиджры / 744 г., в трудный для Арабского халифата момент прямо отсюда отправился в Багдад и занял престол, став последним халифом из династии Омейядов.

В 255 г. хиджры / 869 г. в Баб ал-абваб наместником был назначен Хашим ибн Сурака. Вскоре он воспользовался политическими распрями в Багдаде, войной халифа Мухтади с мятежными тюркскими эмирами, а также особым положением и удаленностью Дербента и добился фактической независимости города и его округи. Заручившись поддержкой наиболее влиятельных представителей местного общества – знати-раисов и газиев-борцов за веру, Хашим б. Сурака был объявлен амиром Баб ал-Абваба. С этого времени и на протяжении 200 лет (с кратковременными перерывами) Дербентом правила династия Хашимидов. Лишь в 1067 г., когда сульджукский султан Алп-Арслан послал в Дербент своего хаджиба Сау-Тегина с войском, правителем города им был поставлен Аглаб ибн Али – представитель влиятельного и многочисленного рода, члены которого занимали в городе важные административные должности. А в 1075 г. пограничная область Дербента была пожалована султаном Сау-Тегину, имя которого стало читаться «в хутбе после имени султана с кафедр [мечетей] пограничной области».

Об этих и других политических событиях IX–XI вв. в Дербенте и на Восточном Кавказе рассказывает историческая хроника «Тарих Баб ал-абваб». Она была написана в конце XI в. неизвестным автором, возможно, влиятельным шейхом Маммусом ал-Лакзи ад-Дарбанди. Необходимо отметить, что VIII– начало XIII в. в истории Дербента отмечены не только ярким экономическим подъемом, расцветом ремесел и торговли, но и всей городской жизни, городской культуры, развитием и распространением арабской письменности и языка, книжной культуры и научной мысли. И названное историческое сочинение – яркий образец той эпохи, замечательный памятник истории и культуры. К этому времени относятся и ранние части другого широко известного исторического сочинения – «Дербенд-наме». Экземпляр этой рукописи был торжественно преподнесен в 1722 г. наибом Дербента Петру I при его вступлении в город, а в 1851 г. известнейший востоковед, уроженец Дербента, профессор Казанского университета и декан восточного факультета Санкт-Петербургского университета Мирза Казем-бек (1802–1870 гг.) издал английский перевод этого труда по истории его родного города.

В XI веке в Дербенте теолог и мистик Абу Бакр Мухаммад ибн Муса ад-Дарбанди завершил свой уникальный труд под названием «Базилик истин и сад тонкостей» («Райхан ал-хака’ик ва бустан ад-дака’ик»), который был обнаружен относительно недавно и стал предметом пристального изучения специалистов. Этот капитальный религиозный трактат, представляющий собой суфийскую энциклопедию, является важнейшим источником по истории ислама на Кавказе, в Иране, Ираке, Аравии и других областях халифата. Его автор получил образование в Дербенте, затем много странствовал по халифату, обучаясь у знаменитых ученых и, вернувшись в родной город, основал здесь суфийский маджлис. В городе, по сообщению самого ад-Дарбанди, существовали и суфийские общины (та‘ифа, завийа, ханака). С этого времени Дербент становится одним из центров исламского мистицизма, в Дагестане появляются различные суфийские школы-мазхабы, тарикатские братства, получают распространение сочинения известного мусульманского мыслителя Абу Хамида Мухаммада ал-Газали (1058–1111 гг.), у которого обучались многие дербентские и дагестанские суфии. Письменные источники донесли до нас имена многих шейхов, нескольких десятков ученых – выходцев из Дербента, которые постигали науки в ведущих научных центрах халифата, в т. ч. в знаменитом медресе ан-Низамийа в Багдаде, и получили признание и известность в образованных кругах исламского мира. О роли и значении ислама и суфизма в средневековом Дербенте свидетельствуют, например, материалы проведенных в 2002–2004 гг. раскопок обнаруженного (ныне забытого и не функционирующего) мусульманского культового места, известного еще в XVIII–XIX вв. под названием араб. Баб ал-Кийама, тюрк. Кийамат-капы, перс. Дар-и Кийамат («Ворота Воскресения» или «Ворота Судного дня»). В рукописи «Баб ал-абваб шухедалери» («Мученики-шахиды Баб ал-абваба») среди 50 шахидов XI-нач. XII в., похороненных на кладбищах города, назван и Пир-Нал’банд, носивший титул «султан газиев Ворот Воскресения» (султан дарвазе-е кийамат газийан), т. е. он являлся предводителем отряда воинов-газиев (борцов за веру), несших службу у «Ворот Воскресения» – памятника, который вновь был выявлен в наши дни и исследовался археологами.

В 1130 г. Дербент посетил испанский араб Абу Хамид ал-Гарнати, много путешествовавший по мусульманскому Востоку «в поисках знаний». Здесь он поселился у эмира Абу-л-Касима, вместе с которым читал книгу известного богослова-шафиита ал-Маха-мили, вел лекции по шафиитскому праву на арабском языке, а эмир переводил их присутствующим на многочисленные дагестанские (лезгинский, даргинский, кубачинский, аварский и др.), аланский, тюркский языки. Это яркое свидетельство многонационального состава населения города.

Выше приведенные сведения наглядно показывают ту важную роль, которую играл Дербент – Баб ал-абваб в политической, экономической и культурной жизни средневекового мусульманского Востока и особенно в VIII– начале XIII в. Это был период наивысшего расцвета в истории города, его «золотая» эпоха.

Начало XIII в. ознаменовалось трагической страницей в истории многих народов Азии и Европы: объединенные под властью Чингиз-хана монголы начали огнем и мечом покорять одну страну за другой, превращать в руины цветущие города. «Не было от сотворения мира катастрофы более ужасной для человечества и не будет ничего подобного до окончания веков и до страшного суда», – писал современник этих событий арабский историк Ибн ал-Асир. В 1222 г. отборные монгольские войска во главе с лучшими полководцами Чингиз-хана – Джебэ и Субудаем, разорив многие области и города Средней Азии, Ирана, Закавказья, появились у стен Дербента. Как сообщают иранский летописец и энциклопедист Рашид ад-Дин (1247–1318 гг.) и армянский историк XIII в. Киракос Гандзакеци, монголы не стали штурмовать мощные укрепления Дербента, а обошли город, предприняв труднейший переход через горы Дагестана и столкнувшись с яростным сопротивлением дагестанских народов. Однако вскоре после этих событий, в 1239 г., Дербент был занят ими. Хотя город не был разрушен, тем не менее его экономика была подорвана, торговые связи с центрами Закавказья, Переднего Востока, Восточной Европы нарушены. О последствиях монгольского завоевания Дербента сообщает Вильгельм Рубрук – посол французского короля Людовика IX Святого к монгольскому хану Менгу, посетивший город в 1253 г. и записавший в своем дневнике: «…земля этого города считалась прежде за настоящий рай земной».

Бедственное положение Дербента усугублялось и ожесточенной столетней борьбой между преемниками империи Чингиз-хана – монгольскими правителями Ирана (Ильханы-Хулагуиды) и Золотой орды. Будучи важным стратегическим центром, город стал «яблоком раздора» между двумя державами и десятки раз переходил из рук в руки. В результате обживаемая территория и население города сократились в несколько раз, прекратил свое существование пригород. В дальнейшем Дербент так и не смог оправиться от этих катастрофических событий, несмотря на предпринятые попытки возрождения и в XV в. при ширваншахах Дербенди, и в XVII в. при шахе Аббасе, и в XVIII в. при Фет Али-хане. Но и в это время Дербент сохранял свое значение: ал-Умари сообщает о караванном пути от Баку и Дербента через Золотую орду в Китай.

Во второй половине XIV в. на историческую арену вышел новый выдающийся политический деятель и завоеватель Тимур, создавший сильное централизованное государство и претендовавший на мировое господство. «Как существует один бог на небе, так должен быть один царь на земле», – любил повторять он. В 1395 г. «Властелин мира» (перс. Джахангир), как именовали Тимура, со своими войсками вторгся на Кавказ, желая разгромить своего главного противника – правителя Золотой орды Тохтамыша. Первым из владетелей Дагестана с Тимуром столкнулся эмир Дербента Ибрахим I Дербенди, гибкий и дальновидный политик. Средневековые авторы – Джаннаби, Мюнеджжим-баши, Йезди и другие – приводят рассказ о том, как Ибрахим, зная силу и мощь Тимура и стремясь сохранить свой народ и владения от разорения, решил выразить ему покорность. Он отправился в ставку Тимура и преподнес ему богатые дары, причем каждого по девять, как это было принято у монгольских владык. Но рабов Ибрагим подарил лишь восемь и удивленному завоевателю заявил: «Девятый – я сам». Этот ответ так понравился Тимуру, что он назвал его сыном, одарил почетной одеждой и утвердил его во владениях Дербента и Ширвана – обширного государства на Восточном Кавказе к югу от Дербента и бывшего до этого главным политическим соперником Дербента.

Ибрахим (ум. 1417 г.) стал основателем новой династии шахов Ширвана – династии Дербенди. В правление Ибрахима, его сына Халил-уллаха (ум. 1465 г.) и внука Фаррух Йасара (ум. 1500 г.) в Дербенте, как и во всем их государстве, отмечается подъем городской жизни, оживление экономики, ремесел, торговли. Об этом свидетельствуют сохранившиеся архитектурные и эпиграфические памятники, указывающие на активную строительную деятельность ширваншахов Дербенди, а также археологические и нумизматические материалы. В городе реставрируются оборонительные сооружения, перестраиваются и украшаются городские ворота, возводятся новые мечети и медресе. Надпись над входом в здание медресе при Джума-мечети в Дербенте сообщает:

«Это медресе ал-Фаррухийа приказал построить всецело принадлежащий лику Аллаха, стремясь угодить ему и убегая от наказания, обладатель благороднейшего в мире поведения, справедливостью превосходящий эмиров времени, султан, ширваншах для учащихся, которые будут в нем получать знания по шариатским наукам до конца света. В дату: восемьсот семьдесят девятый год хиджры» (1474-75 г.).

Наиболее ярким же памятником архитектуры той эпохи, в котором воплотился расцвет государства ширваншахов, является дворцовый ансамбль в городе Баку, ставшем новой резиденцией ширваншахов. С этого времени Дербент начинает постепенно передавать Баку «пальму первенства» средневековых городов Кавказа.

Дербент еще долгое время оставался важным военно-политическим и торгово-ремесленным центром, за обладание которым вели борьбу иранские шахи, турецкие султаны, российские императоры. Однако былого величия и славы, мощи и значения город так и не обрел.

Сегодня вновь возрастает геополитическое значение города, ставшего южными «воротами» России. Сегодня, как и в былые времена, многонациональный Дербент также радушно и гостеприимно распахивает свои древние ворота для многочисленных гостей, стремящихся познакомиться с городом-музеем, с его легендарными стенами и многими достопримечательностями. Отрадным явлением в жизни современного города, всего Дагестана и России явилось включение Дербента в Список памятников Всемирного наследия ЮНЕСКО, занявшего подобающее ему почетное место в числе выдающихся памятников истории и культуры нашей планеты.

Литература.

1. Гаджиев М.С., Касумова СЮ. Среднеперсидские надписи Дербента. М., 2006.

2. Гурлев И.А., Хан-Магомедов CO., Малкин Г.А. Дербент. Путеводитель по городу и окрестностям. Махачкала, 1976.

3. Дербенту– 5000 лет. Путеводитель / А.А. Кудрявцев; сост. Б.Ш. Нувахов. М., 1989.

4. Кудрявцев А.А. Город, не подвластный векам. Махачкала, 1976.

5. Кудрявцев А.А. Древний Дербент. М., 1982.

6. Кудрявцев А.А. Феодальный Дербент: пути и закономерности развития города в VI – сер. XIII вв. М., 1993.

7. Хан-Магомедов СО. Дербент. Горная стена. Аулы Табасарана. М., 1979.

8. Хан-Магомедов СО. Дербентская крепость и Дагбары. М., 2002.

9. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецком языках. Ч. 1. Надписи X–XVII вв. / Тексты, переводы, комментарии, введение и приложения Л.И. Лаврова. М., 1966.

Аулы-столицы, административные и торгово-ремесленные центры. Союзы сельских обществ.

Кубачи – столица государственного образования Зирихгеран и крупный центр средневековой художественной культуры.

М.М. Маммаев.

Широко известное селение оружейников и златокузнецов Кубачи является одним из древнейших населенных пунктов Дагестана. Об этом свидетельствуют археологические данные, сведения средневековых арабских и персидских письменных источников, дагестанских исторических сочинений, а также исторические предания и легенды, памятники искусства и эпиграфики кубачинцев, их традиционный фольклор. Возникнув еще в глубокой древности в довольно выгодной в стратегическом отношении горной местности, в раннем средневековье благодаря своему географическому положению и высокому экономическому развитию оно стало центром государственного образования Зирих-геран, игравшего важную роль в экономической, политической и культурной жизни Дагестана.

В историко-географических трудах раннесредневековых арабских авторов сел. Кубачи упоминается в связи с со(носящимися к VI в.н. э. под персидским названием что означает кольчугоделатели, бронники. С XV в. получает тюркское название Кубачи с тем же смысл в дагестанских исторических хрониках вплоть до обозначения населенного пункта кубачинцев употр именование Зирихгеран.

Сел. Кубани. Старая часть. Фото 70-х годов XX в.

В средневековых восточных письменных источниках и дагестанских исторических сочинениях Зирихгеран фигурирует наряду с такими известными раннефеодальными государственными образованиями, как Лакз, Табасаран, Кайтаг, Гумик, Серир, Филан и Шандан. При этом под названием Зирихгеран подразумевается как столица, так и все «царство» (или «владение») – государственное образование, включающее, кроме собственно сел. Кубани и окружающих его в радиусе 3-12 км небольших населенных пунктов Анчибачи (ПанчибачIила), Дацамаже (ДацIамажила), Дешиже (Дешижила), Кубасана (Кьубасанала), Мугле (Муглила), еще ряд селений Кубачино-даргинского нагорья – Амузги, Ашты, Сулевкент, Шири и другие.

Зирихгеран как самостоятельное государственное образование впервые упоминается арабским историком IX в. ал-Белазури (ок. 820–892 гг.) в сочинении «Книга завоевания стран» («Китаб футух ал-булдан»). Описывая исторические события, относящиеся к VI в., ал-Белазури пишет, что правитель Ирана Хосров Ануширван (531–579 гг.), в царствование которого были возведены грандиозные оборонительные сооружения Дербента, назначил царей в каждой отдельной области (имеется в виду Лакз, Табасаран, Хамзин, Гумик, Серир, Филан) и утвердил владетеля Зирикирана, обязав его платить ему подати.

Излагая арабские завоевания в Дагестане, тот же ал-Белазури указывает, что военачальник Мерван ибн Мухаммад, захватив в VIII в. Серир и Туман (Гумик) и обложив их ежегодной данью (рабами, зерном, скотом), «вступил в землю Зирикеран, владетель которой заключил с ним мирный договор с обязательством доставлять [в распоряжение арабских властей] ежегодно пятьдесят юношей и привозить десять тысяч мер [зерна] в зернохранилище Дербента», ставшего еще в середине VII в. н. э. резиденцией арабских наместников и важным опорным пунктом дальнейших арабских завоеваний в Дагестане и на Северном Кавказе.

Другой арабский историк и географ IX в. ал-Йакуби (ум. в 987 г.) в книге «История» («Тарих») также указывает, что Мерван, покорив в VIII в. Серир и Туман (Гумик) и обложив их данью, «вторгся в землю Зирикеран, царь которой заключил с ним мир», обязавшись уплачивать ему ежегодные налоговые подати (джизья) и поземельные налоги (харадж).

О Зирихгеране как о «царстве» («владении») пишет также знаменитый арабский путешественник, географ и историк X в. ал-Масуди (ум. в 956 г.), посетивший большую часть известных тогда мусульманских стран, в том числе страны, расположенные по берегам Каспийского моря. В XVII главе своего труда «Луга золота и рудники драгоценных камней» («Мурудж ад-дзахаб ва мадаин ал-джавахир»), представляющей собой систематическое описание Кавказа и его племен, сообщает о занятии и религии жителей Зирихгерана, дает перечень изготовляемых ими металлических изделий. Он пишет: «Затем в сторону Сарира и гор-владение Зарикаран (Зирих-Гаран), что означает «мастера кольчуг», потому что большинство из них делает кольчуги, стремена, уздечки, мечи и другие виды оружия из железа. Они исповедуют различные религии: ислам, христианство и иудейство. Их страна гористая, и это защищает их от соседей».

Сведения ал-Масуди являются ценными и самыми ранними известиями о ремесленном производстве предков кубачинцев-зирихгеранов.

На основе сообщений ал-Белазури, ал-Йакуби и ал-Масуди можно сделать следующее заключение: поскольку в VI в. н. э. «царство» или «владение» Зирихгеран выступает как сложившееся самостоятельное политическое образование с центральной властью во главе с правителем (ал-Белазури именует его сахиб, т. е. владетель, ал-Йакуби – малик, т. е. правитель, царь), то формирование его, как, впрочем, и других перечисленных выше сравнительно небольших государственных образований раннесредневекового Дагестана, следует отнести к значительно более раннему времени – к IV–V вв. н. э. Это находит подтверждение и в сообщениях раннесредневековых армянских авторов, писавших в V в. н. э. об «одиннадцати царях» горцев, выступавших в 457 г. в союзе с албанским царем Ваче II против сасанидского Ирана.

Можно с уверенностью сказать, что административно-политическим центром – «столицей» Зирихгерана являлось селение, именуемое по-кубачински Угъубаже (ГIугъубаже) – Кубачи, так как Зирихгеран по-персидски означает «кольчугоделатели», «кольчужники» или «бронники», а Кубачи с древнейших времен являлось одним из наиболее крупных на Северо-Восточном Кавказе, высокоразвитых очагов металлообработки – оружейного производства, художественного бронзового литья и ювелирного дела.

Как наиболее сильное и влиятельное селение среди окружающих его аулов, Кубачи служило первоначальным ядром складывающегося «царства». Но чтобы именно это селение стало таким ядром, основой будущего государственного образования, а затем его политическим центром, оно должно было быть экономически достаточно высокоразвитым, а в политическом отношении выступать организующей и объединяющей силой, что, естественно, предполагает довольно длительный период его экономического и социально-политического развития. Эти соображения, а также археологические данные позволяют говорить о том, что селение Кубачи существовало уже в первые века нашей эры как укрепленный родовой (тухумный) поселок на месте нынешнего расположения верхнего и среднего кварталов старой части современного поселка, занимая при этом весьма удобное в географическом и выгодное в стратегическом отношениях, наиболее трудно доступное для неприятеля место.

Само древнее персидское наименование Зирихгеран (Зирих-Геран), указывающее не только на занятия населения этого «царства», но и на глубокую древность его истории, первоначально употреблялось, вероятно, только в отношении собственно самого селения Угъубаже (Угъабаже), известного с XV–XVI вв. под тюркским названием Кубачи, которое еще в начале первого.

Тысячелетия нашей эры выступало крупным и хорошо известным центром изготовления кольчуг и другого военного снаряжения. Со временем название Зирихгеран распространилось уже на отдельный, сравнительно небольшой регион, включающий как само селение Кубачи, так и ряд родовых (тухумных) поселков, расположенных вокруг него в радиусе 3-12 км.

Селение Угъубаже – Зирихгеран как экономически наиболее развитая и сильная политическая единица и как крупный центр ремесла, торговли и культуры, вероятно, подчинило себе еще в раннем средневековье близлежащие населенные пункты – небольшие родовые (тухумные) поселки Анчибачи (ГIянчебачIе), Амузги (ГIямудже), Сулевкент (Сулече), Дацамаже (ДацIамаже), Кубасана (Кьубасана), Дешиже, Муглила, Шири (Щи), которые культурно, этнически и в хозяйственно-экономическом отношении были тесно взаимосвязаны, а впоследствии – в XI–XIII вв. большинство из них объединилось с ним и образовало крупное для того времени территориально-родовое горное селение – ши.

Известный этнограф-кавказовед Е.М.Шиллинг очень точно подметил, что «фольклорные данные… говорят о войнах сел. Кубачи с соседями, о более широком когда-то расселении кубачинцев, о некоторых переселениях и о ряде ныне необитаемых урочищ, заселенных раньше народом угъбуг». Вследствие сказанного можно предполагать, что «угъбугская» территория когда-то была шире и что, в конечном счете, процесс ассимиляции в течение веков все же имел место. Это предположение подтверждается показаниями восточных средневековых источников, начиная с Баладзори и Масуди (IX–X вв.), применяющих в данном случае название «страна зирихгеранов» (что не могло бы относиться лишь к одному населенному месту) и указывающих на размеры дани (платимой зирихгеранами), превосходящие экономические возможности одного селения.

Данные о более широком расселении в прошлом народа угъбуг (гIугъбуг) и о подчинении селению Кубачи (Угъубаже) жителей окружающих аулов приводят и авторы XVIII–XIX вв. И. Потоцкий, П. Петухов, А.В. Комаров, А.С. Уваров.

Каменный рельеф – деталь архитектурного декора из сел. Кубани. Конец XIV– начало XV вв. Государственный Эрмитаж.

Упомянутая выше группа небольших родовых (тухумных) аулов, компактно располагаясь вокруг сел. Кубачи, образовывала как бы одну естественно-географическую микрозону т. е. геоморфологически замкнутый район с этнически однородным населением зирихгеранов (угъбугов) и единым взаимосвязанным хозяйственно-экономическим комплексом. Основным занятием населения являлось ремесло. Наряду с ним получили развитие земледелие и скотоводство. О том, что основным занятием населения древнего Зирихгерана являлось именно ремесло, свидетельствует сообщение ал-Масуди, который писал о зирихгеранах, что «большинство из них (выделено мной. – М.М.) делает кольчуги, стремена, уздечки, мечи и другие виды оружия из железа». Эти данные, относящиеся к X в., ретроспективно можно отнести и к значительно более раннему времени, учитывая при этом персидское название «Зирихгеран», означающее «кольчугоделатели» и имея в виду то, что раннесредневековое политическое образование под этим названием упоминается, как было уже отмечено, арабским историком IX в. ал-Белазури в связи с историческими событиями, имевшими место в VI в. н. э.

Характерно, что в течение очень длительного исторического периода территория древнего Зирихгерана оставалась крупным и развитым очагом металлообработки, где функционировали такие центры производства разнообразных металлических изделий, как Кубачи, Амузги, Шири, а в раннем средневековье к ним примыкали, вероятно, еще небольшие аулы Анчибачи, Кубасана, Дацамаже и Дешиже.

Если в раннем средневековье (V–X вв.) Зирихгеран выступает, согласно данным арабских авторов ал-Белазури, ал-Якуби и ал-Масуди, как одно из государственных образований, то автор XII в., историк и путешественник Абу Хамид Андалуси ал-Гарнати (1080–1169 гг.) пишет о Зирихгеране уже не как о «царстве» или «владении», а как о двух селениях: «А недалеко от Дербента есть большая гора, у подножия которой – два селения; в них живет народность, которую называют зирихгеран, т. е. бронники; они изготавливают всякое воинское снаряжение: кольчуги, и панцири, и шлемы, и мечи, и копья, и луки, и стрелы, и кинжалы, и всевозможные изделия из меди…».

Каменный рельеф – деталь архитектурного декора из сел. Кубачи с изображением стилизованных орлов. Государственный Эрмитаж.

Из сообщения ал-Гарнати можно сделать вывод о том, что в XII веке в политической истории Зирихгерана произошли важные и существенные изменения. Связано было это, вероятно, с тем, что с X–XI вв. в Дагестане происходило, как это прослежено А.Р. Шихсаидовыми Б.Г. Алиевым, укрепление центральной власти в одних владениях и децентрализация в других: в начале XI в. существуют Западный Лакз и Восточный Лакз… в конце XI – начале XII вв. Сарир распался на более мелкие владения, частично воссоединенные в аварском нуцальстве в XIV–XV вв.; некогда единый Табасаран был разделен на 24 рустака (области) во главе с сархангами (т. е. эмирами). Политическая децентрализация единого государства происходила и в Гумике, что было связано с ослаблением центральной власти в связи с усилением сепаратистских тенденций, ослаблением влияния арабов в связи с распадом Арабского халифата, укреплением сельских общин и их союзов и т. д.

Как отмечает Б.Г. Алиев, «в результате дальнейшего социально-экономического развития и под влиянием политической обстановки одни союзы сходили с политической арены, другие увеличивались, расширяли свои границы и состав за счет присоединения новых сел, третьи образовывались вновь за счет политической децентрализации в результате выделения из уже существующих союзов усилившихся обществ, которые объединяли вокруг себя другие села. Так, союз Ахты распадается на еще более мелкие союзы (Ахтыпара, Докузпара и Алтыпара) в то время, как Цахур, Курах и Рутул более быстрыми темпами пошли по пути объединения соседних земель».

Подобные же процессы политической децентрализации единого государства и его распад на отдельные самостоятельные владения происходили и в Зирихгеране: сел. Кубачи, с одной стороны, и общества Сирха и Буркун-Дарго – с другой, становятся обособленными, самостоятельными политическими единицами. Причиной тому послужили, кроме отмеченных выше (политическая децентрализация), еще и их разная хозяйственно-экономическая деятельность (ремесленное производство сел. Кубачи и земледельческо-скотоводческое хозяйство сирхинцев и жителей Буркун-Дарго); складывавшиеся веками некоторые культурные и этнические различия; возросшая экономическая самостоятельность Кубачи, его политический вес, стремление самостоятельно вести свою политику в отношении соседних феодальных владений – уцмийства Кайтагского и шамхальства Казикумухского.

В XI–XII вв. активно протекал процесс объединения в целях совместной обороны небольших родовых (однотухумных) аулов зирихгеранов Анчибачи, Кубасана, Дешиже, Муглила, а несколько позднее и Дацамаже с сел. Кубачи и образования на этой основе крупного территориально-тухумного поселка ши, который завершился, вероятно, в конце XIII – начале XIV вв.

С завершением процесса образования территориально-тухумного поселения сел. Кубачи становится самостоятельной и сильной политической единицей – «вольным обществом» со своим внутренним самоуправлением. С этого времени кубачинцы – угъбуг (гIугъбуг) становятся «народом одного селения» (Е.М.Шиллинг) и продолжают оставаться таковыми вплоть до современности.

В XIV–XV вв. Кубачи переживает высокий экономический и культурный подъем, превратившись в крупный центр высокоразвитого художественного ремесла, оружейного дела и торговли, а также в один из известных очагов мусульманской образованности и духовности. Оно славилось изделиями оружейников, ювелиров, бронзолитейщиков, медночеканщиков, каменотесов, резчиков по дереву и каллиграфов. Став одним из наиболее крупных населенных пунктов Кубачино-даргинского нагорья, средневековое селение Кубачи, названное в исторической хронике XIV века «Тарих Дагестан» Мухаммада Рафии и других дагестанских исторических сочинениях «городом Зирихгеран», значительно укрепляется. В самом селении и на его подступах в XIII–XIV вв. были возведены мощные фортификационные сооружения – крепостные стены и круглые в плане оборонительные башни, три из которых Кунакла-кала, Акайла-кала и Цилалла-кала (ныне она носит название родовой фамилии владельца башни Гаджимурад-калла-кала) в разной степени сохранности стоят поныне, но переделанные уже в конце XIX или начале XX в. в жилые дома.

Важнейшие функции общественно-политической жизни кубачинцев в средние века выполняла сельская община – джамаат.

Кубачинским обществом управлял особый общественный орган, именуемый Чине, представлявший собой Совет старейшин, избираемый джамаатом на народном сходе на год или на несколько лет. Чине состояло из 7 членов. Число это в разные периоды истории менялось. Во главе Чине находился так называемый «Чиналла бикI» (Чинальская голова), т. е. старшина или глава (позднее его стали называть шамхалом). В состав Чине входили еще: помощники (или заместители) старшины, глашатай – мангуш и три исполнителя, так называемые «хаванте». При необходимости джамаат мог обновить состав Чине.

По данным Е.М.Шиллинга, Чине было органом, осуществляющим свои функции по нормам обычного права, ведавшим внутренними и «внешними» делами. Вся административная и судебная власть находилась в ведении Чине, которое могло применять самые различные меры наказания, вплоть до высшей – разрушение дома, принадлежащего виновному, с последующим выселением его в другой соседний населенный пункт или даже лишением жизни.

Каменный рельеф – деталь архитектурного декора из сел. Кубачи с арабской надписью XV в.

В ведении Чине находилась военная организация (военная дружина) Батирте, состоящая из числа неженатых молодых людей. Она состояла из 7 отрядов по 40 человек в каждом, управлявшихся каждый своей семеркой – три так называемых «бикI-халел», из которых один был самым главным; три «туманна-халел» и один «бикIелталла-халел». Каждый из отрядов имел своей резиденцией крепостную башню в селении, в которой проходило очередное дежурство каждого из членов отрядов. Само Чине занимало особый дом дворцового типа «Хвала хъулбе» («Большие дома»), так называемый «Чиналла хъал» («Чинальский дом»), богато украшенный каменными рельефами и резным деревом.

Деталь резного деревянного мимбара большой мечети из сел. Кубачи. Конец XV в. Музей Кубачинского художественного комбината.

Члены организации Батирте под руководством опытных старших лиц, входящих в руководящую семерку, в обязательном порядке проходили физическую подготовку и военное обучение: они занимались борьбой, метанием камней, бегом на дистанцию, конными скачками, стрельбой из лука по цели, упражнениями по ведению боя холодным оружием, военизированными танцами «аскайла». Примечательно, что почти все эти моменты деятельности Батирте запечатлены в сюжетах средневековых кубачинских каменных рельефов XIV–XV веков, некогда украшавших не сохранившееся до нас здание «Чиналла хъал» (Чинальский дом).

В функции Батирте входили: сторожевая служба, охрана селения от внешних нападений, грабежа и разбоя; военные действия с жителями соседних селений с целью защиты принадлежащих кубачинцам лесных и пастбищных угодий, скота, табунов лошадей, защита кубачинского общества от посягательств соседних феодальных правителей или же «вольных обществ». В состав Батирте входили и члены «союза неженатых», т. е. кубачинских мужских союзов «гулалла акь букьун», так как цикл этот проводился раз в год или в два года, продолжительностью 1–2 месяца, в то время как организация Батирте была, так сказать, «постоянно действующей». Цикл «гулалла акь букьун» проводился с ведома Чине.

Четкая и тщательно продуманная военная организация из числа неженатых молодых мужчин, строгая дисциплина среди членов Батирте, вооруженных и обученных ведению как наступательных, так и оборонительных военных действий, готовых в любое время отразить попытки вторжения неприятеля и вооруженной рукой решать инциденты и стычки с жителями соседних селений – все это, наряду с мощными оборонительными сооружениями, делало средневековое селение Кубачи сильным, вольным, самостоятельным и политически независимым от соседних феодальных правителей и от «вольных обществ» микрогосударством. И не случайно в тематике средневековых кубачинских каменных рельефов – деталей архитектурного декора представлено так много изображений сильнейших реальных и фантастических животных и птиц – львов, барсов, грифонов, волков, орлов и других, олицетворявших доблесть, отвагу, мужество Батирте, а также силу и могущество самого кубачинского «вольного общества» XIII–XV вв.

Хотя в XV в. селение Кубачи на некоторое время попало в зависимое положение от кайтагского уцмия, летняя резиденция которого – сел. Калакорейш – находилась в непосредственной близости от него (в 12 км западнее), но зависимость эта была недолгой. Оно стало вскоре независимым, но стычки между ними не прекращались и в последующее время, то затухая, то вспыхивая вновь. Было время, когда уцмий не мог даже въехать в Кубачи без ведома кубачинского Чине.

Е.М.Шиллинг справедливо подчеркивал, что «сохраняя архаизмы и пережитки, медленно двигаясь вперед, вольное общество Кубачи вошло звеном в окружающий его мир феодальных порядков, не допуская к себе князей, не выделив и из своей среды ярко выраженной феодальной верхушки».

Как было уже отмечено, в XIII–XV вв. в сел. Кубачи высокого уровня развития и совершенства достигли оружейное дело и различные отрасли художественного ремесла. В это время в Кубачи были созданы выдающиеся произведения камнерезного искусства, художественного бронзового литья, резьбы по дереву, которые составили неотъемлемую составную часть национального культурного наследия всего Дагестана и вошли в сокровищницу мировой художественной культуры. Многие из этих произведений – каменные рельефы – детали архитектурного декора, литые бронзовые котлы и художественно отделанное оружие, вывезенные в разное время из Кубачи, ныне хранятся в таких крупнейших отечественных и зарубежных музеях, как Государственный Эрмитаж и Российский этнографический музей в Санкт-Петербурге, Оружейная палата Московского Кремля, Лувр в Париже, Музей Виктории и Альберта в Лондоне, Метрополитен – музей в Нью-Йорке и ряде других. Значительное количество их находится в республиканских музеях – Дагестанском государственном историческом и архитектурном музее и Дагестанском государственном музее изобразительных искусств им. П.С. Гамзатовой в Махачкале. Немало произведений искусства резьбы по камню и дереву, художественного бронзового литья сохранилось в сел. Кубачи.

На средневековых каменных рельефах и литых бронзовых котлах, созданных в пору высокого экономического и культурного подъема сел. Кубачи с незаурядным мастерством воспроизведены сцены охоты, борьбы и состязаний, звериного гона, жертвоприношения, различные обрядные сцены местного быта и культуры, а также изображения птиц, реальных и фантастических животных – орлов, голубей, львов, барсов, грифонов, драконов, сфинксов, единорогов, оленей, кабанов и т. д., которые органично входили в репертуар образов «звериного стиля» средневековья. Изображения эти, широко распространенные в архитектурном убранстве и декоре произведений художественного ремесла Закавказья, Ближнего и Среднего Востока, Владимиро-Суздальской Руси, нашли в средневековом искусстве Кубачи оригинальную художественно-стилистическую трактовку, композиционное решение и семантическое переосмысление. Вместе с изобразительными сюжетами различные виды орнамента (растительный, эпиграфический, ленточный, геометрический) придавали архитектурным сооружениям и произведениям прикладного искусства выразительность, нарядность и художественное совершенство.

Искусство сел. Кубачи периода средневековья, развивавшееся в тесной связи с искусством многих стран и народов, испытало прогрессивное воздействие их художественных культур, что способствовало его обогащению. Поэтому не случайно в тематике архитектурного пластического декора XIII–XV вв. сел. Кубачи представлено немало различных изобразительных сюжетов, образов и орнаментальных композиций, характерных и для средневекового искусства Закавказья, Ближнего и Среднего Востока, Владимиро-Суздальской Руси. Вместе с тем кубачинскими мастерами были выработаны свой образный строй, изобразительный язык и художественно-выразительные средства, которые определили глубокое своеобразие местного искусства, отличающее его от искусства других народов. Тем самым они внесли свой вклад в художественную культуру всего человечества.

В XIII–XV вв. в Дагестане происходят существенные сдвиги в ремесленном производстве, усиливается его специализация, совершенствуются технические и декоративные приемы изготовления и отделки различных изделий. В это же время проводились большие строительные работы по возведению мощных оборонительных сооружений, жилых и общественных построек. Происходит повсеместное укрепление позиций ислама, с чем непосредственно связано строительство мусульманских культовых сооружений – мечетей, медресе, минаретов, нередко подвергнутых высокохудожественной декоративной отделке резным штуком, каменными рельефами и резным деревом и т. д.

В Кубачи в отмеченное время складывается самобытная горская каменная архитектура, которая имела ряд общих черт с архитектурой других горных селений Дагестана и Кавказа в целом – в общей планировке, структуре, застройке, формах жилища и т. д. В то же время она отличалась местным своеобразием и не имела прямых аналогий в зодчестве других народов, особенно в архитектурном декоре, в принципах использования растительного и эпиграфического орнамента, изобразительных сюжетов и мотивов в отделке жилых, культовых и общественных сооружений.

Среди различных построек, возведенных в средние века в сел. Кубачи, совершенством форм, богатством декоративной отделки, рельефной фасадной каменной скульптурой выделялось здание дворцового типа, принадлежащее Чине, так называемые «Хала хъулбе», а также культовые постройки – мечети, медресе, в архитектуре которых отразились «в наибольшей степени достижения средневекового искусства и строительной техники». Они являли собой яркий пример умения средневековых мастеров объединять в единое гармоническое целое архитектуру и рельефный пластический декор. Изучение их позволяет сделать вывод о том, что в XIV–XV вв. в сел. Кубачи сложилась оригинальная система архитектурного декора, для которой был характерен синтез рельефной фасадной скульптуры с формами архитектурных сооружений, в которых воплотились лучшие достижения местных зодчих и мастеров архитектурно-декоративных работ.

С проникновением ислама в Дагестан и упрочением его позиций сел. Кубачи оказалось в сфере культурного влияния стран арабо-мусульманского Востока. Кубачинцы перешли в ислам в конце XIII – начале XIV вв. Принятие кубачинцами ислама оказало огромное влияние на все сферы их духовной жизни и на развитие их искусства, в том числе архитектурного декора. Вместе с мусульманством в Кубачи проникла высокая и передовая в условиях средневековья арабо-мусульманская культура, впитавшая в себя важнейшие достижения в области науки, философии, медицины, художественной литературы стран Ближнего и Среднего Востока. Одновременно с этим распространились специфические формы искусства, присущие художественной культуре мусульманских стран Востока. Запреты ортодоксального ислама изображать живые существа, жесткие рамки религиозных канонов и правил направили творчество мастеров на разработку орнамента, который в эпоху средневековья становится художественно совершенным, необычайно богатым по своим видам и многообразным по композиционным решениям.

В это же время развернулось строительство зданий мусульманской культовой архитектуры – соборной и квартальных мечетей, мавзолеев, а также медресе, которые возводились лучшими народными зодчими. В начале XV в. в Кубачи было 7 мечетей – шесть квартальных и соборная Джума-мечеть. В 807 году хиджры / 1405 г. было открыто медресе – мусульманская школа высшего типа, где учились мутаалимы (учащиеся) как из этого селения, так и из других аулов. Начальное образование мутаалимы получали в примечетских школах – мактабах.

В 881 г.х. / 1476-77 гг. на месте старого небольшого здания, возведенного в 834 г.х. / 1430-31 гг. было построено новое капитальное здание Джума-мечети («Хала-мишит» – Большая мечеть) в нижнем квартале старой части пос. Кубачи. Оно было прекрасно отделано каменными рельефами с узорно-эпиграфическими композициями. Украшены были резными камнями также здания квартальных мечетей и медресе.

При Джума-мечети находилась библиотека, где были сосредоточены рукописные книги по арабскому языку и грамматике, лексикографии (словарная литература), логике, риторике, мусульманскому праву (фикх) и другим отраслям знаний, а также Коран и комментарии к нему (тафсиры), хадисы. Многие из ученых-арабистов, выходцев из сел. Кубачи, были известны не только за пределами этого селения, но и Дагестана в целом.

В 897 г.х. / 1492 г. был изготовлен мастером Мухаммадом, сыном Хусейна великолепный деревянный мимбар для Джума-мечети, превосходно украшенный тонкой и богатой орнаментальной резьбой, арабскими надписями, а также инкрустацией из небольших кусков различных форм орехового дерева и слоновой кости.

Частично сохранившийся мимбар ныне находится в музее Кубачинского художественного комбината.

Как и в странах Ближнего и Среднего Востока, в средневековом Кубачи одним из распространенных видов художественного творчества становится арабская каллиграфия. Исследователи средневекового искусства Востока справедливо отмечают, что «высокоразвитая каллиграфия, которая была письмом не только религии, но и поэзии, философии, науки, расценивалась как искусство, занимая среди других его видов почетное место. Достигнув необычайной тонкости и изящества в применении различных усложненных почерков, каллиграфия превратилась в одну из форм орнамента, игравшего значительную роль в искусстве мусульманского средневековья».

Арабскими надписями, исполненными художественно трактованными буквами в сочетании с растительным или другим видом орнамента отделывали различные изделия – оружие, украшения, предметы из резного дерева, камня и кости, а также культовые и гражданские постройки. Очень широко использовались надписи из затейливой вязи арабских букв, обычно вплетенные в орнаментальные композиции, для художественной отделки мемориальных (надмогильных) памятников в виде вертикально поставленных каменных плит (стел).

Изысканной художественной отделке подвергали и рукописные книги по различным областям знаний. Книжная орнаментика составляла особый вид прикладного искусства. В XIV–XV вв. и позднее в Кубачи, как и во многих дагестанских селениях – в Акуша, Кумухе, Хунзахе, Согратле, Ихреке, Башлы, Эндери и других, работали профессиональные катибы – переписчики рукописных книг, достигшие высокого мастерства в арабской каллиграфии.

По данным А.Р. Шихсаидова, в конце XIV – нач. XV вв. сложилась зирихгеранская школа высокопрофессиональных каллиграфов – переписчиков арабских рукописей не только для личного пользования или на заказ, но и на рынок – настолько велик был в то время спрос на рукописные книги (тиражировать их тогда можно было только одним способом – переписыванием от руки). Несколько позднее в сел. Кубачи не только переписывались рукописные книги, но и переводилась на кубачинский язык литература по основам вероучения ислама, восточной медицине, мусульманскому праву, истории («Дербенд-наме», «Хроника по истории средневекового Кайтага» и др.), художественная литература и т. д.

Наряду с профессиональными переписчиками книг в сел. Кубачи работали еще мастера художественной каллиграфии и орнаменталисты, выполнявшие узорно-эпиграфические композиции на мемориальных памятниках, а также архитектурно-декоративные работы.

Высокохудожественное ремесло и оружейное дело являлись основой существенного экономического и культурного подъема Зирихгерана – Кубачи в XIV–XV вв., сделавшего его крупнейшим не только в Дагестане, но и на всем Северном Кавказе художественным центром, средоточием мусульманской образованности и духовности.

Как и во всем Дагестане, в сел. Кубачи в средние века арабский язык становится языком богослужения, науки, поэзии, делопроизводства и общения (частной и официальной переписки), активного обмена практическими знаниями и художественным опытом в области различных ремесел. В XIV–XV веках и позднее в Кубачи жили лица, владеющие наряду с арабским, также персидским и тюркским языками. Характерно, что среди эпиграфических памятников Кубачи XIV–XV вв. наряду с арабскими надписями представлены еще памятники с персидскими надписями.

В отмеченное время в сел. Кубачи, как и в ряде населенных пунктов Дагестана, учеными-арабистами делается попытка приспособить арабский алфавит к фонетическим особенностям местного языка, используя для этого дополнительные над– и подстрочные (диакритические) знаки. Такие попытки нашли отражение в эпиграфических памятниках XIV–XV вв., а также в арабских рукописях.

Проникновение в сел. Кубачи вместе с исламом арабо-мусульманской культуры существенно обогатило его традиционное искусство. Она дала новый толчок для его дальнейшего развития и обогащения. Она же определила на многие века путь исторического развития искусства Кубачи в общем русле развития художественной культуры и искусства стран мусульманского Востока.

С проникновением этой культуры в средневековом искусстве сел. Кубачи складывается новый стиль. Использование в декоративных целях арабских надписей необычайно расширило художественно-выразительные средства в отделке произведений декоративно-прикладного искусства и различных по своему функциональному назначению архитектурных сооружений, в первую очередь культовых построек.

Творчество мастеров средневековья не было безымянным. До нас дошли имена некоторых из них: литейщики бронзовых котлов – Ахмед, сын Али (XII в.), Абу Бакр, сын Ахмеда (XIII в.), Махмуд, сын Абу Бакра, Ахмед, сын Махмуда (XIII–XIV вв.); резчики по камню – Абу Бакр (1-я пол. XV в.), Рамазан, Чаъман (сер. XV в.), Джарак (XV в.), Ахмад (XV в.); резчик по дереву – Мухаммад, сын Хусейна (конец XV в.); катибы-переписчики рукописных книг, которые создавали произведения высокого каллиграфического искусства, – Абу Бакр, сын Мухадая аз-Зирихгерани (сер. XIV в.), Юсуф ал-Кубаши (сер. XV в.), Абдурахман аз-Зирихгерани (конец XV в.), Али, сын Мухаммада аз-Зирихгерани (начало XVI в.), Айди, сын Мухаммада аз-Зирихгерани (начало XVI в.).

Достигшее блестящего для своего времени расцвета искусство Кубачи XIII–XV вв. следует рассматривать как классическую эпоху кубачинского искусства, предопределившую его будущее развитие и оставившую яркий и глубокий след не только в истории искусства Дагестана, но и в многоликой общечеловеческой художественной культуре Средневековья.

Литература.

1. Алиев Б.Г. Союзы сельских общин Дагестана в XVIII – первой пол. XIX вв. Махачкала, 1991.

2. Иванов А.А. Персидские надписи из Кубачи // Rivista studu orientali. Vol. 59. Fasc. I–IV. Roma, 1987.

3. История Дагестана с древнейших времен до наших дней: в 2 т. М., 2005. Т. 1.

4. Каптерева Т.П., Виноградова Н.А. Искусство средневекового Востока. М., 1989.

5. Маммаев М.М. Зирихгеран – Кубачи: Очерки по истории и культуре. Махачкала, 2005.

6. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153) / Публикация О.Г. Большакова и А.Л. Монгайта. М., 1971.

7. Шиллинг Е.М. Кубачинцы и их культура: Историко-этнографичес-кие этюды. М.: Л., 1949.

8. Шихсаидов А.Р. Вопросы исторической географии Дагестана X–XIV вв. (Лакз, Гумик) // Восточные источники по истории Дагестана. Сб. статей и материалов. Махачкала, 1980.

9. Шихсаидов А.Р. Распространение ислама в Дагестане // Ислам и исламская культура в Дагестане. М., 2001.

Ахтыпара: страницы истории.

З.Ш. Закарияев.

Союз сельских общин Ахтыпара – один из известных и крупных общинных союзов Дагестана. В данной статье речь пойдет об истории становления, развития этого союза и его политическом устройстве.

После политической децентрализации и распада раннефеодального государства Лакз, занимавшего территорию современного Южного Дагестана (кроме Табасарана) и части Северного Азербайджана, здесь образовалось несколько небольших владений или союзов сельских общин. Это относится и к долине Самура, составлявшей ядро средневекового Лакза. Здесь создаются союзы сельских общин, самый крупный из которых сложился в среднем течении Самура вокруг одного из наиболее древних населенных пунктов Дагестана – Ахты.

Ранняя история Ахты и соседних населенных пунктов изложена в известном дагестанском историческом сочинении «Ахты-наме», дошедшем до нас в двух списках. В нем говорится о поселении персидских воинов, посланных сасанидским правителем Ирана Хосровом Ануширваном под руководством Шахбани, в районе селения Ахты; о попытках ставленника хазар Самсама, правителя Микраха, захватить Ахты, подвластное Дарвишайи, потомку Шахбани; союзе Дарвишайи с воинами Рутула, Джиныха и обращении за помощью к Абу Муслиму (Масламе), обосновавшемуся в Дербенте; осаде Микраха; союзе Дарвишайи и арабов; поражении и гибели хазарского предводителя Самсама; выдаче сестры Абу Муслима замуж за Дарвишайи и переименовании города Шахбани в Ахты. Эти и другие описываемые в «Ахты-наме» события относятся к VI–IX вв.

В селении Ахты зафиксирован богатый эпиграфический материал. Самые старые надписи выполнены арабским почерком «куфи» и датируются специалистами XII–XIII вв. Свидетельством В XVI–XVII вв. общины среднего течения Самура пережили интересный процесс трансформации, превращения общинных объединений в феодальное владение во главе с беками с последующей эволюцией в общинную форму правления. Хронограф Малиджа ар-Рутули сообщает о сожжении в 948 году хиджры (1541–1542 гг.) селения Рутул жителями Ахты, «когда раисом их был Шах Хусейн-бек, хаким ал-Ахты и (также) Алхас-мирзой ад-Дарбанди». Об этом же событии говорится в надписи на переплете книги из селения Ахты: «Дата сожжения селения Рутул людьми Ахты во время правления Шах Хусейн-бека – правителя Ахты и Алхас-мирзой – 948 г. (1541–1542 гг.).

В 60-х гг. XVI в. в Ахты появляется правитель Хусейн-бек, затем ему наследует Айюб-бек. Таким образом, во 2-й половине XVI в. наблюдается превращение общин Среднего Самура в бекство. Происхождение ахтынских беков не вполне ясно. Возможно, что они были ветвью потомков Мухаммад-бека, сына кайтагского феодала Ильча-Ахмада, власть их в Ахты удерживалась иноземной поддержкой, о чем свидетельствуют действия дербентских и ахтынских сил против Рутула в середине XVI в.

Ахты. Вид на Джума-мечеть.

Вторжение турок на Кавказ в 1578–1579 гг. не оказало заметного влияния на сложившуюся в Южном Дагестане территориально-политическую систему. Вместе с тем есть данные о том, что при вторжении турецкой армии на Кавказ ее главнокомандующий Лале Мустафа-паша «подарил» встречавшему его шамхалу Чупану «санджак Шабран», а его брату Тугалаву «санджак Ахты». Действительно ли Тугалав вступил в управление Ахты, неизвестно. Во всяком случае сведений, подтверждающих это, нет.

По вопросу о времени образования общинных союзов в среднем течении реки Самур существуют различные мнения. Некоторые исследователи полагают, что вначале образовался Ахтынский союз, который впоследствии разделился на три независимых союза: Ахтыпара, Докузпара и Алтыпара. В начале XVII в. эти союзы сельских общин уже существовали. Образование же Ахтынского союза, по нашему мнению, следует отнести ко времени не позже XIV в.

Селение Ахты. Старая часть.

Свержение беков в Ахты не сопровождалось политической деградацией этого региона – напротив, союз сельских общин Ахтыпара представлял собой оригинальную и достаточно сложную политическую структуру, основанную на довольно развитых феодальных отношениях. Нет никаких оснований считать превращение этих земель в феодальное владение показателем перехода их на более высокую ступень социального развития, равно как и возвращение их к традиционной форме политической организации (условно именуемой иногда «дефеодализацией») отнюдь не означает их социально-политической деградации.

Сходные процессы дефеодализации пережили также некоторые адыгские племена Северо-Западного Кавказа. Главнейшие особенности социального устройства абадзехов, шапсугов и натухайцев в 1-й половине XIX в. были обусловлены происшедшим у них в конце XVIII в. в результате ожесточенной классовой борьбы политическим переворотом, который привел к ослаблению власти феодальной аристократии и потере ею ряда сословных привилегий.

Феномен «окрестьянивания» мелкого феодального землевладения отмечен исследователями в Молдавии в XVI–XIX вв. Подобное явление имело место в соседнем с Ахтыпарой Рутуле, бекский дом которого постепенно превратился в обычный свободный крестьянский тухум с незначительными традиционными привилегиями.

В начале XVII в. власть сефевидской администрации в долине Самура значительно ослабла. В шиназском хронографе и хронографе Малиджа из Рутула сообщается о сожжении Ахты дербентским правителем Бархудар-султаном в 1030 г. хиджры (1620–1621 гг.). Этот факт подтверждается и надписью из книги в Ахты: «Дата сожжения селения Ахты Бархудар-султаном рафизитом – 1030 г.».

Через несколько лет Ахты вновь подверглось нападению. Об этом повествует эпиграфическая надпись из селения: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного. Разрушено это селение Йусуф-ханом. Оставалось [в таком положении] в течение 8 лет, потом хорошо восстановил Али сын устада Мухаммада в 1039 году хиджры Пророка…». 1039 г. хиджры соответствует 1629–1630 гг.

Н.В. Ханыков считал экспедицию ширванского беглербега Йусуф-хана в Ахты доказательством вхождения долины Самура в Ширван. Однако подобный вывод из надписи не вытекает. Логичнее рассматривать поход Йусуф-хана как экспедицию против враждебных соседей и как свидетельство выхода земель Среднего Самура из-под контроля сефевидских властей, к тому же нет никаких данных о восстановлении здесь власти беглербега хоть в какой-то степени.

Союзы сельских общин долины Самура приняли активное участие в антииранском движении 1-й четверти XVIII в. под руководством Хаджи-Дауда и Сурхай-хана. Современник этих событий, русский посол А.И. Лопухин писал в 1718 г.: «В ближнем соседстве сего города (г. Куба. – 3.3.) народ лезгинский, который живет в горах повыше горы Шад дага (Шахдаг. – 3.3.) и против шаха воюют и уезды разоряют». Ему вторит И.Г. Гербер: «При ребелии (восстании. – 3.3.) в Ширвании оные Дауд-беку и Сурхаю помощь немалую учинили, притом себя добычею не забывали и богатились…».

И.Г. Гербер, сочинение которого написано в 1728 г., оставил довольно подробные сведения о самурских союзах, в том числе об Ахтыпаре: «…хотя всякая деревня своего старшину имеет, однакож обыватели оным мало послушны бывают, ибо всяк сам собою господином… И хотя оные все воры и грабежники, однакож в Кубе нападения и воровства никакого не чинят, чтоб чрез то волю не потерять пшена и пшеницу тамо доставать и менять; токмо свой воровской промысел употребляют далее в горах и к Грузии. Оные употребляют оружие огненное, добрые сабли и много панцеров, люди смелые и огня не боязливые».

Автор отмечает политическую независимость самурских союзов: «Понеже народ вольной, доходов и податей никому не платят, но и впредь платить не будут и, надеясь на крепкую ситуацию их места, не опасаются, чтобы кто их в подданство привесть и принуждать может… Оные никогда ни под персидскою, ни под какою другою властию не стояли, и хотя прежде всего султаны дербентские их яко подданными к Персии почесть хотели и к тому принуждать трудились и для того часто великая команда из Дербента посылалась, чтоб их силою под владение привесть, однакож дагистанцы всегда противились и высланных дербенцов кровотекущими головами назад отсылали».

А.К. Бакиханов в «Гюлистан-и Ирам» пишет, что при приближении Надир-шаха к Ахты во время его первого похода в Дагестан «лезгины разрушили мост через Самур и укрепились на горе в старой крепости Шахбани. Надир приказал построить новый мост и его повеление было выполнено за один день. Переправившись со всем войском вечером через реку он расположился лагерем у стен крепости. Утром он разделил войско на две части: одну назначил к штурму а другую послал в то место, где скрывались семьи обороняющихся со всем имуществом. В обоих пунктах лезгины были разбиты. Надир лично преследовал обратившегося в бегство неприятеля и до самого вечера опустошал ущелья и горы».

По данным Г.Э. Алкадари, «когда Надир-шах вернулся из Дагестана, кубинцы, ахтынцы и кюринцы, объединившись, напали в крепости Худат Кубинского уезда на Гусейн-Али-хана, который, будучи ханом по назначению шаха, проживал там. Они держали его в той крепости в осаде, пока он не был освобожден прибывшими в Худат шахским правителем Дербента, дербентским обществом и шамхалом Хасбулатом».

Участие ахтынцев в осаде Худата со всей очевидностью доказывает, что они не были покорены Надиром.

Есть данные об участии ахтыпаринцев в битве при селении Джиных в 1738 г. в Джаро-Белоканах, где объединенные силы джарцев и горцев Дагестана наголову разбили персов. В этом сражении был убит брат Надира Ибрагим-хан и другие персидские военачальники.

Исключительно ценные сведения об истории, общественном строе, составе Ахтыпаринского союза содержатся в сочинении анонимного автора XIX в., известного как «Описание Самурского округа». Судя по всему, сочинение принадлежит российскому чиновнику или военному и написано около 1867 г.

В сочинении говорится, что «до присоединения к России населенное пространство, составляющее теперешний Самурский округ, – за исключением Горного магала (цахурские селения нынешнего Рутульского района РД. – 3.3.) – называлось Самурскою провинциею (Самур велаят), главным пунктом которой было селение Ахты». В начале XIX в. самурские союзы сельских общин объединяли почти 60 селений (без цахурских селений, входивших в состав Елисуйского султанства).

В середине XVIII в. союз Ахтыпара состоял из 14 селений: Ахты, Хкем, Хуля, Гра, Гдынк, Кочах, Мидфах, Смугул, Хал, Хнов, Борч, Гдым, Маза и Фий. В союз входили селения как правого, так и левого берегов Самура, а также селения ущелья Ахтычая (Ахцегь-вацI). Помимо лезгинских сёл, союз включал также и два крупных рутульских селения – Хнов и Борч. Указанный состав Ахтыпаринского союза сохранялся до 1776 года, когда он расширился до 17-ти сельских общин, после включения в Ахтыпару трех селений левобережья Самура: Гогаз, Усур и Кака.

Союз Ахтыпара граничил на севере с кюринскими союзами сельских общин (с 1812 г. – с Кюринским ханством), на востоке – с союзом сельских общин Докузпара и селением Мискинджи, на западе – с Рутульским союзом сельских общин, на юге – с Шекинским (Нухинским) ханством.

Главенствующее положение в Ахтыпаре занимал джамаат Ахты (Ахцах, Ахцегь). Однако степень зависимости селений от ахтынского джамаата была различной. Не случайно автор «Описания Самурского округа» выделяет в составе союза две группы селений, два «участка»: так называемые Ахтыпара 1-я и 2-я. В Ахтыпару 2-ю входило 5 селений верховьев Ахтычая: Хнов, Борч, Гдым, Фий и Маза. Географически эти селения союза наиболее удаленные от Ахты и, как следствие, пользовались большей степенью самостоятельности, нежели прочие селения Ахтыпары. Главным селением в этой группе, очевидно в силу своей многолюдности, считался Хнов.

Остальные же 12 селений союза (Ахтыпара 1-я) фактически управлялись ахтынскими «аксакалами» – главами местных тухумов. Число аксакалов (40) соответствовало числу ахтынских тухумов. Ахтынские аксакалы представляли собой местную элиту, привилегированную прослойку общества. ССАгаширинова считает, что ахтынские тухумы могут быть подведены под определение «патронимий второго порядка», которые возникли в результате сегментации, дробления разросшихся крупных патронимий.

Преимущества ахтынцев перед жителями остальных селений 1 – й Ахтыпары состояли в следующем:

1. Без ахтынских «меслегетчи» (посредников) жители всех селений участка не могли разбирать свои взаимные претензии.

2. В случае войны, по первому требованию ахтынцев, обязаны были являться на помощь. В свою очередь, каждое из селений имело право на обязательную защиту ахтынцев.

3. Ахтынские аксакалы и эфенди проверяли исполнение заката в селениях. Относительно заката привилегия ахтынцев заключалась в том, что они имели право требовать его исполнения в пользу своих бедных и нуждающихся сельчан. При этом они, однако, ограничивались взиманием определенного процента с поголовья овец, оставляя у себя лишь третью или четвертую часть взимаемого, а остальное оставалось за обществом данного селения, внесшего закат, для раздачи своим неимущим. Сбор заката осуществлялся осенью, и он мог быть употреблен не только в пользу бедных, но и для общественных нужд, особенно в случае войны.

4. Жители селений участка отбывали ахтынцам своеобразную повинность, называемую «пахта».

Ахтынские небоскребы. Художник Б.З. Шалумов.

Х.-М. Хашаев сравнивает ее с русскими «кормлениями». Эта привилегия жителей Ахты состояла в том, что каждый из ахтынцев один раз в год имел право ехать «в гости» в любое из селений участка. Зачастую они отправлялись партиями от 100 до 500 человек и «гостили» в данном селении целые сутки. Хозяева домов, где размещались «гости», обязаны были хорошо кормить не только их, но и лошадей ахтынцев. «Гость» не имел права оставаться в том же селении на другой ночлег в этом же году. Обычай пахты относился к селению, а не к числу его жителей. Ахтынец, не побывавший в течение года для пахты в каком-либо селении участка, если и приезжал туда в следующем году, то за минувший год не мог ничего требовать у жителей данного селения.

Совершенно очевидно, что привилегия пахты у ахтынцев ложилась тяжелым бременем на жителей остальных селений Ахты-пары 1-й. Причем, чем меньше селение, тем тягостнее было его жителям исполнять этот обычай. Ю.М. Кобищанов сравнивает пахту с бытовавшим в Киевской Руси «полюдьем». Так назывался ежегодный объезд князем своих владений для сбора дани и других целей. Комплексы сходного типа, носившие местные названия, были широко распространены в разных регионах мира на стадии перехода от первичной формации к феодальной (раннефеодальные общества).

При полюдье носитель раннегосударственной (или потестарно-политической) власти (вождь, жрец, царь) или его заместитель (наследник престола, наместник, посланец и т. д.) в сопровождении дружины и приближенных обходил по традиционному маршруту подвластные ему княжества, общины и пограничные земли, осуществляя здесь свои привилегии. Функции полюдья могут быть разделены на экономические, политические, судебные, религиозно-ритуальные, символические и др. На Кавказе, помимо Дагестана, полюдье существовало, в частности, в Грузии.

Обычай пахты существовал и в соседнем с Ахтыпарой Рутульском союзе сельских общин, где носил даже более выраженные черты. Помимо очевидных экономических функций, в обычае пахты отчетливо проявляются политические и символические функции: поддержание господства «граждан» главенствующей сельской общины над подвластными селениями.

5. Следующим преимуществом ахтынцев было то, что они платили за кровь 300 баранов, в то время как брали с жителей подчиненных им селений 600 баранов, т. е. кровь ахтынца «стоила» вдвое дороже. За убийство ахтынцем кем бы то ни было из жителей 1-й Ахтыпары, кроме ахтынцев, он подлежал половинной уплате за кровь, а если кто бы то ни было из жителей того же участка убивал ахтынца, то платил полную плату, которая взималась и тогда, когда дело было между двумя или более ахтынцами или между жителями остальных селений участка.

Таким образом дела о крови решались только в 1-й Ахтыпаре.

Помимо вышеперечисленных пяти условий привилегированного положения ахтынцев относительно других селений 1-й Ахтыпары, существовало еще два преимущества, которым пользовались ахтынцы. Одно из них действовало в пределах долины Самура, а другое – на всей территории Дагестана и Кавказа.

Первое преимущество касалось маслиата и выражалось в том, что если жители любого селения Самурской долины (Самур велаят) обращались за посредничеством в Ахты и получали отказ, то уже не могли найти посредников во всей долине. Основанием для этого служило общее убеждение, что, «стало быть, дело крайне напутанное или же нечестное, если ахтынцы – самые умные и самые старшие из братьев-самурцев – отказались от участия в данном деле». Приведенный пример отчетливо и наглядно демонстрирует высокий статус джамаата Ахты в регионе. К этому следует добавить, что селение Ахты было самым крупным в долине Самура и одним из крупнейших во всем Дагестане.

Вторым преимуществом ахтынцев являлся обычай (адат), носивший название «барху». Этот обычай заключался в том, что любой человек, кто бы он ни был и откуда бы он ни происходил, бравший в жены ахтынскую девушку, помимо исполнения всех условий шариата и адата, касавшихся брака, обязан был еще внести 3 рубля (или вещей на эту сумму) в пользу того сельского магала Ахты, к которому принадлежала невеста.

Как уже говорилось, в селении Ахты было 40 тухумов (лезг. «сихил»). Из каждого тухума его членами избирался один «аксакал», имевший статус главы тухума. Эти выборные 40 аксакалов.

Управляли всеми выборными делами как ахтынцев, так и жителей остальных селений Ахтыпары, отбывавших пахту. Это управление распространялось и на военные мероприятия, в которых распорядительное участие принимали также ахтынский кадий и лица, имеющие духовное звание «эфенди». Срок службы каждого аксакала ограничивался только желанием его тухума. Звание аксакала было в Ахты наследственным, по прямо нисходящей линии, «пока в ней были способные к тому люди», а если таковых в прямой линии не оказывалось, то избирался родственник бывшего аксакала из боковой нисходящей линии. Если же и при этом условии не оказывалось способного человека, достойного возглавить тухум и стать правителем-аксакалом, тогда избирали из членов другой фамилии, но того же тухума.

Таким образом, одна наследственность не давала права быть аксакалом, требовалось еще и согласие членов тухума на выбор преемника.

Вознаграждение ахтынских аксакалов за их службу общине заключалось в следующем: 1) община обязана была предоставлять им лошадей, если они предпринимали поездку в интересах общины; 2) все аксакалы непременно приглашались на свадьбы и траурные мероприятия, имея при этом право приводить с собой одного из членов семьи. Ю.М.Кобищанов усматривал в этом адате существование зачаточной формы пахты в самой общине селения Ахты. Такой же обычай существовал в соседних с Ахтыпарой лезгинских союзах общин Докузпара и Алтыпара. Аналогичную привилегию имели и некоторые лица в горной грузинской области Хеви, в частности князья Казбеги; 3) после разбора дел о крови каждый из аксакалов той части Ахты, в которой проживал обвиненный (селение делится рекой Ахтычай на две половины), получал от удовлетворяемого по суду истца какую-нибудь вещь из оружия или посуды и кусок ткани, называвшийся «бурмет». При этом соблюдалось, чтобы ценность вещей, розданных каждому аксакалу, была одинаковой. Аналогичные подарки давались и эфенди.

Таков был порядок вознаграждения аксакалов за суд по делу о крови, если происшествие было в Ахты. Что касается других селений 1-й Ахтыпары, то за судом по разного рода делам и тяжбам, кроме дел о крови, обращались в Ахты. В последнем же случае (дела о крови) суд в количестве десяти аксакалов и одного эфенди поочередно отправлялся из Ахты на место происшествия.

В Ахты были и «ближайшие исполнители» решений аксакалов – «чауши», которых было два, по одному на каждой стороне Ахты.

Так как в остальных селениях 1-й Ахтыпары не было института аксакалов и чаушей, ахтынские чауши в случае надобности посылались в селения данного участка, которым, как мы видим, фактически управляли ахтынские аксакалы.

Ахтынские чауши избирались аксакалами, и выбор их должен был быть одобрен общиной. За исполнение своих обязанностей они получали: 1) от общины по одному быку в год; 2) при каждой свадьбе или поминовении они получали масло, мясо, крупу и дрова. Все это отпускалось им «в незначительном количестве» тем семейством, которое проводило свадьбу или поминовение; 3) после разбора дел о крови в Ахты при раздаче подарков аксакалам и эфенди каждый из чаушей также получал подарок в виде вещей стоимостью 3 рубля.

Что касается пяти ахтыпаринских селений, расположенных в верхней части бассейна реки Ахтычай (так называемая 2-я Ахтыпара), то они имели значительно большую самостоятельность, нежели прочие селения союза. Практически их зависимость от Ахты проявлялась в следующих двух положениях: 1) в случае войны ахтынцев с кем бы то ни было жители 2-й Ахтыпары, как и всех других селений союза, должны были помогать ахтынцам и за это в подобном же случае пользовались обязательной защитой ахтынцев; 2) если взаимные споры и конфликты жителей этого участка не могли решиться на месте, то они разрешались посредничеством ахтынских аксакалов. В остальном эти селения были самостоятельны. Пахта ахтынцев на них не распространялась.

Согласно «Описанию Самурского округа», «отчасти главным пунктом 2-й Ахтыпары» было селение Хнов (Хин). Каждое из пяти селений этого участка имело своих «правителей» – аксакалов и чаушей. В Хнове и Гдыме, как и в Ахты, каждый тухум избирал своего аксакала, а в трех остальных селениях (Борч, Маза и Фий) число аксакалов соответствовало не числу тухумов, а зависело от количества жителей, ибо на каждые 20 дворов («дымов») приходился один аксакал. Их выбирали из числа «достойных людей». Все селения участка имели по одному чаушу.

Селение Гдым «некоторым образом» подчинялось Хнову. Автор «Описания» сравнивает эту подчиненность с той, которая существовала тогда в каждом селении магала относительно своего наиба, независимо от общей с ним подчиненности начальнику округа.

Согласно нашему источнику, между селениями Хнов и Борч часто происходили конфликты, и в таких случаях ни одна из сторон не пользовалась военной помощью ахтынцев, соблюдавших нейтралитет и одинаково относившихся к конфликтующим селениям.

Аксакалы в Хнове избирались наследственно, как в Ахты. Вознаграждения за службу общине никакого они не получали, даже при разборе дел о крови. Что касается хновского чауша, то его избрание и вознаграждение были такими же, как в Ахты.

В остальных четырех селениях этого участка Ахтыпары аксакалы не были наследственными. Аксакалами избирались члены сельской общины, «известные своей правдивостью и опытностью». Их служба, как и в Хнове, ничем не вознаграждалась. Чауши этих селений избирались так же, как в Ахты, однако они не получали, подобно ахтынским чаушам, ежегодно по одному быку от общины и трехрублевого вознаграждения при разборе дел о крови, а имели только право на такие же подарки на свадьбах и поминовениях, как в Ахты.

Закат соблюдался и в этом участке Ахтыпары, но не контролировался, как в 1-й Ахтыпаре. Обычаев пахты и барху не было.

В тех ахтыпаринских селениях, в которых были суды по разбору дел о крови, за получением присужденного удовлетворения шел не сам истец, а его вакил (представитель), который при этом получал еще с обвиненного уже в свою пользу одного быка.

Вопросы войны и мира в союзе сельских общин Ахтыпара, как и в других самурских союзах, принимались не аксакалами, а всей общиной, и если община решала вести с кем-нибудь войну, то аксакалы не имели права препятствовать этому решению, а должны были только принять на себя распорядительность в военных мероприятиях «как люди, выбранные по уму, добросовестности и опытности».

Самым высоким духовным саном в самурских союзах был кадий (кази). В долине Самура их было всего четыре – в Ахты, Хнове, Рутуле и Шиназе, т. е. по два в Ахтыпаринском и Рутульском союзах. В Докузпаре и Алтыпаре кадиев не было. Как сказано в «Описании», «более их не было потому что народ, от которого зависело, иметь кадия или не иметь, не желал этих господ». Источник сообщает, что примерно в середине XVIII в. высшими духовными лицами в регионе были «эфенди», «а так как в шариате сказано, что следует иметь кадиев, то эти четыре селения и выбрали их из числа ученейших и достойнейших эфенди».

Обращает на себя внимание наличие кадиев в крупных селениях региона, являвшихся одновременно центрами политического притяжения. Причину наличия кадиев в указанных населенных пунктах следует искать также, на наш взгляд, в соображениях политического престижа.

Ахтынскому кадию в делах, подлежащих рассмотрению подобного духовного лица, подчинялись все ахтыпаринские селения, не исключая и Хнова, который, хотя и имел собственного кадия, все же он считался менее влиятельным и авторитетным, нежели ахтынский. Тем не менее хновцы «ближайшим образом» подчинялись суду своего кадия.

Несмотря на то, что каждый из четырех кадиев региона обслуживал «свою» территорию, тяжущиеся, кто бы и откуда бы они ни были, имели право судиться у любого кадия. Сторона, недовольная решением, вынесенным одним кадием, могла переносить дело к другому кадию, объявляя ему при этом то положение шариата, на основании которого дело разбиралось прежним кадием.

Следующим после кадия рангом духовенства в долине Самура являлся эфенди. Их в регионе было столько, «сколько оказывалось мулл, достойных быть избранными в этот высокий сан». Однако число их во всех самурских общинных союзах никогда не превышало тридцати. Получение муллой звания эфенди не обязывало его менять место жительства. Что касается мулл, то их количество в каждом селении соответствовало числу мечетей.

В самурских союзах кадий, «как верховное лицо», в отличие от эфенди, не присутствовал в суде аксакалов, а разбирал дела у себя. В селении Ахты на сход аксакалов являлось два эфенди – по одному от каждой стороны Ахты.

Во времена, когда кадиев еще не было (до середины XVIII в.), их функции исполняли эфенди, а в тех селениях, где не было эфенди, их заменяли наиболее знающие муллы, особенно если обе тяжущиеся стороны были заранее согласны с решением данного муллы. Необходимо подчеркнуть, что муллы лишь разбирали жалобы, в делах управления они участия не принимали.

Как муллы, так и эфенди избирались общиной и обязательно утверждались кадием. При этом эфенди проверялись кадием в степени их знаний, получали от него благословение, причем кадий определял по степени учености каждого эфенди важность дел, которые могли быть доверены его разбирательству.

В пятницы и дни религиозных праздников имамами в джума-мечетях были кадии, а там, где их не было, – по очереди эфенди. Где же не было и эфенди, богослужением руководили те из мулл, «которые были старше и славились благочестием».

При рассмотрении дел о наследстве кадий получал, максимум, два процента от суммы наследства, причем часть этой суммы выделялась тому или тем эфенди, которые, независимо от кадия, были приглашены в суд. Если со стороны лиц, деливших наследство, не было возражений, то решение эфенди было таким же окончательным, как и решение кадия. Недовольные судом эфенди отправлялись к кадию, и тот рассматривал дело заново. Если кадий находил, что эфенди вынес правильное решение, то мог получить вознаграждение, уже отданное судившему эфенди, но только при условии, если на это соглашался сам эфенди. Если же кадий находил, что дело решено неправильно, то деньги получал сам. В том случае, если установленная плата уже была отдана эфенди, она отбиралась у него и передавалась кадию. Процент в пользу эфенди был такой же, как и в пользу кадия.

Неимущие люди общин, а также духовенство получали из заката столько, сколько им желали выделить члены общины.

В бассейне Самура в далеком прошлом происходил процесс переселения, вызванный внутренними и внешними причинами. В период этого переселения селение Ахты предоставляло свои услуги: брало переселенцев под свое покровительство и разрешало им, на определенных условиях, селиться на своей территории. Такая политика ахтынцев получила название системы коммендаций. Так, например, жители некоторых цахурских селений, подвергавшиеся частым нападениям хновцев, обратились за помощью в Ахты. Община разрешила им переселиться в Ахты с условием внесения налога (хардж) и бесплатного выполнения некоторых полевых работ. Квартал, в котором поселились цахуры, называется «Къулияр мягьле». Жители Гюнейской стороны Ахты производят это название от тюркского слова «къул» (раб), а сами кулиярцы связывают его со словом «къуьл» (пшеница).

Переселенцам ахтынцы разрешили поселиться на правом берегу Ахтычая, который еще не был занят под жилые дома, но принадлежал ахтынцам, жившим на левом берегу. Между ахтынцами и переселенцами был заключен договор, согласно которому последние занимали правый берег Ахтычая, но взамен должны были вносить ахтынцам ежегодную дань зерном и скотом. Договор был записан на камне, который строго охранялся ахтынцами. Однако со временем положение обитателей правого берега реки настолько укрепилось, что они сочли возможным отказаться от дани. Прежде всего жители правобережья решили уничтожить юридический документ – надпись на камне. Ночью они перебрались на левый берег реки, убили часового, охранявшего каменную плиту, и отбили молотком надпись о зависимом положении, причем во избежание шума при уничтожении надписи плита была покрыта войлоком. С уничтожением надписи жители правобережья прекратили уплату дани ахтынцам.

Община Ахты, владевшая большим количеством пастбищных и покосных земель, часто сдавала в аренду эти земли общинам, нуждавшимся в них, за определенную плату.

Структура союза и характер отношений внутри Ахтыпары имели много общего с Рутульским союзом. Это касается и взаимоотношений главного селения с зависимыми. В частности, если феодальная рента в феодальных владениях попадала в руки владетеля-феодала, то дань, взимаемая ахтынцами и рутульцами с зависимых селений, а также право пахты распространялись на широкий круг лиц. Это, в свою очередь, накладывало своеобразный отпечаток и на социальную борьбу зависимых общин с господством рутульского и ахтынского джамаатов. Последнее утверждение относится, в первую очередь, к Рутулу, ибо мы не располагаем данными о выступлениях селений Ахтыпары против общины Ахты.

Зависимые от Ахты и Рутула селения испытывали давление широкого круга лиц, т. е., по существу, сильных, крупных джамаатов Ахты и Рутула. Если феодала-владетеля можно было физически уничтожить и покончить с зависимостью от него, то в рассматриваемом случае покончить со своеобразным феодальным гнетом зависимым селениям было значительно сложнее. Сложность заключалась в том, что каждый джамаат зависимых сел в отдельности был слабее джамаата главного селения. Ф.Ф.Симонович в 1796 г. сообщал, что в Ахты было 600 дворов. В рапорте бакинского коменданта В.А.Репина от 1809 г. говорится, что в «городе» Ахты было «до 1000» дворов. По данным Ф.А.Шнитникова (1832 г.) и К.К.Краббе (1835 г.), селение Ахты насчитывало 800 семейств. Крупные общины Ахты и Рутула выступали фактически в роли коллективного феодала по отношению к зависимым селениям.

Подобное явление имело место в Джарской области, где аварские и цахурские общины были в положении «групповых феодальных сеньорий по отношению к попавшим в зависимость от них грузинским крестьянам».

Как отметил М.А.Агларов, тенденции к выделению и разная степень выделения центров «вольных обществ» были повсеместными, однако такое полное возвышение, какое имело Ахты над остальными селами союза, в Дагестане неизвестно.

Зависимые общины не имели возможности для объединенных выступлений за свою независимость, находясь под контролем «покровителей», ахтынский и рутульский джамааты при случае оказывали друг другу помощь, в том числе вооруженную, для подавления сопротивления зависимых от них селений. В этом отношении весьма показательна история борьбы селения Хрюг (Хуьруьг) с Рутулом. Одним из итогов этого противостояния стало расширение территории Ахтыпары.

Во время одного из столкновений между селениями вследствие отказа хрюгцев исполнять пахту в пользу жителей Рутула последние, будучи, очевидно, не в состоянии привести в покорность хрюгцев собственными силами, обратились за помощью к ахтынцам. Здесь необходимо отметить, что в случае военных действий общине Рутула обязаны были помогать все селения, входящие в Рутульский союз. В качестве вознаграждения за помощь Рутул обещал ахтынцам лесистый склон горы на правом берегу Самура, принадлежавший общине Хрюга и который был в то время границей между Ахтыпаринским и Рутульским союзами. Ахтынцы «охотно согласились помочь» не столько из-за предложенного рутульцами вознаграждения, сколько из-за желания наказать хрюгцев за отказ отбывать пахту Рутулу, ибо если бы это сошло хрюгцам безнаказанно, то могло бы послужить примером для ахтыпаринских селений, исполнявших пахту ахтынцам.

В результате столкновения, в ходе которого, несмотря на то, что перевес в силах был явно на стороне Рутула и Ахты, хрюгцы оказали упорное сопротивление (одних лишь ахтынцев погибло 12 человек), Хрюг был сожжен. Потери хрюгцев и рутульцев источники не сообщают.

По окончании военных действий ахтынцы стали тем более настаивать на вознаграждении, требуя возмещения за пролитую кровь. В этой ситуации рутульцы, принимая во внимание положение разоренных войной хрюгцев, «в участи которых принимали участие и все соседи», взамен обещанной ахтынцам горы, были вынуждены уступить им три селения Рутульского союза: Гогаз, Усур и Кака, «как ближайших соседей» Ахтыпары.

В «Описании Самурского округа» не сообщается, когда именно произошли эти события. Этот пробел восполняется данными хронографа Абд ал-Хайя:

«Произошло сражение между нами (хрюгцами. – З.З.) и Рутулом с его магалом и Ахты с его магалом в течение трех лет и убито из нас много людей. Они отрезали нашу дорогу со всех сторон и остальные пути, по которым к нам шли продукты (пропитание). Мы оказались в очень тяжелом положении, и не было никакого выхода из [состояния] нашего голода, и не было нам [никакой] помощи ни со стороны мусульман, ни со стороны амиров. Тогда мы отправились [в составе] двадцати мужчин, четырех женщин, с семью саванами на сход ахтынцев, и склонили мы лица свои перед сходом. После этого сговорились ахтынцы и рутульцы вместе со своими магалами и сожгли наше селение, и разрушили наши стены и сбили наш минарет, в субботу, в двадцать девятый день месяца сафар по году Пророка – мир над ним – в 1189 году». (Месяц сафар 1189 г. хиджры начался 3 апреля 1775 г.).

Об этих же событиях повествует арабоязычная надпись на камне, вмонтированном над входом в мечеть селения Хрюг: «Произошло сражение между нами (т. е. жителями Хрюга, с одной стороны) и рутульцами с их магалом и ахтынцами с их магалом (с другой стороны), продолжавшееся в течение трех лет. И погибло у нас много мужчин. Потом же они помирились с нами в дату Пророка, в 1190 году» (т. е. в 1776–1777 гг.).

Вскоре после этих событий и расширения Ахтыпаринского союза, с просьбой к ахтынцам о присоединении к Ахтыпаре обратились еще два селения Рутульского союза – Ялак и Луткун. Однако ахтынцы, «ссылаясь на то, что и без того уже приобрели три селения от рутульцев», отказали им в просьбе. Получив отказ, ялакцы и луткунцы вышли из состава Рутульского союза сельских общин, прибегнув к покровительству Казикумухского ханства.

Рост влияния ахтынского джамаата нашел отражение в том, что часто жителей всех самурских общинных союзов называли в Дагестане ахтынцами по аналогии с союзом Акуша – Дарго, население которого было известно как «акушинцы».

Периоды мирных отношений между различными самурскими общинами нередко сменялись фазами напряженности. В 1728 году И. Гербер отмечал добрососедство, сплоченность и взаимопомощь самурских общинных союзов: «Сии пять уездов крепко заедино стоят, и что одному учинится, то и другие так, как себе учинено почитают». Вместе с тем есть данные источников о конфликтах между различными самурскими общинами. В частности, сохранились сведения о столкновениях Ахтыпары с мискин-джинцами, которым обычно помогал Докузпаринский союз во главе с селением Джаба. Такие столкновения имели место в 1682, 1702–1703, 1708–1709, 1715, 1782–1783, 1803–1804 гг.

Есть свидетельства привлечения ахтынцами в ходе этой борьбы войск феодальных правителей Дагестана. В «Описании Самурского округа» говорится, что «во время одной из самых ожесточенных войн» ахтынцев с мискинджинцами и докузпаринцами первые обратились за помощью к Сурхай-хану Казикумухскому и Умма-хану Аварскому. «Война кончилась тем, что Мискинджи были сожжены дотла». Об этом событии, произошедшем в 1197 г. хиджры (1782–1783 гг.), сообщают также арабоязычные источники.

В свою очередь, феодальные правители также использовали военные силы самурских общинных союзов в своих военных предприятиях. В частности, в «Описании» сообщается, что казикумухские ханы «часто пользовались пособием самурцев в их войне с кубинскими и нухинскими ханами».

Столкновения ахтынцев происходили и с Алтыпаринским союзом сельских общин, главным селением которого был Микрах.

Вооруженные конфликты имели место также между Ахты и Рутулом. Письменные источники зафиксировали столкновения между ними с привлечением войск различных феодальных правителей в 1536–1537 (по другим данным, в 1540–1541 гг.), 1541–1542, 1542–1543 гг. Самое позднее столкновение между Ахты и Рутулом, известное нам, произошло в 1204 г. хиджры (1789–1790 гг.).

К.К. Краббе в 1835 г. сообщал о добрососедских отношениях Ахтыпаринского союза с Докузпарой, в то время как отношения с «Рутульским магалом» были напряженными.

Существуют данные арабоязычных письменных источников об эпидемиях чумы в Ахты, имевших место в 1688–1689 и 1730–1731 годах.

В 1812 г., после образования Кюринского ханства, самурские общинные союзы, в том числе Ахтыпара, вступили в подданство России, обязавшись платить подать баранами, однако подати вносились нерегулярно, о чем свидетельствуют российские документы. С целью заставить ахтыпаринцев платить подати к ним применялась такая мера, как задержание принадлежащих им стад, пасущихся в Закавказье.

Ахтыпара, как и другие самурские союзы, сохраняла фактическую независимость вплоть до 1839 г. Более того, жители Самурской долины приняли самое активное участие в известном Кубинском восстании 1837 г. Одним из главных предводителей горцев самурского региона был «Шейх Мулла Ахтынский».

В 1839 г. в Самурскую долину были двинуты крупные силы царских войск под командованием генерала Головнина. После кровопролитного сражения в Аджиахурской теснине сопротивление горцев было подавлено. Русские войска вошли в Ахты и здесь была заложена крепость. Ахтыпара, как и другие самурские земли, была поставлена под контроль царской администрации.

Литература.

1. Агаширинова С.С. Материальная культура лезгин. XIX – нач. XX вв. М., 1978.

2. Агларов М.А. Сельская община в Нагорном Дагестане в XVII – нач. XIX вв. М., 1988.

3. Алкадари Г.Э. Асари Дагестан. Махачкала, 1994.

4. Баркуев К., Ахмедов М.-К., Шихсаидов А.Р. Исторические сведения о Дагестане из арабских рукописей // УЗ ИИЯЛ. Махачкала, 1963. Т. XI.

5. Гарданов В.К. Общественный строй адыгских народов (XVIII – первой пол. XIX вв.). М., 1967.

6. Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20–50 гг. XIX в. // Сб. док. Махачкала, 1959.

7. История, география и этнография Дагестана. XVIII–XIX вв. // Архивные материалы под ред. М.О. Косвена и Х.-М. Хашаева. М., 1958.

8. Кобищанов Ю.М. Полюдье в истории Дагестана (к постановке вопроса) // Государство и государственные учреждения в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1989.

9. Магомедов А.Р. Народности Дагестана. Махачкала, 1990.

10. Маршаев Р.Г. К вопросу о социальном строе Ахтыпаринского «вольного» общества в XVIII – нач. XIX вв. // УЗ ИИЯЛ. Махачкала, 1957. Т. 3.

11. Советов П.В. Исследования по истории феодализма в Молдавии. Кишинев, 1972. Т. 1.

12. Хашаев Х.М. Общественный строй Дагестана в XIX в. М., 1961.

13. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана X–XVII вв. как исторический источник. М., 1984.

14. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецком языках. Ч. I. Надписи Х-XVII вв. / Тексты, переводы, комментарии и приложения Л.И.Лаврова. М., 1966.

Страна алимов, страна поэтов.

Дауд ал-Усиши: жизнь и творчество.

Д.М. Алхасова.

Усиление позиций ислама на территории Верхней Даргинии, а соответственно и распространение среди даргинцев арабской письменности начинается с походов Тимура. В целях распространения ислама здесь, как и в других частях Дагестана, строились мечети и открывались мусульманские школы (мадраса), в которых обучали Корану, арабскому языку и письменности.

Такие селения, как Акуша, Цудахар, Усиша, подобно Дербенту, Кубачам, Кумуху, Чоху, Согратлю и другим известным научным центрам Дагестана, «уже давно славились своими школами, где… предания исламизма переходили из рода в род». Записи на полях арабских рукописей уже в XIII в. упоминают «арабиста» Манаса б. Нух ал-Бутри из Дарга (ум. в 605/1208-09) как «выдающегося учёного». На полях книги «Шарх ал-Минхадж» Джалаладдина ал-Махалли из библиотеки Хаджала‘али ал-Акуши имеется, как сообщает М. Гайдарбеков, запись о том, что учёный арабист Йунус б. Ахмад ал-Акуши жил в начале X в.х. (конец XV в.) и переводил термины по фикху на даргинский язык.

Ещё в самом начале XVI в. даргинцы делали первые попытки приспособить арабскую графику для местного письма. В 1959 г. известным востоковедом М.-С. Саидовым была обнаружена рукопись «Ихйа’ ‘улум ад-дин» («Оживление наук о вере») Мухаммада ал-Газали, которая в 913/1507 г. была переписана Идрисом б. Ахмадом ал-Акуши. На полях этой книги имеются надписи, в которых обнаружены даргинские слова, примечания и даже целые предложения. Это один из древнейших памятников даргинской письменности, который сохранился до наших дней (М.-С. Саидов, А.А. Исаев).

Под непосредственным влиянием арабоязычной культуры выросли такие известные учёные, как «основоположник изучения математических, астрономических и медицинских наук в Дагестане» Дамадан ал-Мухи (ум. в 1130/1718), Мухаммад-Кади ал-Акуши (ум. в 1205 /1790-91) и Хаджи-Дауд ал-Усиши (ум. в 1171/1757), который перевёл, как пишет Б.Г. Алиев, «на родной язык труды по философии и логике, написал работы по грамматике арабского языка, являлся большим знатоком астрономии и был известен далеко за пределами Дагестана».

Факт существования в Усиша на протяжении столетий крупного центра по переписке арабских книг подтверждает и большое количество рукописей, обнаруженных как в Усиша, так и во многих других дагестанских селах. А самая ранняя рукопись, где упоминается переписчик из Усиша, датируется второй половиной XVII в.

Медресе в с. Усиша, куда съезжались знатоки арабоязычных наук из различных селений Дагестана (сс. Акуша, Куппа и др.), существовало более 160 лет (самая ранняя из имеющихся в нашем распоряжении рукопись с указанием медресе Усиша как места переписки датируется 1712 г., а самая поздняя – 1875 г.). В течение более пятнадцати лет (с 1712 по 1727 г.) мударрисом здесь был предшественник Дауда – устаз Мухаммад б. Мухи ал-Усиши. Также известны имена других мударрисов этого периода. Из доступных нам рукописей три, переписанные в медресе Дауда ал-Усиши, входили впоследствии в знаменитую коллекцию имама Шамиля. В колофонах рукописей, датируемых концом XVIII в., упоминается некий устаз Мухаммад ал-Усиши, под руководством которого велась переписка арабоязычных сочинений, а известный дагестанский поэт Айуб б. Кача ал-Гумуки (ум. в 1294/1876-77) посвятил одну из своих прекрасных элегий «любимому учителю Абдаррахману ал-Усиши».

Таким образом, талант известного дагестанского ученого XVIII века Дауда ал-Усиши был взращен на благодатной почве, поскольку школа переписчиков существовала в Усиша задолго до его рождения.

Дауд ал-Усиши родился в 1655 г. (по другим данным в 1686 г.) в «селении по названию Усиша, которое находится в Даргинском округе», в семье пастуха по имени Али б. Мухаммад, который «прозябал» в крайней бедности.

О детских и юношеских годах Дауда известно лишь то, что он проявлял большое рвение и способности в учёбе. Поначалу он учился у местных алимов, затем продолжил учёбу в Акуша, куда ходил ежедневно пешком, взяв с собой, как пишет Ибрахим ал-Уради, «лишь немного еды из дома». Позднее как особо одарённый ученик Дауд был направлен в Кудутль, в медресе знаменитого учёного Мухаммада ал-Кудуки (1652–1717). Дауд отличался феноменальной памятью, он мог продолжить цитирование множества книг с любого места. Услышав незнакомый текст однажды, он мог повторить его в точности. По преданию, Дауд стал любимым учеником Мухаммада ал-Кудуки после того, как в день своего приезда с лёгкостью ответил на вопрос, на который не смог ответить никто, в том числе и ученики, проучившиеся в медресе не один год. Постепенно он превзошёл всех мута‘аллимов и достиг больших успехов в учёбе. Это отмечает и дагестанский учёный Али Каяев (1878–1943), утверждая, что хотя Дауд ал-Усиши и «учился у Мухаммеда-эфенди из Кудутля, но в области арабской филологии он превзошел своего устаза Мухаммеда-эфенди».

Учёный не мог не признать выдающихся способностей своего любимого ученики. Использовав свой авторитет и связи с учёными Арабского Востока, в кратчайшие сроки он добился отправки Дауда в Египет. Там Дауд ал-Усиши достиг больших успехов, это подтверждается тем фактом, что его пригласили преподавать грамматику арабского языка самим же арабам. В конце XVII в. он бывал и в Сирии, о чем свидетельствует запись на полях рукописи «Шарх Алфийа» Ибн ‘Имада, переписанная в мадраса при соборной мечети Омейядов (Дамаск) в начале рамадана 1104/1693 г. Затем книга перешла к Дауду ад-Дагистани.

Вернувшись в Дагестан, Дауд не оставил преподавательскую деятельность и стал обучать детей в Акуша. На вопрос усишинцев, почему он не остается в их родном селе, Дауд ответил, что хочет заработать немного, чтобы построить хотя бы комнатку при мечети для обучения желающих, поскольку сейчас возможности такой он не имеет. Усишинцы, продав скот и другое имущество, собрали деньги для строительства мадраса и выстроили дом для Дауда ал-Усиши, примыкающий непосредственно к мечети и соединяющийся с ней специальной дверью, через которую он мог беспрепятственно и в любое время попасть туда для молитвы (информация Алиева Шамсутдина, сел. Усиша).

Дауд ал-Усиши пользовался огромным авторитетом среди своих земляков, люди бережно хранят в памяти предания и легенды о его сверхъестественных способностях, часто приписываемых шейхам-суфиям. Жители до сих пор верят, что он мог за несколько часов днём отправиться в Мекку и Медину, помолиться там и вернуться обратно.

Существует легенда, что каждую неделю Дауд-хаджи в пятницу совершал молитву в Мекке. Группа аварцев, которая совершала паломничество в Аравию, возвратилась домой, оставив там своего больного сельчанина, который не мог вернуться обратно самостоятельно. Последний узнал, что есть дагестанец, который приезжает в Мекку каждую неделю (что по тем временам было физически невозможным) и разузнал в подробностях особенности его одежды и обуви. Однажды в пятницу, когда паломники выходили из мечети после молитвы, он взял в руки обувь Дауда-хаджи, дождался того, кто будет её искать, и таким образом узнал его. Дагестанец попросил ал-Усиши перевезти его чудесным образом на родину. Дауд сначала отказывался, утверждая, что даже если люди обладают подобными способностями, то они не должны обнаруживать себя, боясь наказания Аллаха. Наконец, учёный поддался уговорам, посадил больного себе на спину, велел ему закрыть глаза и не открывать их без позволения. За несколько секунд оба они оказались на окраине Усиша. При этом был заключён договор, что дагестанец никому не расскажет о происшедшем, пока Дауд-хаджи жив.

На протяжении многих лет этот человек справлялся о Дауде-хаджи у всех, кто мог знать о нём. И когда до него дошла весть о смерти учёного, он пришёл в мечеть своего села и рассказал собравшимся о том, что произошло с ним много лет назад и каким образом он добрался из паломничества на родину. Его односельчане – мужчины, женщины и дети, умеющие молиться, взяв, кто что мог (муку, овцу, быка), совершили паломничество в Усиша. На могиле Дауда-хаджи они читали молитвы, пригнанный скот раздавали беднякам. Спустя сутки, покидая село, люди уходили, повернувшись лицом к могиле Дауда, пока она не исчезала из виду. Эту легенду рассказал нам Абдурахманов Абдулла, кади сел. Усиша.

В пятничной мечети Усиша, построенной на месте старой (имеется фото), сохранился подвал, который представляет собой комнату под полом размерами 2,5 х 3,5 и высотой 2 м без окон, с плотно прикрывающейся массивной дверью-люком, где Дауд ал-Усиши писал свои книги, занимался с учениками, якобы «освещая помещение, водя кончиком мизинца по тексту», что часто приписывают суфиям.

Дауд ал-Усиши, как ученик Мухаммада ал-Кудуки и последователь его взглядов, отстаивал, как отмечает Г.Ш. Каймаразов, прогрессивные идеи по многим вопросам общественно-политической жизни. В частности, он выступал за равноправие сословий, отвергал утверждения некоторых учёных о мусульманской исключительности, ратовал за равноправие и дружбу между мусульманскими и немусульманскими народами, резко осуждал набеги дагестанских феодалов на Грузию.

Его не могли не волновать события, происходившие в Дагестане в первой половине XVIII в., современником которых он был. По народным преданиям, Дауд ал-Усиши первый призвал даргинцев не платить дань иранскому шаху. И когда явился посланник шаха, сам ал-Усиши повёл его на кладбище и сказал: «Народ ни при чём, Вам обещали платить вот они (указывая на памятники) – наши деды и прадеды – требуйте от них».

Существуют противоречивые мнения о том, справедливо ли Дауду ал-Усиши приписывают титул «хаджи», т. е. был ли он в действительности паломником главных мусульманских святынь? В Рукописном фонде ИИАЭ хранится комментарий на свод хадисов ‘Абдаррахмана ас-Суйути «Шарх ал-кабир ли-л-Джами‘ ас-сагир фи-л-хадис ал-башир» ‘Абд ар-Рауфа ал-Манави (ум. в 952/1545), переписанный в 1119/1707-08 г. На полях этой рукописи имеется запись рукой ал-Усиши: «Я купил эту книгу во время моего паломничества… Дауд ал-Усиши». Эта запись даёт нам право с уверенностью называть его Даудом-хаджи и позволяет сделать вывод, что ал-Усиши не только выполнил «священный долг каждого мусульманина», но и наряду с этим удовлетворил свои научные интересы, покупая столь необходимые ему книги, встречаясь с местными учёными.

О семье Дауда мы располагаем скудными данными, полученными в большинстве случаев из рукописных книг. В коллекции пятничной мечети Усиша под № 149 хранится сочинение «Минхадж ат-талибин» знаменитого арабского правоведа XIII в. Абу Закарийи ан-Навави. Её завещал мечети ‘Али Кади ал-Усиши. На форзац-листе этой рукописи имеется запись с точной датой смерти Дауда ал-Усиши, которая нигде ранее не упоминалась: «Умер паломник обеих святынь Дауд ал-Усиши, да смилостивится над ним Аллах, в 1171 г. хиджры в благословенном месяце мухаррам на 9 день». Эта дата соответствует пятнице 23 сентября 1757 г. Ниже записаны даты смерти его жены и дочери: «Умерла его жена Хамис в 1173 г.х. (1759–1760 г.), и умерла его дочь Фатима в 1174 г.х. (1760–1761 г.)». О сыне Дауда известно лишь то, что его звали Али.

Благодаря усилиям местных краеведов сохранилась его родословная, начиная непосредственно с Дауда ал-Усиши и заканчивая ныне живущими его потомками. О об одном из них пишет Гасан Алкадари: «…из его (Дауда ал-Усиши. – Д.А.) потомства и теперь в том селении есть истинный учёный Магомед-Эфенди, который состоит кадием окружного суда того же округа и получил чин от русского правительства». Согласно генеалогии, этот Мухаммад-кади был одним из двух внуков-близнецов Дауда ал-Усиши от брака его дочери Фатимы и Мухаммада б. Ахсибара б. Мухаммада б. Хусайна, скончавшегося в 1204/1789-90 г. Оба внука – Мухаммад-кади и Дауд-кади (названный так в честь своего знаменитого деда) – были знатоками арабского языка и служили кадиями в Усиша. В селе в одной из частных коллекций сохранилась рукопись «Му‘аддат ас-салат» Мухаммада б. Пир Али ал-Биркави, которую переписал вышеупомянутый Мухаммад-кади б. Мухаммад б. Ахсибар б. Мухаммад б. Ахсибар ал-Усиши.

Внука Дауда-кади также звали Дауд. Потомки называют его Дауд-офицер, поскольку он известен тем, что был добровольцем в Дагестанском конном полку, прославившемся в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. взятием крепости Карс. За безупречную службу, проявленные мужество и храбрость в военной кампании Дауд-бек ‘Исакади оглы был награждён орденом Анны III степени и грамотой. Он дослужился до чина подполковника и после отставки, наделённый большими льготами, жил в с. Усиша. У него было два сына – ‘Абдусамад, ‘Иса и дочь Залиха.

В Рукописном фонде Института ИАЭ сохранилось письмо учащихся медресе с. Карабудахкент подполковнику Дауду ал-Усиши с просьбой оказать им материальную помощь: «Подполковнику Дауду ал-Усиши, Мир Вам, много зёрен пшена и шерсти верблюда.

А затем:

В подражание обычному примеру нас – слабых – писать Вашей высокой чести подобное письмо, рассказываем Вам о большом количестве посланников (т. е. просящих. – Д.А.) и о том, как сильно они нуждаются в капле [помощи] из волн моря Вашего края. И если Вы соблаговолите, сделайте одолжение и совершите благодеяние хоть чем-нибудь, поскольку это [наше] желание и причина этого письма.

Мир Вам.

Они жили в мечети Карабудахкент, и это письмо от них».

В пятничной мечети с. Усиша в настоящее время сохранился рукописный Коран, где рукой отца зятя Дауда ал-Усиши – Ахсиба-ра б. Мухаммада сделана запись: «Завещал в качестве вакфа этот Коран Ахсибар б. Мухаммад действительно при условии, что он не будет вынесен за пределы мечети и не будет отдан особенно в руки обучающихся. Да примет Аллах его жертву и сделает рай его прибежищем».

В доме Дауда в настоящее время живёт его непосредственный потомок Дауд-хаджи Алиев. Он считается седьмым по счёту Даудом в этом роду. У него дома имеется только одна книга Дауда ал-Усиши – это литография, изданная в Темир-Хан-Шуре в типографии М.-М.Мавраева. Название установить не удалось, поскольку отсутствуют начало и конец, но с большой долей уверенности можно сказать, что это «Хашийат Дауд», поскольку из грамматических сочинений только этот трактат Дауда ал-Усиши был издан в типографии. На обложке написано: «Дауд ал-Усиши», на нижнем срезе: «Дауд Хаджжи б. ‘Али б. Исма‘ил». Книга отреставрирована одним из потомков ученого Алиевым Шамсутдином.

Если дата рождения Дауда ал-Усиши на данный момент точно не определена, то год смерти встречается многократно в различных источниках.

1171-й год хиджры как дату смерти учёного приводят как известные авторы, в той или иной мере затрагивающие биографии дагестанских учёных: Гасан Алкадари, Назир ад-Дургели, Али Каяев, так и анонимные переписчики или читатели арабских рукописей, оставляющие памятные записи на полях.

Современник Дауда, известный дагестанский учёный Абубакар ал-Аймаки (ум. в 1791 г.), узнав о его смерти, прислал жителям селения Усиша письмо, оно обнаружено археографической экспедицией Института ИАЭ в 2002 г., полное переживаний и скорби:

«Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Хвала Аллаху, ему одному! Благословение тому, после которого не будет Пророков. Да сопутствует ему почитание.

А затем: Бесконечное приветствие от Абу Бакра ал-‘Аймаки своему благородному брату Хаджжи ‘Али сын Хаджжи Хайдара ал-Усиши. Его друзьям, сподвижникам, последователям и сторонникам постоянный мир. Амин.

Далее:

Воистину я соболезную Вам по поводу смерти достойного, благородного учёного, нашего учителя Дауда. Я высказываю Вам [слова] утешения по случаю кончины этого исследователя. Да увеличит Всевышний Аллах вознаграждение Ваше, укрепит Ваше терпение, простит покойного, поддержит [нас] в нашем горе, поскольку всё [в мире] принадлежит Аллаху и к нему же и возвращается. Мы восхваляем его и благодарим за всё, что предопределено заранее. Что до меня, то рассудок мой не воспринял смерть его, и печаль моя была огромна от этой новости. А когда я пришёл в себя, то помолился за него и вознамерился приехать на могилу, но в данное время у меня не было удобного случая. Может быть, Всевышний Аллах подарит мне возможность встретиться с Вами и посетить его могилу в следующий раз. Мир Вам».

Дауд ал-Усиши оставил после себя богатейшую рукописную библиотеку. Али Каяев писал: «Рассказывают, что в Акуше и Усише существует такой обычай: книги тех учёных людей, которые умерли и не имели наследников, а иногда и тех, которые имели наследников, большей частью передавали в библиотеки в качестве вакуфа. Так, книги знаменитого [учёного] Дауда-Эфенди вакуфированы в усишинскую мечеть». Судьбу этой коллекции нам предстоит проследить.

Мы располагаем двумя крупными рукописными коллекциями из Усиши: первая – представляет собой книги, привезённые из с. Усиша в 1968 году в ходе археографической экспедиции сотрудниками Института истории, языка и литературы и хранящиеся в Рукописном фонде института, вторая – это рукописи и печатные издания пятничной мечети с. Усиша, которые были зафиксированы нами в ходе экспедиции 2002 года. Несомненно, что книги, принадлежавшие Дауду ал-Усиши, входят в состав обоих собраний.

Коллекция арабских рукописей мечети сел. Усиша.

Нами обнаружено лишь три книги с владельческими записями непосредственно Дауда ал-Усиши. Рассказывают, что у учёного не было обыкновения подписывать рукописи, поскольку он считал, что они принадлежат всем.

На полях части второй сочинения «Фатх ал-Ка-дир фи Шарх ал-Джами ас-сагир» («Открытие Всемогущего в комментарии Малого свода хадисов») 'Абд ар-Рауфа ал-Манави аш-Шафи'и (ум. в 952/1545) нами была обнаружена владельческая запись, вероятно, рукой самого учёного: «Я купил эту книгу во время моего паломничества и сделал эту запись в мечети Пророка (в г. Медине. – ДА.), а я Дауд ал-Усиши». Эта рукопись хранится в Рукописном фонде ИИАЭ, её переписал Абу Бакр б. Мухаммад ад-Дакак в 1119/1707-08 г.

Первая же часть этого сочинения хранится в библиотеке усишинской мечети. Вероятно, данная рукопись также была привезена Даудом из Саудовской Аравии, поскольку переписана она была двумя годами ранее, т. е. 24 дня месяца ша‘бан, 1117/11 декабря 1705 г., тем же самым Абу Бакром б. Мухаммадом ад-Дакаком.

Третья рукопись, принадлежащая ал-Усиши, это комментарий «Шарх Алфийа» Ибн ‘Имада к грамматическому сочинению «Ал-фийа» («Тысячница») Ибн Малика ал-Андалуси (ум. в 672/1273). Её переписал Исма‘ил б. Абд ал-Баки ал-Ашави в мадраса при соборной мечети Омейядов (г. Дамаск. – Д.А.) в начале рамадана 1104/1693 г., а затем «книга перешла к Дауду ал-Усиши ад-Дагис-тани», о чём свидетельствует владельческая запись.

Дауд ал-Усиши был весьма просвещенным человеком в различных областях науки таких, как филология, логика, мусульманское правоведение. Это подтверждают его многочисленные комментарии на произведения восточных авторов по грамматике арабского языка. Наиболее распространён его трактат «Хашийат Дауд» («Субкомментарий Дауда») – толкование на «Шарх Марах ал-арвах» (более известен как «Динкузи») – комментарий турецкого учёного XIV века Ахмада б. Динкузи ар-Руми (ум. в 1451 гг.) на произведение Ахмада б. Али б. Мас‘уда (XIV в.) «Марах ал-арвах» («Торжество душ»).

О популярности трактата можно судить по количеству переписанных по всему Дагестану списков, ярко свидетельствуют об этом и многочисленные письма, содержащие просьбу прислать это сочинение или благодарность за предоставленную рукопись. Часть одного из таких писем мы посчитали необходимым привести в данной работе. Хасан б. Абдаллах ал-Гумуки пишет «своему отцу, яркой жемчужине, талантливому учёному, человеку с потомственной нравственностью, обладателю мудрого ума и добродетели, паломнику обеих святынь Хаджи ‘Умару»: «О отец мой, да обезопасит Вас жар моего сердца… Я взял у Вас [на время] с Вашего разрешения книгу «Даудийа» и при условии, что я не задержу её у себя надолго, потому что многие желают взять книгу, поскольку она нужна всем и рекомендуема [для чтения], а у Вас её нет…».

Текст самого сочинения предваряется вступлением вышеупомянутого известного современника учёного Абубакра ал-Аймаки: «Когда увидел шейх [искусства] написания и большой учёный, знаток всех наук, посвятивший себя работе с управляющими словами (т. е. грамматике), Дауд ал-Усиши ад-Дагистани … потребность своих современников, зашедшую в тупик в пересохших руслах, впадающих в море невежества и утомления, неспособностью понять смысл «Шарх Марах ал-арвах», и пока они грустили, он написал субкомментарий на «Марах ал-арвах», открывающий в комментарии то, что закрыто, разъясняющий то, что сокращено, и развивающий понимание его смысла. И давайте посмотрим на сочинение автора подобно тому, как руки разгребают землю, и [мы увидим как] обилие полезностей поражает мысли и увлекает за собой взоры. Аллах – отвечающий за удовлетворение каждого желания».

Рукописный фонд Института ИАЭ ДНЦ РАН располагает четырнадцатью списками сочинения «Хашийа Дауд». Этот комментарий на протяжении всего XVIII века был одним из самых популярных учебников арабского языка в дагестанских медресе.

Широко известным другим его сочинением был трактат «Хашийа Чарпарди» («Субкомментарий Чарпарди») – толкование на комментарий другого турецкого учёного Ахмада ибн ал-Хусейна ал-Чарпарди (ум. в 1345 г.) на популярное сочинение по морфологии арабского языка «аш-Шафийа» («Исцеляющая») Ибн ал-Хаджиба (ум. в 1248 г.).

Текст сочинения также предваряется введением: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного. Сказал наш шайх и благодетель наш, знаток, выдающийся учёный, море проницательности, (глубокий) исследователь, предмет [наших] устремлений, ан-Навави своего времени, жемчужина эпохи, вождь мусульман, наследник наук, покровитель миссионеров, украшение народа и веры, паломник обеих святынь Дауд ал-Усиши аш-Шафи‘и: Да продлит Аллах [дни] мусульман вечно и увековечит их господство по праву творец их и создатель в обоих мирах. [Да снизойдет] на нас и на всех мусульман благодать Аллаха, что переполняет сердца. Амин».

А колофон одного из списков проливает свет на судьбу данного сочинения и объясняет несколько оригинальным способом, почему при всей своей значимости оно не стало столь популярным, как предыдущий грамматический комментарий Дауда, считающийся основным и наиболее удачным его произведением: «Хвала Аллаху, который позволил мне закончить, а также его Пророку наилучшее благословение и мир. Я закончил эту благородную рукопись, автор которой наш благодетель и господин господ, шейх ал-ислам, паломник обеих святынь Дауд ал-Усиши. А она (рукопись) несравненна, польза её очевидна и известна. Вместе с тем воистину он (да смилостивится над ним Аллах) не закончил это [сочинение], когда увидел сон об огорченности сердца его учителя, отсутствии радости сочинением его (комментария). А это был достойный (да смилостивится над ним Аллах) Мухаммад б. Муса ал-Кудуки. Он сказал во сне: «Воистину [своим сочинением] ты препятствуешь людям в использовании моего субкомментария, написанного на этот популярный «Комментарий Чарпарди». Я же поручал тебе содействовать тому, чтобы люди использовали его». Произнеся эти слова, ал-Кудуки покинул его. Аллах милостив в отношении услышанного».

В Дагестане было создано несколько десятков копий этого сочинения для использования в медресе. В РФ ИИАЭ данный трактат представлен тремя списками, один из которых переписан с автографа Дауда ал-Усиши. Известный дагестанский учёный Али Каяев в своём сочинении «Биографии дагестанских ученых» упоминает его в числе книг из «библиотеки Ахмадкади-эфенди в селении Обох Гунибского округа». В коллекции Абдусамада Баталова, учителя химии хунзахской средней школы, археографическая экспедиция института также обнаружена список этого трактата. В с. Закаталы в Краеведческом музее, согласно описанию А.Р. Шихсаидова, под № 184 имеется сборная рукопись, первое сочинение в нём – это введение к сочинению ал-Чарпарди, переписанному ‘Али б. Мухаммадом ал-Усиши в 1141 г.х. / 1728 г., судя по дате, данный текст может быть переписан в медресе Дауда ал-Усиши.

У М. Гайдарбекова зафиксирована запись, которую он обнаружил в одной из рукописей «Хашийат Дауд»: «Закончил глубоко изучающий учёный Дауд из Усиша составлять свои примечания в 1143/1730-31 г.», это позволило ему сделать вывод, что речь идёт о примечаниях Дауда к «Шарх ал-‘Иззи» Са‘д ад-Дина ат-Тафтаза-ни к морфологии ‘Изаддина аз-Занджани (ум. ок.1257).

Вероятнее всего, учёный ошибся по поводу даты составления этого произведения, поскольку запись в рукописи, на которую ссылается автор, свидетельствует об окончании другого сочинения Дауда – «Хашийа Динкузи». Но это упоминание М. Гайдарбековым «Хашийа ‘ала Шарх ал-‘Иззи» косвенно подтверждает существование данного сочинения Дауда ал-Усиши, текст которого на данный момент нам не доступен, но предположительно имеется в библиотеке мечети города Буйнакска (под № 25 значится, по данным Т.М. Айтберова, «Хаваши ал-Усиши ‘ала Шарх ат-Тафта-зани» («Субкомментарий ал-Усиши на комментарий ат-Тафтаза-ни»). Данное сочинение нигде не упоминалось ранее. Вероятно, речь идёт о субкомментарии на комментарий «Шарх Тасриф ал-‘Иззи» среднеазиатского филолога ат-Тафтазани (1322–1390 г.) на трактат по арабской морфологии «Тасриф ал-‘Иззи» багдадского учёного аз-Занджани.

А.Р. Шихсаидов в своей статье «Книжные коллекции Дагестана» даёт краткое описание библиотеки Акушинской мечети, исследованной им в 1984 году, где под № 79 значится «Шарх ‘ала-л-Кари» («Комментарий на ал-Кари»), ранее не известное сочинение Дауда ал-Усиши.

В настоящее время в процессе каталогизации рукописных коллекций научной библиотеки Дагестанского государственного университета и Рукописного фонда Института ИАЭ сотрудниками Центра востоковедения было выявлено также ранее не встречавшееся сочинение Дауда ал-Усиши «Таркиб ми’ат ‘амил» («Структура ста управляющих (частиц)») – это краткий комментарий на сочинение по синтаксису «Ми’ат ‘амил» ал-Джурджани (ум. 1078 г.) («Сто управляющих (частиц)»). Дагестанские учёные очень увлекались философскими науками, особенно логикой. Они усердно её изучали и комментировали. Как крупный учёный, не обошёл своим вниманием логику и ал-Усиши. Нам известно о двух его сочинениях в этой области.

Первое и внушительное по своему объёму сочинение – это «Хашийа Ну‘ман» – субкомментарий Дауда на «Шарх ‘ала Иса-гуджи» («Комментарий на Исагуджи») Ну‘мана ал-Абхари (ум. в 1264-65 гг.), в свою очередь прокомментировавшего переведённое на арабский язык сочинение по логике греческого философа Порфирия (233–304 гг.). Несмотря на то, что вплоть до недавнего времени учёные не располагали текстом данного комментария, а опирались лишь на косвенные данные, мы имеем в распоряжении сразу несколько списков сочинения Дауда ал-Усиши «Хашийа Ну’ман» («Субкомментарий на Ну’ман»).

Второе произведение ал-Усиши по логике – это примечания к «Ар-Рисала аш-шамсиййа фи кава‘ид ал-мантикийа» – трактату по логике известного персидского философа Наджм ад-Дина ‘Умара б. Али ал-Казвини ал-Катиби (ум. в 1294 г.). К сожалению, рукопись не сохранилась.

Несмотря на то, что источники указывают на наличие у Дауда ал-Усиши «научных трудов по фикху», на данный момент мы не располагаем сведениями, о каком именно научном наследии по фикху идёт речь.

Тем не менее есть основания полагать, что Дауд ал-Усиши был хорошо знаком с шафиитской юридической литературой, давал свои собственные толкования, о чём можно судить по немалочисленным ссылкам на него на полях копий рукописных книг по мусульманскому праву.

Но нас не менее интересует другой вид литературы, в жанре которой и писал учёный. Эта литература выросла на местной почве и ярко отражала местные события и насущные проблемы населения. Прежде всего, это большое количество отдельных писем, фатв и документов официального и частного характера, а нередко целые письменные диалоги, широко распространённые в среде учёных – знатоков мусульманского права.

Об авторитетности учёного как правоведа свидетельствуют многочисленные записи, часто встречающиеся на полях сочинений XVIII века по мусульманскому праву, где ал-Усиши отвечал на задаваемые ему вопросы. Такие высказывания Дауда на полях арабских рукописей были обнаружены профессором А.Р. Шихсаидовым даже в Иерусалимской библиотеке в Израиле.

Дауд-хаджи отличался самостоятельностью суждений и взглядов, смелостью в выражении своего мнения по многочисленным вопросам общественной жизни, возникающим, в частности, на основе противоречий между адатами, издавна укоренившимися в Дагестане, и шариатом, распространявшимся здесь вместе с исламом.

Переписка Дауда ал-Усиши с известным его современником Татилавом ал-Карати в жанре «вопросы-ответы» была в Дагестане чрезвычайно популярна. Хотя полный вариант её мы обнаружили в трёх списках, отдельные вопросы и ответы встречаются повсеместно в рукописях различных по тематике, дате переписки и местонахождению. Вызвав в научной среде резонанс и приобретя широкую популярность, впоследствии переписка была откомментирована известным знатоком мусульманского права Ибрахимом ал-Уради.

В целом это произведение представляет собой набор из пятидесяти вопросов Татилава ал-Карати и обстоятельных ответов Дауда ал-Усиши по широкому кругу проблем. Сюда вошли: наказания за смертельное ранение, воровство и возможность материальной компенсации подобных деяний; раздел собственности между супругами; определение размеров податей имаму и кадиям; порядок наследования пашен, недвижимости и скота согласно завещанию; условия при даче обета перед Всевышним; порядок передачи имущества на хранение, лугов и склонов гор в аренду; ишкиль и взимание долга у несостоятельного должника; условия свидетельствования; порядок расторжения брака, а также других видов договоров; вопросы по совершению ритуала, захоронения и определению размера заката; а также запрет нападения на иноверцев.

Ниже приведём одно из резких высказываний ал-Усиши на заданный ему вопрос относительно набегов дагестанцев – «газиев нашего времени» – на Грузию:

«В целом [действия] борцов за Аллаха [одобряются], если только найдутся [истинные] газии в наше время и в наших краях. По моему мнению, газиев у нас нет, поскольку они ошибочно считают [народы], окружающие нас, неверными, [с которыми необходимо воевать]. Такое заблуждение относительно Грузии (Курджистан) очевидно, как огонь, зажжённый ночью на [вершине] горы. Грузины – это не кто иные, как подданные персов или турок. И, что бы ни случилось, нам нельзя [проливать] их кровь и [посягать] на их имущество. Жители Тушетии тоже непосредственно их подданные, так как платят джизью и харадж правителям их (т. е. туркам и персам). Другие [соседние народы] постоянно находятся под покровительством мусульманских [государств]. А если кто-то находится под покровительством одного из [мусульманских государств], даже если он раб, то запрещено нам [проливать] их кровь, [посягать на] их имущество, [брать] их в плен».

Дагестанский учёный отрицал право мусульман отбирать материальные ценности у последователей других религий на территориях, подвластных мусульманам. Он решительно осуждает тех, кто, ссылаясь на шариат, оправдывал посягательство на имущество христиан и иудеев.

Подтверждением этой позиции Дауда ал-Усиши служит и другое его высказывание, переписанное неизвестной рукой на одной из вставок рукописи «Хашийа ‘ала Шарх ал-Унмузадж» («Субкомментарий на Шарх Унмузадж») Са‘дадина Са‘даллаха ал-Барда‘и, доставленной из Табасарана, по поводу предоставления одинаковых прав как мусульманам, так и иудеям и христианам: «Знай, что животные, приносимые в жертву иудеями и христианами, подобны [жертвам, приносимым] мусульманами, опираясь на их (иудеев и христиан) слова [о том, что это животное принесено в жертву], как это оговорено в трудах по мусульманскому праву (т. е. согласно ритуалу). Воистину большинство мясников в Египте и Сирии – это иудеи и христиане».

Так, в религиозной оболочке дагестанские учёные зачастую выдвигали передовые, гуманистические идеи, игравшие позитивную роль в развитии и становлении правовой культуры в Дагестане.

К Дауду ал-Усиши обращались и с вопросами, затрагивающими бытовые и повседневные проблемы. Например, тот же Тати-лав ал-Карати спрашивал: «А каково твоё мнение относительно захоронения покойного поверх другого в чужой могиле? Разрешается подобное или нет?» На что Дауд ответил: «Разрешается захоронение одного покойного поверх другого только по прошествии необходимого времени, а иначе нельзя». Вероятнее всего, это объясняется опасностью заболеваний чумой, которая с определённой периодичностью свирепствовала в Дагестане.

Очевидно, что ал-Усиши понимал серьёзность проблемы, поскольку в одном из списков сочинения Ибн Хаджара ал-Хайтами «Тухфат ал-мухтадж» («Подарок нуждающемуся»), переписанного ‘Али б. Гази Мухаммадом в 1269/1853 г., сохранилось письмо, в котором ал-Усиши предостерегает джамаат с. Харбук (Дахадаевский район РД) от гнева Всевышнего за пренебрежительное отношение к могилам предков и предупреждает об опасности «кары Аллаха» в виде эпидемии: «От презренного раба [Аллаха] Хаджи-Дауда ал-Усиши его благородному брату Мулла ‘Али ал-Харбуки, джамаату и всем жителям села. Мир Вам и милость всевышнего Аллаха и его благословение. Да защитит Вас Всевышний Аллах от всех бед и поможет Вам в угождении и покорности ему, Амин. А затем: Наше желание [заключается в том, чтобы] послать это письмо в Вашу сторону, после приветствия. Мы слышали, что ваши могилы [представляют собой] осквернённые развалины. Их топчут животные, и скот пасётся на них. Вы должны хотя бы даже и за плату избавить [могилы] от скота и очистить их от скверны по мере Ваших возможностей. Ведь в них же Ваши отцы и матери, братья и сёстры, ваши дети. Побойтесь Бога, оскорбляя их. Воистину оскорбление [памяти] мёртвых – страшный грех. Побойтесь гнева Всевышнего Аллаха, его кары. Самая большая кара [настигнет Вас] по причине оскорбления [памяти] мёртвых и отсутствия уважения к ним. Воистину наступать на могилы и не запрещать тем, кто наступает, даже если это животное, – это грех, согласно тексту Книги (зд. Корана. – Д.А.) и сунны. Воистину болезни и чума – это то, что преобладает среди людей и скота по причине отсутствия уважения к мёртвым и оскорбления их [памяти]. Воистину их молитвы у Аллаха. О, умные люди, возможно, Вы спасётесь. Мир тому, кто последует [нашему] руководству».

В этой же рукописи сохранились ещё два письма Дауда ал-Уси-ши и одно его учителя Мухаммада ал-Кудуки. Эти письма, собранные переписчиком на одном листе, в очередной раз доказывают, что велась очень интенсивная переписка между учёным и жителями различных селений Дагестана, которые обращались к нему с просьбой разъяснить различные вопросы с точки зрения мусульманского права.

Следующая запись представляет собой письмо одного из учеников Дауда ал-Усиши некоего Йусуфа с вопросом о порядке продажи имущества, который вызвал дискуссию у местных учёных: «От презренного, бедного Йусуфа величайшему учителю Хаджи-Дауду ал-Усиши, да пошлёт Аллах ему желаемое. А затем: попросил меня один из моих учеников [разрешить] вопрос по фикху, в котором нет единого мнения у учёных с. Милиль и Итхаль (). А это [следующее]: если старая женщина продала все свое имущество другому [человеку] в присутствии двух независимых свидетелей. Затем, после её смерти, наследники утверждают, что она была не в своём уме во время заключения договора и после. В то же самое время независимые свидетели подтвердили это (т. е. её невменяемость. – Д.А.), несмотря на то, что при покупке они должны были засвидетельствовать трижды, что [продающая] находится в здравом уме. Затем кадий села решал вопрос о свидетелях, которые указывали на то, что [женщина] не была в здравом уме, причём не допускается, чтобы один из свидетелей при этом знал больше [по сравнению] с другим. Пришли по поводу одного из них (т. е. свидетелей) твоё указание. Воистину Всевышний Аллах рассудителен».

На что Дауд ответил: «Мир Вам, милость Всевышнего Аллаха и его благословение. А затем: если имела место упомянутая ситуация, когда два свидетеля вступают в противоречие по поводу её рассудка в одной и той же ситуации, то дело остаётся не ясным. И считается правым купивший (поскольку суть знания – это разум, и тот, кто утверждает правду, достоин доверия своей правотой), как это оговорено в известных книгах, таких как, например, [трактаты] Ибн Хаджара, ар-Рамли, «Асна’ ал-маталиб», субкомментарий Шихабаддина, ал-Махалли. А если противоречий в показаниях свидетелей по поводу её рассудка нет, то вопрос [решается] как в книгах по фикху, что не противоречит [мнению] остальных знатоков мусульманского права».

К Дауду ал-Усиши часто обращались с просьбами разъяснить детали, касающиеся процедуры брака и развода, о чём свидетельствует третье письмо из вышеуказанной рукописи: «От бедняги Абу Бакра достойному учёному Хаджи-Дауду ал-Усиши. А затем: Женили мы одного из нас на женщине с разрешения её покровителя, предполагая, что он ближайший её покровитель и нет у неё другого. А когда пришёл её настоящий опекун, действительно более близкий, после изучения их родства мы обнаружили, что первый дальше. Брак был расторгнут [по этой причине]. Должна ли она [выходя за него вновь] соблюдать ‘идду или нет. И если он соблюдала ‘идду, то должна ли она прекратить её из-за упомянутого мужа или у него брак с ней без ‘идды совсем, поскольку муж здесь одно и то же лицо в обоих случаях. Разъясни [нам эту проблему], и да смилостивится над тобой Аллах.

Мир Вам от Хаджи-Дауда ал-Усиши. А затем: воистину недействителен этот брак, но она должна соблюдать ‘идду, однако тот, из-за кого она соблюдает ‘идду, может жениться на ней и во время ‘идды».

Относительно полемики Дауда ал-Усиши по мусульманскому праву, можно сказать, что она широко применялась, к его фатвам апеллировали ещё на протяжении двухсот лет, а география создания и распространения сочинения также была чрезвычайно широка.

Трудно переоценить значение творческих поисков Дауда, его заслуги, труды. Они оригинальны, во многом уникальны, вызывают в последнее время интерес не только в научных кругах. Такие крупные ученые, как В.В. Бартольд И.Ю. Крачковский, М.-С. Саидов и А.Н. Генко, в своих работах единодушно отнесли Дауда ал-Усиши к числу наиболее выдающихся представителей арабоязычной культуры в Дагестане в XVII–XVIII вв.

Об ал-Усиши написано пока очень мало. Многие грани его творчества ещё остаются неосвещёнными, и любые стороны его богатого творческого наследия могут быть развиты далее и дополнены на основе вновь выявленных материалов. Хотелось бы надеяться, что предпринятая попытка исторического анализа основных аспектов мировоззрения учёного вызовет интерес научной общественности, широкой читательской аудитории, а Дауд ал-Усиши по праву займёт достойное место среди выдающихся учёных эпохи арабо-мусульманского возрождения в Дагестане.

Литература.

1. Абакарова Ф.О. Очерки даргинской дореволюционной литературы. Махачкала. 1963–1989.

2. Абуллаев М.А. Арабо-мусульманская научная и философская мысль в досоветском Дагестане // Ислам и исламская культура в Дагестане. М., 2001.

3. Айтберов Т.М., Абдулкеримов М.М., Обзор некоторых рукописных собраний Дагестана // Рукописная и печатная книга в Дагестане. Махачкала, 1991.

4. Алиев Б.Г., Магомедов М.-А.Ю. Усиша– родина Даудов. Усишинских // Народы Дагестана. Махачкала, 2004. № 1.

5. Гаджиев М.Г., Давудов О.М., Шихсаидов А.Р. История Дагестана с древнейших времен до конца ХV в. Махачкала, 1996.

6. Гайдарбеков М. Хронология по истории Дагестана // Рукоп. фонд ИИАЭ. Ф. 3. Оп 1. Д. 236.

7. Гайдарбеков М. Антология дагестанской поэзии // Рукоп. фонд ИИАЭ. Ф. 3. Оп. 1. Д.180.

8. Каймаразов Г.Ш. Просвещение в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1989.

9. Каяев А. Биографии дагестанских ученых (на азерб. яз.). / Пер. Г.М.-Р. Оразаева // Рукоп. фонд ИИАЭ. Ф. 25. Оп. 1. Д. 1.

10. Материалы по истории Дагестана // Рукоп. фонд ИИАЭ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 288.

11. Саидов М.-С.С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. М., 1960. (На араб. яз.).

12. Фонд восточных рукописей Института ИАЭ: Ф. 1. Оп. 1. Д. 33, 733, 749, 1167; Оп. 2. Д. 2039; Ф. 16. Оп 1. Д. 2978.

13. Шихсаидов А.Р. Книжные коллекции Дагестана // Рукописная печатная книга в Дагестане. Махачкала, 1991.

14. Шихсаидов А.Р., Шихсаидова Н.А. Библиотека Шамиля (коллекция Принстонского университета США) // Вестник ДНЦ РАН. 2001, № 10.

15. Shikhsaidov A.R., Khalidov А.В. Manuscripts of al-Gazalis Works in Daghestan // Manuscripta Orientalia. Vol. 3 № 2 June, 1997. St Petersburg-Helsinki.

Абдурахман-хаджи ас-Сугури – ученый, пропагандист знаний, поборник свободы.

З.А. Магомедова.

Абдурахман-хаджи ас-Сугури (1792–1881/82) – третий шейх накшбандийского тариката в Дагестане. О нём упоминает ал-Багини в своём сочинении «Табакат ал-Хаваджиган» («Путь учителей»): «Полный хранитель, проницательный, разумный советчик Абу Мухаммад Хаджи 'Абд ар-Рахман Эфенди был учёным, знаменем ученых-правоведов, господином достойных, гротом рабам божьим, советчиком для порочных людей, врагом для упрямых, красноречивым в разговоре, проповедником Дагестана».

Селение Согратль. Фото РИФА «Дагестан».

Абдурахман-хаджи родился в 1792 г. в селении Согратль. «Селение Согратль – родник учёных, благочестивых, поклоняющихся, смельчаков, ювелиров, потомственных кузнецов. В Дагестане во всех этих делах нет селения равного ему», – так писал о селении Согратль Абдурахман из Газикумуха в «Книге воспоминаний».

В этом селении было несколько медресе, пользовавшихся большой популярностью в Дагестане. Среди них выделялись медресе Шафи-хаджи, окончившего самое почетное в мусульманском мире учебное заведение Ал-Азхар в Египте, медресе Махди-Мухаммада и Абдурахмана-хаджи. В них обучались в среднем по 150–200 человек в год. Туда приезжали со всех концов Дагестана, главным образом для совершенствования мусульманского образований.

В Согратле сохранилась крупная рукописная коллекция (около 600 единиц), которая включает в себя имевшие хождение в XVII–XIX вв. в Дагестане сочинения известных арабских и дагестанских авторов, таких как ал-Газали, Салих ал-Йамани, ан-Навави, Ибн Хаджар ал-Хайтами, Абдаррахман ал-Казвини, аз-Занджани, Халид ал-Азхари, ат-Тафтазани, Юсуф ал-Ардабили, Джалалуддин ас-Суйути, Хасан ал-Кудали, Абубакар ал-Аймаки, Ша'банилав ас-Сугури, Мухаммад Мирза ал-Аймаки, Татилав ал-Карати, Дауд ал-Усиши, Ибрахим ал-Уради, Мухаммед-Тахир ал-Карахи, Мухаммад ал-Йараги, Муртада‘али ал-Уради, Шу‘айб ал-Ури, Хаджи Хасан ал-Гумуки, Махди Мухаммад ас-Сугури, Абдурахман-хаджи ас-Сугури, Мухаммад ас-Сугури, Наджмуддин ал-Хуци, Абдаллах ас-Сугури и др.

В коллекции имеется ранее неизвестное произведение Абдурахмана-хаджи ас-Сугури – «Маса’ил сугурийа» («Вопросы и ответы по мусульманскому праву») и стихотворение, посвящённое событиям эпохи Шамиля.

Коллекция очень богата по своему тематическому содержанию: грамматика арабского языка, мусульманское право, поэзия, логика, суфизм, комментарии к Корану, хадисы, теология, астрономия и т. д. Хронологически сочинения охватывают XVII–XIX вв.

Аул Согратль – один из центров распространения арабоязычных наук в Дагестане в позднем средневековье. Из этого аула вышли такие учёные, как Али Риза, Шафи Гаджи, Махди Мухаммад, Шайтан Абдулла, шейх Мустафа, Мухаммад бен Сатмар и Хаджар Сатмар, шейх Ахмад Будалав, Кудав Кади, Тинав Кади и др.

Махди Мухаммад и Шайтан Абдулла были учениками Махада из Чоха, который получил образование в медресе Абубакара из Аймаки. Махад был знатоком арабо-мусульманской культуры и естественных наук. С целью совершенствования знаний он посетил Карабах, Иран, Египет. По возвращении в Дагестан он открывает медресе в родном селении, где обучает молодежь наукам. Большое внимание здесь уделялось изучению астрономии и математики.

Шайтан Абдулла – одарённый ученик Махада, приобрел известность как астроном и математик. Он обладал способностью предсказывать некоторые природные явления, в частности время солнечного и лунного затмений. За эти способности суеверный народ наградил его прозвищем «шайтан» (чёрт).

Абдулле приписывают предсказание таких событий, как сожжение селения Согратль, постройка шоссе на Казикумух, час убийства второго имама Дагестана Гамзат-бека и т. д.

Одним из высокообразованных учёных и мыслителей Дагестана был Махди Мухаммад из Согратля (ум. в 1837 г.). По словам Али Каяева, он «самый крупный из дагестанских муаллимов и самый упорный среди них». Наиболее сильной стороной его творческой деятельности была философия, в частности древнегреческая, распространителем которой он был в Дагестане. Он оставил после себя также обширное наследие по логике, в частности «Рисалат фи-л-мантик» («Послание по логике») и «Рисалат ат-тахлис фи шараф ал-мантик» («Послание исследования о достоинствах логики»).

В этой среде, пропитанной духом науки и восточной культуры, родился и воспитывался Абдурахман-хаджи ас-Сугури. Его отец – состоятельный торговец Даран Ахмед, человек, побывавший во многих торговых центрах Востока и России и знающий цену науки, – расходовал чуть ли не всё своё состояние на обучение своих сыновей Абдурахмана и Селим-Дибира. Способные сыновья Ахмеда, особенно Абдурахман, оправдали надежды отца. Оба они стали хорошо известными алимами (учёными), популярными не только в родном селении, но и во всём Дагестане.

Абдурахман-хаджи прошёл традиционные для своего времени ступени мусульманского образования в родном селении.

Основным наукам он обучался у Ибрагим-Дибира из Согратля. Последующими учителями Абдурахмана-хаджи по тарикату и наукам были такие авторитеты, как Мухаммад ал-Йараги, Джамалуддин ал-Газикумуки, Исмаил ал-Курдамири, Хас Мухаммад аш-Ширвани. Во время паломничества в Мекку в 1832 г. он, как и многие дагестанцы, решил совершенствовать свои знания. В Мекке он обучался у таких известных учёных, как Сайид Таха ал-Халиди ал-Багдади, Али ал-Кузбари, Абд ар-Рахман ал-Кузбари, аш-Шаркави, Мухаммад ад-Дахлави, Сайид Хусейн Джамал ал-Лайл ал-Макки и др.

У Абдурахмана-хаджи, в свою очередь, учились, воспитывались и получили «аттестаты» такие муршиды и алимы, как Мухаммад Ободинский, автор сочинения «Канз ад-дурар» по тарикату, Абдуллах-хаджи Гимринский, Атанас Могохский, Султан-Кади Араканский, Мухаммад-хаджи Кикунинский, Узун-хаджи Салтинский.

Личные вещи Абдурахмана-хаджи ас-Сугури.

Основам тариката у Абдурахмана-хаджи обучался Ильяс-хад-жи ал-Цудахари. Ильяс-хаджи пишет об этом в своих сочинениях, посвящённых тарикату «Кифайат ал-мюрид» («Достаточная для мюрида») и «Суллам ал-мюрид» («Лестница мюрида»). В сочинении «Кифайат ал-мюрид» Ильяс-хаджи так описывает свою встречу с Абдурахманом-хаджи: «Я услышал от людей, что есть великий шейх, живущий в Согратле, которого зовут хаджи Абдурахман ас-Сугури. Это великий шейх и совершенный муршид, обладающий великой благодатью. Моё сердце охватила любовь к нему, и я посетил его. При первом моём посещении я вошел к нему без разрешения, т.к. я не знал (суфийскую) этику по отношению к шейхам, и я получил только небольшую пользу. Затем я посетил его второй раз и зашёл к нему с разрешением. Меня охватила джазба (религ. – влечение) к нему. И он поручил мне совершать 5 тысяч зикров в сутки. Я вернулся от него и начал выполнять это поручение. Затем я посетил его ещё раз, и он поручил мне совершить дополнительные молитвы и наставлять членов своей семьи. После этого он поручил мне уединиться в яме своего дома сорок дней. Когда я вернулся от него, я вырыл яму у входа в дом, так, что никто не знал, даже дети, за исключением жены и моего друга Хаджи Хусайна 6. Маамма ал-Амат хаки. Я спустился туда (в яму) постящимся и пробыл там сорок дней. Когда я вышел оттуда, я посетил своего шейха, сел перед ним и начал спрашивать его о некоторых вещах. Он сказал мне: «То, что ты спрашиваешь меня, – это то, что я потребовал тебя сделать великую вещь от шейхов. Ты мой и этих шейхов ма'зун (преемник) для наставления людей в тарикате. Ты доволен этим заданием?» Я сказал: «Да. Однако я не тот человек для этого задания. И я не смогу это выполнить». Он сказал мне, да будет им доволен Аллах и да осветит его душу: «Тебе необходимо это совершить, воистину, души шейхов довольны тобой, делай это и не бойся. Воистину, если Аллах захочет, он поможет тебе». Я последовал его повелению и ушёл от него. Когда я прибыл к себе домой, я сообщил своим друзьям и близким о том, что сказал шейх. Они поверили мне, взяли у меня ал-ахд (вирд) и стали мюридами. И много людей вошли в нашу силсилу Спустя несколько лет после этого события случилась война между мусульманами и неверными, раздор между людьми (фитна). Неверные разрушили Согратль и повесили сына шейха – Хаджи-Мухаммада и его родственника алима хаджи Абдуллу и других на горе Гуниб и пленили нашего шейха [держали его под арестом] в Нижнем Казанище. Он жил в доме хаджи Абдулмаджида ал-Казанищи, и люди посещали его. Я тоже тайно посещал его, боясь неверных. Однажды, после пятничной молитвы, я пошёл к нему домой и вместе со мной было два человека из с. Халимбека-ул – Абдуразак и Атав. Мы посидели с ним и поговорили. И когда мы уходили, он сказал мне, чтобы я пришёл к нему завтра. Когда я пришёл, я увидел его совершающим вирд так, что его тело сотрясалось, как дерево в ветреный день. После того, как он закончил вирд, он говорил со мной до послеобеденной молитвы. Он говорил мне, чтобы когда он умрёт, я никого из мужчин и женщин не делал мюридами из своих последователей без испытания.

Намогильный памятник Абдурахмана-хаджи ас-Сугури.

Я сказал ему: «О, мой господин, если ты оставляешь мне такое важное дело, то я его приму. Но я человек ничтожный, у меня нет больших знаний, в то время когда у тебя есть мюриды с большими знаниями, с большим усердием в служении Аллаху. Сделай одного из них своим преемником для наставления людей и освободи меня от этого дела. Я не достоин этого». Шейх сказал мне, да будет свята его душа: «Тебе необходимо совершать это дело. Воистину, души шейхов довольны тобой и не бойся того, что люди будут отвергать твои задания. Воистину, Всевышний Аллах научил тебя тем наукам, которые необходимы. Ты должен выполнить это, после того как я покину этот мир». Я не смог ослушаться его и подчинился ему». В своём трактате «Ал-машраб ан-накшбандийа» («Источник Накшбандийа») Абдурахман-хаджи высоко ценит мнение Ильяса-хаджи по основам тариката. Отстаивая преимущество тихого зикра (хафи) Абдурахман-хаджи придерживается такого же мнения, как и его ученик, которое заключается в том, что тихий зикр искренен и во многом исключает лицемерие. Предпочтение тихому зикру отдавалось ещё потому, что многие верующие боялись того, что иноверцы могут высмеять Коран и причинить им (верующим) вред.

Али-хаджи Акушинский также обучался тарикату у Абдурахмана-хаджи. После смерти Абдурахмана-хаджи Али-хаджи Акушинский продолжил учёбу у Ильяса-хаджи Цудахарского.

Учеником Абдурахмана-хаджи был выдающийся сподвижник и соратник Шамиля – Магомед-Амин (1818–1899), с деятельностью которого связана новая, яркая полоса в народно-освободительном движении народов Западного Кавказа против царизма в 40-50-х гг. XIX в.

Живущий в наши дни на Кипре шейх накшбандийского ордена Мухаммад Назим считает себя последователем Абдурахмана-хаджи. Он сравнивает Абдурахмана-хаджи с «полярной звездой, показывающей направление и освещающей путь людям своего времени». Мухаммад Назим подчёркивает, что Абдурахман-хаджи сыграл значительную роль в освободительной борьбе горцев, будучи советником Шамиля и духовным авторитетом Дагестана и сделал очень много «для притягивания людей к исламу и накшбандийскому ордену».

Одна из цепочек накшбандийского тариката от Абдурахмана-хаджи переходит в Турцию через Мухаммада-хаджи из Кикуни, высланного в Сибирь за участие в восстании 1877 г. и бежавшего в Турцию. Там он передал иджазу своему зятю и племяннику Шарафутдину ал-Кикуни, тот в свою очередь возвел в ранг муршида Абдаллаха ал-Фаиза ал-Аргвани ад-Дагистани, который передал иджазу Мухаммад Назиму ал-Хаккани ал-Кибруси, который имеет в настоящее время более 2,5 млн. последователей в Турции, на Кипре, в Германии, Великобритании, США и др. странах. Его преемниками в Дагестане являются Мухаджир Акаев из с. Доргели, Муртазали Карачаев из с. Тарки и Абдулвахид из с. Апши.

Мухаммад-хаджи ал-Кикуни передал иджазу также Сулейману-хаджи из Апши, которому также передал иджазу Айди-хаджи из Казанища, который, в свою очередь, передал иджазу Мухаммад-устазу из с. Дейбук. Эта первая ветвь накшбандийского тариката, переданная Абдурахманом-хаджи ас-Сугури через Айди-хаджи из Казанища Мухаммад-устазу, доходит до наших дней. Мухаммад-устаз передал иджазу Зубаиру-хаджи из с. Хамри. Тот передал иджазу Мухаммаду-хаджи из Дейбука. Мухаммад-хаджи сделал шейхом своего сына Мухаммад-Амина (ум. в 1999 г.), который возвёл в ранг муршида троих: Ильяса-хаджи Ильясова, Мухаммад-Мухта-ра Бабатова и своего сына Мухаммад-хаджи Гаджиева.

Сел. Согратль. Медресе. XIX в.

Вторая ветвь накшбандийского тариката проникла в Дагестан от Исмаила Курдамири через Мухаммад-Салиха Ширвани (род. в 1821 г.). Он предал иджазу Ибрахиму Кудкашани. Его преемником является Йунус Лалали (1804–1860), который передал иджазу Махмуду-афанди (1810–1877), который возвёл в ранг муршидов 12 человек. Среди тех, кому он передал иджазу, были Ахмад ат-Талали, Исмаил ас-Сивакли, Джабраил ал-Цахури, Мухаммад-Закир ал-Чистави, через которых ещё одна линия накшбандийского тариката проникла в Дагестан.

Исмаил ас-Сивакли во время Кавказской войны под предводительством Шамиля переселился из Азербайджана в Дагестан. Здесь он принял иджазу от Джамалутдина Казикумухского. Ис-маил ас-Сивакли объединил в себе две разветвлённые цепочки накшбандийского тариката в Дагестане.

Абдурахман-хаджи был всесторонне образованным учёным. Ему – «учёному, познавшему тарикат, хаджи, знающему наизусть Коран», – принадлежат следующие сочинения:

1. «Касыда», посвященная победе войск Шамиля над отрядами Воронцова в Дарго. В «Касыде» упоминаются храбрейшие наибы Шамиля – Хатын, Сухайб, Ильдар, которые погибли в сражениях при Бальгито, Дарго.

2. Суфийский трактат «Ал-Машраб ан-накшбандийа» («Источник Накшбандийа»), изданный в Темир-Хан-Шуре в 1906 г. Сочинение посвящено исламу и суфийско-тарикатскому учению и предназначено мюридам, вступающим на путь накшбандийского тариката. В предисловии разъясняются принципы суфизма, его предмет и конечная цель. В трёх главах раскрывается суть, сущности Всевышнего Аллаха. В заключительной части автор возвращается к суфийской тематике.

Перевод сочинения «Ал-Машраб ан-накшбандийа», выполненный научным сотрудником ИИАЭ ДНЦ РАН А.Р. Наврузовым, приводится в книге А.М. Абдуллаева «Деятельность и воззрения шейха Абдурахмана-хаджи и его родословная».

3. «Хашийа ас-Сугури» или «Хашийа Адаб ал-бахс» («Субкомментарий к нормам поведения при дискуссии»). В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН имеются три копии этого сочинения.

Рукопись за номером 568 – копия сочинения «Хашийа Адаб ал-Бахс» – выполнена на бумаге европейского образца. Переписка рукописи закончена в селении Кахиб в пятницу месяца рамадан в 1304 г.х./ 1886-87 гг. Переписчик Джабраил ибн Мухаммад ибн ‘Али. Рукопись переписана почерком насх дагестанского образца. На полях имеются многочисленные глоссы (комментарии) из сочинений известного дагестанского учёного Мухаммада Кудутлинск ого ().

Рукопись за номером 2030 – копия вышеназванного сочинения. Рукопись переписана в 1328 г.х. /1910 г.

Рукопись за номером 1143 – также копия вышеназванного сочинения.

4. «Ал-Адвав аш-шамсийа фи-л-‘авда ал-Бахийа».

5. Профессор Шихсаидов А.Р. в библиотеке Принстонского университета (США) обнаружил рукопись Абдурахмана-хаджи ас-Сугури «Рисала шарифа ли шейх Абд ар-Рахман ас-Сугури».

6. В сочинении «Джаваб ал-Сахих» («Достоверные ответы») Абд ал-Хафиза ал-Ухли упоминается о сочинении Абдурахмана ас-Сугури «Нузхат ал-Маджалис».

7. Сохранилась также его многочисленная переписка с учеными и представителями духовенства Дагестана, такими как Мухаммад-эфенди ал-Йараги, Муртаза‘али ал-Уради и др. В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН хранится письмо, написанное Абдурахманом-хаджи ас-Сугури Шамилю. В письме Абдурахман-хаджи жалуется на наиба Кебед-Мухаммада и обвиняет его в том, что тот «начал приходить к тебе (Шамилю) с наговорами на меня (Абдурахмана) и не переставал этого делать, пока не рассорил меня (Абдурахмана) с моими любимцами – нашими алимами, потратив на это немалые средства из казны. Он (Кебед-Мухаммад) на удивление хорошо пользуется уловками, добиваясь властных должностей, и теперь он стал независимым имамом в этих краях, усердно занялся увольнением наибов имама так, что трижды собирал совещание алимов тайком, чтобы уволить меня».

Основным занятием Абдурахмана-хаджи было преподавание арабоязычных наук и духовное руководство многочисленными мюридами накшбандийского тариката. Он обучал, наставлял, направлял людей по пути шариата и тариката. Современники характеризовали его как «человека воздержанного и умеренного.

Он обладал большим талантом ораторско-проповеднического искусства и порою заставлял аудиторию плакать».

Говорили, что Абдурахман-хаджи утром заходил в мечеть и преподавал до вечерней молитвы все науки, в том числе философию и астрономию. А вечером дома принимал мюридов до поздних часов и занимался их духовным воспитанием.

Известно, что Абдурахман-хаджи пользовался большим уважением у имама Шамиля. В переписке имам обращался к нему со словами «Аш-шамс ал-мунира» («Яркое солнце»). С Шамилём и Гази-Мухаммадом Абдурахман-хаджи познакомился еще тогда, когда они вместе с ним изучали тарикат у первых двух тарикатских шейхов.

Абдурахман-хаджи был у Шамиля мухтасибом – своего рода государственным инспектором аппарата имамата и советником. Шамиль поручал ему наиболее важные и сложные дела государственного и частного характера. Особенно часто приходилось ему заниматься урегулированием конфликтов между представителями власти имамата, родами и влиятельными лицами. Однако есть сведения о том, что Абдурахман-хаджи пытался помешать избранию Шамиля имамом, говоря, что не признаёт над собой власти никакого имама. После этого Джамалуддин Казикумухский даже исключает его из числа своих последователей, проведя акт «разрыва» с цепью его суфийских наставников (силсила).

В 1843 г. при штурме русскими Казикумуха в числе других попал в плен и Абдурахман-хаджи. С ним также попали в плен учёный Шахмандар ал-Чиркави, учёный Шухалав ал-Мафари. Они были заключены в тюрьму в Тбилиси. Чтобы поднять ответственность мюридов в бою, имам запрещал в те годы обменивать русских на пленных мюридов. Абдурахман-хаджи ас-Сугури послал имаму Шамилю письмо в стихах, в котором говорилось: «О, если б мне знать: задержка Шамилём выкупа – то ли это желание отвернуться от нас, то ли мешают ему враги?» Когда к имаму принесли это письмо, он сказал: «Подлинно некоторые люди говорят мне: «русские отдадут тебе твоего сына в обмен на этих двух начальников», а другие говорят: «тебе за них дадут много денег», но я люблю учёных за ум. Я не хочу взамен этих двух (начальников) ни сына, ни денег. Однако же в отношении русских нам будет полезнее выказать сперва наше безразличие к нашим пленным (учёным)». Затем он послал известие об обмене. После поражения движения горцев и пленения Шамиля Абдурахман-хаджи был самым авторитетным деятелем в горном Дагестане.

Абдурахман-хаджи был популярным тарикатским шейхом. «Во времена своей юности он отправился к Джамалуддину Казикумухскому и принял от него иджазу (разрешение) на вступление в накшбандийский тарикат и на наставление людей на него. После он встретился с Мухаммадом ал-Йараги во время пребывания его (ал-Йараги) в Согратле. И от него также получил иджазу на наставление в тарикат.

Суфийские идеи Абдурахмана-хаджи наиболее ярко раскрываются в его трактате «Ал-Машраб ан-накшбандийа», который, по его словам, он написал по просьбе друзей для тех, кто впервые вступает на путь тариката и хочет ознакомиться с основными положениями ислама и тариката.

Для своей работы Абдурахман-хаджи выбрал хадисы, в которых отражены популярные и короткие ответы на многие вопросы, связанные с исламом и тарикатом.

В трактате приведены и прокомментированы хадисы, которые содержат в себе важную информацию об исламе и его установлениях. Так утверждается, что Пророк сказал: «…не уверует никто из всех до тех пор, пока не будет любить меня больше, чем себя, своих детей, семью и всех людей».

В работе в сжатой форме приводятся основные философские и нравственные принципы суфизма и накшбандийского тариката. Основное – это очищение сердца от всего того, что мешает поклонению Всевышнему. Это общее для всех течений и направлений суфизма положение. Второй принцип тариката – аскетизм, т. е. отрешение от забот и удовольствий земной жизни, котрые мешают суфию концентрироваться на познании Бога. Третий принцип – духовное общение с Богом, что предполагает не только освобождение от человеческого «я», но и особые психологические приёмы духовно-нравственного совершенствования человека.

В третьей главе трактата даны сорок хадисов, которые фиксируют мировоззренческие, догматические и обрядно-практические аспекты ислама. В них отражены популярные и короткие ответы на многие вопросы, связанные с исламом.

Абдурахман-хаджи использовал такие хадисы, которые имеют практическое значение в жизни общества и личности. Он отмечал, что мусульмане завидуют и враждуют друг с другом. Стремясь влиять на этот процесс, шейх приводит хадис Пророка и комментирует его. Хадис звучит следующим образом: «Не завидуйте друг другу, не ненавидьте друг друга, не отворачивайтесь друг от друга, но будьте, о слуги Аллаха, братьями. Мусульманин – брат мусульманину». Шейх видит, что мусульмане угнетают друг друга, одни обманывают и презирают других. Осуждая эти факты, Абдурахман-хаджи ссылается на Пророка, говорившего: «Всё неприкосновенно в мусульманине для другого мусульманина: и его кровь, и его имущество, и его честь».

Во вводной главе трактата изложены идеи о Всевышнем и Пророке. Она состоит из трёх частей: 1) атрибуты, необходимые для Аллаха; 2) атрибуты, невозможные у Аллаха; 3) атрибуты, необходимые для Пророка.

В своём произведении Абдурахман-хаджи уделяет большое внимание критике любви к земной жизни. Увлечение земными удовольствиями приводит, по его мнению, к мысленному и практическому охлаждению к религии и её установкам. Такое отношение к земной жизни тем более не допустимо для тарикатского мюрида.

Исходя из отношения к земной жизни, шейх делит мусульман на две категории: отдающие себя целиком земной жизни и пользующиеся ею в меру необходимости.

В трактате имеется также материал, посвящённый этике исполнения обрядов ислама. В главе «Вирды и этика накшбандийского тариката» Абдурахман-хаджи подробно разъясняет, какие ритуальные молитвы, как, когда и сколько раз должны исполнять их тарикатские мюриды. Наряду с исполнением молитв, рекомендуется соблюдать пост: «Желательно (для мюрида) совершать пост в понедельник и четверг и 9 дней с начала зу-л-хиджжа (в дни хаджа). А также желательно соблюдать пост каждый четвёртый день».

Много внимания уделено нравственным критериям, таким как благосклонность, способность выражать сострадание и любовь по отношению к мусульманам и немусульманам; сердечная и душевная чистота; выражение радости при встрече с друзьями и товарищами; щедрость и т. д.

В сочинении рассматриваются также аморальные качества, которые не приемлемы для истинного мусульманина. Это такие качества, как прелюбодеяние со стороны мужчины и женщины, воровство трофеев и добычи во время войны, разбой, волшебство, расточительство. Аморальным считается даже безвредная ложь, проявление любопытства в отношении чужого имущества и т. д.

К тяжким грехам Абдурахман-хаджи относит разрыв родственных отношений, особенно с сёстрами. Не менее тяжким грехом является непослушание родителям, оставление их без попечения и заботы, невыполнение их просьб и повелений, кроме тех случаев, когда они требуют совершения запретного.

Абдурахман-хаджи пишет, что вступление в тарикат возможное и лёгкое дело для тех, кто любит Аллаха. Мюрид должен постоянно думать об Аллахе.

Все приёмы освобождения сердца от земных мыслей и религиозно-нравственного совершенствования мюрид осуществляет под руководством шейха, муршида, познавшего божественные истины и способного вести его по пути сближения с божеством. В сочинении Абдурахмана-хаджи особо освещается вопрос об осуществлении связи между мюридом и шейхом (рабита). Мюрид выбирает себе шейха и отдаётся полностью в его распоряжение. При этом он должен не только подчиняться шейху, но и любить его всем сердцем, убить своё «я» и раствориться в нём. «Шейх полностью распоряжается мюридом и делает с ним всё, что захочет, пока не поднимет его до ступени присутствия с Аллахом Всевышним, т. е. пока мюрид не достигнет степени муракаба».

Зикр в трактате рассматривается как степень достижения мюридом своей конечной цели. Для отправления зикра мюриду необходимо овладеть особыми ритмическими движениями, уметь осуществлять контроль за позой и дыханием и координировать движения тела с произносимыми формулами молитвы.

По словам Абдурахмана-хаджи, последователи накшбандийского тариката предпочитают тихий зикр (хафи), т. к. он исключает лицемерие.

Сочинение «Ал-Машраб ан-накшбандийа», на наш взгляд, наиболее полно выражает морально-этические, нравственные, философские воззрения тарикатского шейха Абдурахмана-хаджи ас-Сугури.

Абдурахман-хаджи был не только учёным и поэтом, не последнюю роль он играл и в политической жизни Дагестана. Об этом свидетельствует восстание горцев 1877 г., духовным лидером которого он стал. Возможно, что поражение восстания стало причиной написания одного из сочинений Абдурахмана-хаджи на арабском языке, дошедшего до нас в рукописи и посвящённого хиджре (переселению). В своём трактате он выступает за массовую эмиграцию мусульман с Кавказа. По мнению шейха, в случае, когда мусульманские земли попадают под власть немусульманских правителей, а правоверные уже не могут выполнять свои религиозные обязанности и нет надежды восстановить права ислама при помощи газавата, каждый мусульманин обязан покинуть эту территорию и переселиться туда, где господствуют законы ислама. Это, однако, не означает отказа от джихада. Согласно Абдурахману-хаджи ас-Сугури, только такое переселение позволяет продолжить священную войну из-за границы (в данном случае с территории Османской империи).

Действительно, многие последователи Абдурахмана-хаджи ас-Сугури эмигрировали в Турцию, другие были высланы в отдалённые области внутренней России. Среди таких переселенцев можно назвать, например, Мухаммада б. Усмана (ал-Кикуни), сначала высланного в Западную Сибирь, а затем бежавшего в Стамбул (ум. в 1913-14 г.) и Мухаммада ал-‘Убуди (из Ободы), умершего в 1889-90 г. в Медине.

У Абдурахмана-хаджи было пятеро детей: трое сыновей – Хаджи-Мухаммад, Мухаммад-хаджи, Ахмед и две дочери – Марьям и Айшат.

Хаджи-Мухаммад (ум. в 1869/70 г.) – старший сын Абдурахмана-хаджи родился в селении Согратль в первой четверти XIX в. (точная дата рождения не установлена). К сожалению, сведений о детстве и обучении Хаджи-Мухаммада не сохранилось. Но, судя по всему, первые ступени образования он прошёл у своего отца Абдурахмана-хаджи ас-Сугури и у известных согратлинских учёных того времени – Махди Мухаммада, Шайтан Абдуллаха и т. д. Под их влиянием Хаджи-Мухаммад более тяготел к светским наукам, чем к богословию.

В своё время Хаджи-Мухаммад был назначен наибом и муфтием имама Шамиля. Но из-за ложного доноса он был освобождён от занимаемой должности. После отставки в имамате Шамиля он целиком отдаётся преподавательской деятельности. Некоторое время служит при дворе Абумуслима – шамхала Тарковского. Из небольшой переписки Абдурахмана-хаджи и Хаджи-Мухаммада, с одной стороны, и шамхала Тарковского – с другой видно, что в короткий промежуток времени от пленения Шамиля (1859 г.) до смерти шамхала между ними установились близкие связи.

В письме шамхала Абумуслима Абдурахману-хаджи говорится, что он (шамхал) остался очень доволен посетившим его Хаджи-Мухаммадом и отпустил его обратно, чтобы согласовать вопрос с ним (с Абдурахманом-хаджи) о назначении его советником, муфтием и учителем своих детей.

В письме Абдурахмана-хаджи шамхалу говорится, что он подтверждает верность генеалогии его славного рода, доходящего до дяди Пророка – Аббаса, что он надеется на то, что он (Абумуслим) будет таким, каким были те, которые происходили из этого славного рода, что он с радостью принял его (шамхала) подарки, что он разрешает Хаджи-Мухаммаду остаться у него (шамхала).

После смерти шамхала Хаджи-Мухаммад эмигрировал в Турцию. В 1863 г. родители получают от него первую весточку в форме касыды. В письмах Хаджи-Мухаммада родителям нет подробностей его деятельности в эмиграции. В Карсе (турецкая провинция) Хаджи-Мухаммад поддерживает близкие отношения с губернатором – Мухаммадом-Амином Фахимом.

Нужно сказать, что в эти годы эмиграция горцев в Турцию и страны Малой Азии стала массовым явлением. Так, кроме Хаджи-Мухаммада покинули Родину такие видные учёные, как Асланкади Цудахарский, Гаджи Салтинский, Джамалуддин Казикумухский, Даниель-султан Елисуйский, Газимухаммад Телетлинский, Кебед-Магомед Телетлинский и известный поэт Мирза-Али Ахтынский.

К сожалению, дошедшее до нас литературное наследие Хаджи-Мухаммада очень мало. Вероятно, большая часть его библиотечной коллекции осталась в Турции, и судьба её неизвестна. Пропали также автографы его писем и произведений, хранившихся в библиотеке в родном селении. Это случилось главным образом при разрушении Согратля в 1877 г.

Сохранилась замечательная касыда Хаджи-Мухаммада, посвящённая трём имамам – Гази-Мухаммаду, Гамзат-беку и Шамилю. Эта касыда в переводе с арабского языка А.М. Барабанова приводится в «Хронике Мухаммада-Тахира ал-Карахи» под названием «Заключение в прекрасных стихах и правдивых словах превосходного хаджи Мухаммада, сына хаджи ал-Хафиза Абд ар-Рахмана ас-Сугратли».

Хотелось бы отметить, что произведения такого рода являются ценным источником по изучению истории Дагестана. В них поэтически красочно описываются события многолетней борьбы горцев Кавказа. Такие касыды на языках народов Дагестана имели большую популярность, т. к. в них воспевались самоотверженная борьба народа, мужество и героизм борцов за свободу и независимость своей Родины.

Умер Хаджи-Мухаммад в Стамбуле в 1869/70 году.

Мухаммад-хаджи (1839–1877 гг.) – второй сын Абдурахмана-хаджи – по преданию, был тихим, воспитанным и вежливым человеком. Как и старший брат, он получил мусульманское образование, обучаясь в медресе своего отца и в медресе Шафи-хаджи. Позднее помогал отцу в его преподавательской деятельности в медресе. Имя Мухаммада-хаджи приобрело популярность в связи с восстанием 1877 г.

Младший сын Абдурахмана-хаджи «был на редкость одарённым молодым учёным, который начал преподавательскую деятельность с юных лет». Ахмед был известен как замечательный мударрис не только в Дагестане, но и за его пределами. Умер в Закаталах в 1870 г.

Дочь Абдурахмана-хаджи Марьям была такой же образованной, как и братья, она считалась передовой женщиной того времени. Очевидцы уверяли, что они не видели такого красноречия, как у Марьям. Она пережила ужасы восстания 1877 г. В ссылке была примером выдержанности и стойкости. Вернувшись из ссылки, она дожила до глубокой старости и до самой смерти сохранила ясный ум.

Яркая и многогранная личность Абдурахман-хаджи сыграла немаловажную роль в истории Дагестана. Учёный оставил после себя ценнейший материал по исламу, истории суфизма и тарикатскому учению.

Являясь сподвижником имама Шамиля, Абдурахман-хаджи был его советником в самых серьёзных и проблемных делах имамата. Это позволяет судить об Абдурахмане-хаджи не только как об учёном, но и как о видном политическом деятеле своей эпохи, доказательством чему также является его роль в восстании 1877 г.

Начало всеобщему восстанию в Дагестане было положено 29 августа 1877 г. в 8 часов утра нападением на торговцев у Георгиевского моста.

В этот день сорок вооружённых жителей аула Гергебиль во главе с Мухаммадом-хаджи ал-Кикуни, приблизившись к мосту, бросились на охранявших его солдат. Большая часть солдат была убита на месте, а некоторые успели спастись бегством в укрепление Гуниб и сообщить о случившемся начальнику гарнизона полковнику Воино-Оранскому. Согратлинцы в тот же день объявили себя противниками правительства, провозгласили газават и двинулись на «Анада-Майдан», где имамом всенародно был избран сын Абдурахмана-хаджи – Мухаммад-хаджи ас-Сугури. Возглавить восстание вначале было предложено Абдурахману-хаджи ас-Сугу-ри. Но тот, предвидя провал восстания, сославшись на преклонный возраст, отказался. Очевидно, Абдурахман-хаджи был центральной фигурой на «тайном совете» в доме Лабазана в Согратле 1-го рамазана, на котором после известий о нападении на пост русских войск на мосту обсуждался вопрос о поднятии знамени газавата. Абдурахман-хаджи призывал соблюдать спокойствие и не предпринимать разорительных для себя шагов. Из-за этого к нему стали относиться с недоверием… Абдурахман-хаджи вызвал к себе для совета Хаджи-Мусу-Хаджия из Кикуни, и мысль его оказалась солидарной с [мнением] Абдурахмана-хаджи, т. к. он не был уверен в победе турок и поэтому считал восстание бесполезным.

«Шейх не верил слухам, распространяемыми турецкими лазутчиками о том, что в помощь дагестанцам идут регулярные турецкие войска. Он прекрасно знал, что дагестанские народы до сих пор не видели от Турции ничего хорошего, что и на этот раз они не окажут никакой помощи. Но «раз вы решили поднять восстание, то я не отделюсь от вас», – сказал Абдурахман-хаджи».

Уже после поражения движения горцев под предводительством Шамиля Абдурахман-хаджи убедился в том, что горцы не могут одолеть Россию и им суждено жить в составе России. Более того, он понимал, что выступление против такой сильной державы принесёт горцам лишь страдания и несчастья. Тогда повстанцы потребовали, чтобы его сын – Мухаммад-хаджи возглавил восстание. По словам Али Каяева, «Мухаммад-хаджи по своему характеру был мягким и вежливым человеком, старавшимся не нанести вреда и обиды. Он не был человеком войны и политики и не подходил на должность имама». Но, не имея лучшей кандидатуры, народ всё же провозгласил его имамом и во многом выиграл. Сыновья самых почтенных ханов и беков признали имамство Мухаммада-хаджи и пошли за ним. Согласился быть его наибом и сын Агалар-хана Джафар. Большинство районов Дагестана в течение короткого времени подчинилось власти имама.

Многие известные дагестанские шейхи и алимы активно занимались подготовкой восстания. «Абдурахман-хаджи, хотя и был против восстания, вёл связь с округами Дагестана и Чечни через своих учеников по тарикату и знакомых алимов, имел часто секретные совещания, а также часто принимал богомольцев, возвращающихся из Мекки, и беседовал с ними».

Зиярат Абдурахмана-хаджи ас-Сугури в с. Нижнее Казанище.

Не имея чёткой организационной программы и опыта ведения военных действий, восставшие потерпели поражение. Восстание было жестоко подавлено. Около недели карательные отряды оставались в Согратле, «наводя порядок». Сотни арестованных были отправлены под конвоем в Гуниб, где были казнены восемь человек: имам Мухаммад-хаджи, Абдул-Мед-жид бек, Малдай из Бахрики, Зубаир – сын Башир-Бека, Гаджи – сын Конхи Омара, Амир Баратов, Муртазаали из Телетля, Гази-Мухаммад. Укрепления Согратля были разрушены, а сам Согратль сожжён. Жители села были выселены в соседние хутора и внутренние губернии России. Падение Согратля означало конец героической борьбы за освобождение от колониального гнёта царизма. В течение ноября царское самодержавие без особого труда задушило последние вспышки движения в южных окраинах Дагестанской области – в Самурском и Закатальском округах и в соседних с ними уездах Азербайджана – Кубинском и Нухинском. Карательные отряды продолжали свои действия до середины 1878 г. Десятки аулов подверглись полному разорению. Сотни семейств направлялись в глубь России и в Сибирь. В Дербенте и Гунибе действовали военно-полевые суды и совершались многочисленные казни над руководителями восстания.

Руководители восстания во главе с сыном Абдурахмана-хаджи были казнены. Не избежал наказания и сам шейх, обвиненный царскими властями в пособничестве повстанцам. Князь Меликов, руководивший русскими войсками, собирался подвергнуть наказанию Абдурахмана-хаджи, который был настолько стар, что не мог ходить самостоятельно. Поэтому его принесли к князю на носилках. Меликов обвинил шейха в том, что он поднял бунт, и приказал арестовать и отправить старика в Гуниб, откуда на арбе он был перевезён в Темир-Хан-Шуру.

С просьбой простить шейха к Меликову обратилась мать его переводчика Абдулкадыра Даитбекова из Нижнего Казанища. Князь удовлетворил её просьбу, и шейха отправили к ней, в Нижнее Казанище, где он и оставался до смерти, т. е. до 1881/82 г.

На месте захоронения Абдурахмана-хаджи воздвигнут зиярат. В сочинении Ильяса-хаджи ал-Цудахари «Кифайт ал-мюрид» описывается, каким образом был воздвигнут данный зиярат: «Я приехал в с. Параул и прожил там десять дней или больше, т. к. его жители попросили, чтобы я пожил у них для чтения мавлидов. Оттуда я отправился в халват (уединение) в с. Утамыш и находился там до окончания халвата. Оттуда я отправился в с. Мугри и прожил там более пятнадцати дней. Там я услышал о том, что мой шейх переселился в иной мир. Я направился в Нижнее Казанище через Губден и Кака-Шуру. Я жил в Казанище одиннадцать дней, посещая могилу моего шейха. Он был похоронен посредине кладбища Казанища. Его семья и мюриды хотели построить там дом для посетителей могилы. И когда учёные не разрешили строить дом на могиле, то его дочь Марьям купила небольшой участок сада, примыкающий к кладбищу, у одного казанищенца для могилы шейха. Тело шейха извлекли из могилы и перезахоронили на этом купленном участке. Те, кто спускался в могилу, и тот, кто присутствовал при этом, рассказывали, что его благословенное тело было как спящее, оно не изменилось, хотя находилось в могиле более сорока дней. Его могила источала файд (свет) так, что его увидели все люди, даже нечестивцы. После этого Шахру-хан Андийский купил весь участок и огородил его, после того как построил дом над его благородной могилой. И после этого люди приходили ко мне на зиярат для наставления, и они получали пользу от бараката шейха (ас-Сугури). И хвала Аллаху».

Зиярат в настоящее время является популярным местом паломничества мусульман.

Литература.

1. Абдурахман из Тазикумуха. Книга воспоминаний / пер. с араб. яз. М.-С. Саидова; редакция перевода, подготовка факсимильного издания, коммент., указат. А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова; предисл. А.Р. Шихсаидова. Махачкала, 1997.

2. Абдуллаев М.А. Деятельность и воззрения шейха Абдурахмана-хаджи и его родословная. Махачкала, 1998.

3. Алхасова Д.М. Дауд-хаджи ал-Усиши: жизнь и творческое наследие: Дис. канд. ист. наук. Махачкала, 2004.

4. Ал-Багини. Табакат ал-Хаваджиган. Дамаск, 1996.

5. Гайдарбеков М. Антология дагестанской поэзии на арабском языке. Махачкала, 1965 // Рукоп. фонд ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. 3. Оп. 1. Инв.№ 3560.

6. Гузунов Г.О. Воспоминания о восстании 1877 г. в Дагестане // РФ ИИАЭ.

7. Ильяс-хаджи ал-Цудакари. Кифайат ал-мюрид. Казань, 1903.

8. Каяев А. Биографии дагестанских ученых-арабистов. (На тур. яз.) // Рукоп. фонд ИИАЭ ДНЦ РАН. Д. 1678.

9. Магомеддадаев A.M. Магомед-Амин – наиб Шамиля в стране адыгов // Информационно-аналитический вестник. Вып. 5. Майкоп, 2002.

10. Мухаммад Пазим. История и путеводитель святых золотой цепи накшбандийского ордена. Чикаго, 1985.

11. Омаров Х.А. Образцы арабоязычных писем Дагестана. Махачкала, 2002.

12. Хроника Мухаммед-Тахира ал-Карахи о дагестанских войнах в период Шамиля / Пер. с араб. А.М. Барабанова. М.-Л., 1941.

13. Шихалиев Ш.Ш. Из истории появления в Дагестане последователей накшбандийского и шазилийского тарикатов // Государство и религия в Дагестане. Историко-аналитический бюллетень № 1 (4). Махачкала, 2003.

14. Хазихи ар-рисала шарифа ли-ш-шейх ал-фадил ал-хаджж Абд ар-Рахман ас-Сугури // The Princeton University. Yahuda Collection. Vol. 2867.

Устаз трех тарикатов: Сайфулла-кади Башларов.

Ш.Ш. Шихалиев.

Сайфулла-кади Башларов – мусульманский ученый и суфийский наставник, от которого берет начало местная ветвь братства Шазилийа. Он был также и шейхом накшбандийского и кадирийского тарикатов. Полное имя его, часто упоминаемое в письменных источниках, – аш-шейх ал-муд-жахид Мир Халид Сайфуллах б. Хусайн б. ал-хаджжи Муса б. Башлар ан-Ницубкри ал-Гази-Гумуки. К сожалению, в письменных источниках обнаружено очень мало сведений, касающихся биографии Сайфуллы-кади Башларова. Часть сведений о нем содержится в биографическом труде его преемника Хасана Хилми ал-Кахи (Кахибского) «Сирадж ас-Са'адат». Один из списков этого сочинения на арабском языке был обнаружен нами в с. Ахалчи Хунзахского района в составе археографической экспедиции 2006 г. под руководством А.Р. Шихсаидова. Этот список лег в основу настоящей статьи. Ряд сведений о его биографии имеется в сочинении «Мактубат Халид Сайфулла или фукара' ахл Аллах». Более подробную биографию его приводит М.А Абдуллаев в одной из своих монографий. Ряд информации о жизни шейха Сайфуллы-кади рассказал его внук по отцовской линии Сайпуллах Гусейнович Башларов. Сведения о шейхе Сайфулле-кади С.Г. Башларову частично рассказал его отец Гусейн (1889–1949), частично – мать, часть материала он собрал у своих родственников. Информация о шейхе Сайфулле-кади записана в беседе с С.Г. Башларовым в декабре 2002 г. Ряд моментов его биографии во многом совпадает с той информацией, которая приводится в работе М.А. Абдуллаева.

Сайфулла-кади (1853–1919).

Сайфулла-кади Башларов родился в 1853 г. в лакском селении Ницовкра, недалеко от Кумуха (Гази-Гумук), столицы Казикумухского ханства (ныне Лакский район Республики Дагестан) в семье оружейника Хусейна. Он был выходцем из местной мусульманской интеллигенции. Со стороны отца в его роде были врачи, чиновники, ремесленники. Отец Сайфуллы-кади Хусейн Башларов и пять его братьев окончили известное в Нагорном Дагестане медресе в селении Согратль. Дядя Абдуллах Башларов был хорошим врачом. В последний период Кавказской войны он с семьей переселился на территорию имамата Дагестана и Чечни и чуть ли не до самого конца войны служил лекарем при войсках Шамиля. Другой дядя Гази Башларов после окончания войны занял должность сельского старшины (юзбаши) Ницовкры в российской администрации Дагестанской области. Хусейн Башларов работал ювелиром и оружейником. Вскоре после пленения имама Шамиля в 1859 г. он открыл мастерскую в Астрахани, куда в 1861 г. к нему переехала и его семья.

Согласно имеющимся сведениям, начальное мусульманское образование Сайфулла-кади получил дома. В Астрахани он учился в одном из местных медресе, а затем еще пять лет ходил в русскую школу, где неплохо выучил русский язык. В годы учебы в Астрахани он познакомился с татарами, обучавшимися с ним в медресе и в русской школе, которые в дальнейшем оказали значительное влияние на его деятельность. В 1869 г. он вернулся на родину, где устроился писцом при русском гарнизоне в Кумухе. В Нагорном Дагестане он продолжает учиться, совершенствуя свои знания в арабском языке, риторике, логике, хадисах и фикхе сначала у известного в Дагестане ученого Хасана ал-Кудали, у которого он также начал изучать медицину. В селении Кудали (ныне Гунибский район) он познакомился с будущим своим преемником Хасаном Хилми ал-Кахи, с которым в дальнейшем поддерживал дружеские отношения. С 1871 по 1875 гг. Сайфулла-кади обучался в согратлинском медресе у прославленного в Дагестане накшбандийского шейха Абдурахмана ас-Сугури (Согратлинского), с которым в свое время обучался и его отец Хусейн. Согласно некоторым сведениям, Абдурахман ас-Сугури хотел через Сайфуллу-кади открыть в с. Ницовкра новый тип медресе, где наряду с религиозными дисциплинами преподавались бы и светские. Это он мотивировал тем, что многие дагестанцы, получив духовное образование, не всегда могли найти работу по специальности, и им приходилось в поисках заработка осваивать другие профессии. Поэтому Абдурахман ас-Сугури считал необходимым, чтобы, помимо ученых-богословов, в этом медресе готовили бы специалистов разных профессий – врачей, ювелиров, оружейников и т. д. К сожалению, эта идея Абдурахмана ас-Сугури не была претворена в жизнь.

Уже в молодости Сайфулла-кади испытал гонения со стороны российских властей, опасавшихся мусульманского повстанчества на Северном Кавказе. Есть сведения, что он был сослан в Саратовскую губернию по подозрению в участии в антироссийском восстании 1877 г. и связях с согратлинским шейхом. В этом отношении интересно одно письмо Сайфуллы-кади, датируемое 27 июня 1878 г. В одном из своих писем на арабском языке некоему Саиду-афанди, видимо, сосланному в глубинку Российской империи за участие в восстании, Сайфулла-кади пишет о положении арестантов и отмечает: «… Все в здравии и благополучии, и нас печалит только разлука с Вами… Все, что случилось с нами (имеется в виду арест участников. – Ш.Ш.), произошло не по нашей воле, а согласно решению Всевышнего Аллаха и Его предписанию, которое ничто не изменит. И в нас нет ничего, кроме смирения Его воле и подчинения ей…». Далее Сайфулла-кади пишет об описи имущества сосланных арестантов, проведенной представителями царской администрации, о порядке отпуска арестованных на работы, о добровольцах, записавшихся на фронт. Примечательно, что в этот период сам Сайфулла-кади находился на родине, о чем свидетельствует конец письма: «От вашего слуги Сайфуллы б. Хусайна ан-Ницубкри 25 джумада II 1295 г. (28 мая 1878 г.). И я, упомянутый Сайфулла-кади, нахожусь в Кумухе в доме покойного Хаджи Ада». Вероятно, Сайфулла-кади был выслан в Саратовскую губернию в более поздний период.

В ссылке при посредничестве местных влиятельных татар Сайфулла-кади был прикреплен на работу к немецким врачам, приглашенным поволжскими колонистами из Германии. У немцев Сайфулла-кади, уже имея начальное медицинское образование, совершенствовал свои знания по медицине. В течение почти одиннадцати лет работая с немцами, он не только освоил немецкий язык, но и написал три книги по медицине. Одно из этих сочинений по медицине на арабском языке с рецептами на русском, латинском и лакском языках хранится в РФ ИИАЭ ДНЦ РАН. Другое сочинение на русском языке вместе с большинством его книг пропало во время погрома деникинскими войсками его дома в Темир-Хан-Шуре. Третье его сочинение по медицине на немецком языке, по словам Сайпуллаха Башларова, было на руках брата его отца – Гаджи-Абакара. К сожалению, о судьбе этого сочинения ничего не известно.

Есть сведения о том, что в 1889 г. Сайфулла-кади был аттестован немецкими врачами и получил врачебный диплом, позволивший ему стать практикующим медиком. До 1891 г. он работал врачом в Поволжье, затем три года во Владикавказе и еще четыре года в железнодорожной больнице Ростова-на-Дону. После многолетней врачебной практики он получил в 1905 г. место в одном из обновленных медресе Уфы, в котором он проработал до своего возвращения в Дагестан в 1909 г. Здесь необходимо отметить, что, в отличие от современных ему дагестанских ученых, высланных в разное время за участие в восстании 1877 года, Сайфулла-кади легче адаптировался к чуждой для него российской действительности в ссылке. Наряду с традициями средневековой дагестанской учености, он впитал в себя идеи мусульманского обновления из Поволжья, а также светской европейской науки. С другой стороны, это заставляло его острее ощущать свою неприкаянность, оторванность и от европейской, и от мусульманской культуры. Не случайно по прибытии в Темир-Хан-Шуру в одном из своих писем Хасану ал-Кахи он писал, что находится в некотором замешательстве: «Однажды удод, находясь в своем гнезде с плохим запахом, естественно, испытывая отвращение, захотел перелететь в другое, более чистое гнездо. Одна из его подруг птиц спросила его: «Куда ты собираешься переселиться?» Удод ответил: «Мое гнездо неприятно пахнет, и я хочу переселиться в чистое гнездо». Тогда птица сказала: «Переселение не поможет тебе, так как дело не в гнезде, а в тебе». Такое же состояние, как у этой птицы, и у меня. Я думал, что, переселившись сюда, переменив место жительства, я буду в лучшем положении, чем был у себя на родине. Однако здесь я в большем замешательстве, чем был дома».

По возвращении домой на деньги, выделенные крупными казанскими и астраханскими промышленниками и купцами, он построил дом в Темир-Хан-Шуре в районе железнодорожного вокзала. Следует отметить, что богатые казанские и астраханские коммерсанты финансировали многие торговые операции и благотворительную деятельность Сайфуллы-кади. В частности, на их деньги Сайфулла-кади купил при посредничестве известного дагестанского ученого и просветителя Абусуфьяна Акаева (1872–1931) 25 гектаров земли в селении Верхнее Казанище и передал их для кладбища, где впоследствии и был похоронен он сам. Крупные татарские промышленники хотели через Сайфуллу-кади открыть свои торговые представительства в Темир-Хан-Шуре, чтобы скупать у населения изделия местных мастеров: оружие, ювелирные украшения, изделия кубачинских мастеров, ковры, бурки и т. д., развивать торговые отношения с Дагестаном. Однако эти планы сорвала революция 1917 г.

К учению и религиозной практике суфизма Сайфулла-кади приобщился в изгнании, где прошла большая часть его сознательной жизни. Его первым наставником был накшбандийский шейх Хасбулат ал-Кустаки (Костекский) – один из преемников знаменитого накшбандийского шейха Махмуда-афанди (1810–1877) родом из селения Алмалы, расположенного в Северном Азербайджане, по имени которого называется отдельная ветвь накшбандийа-муджадидийа на Северном Кавказе – махмудийа. Вот как описывает эту встречу Сайфулла-кади: «С известным ученым Хасбулатом ал-Кустаки нас связывала тесная привязанность.

Я учился у него и читал под его руководством книгу «Силк ал-‘айн» (сочинение по суфийской этике автора ‘Абд ал-Кадира б. Хабиба ас-Савади, пользовавшееся широкой популярностью в Дагестане). Затем я сказал ему, что хочу стать его мюридом. Он сказал: «Ко мне явилась душа моего шейха Махмуда ал-Алмали и сказала, что твоим наставником будет шейх Мухаммад-Закир ал-Чистави, который занимает высокое положение [в суфизме], и что ты будешь у него весною». Я пришел в замешательство от этого. А он повторно сказал мне: «Я надеялся, что ты мне станешь сыном, однако повеление – от Аллаха, и произойдет так, что ты встретишься с Мухаммад-Закиром, да будет свята его тайна». После этого разговора я заболел и оставался в Костеке в течение четырех месяцев. Затем весной я попрощался с ним и отправился к Мухаммад-Закиру ал-Чистави».

Мухаммад-Закир ал-Чистави являлся одним из мюридов Махмуда ал-Алмали, которого тот впоследствии возвел в ранг наставника (муршида), передав Мухаммад-Закиру разрешение на наставничество (иджазу). Вскоре он встретился с накшбандийским шейхом Мухаммад-Закиром. Вот как описывает свою встречу с ним: «Шейх Абу ‘Убайда ал-Хусайни мне рассказывал, что его шейх как-то рассказал ему о нашей предстоящей встрече с ним (то есть о предстоящей встрече Сайфуллы-кади с Мухаммад-Закиром ал-Чистави). Это был великий шайх, обладающий рядом достоинств. Я никогда не видел, чтобы он хоть раз говорил с кем-либо о мирском. Однажды, когда я пришел к нему, он совершал муракаба (один из приемов в суфийской ритуальной практике, обозначающий самоконтроль, то есть контроль собственных ощущений, наблюдение и управление ими). Когда я встретился с ним, он обрадовался моему приходу. Вместе с ним при нашей встрече присутствовало около полутора тысяч его мюридов. Мухаммад-Закир посадил меня рядом с собою, и пока я находился рядом с ним, никто из его мюридов не сел. Он поручил мне совершать султан аз-зикр (самая высокая ступень теомнемии (зикра) в накшбандийской ритуальной практике) в течение сорока дней. Вскоре с разрешения своего шейха он покинул нас и вернулся к себе на родину… Я сказал, что вернусь к нему во второй раз, на что он улыбнулся и сказал: «Ты меня больше не увидишь». После смерти Мухаммад-Закира в поисках шейха Сайфулла-кади посетил Стамбул, Халеб, Дамаск, а потом вернулся на свою родину.

В дальнейшем Сайфулла-кади избрал своим муршидом другого шейха ветви Халидийа Зайнуллаха-афанди Расул-и ал-Ма’мури (Расулева, ум. 1917 г.), сторонника нового метода обучения в мусульманской школе (усул-и джадид). В городе Троицке на Урале (ныне Челябинская область) тот руководил большой суфийской ханакой. В одном из своих писем Хасану ал-Кахи Сайфулла-кади подробно описывает обстоятельства встречи с шейхом Зайнуллой-афанди. «Однажды душа моего шейха поручила мне отправиться к шейху Зайнулле ал-Мамури аш-Шарифи, живущему на востоке Сибири. После этого во сне я увидел святого (вали) Абдуллаха ал-Куби, который так же сказал мне: «Тебе необходимо отправиться к Зайнулле. После этого я опять увидел во сне Мухаммад-Закира, который, проверив меня, дал мне разрешение на наставничество (иджазу) и назвал меня «увайси». Так называют шейхов, которые получили разрешение на наставничество не от живых шейхов, а другим способом, например во сне. После этого я отправился к Зайнулле-афанди. По дороге я встретил одного человека, который заговорил со мной по-арабски, и это в местечке, где не было ни одного мусульманина!… Мы вместе продолжили путь, и этот человек оказался глубоким ученым, совершенным шейхом, одним из преемников Зайнуллы, который тоже шел к нему. Так мы прибыли в город Троицк и остановились в гостинице. Мой спутник отправился к шейху и вернулся с хорошим настроением… Утром я встретился с Зайнуллой, сыном Хабибуллы, преемником шейха Ахмада Дийа ад-Дином ал-Камашханави. (Один из известных шейхов в «золотой» накшбандийской цепочке, преемник известного на Ближнем Востоке шейха Джамала ал-Лайли ал-Макки). Он был образцом своего времени и самым ученым человеком своей эпохи. Он превосходил в своем достоинстве каких бы то ни было границ описаний [его положительных качеств]». В течение определенного времени Сайфулла-кади находился под наставничеством этого шейха, который в августе 1907 г. возвел его в ранг муршида. При этом он передал Сайфулле-кади халат, приписывавшийся четвертому праведному халифу и шейху тариката ‘Али б. Аби Талибу. Много странствуя по Поволжью и Северному Кавказу, Сайфулла-кади сблизился в г. Астрахани еще с одним накшбандийским шейхом, не принадлежавшим к ветви халидийа. Это был Мухаммад Салих б. ‘Абд ал-Халик ал-Иджави ал Караман-хани (из селения Кармановка?) ал-Ханафи ан-Накшбанди. Последний являлся также преемником шазилийского шейха из Медины саййида Мухаммада Али Захири ал-Витри ал-Хусайни ал-Мадани. В марте 1915 г. он передал Сайфулле-кади иджазу шазилийского тариката. Сайфулла-кади был также шейхом кадирийского тариката.

В Дагестане у Сайфуллы-кади появилось немало учеников. Его главным преемником стал вышеупомянутый Хасан Хилми ал-Кахи (ум. 1937 г.) из селения Кахиб (ныне Шамильский район), который ранее был возведен в ранг муршида Абд-ар-Рахманом-афанди из сел. Ассаб (ум. в 1905 г.) и Шуайбом-афанди из селения Багинуб (ум. в 1909-12 г.). Хасану Хилми Сайфулла-кади передал иджазу сразу трех тарикатов – накшбандийского, шазилийского и кадирийского. В дальнейшем силсила, объединяющая представителей этих трех братств, шла в Дагестане через аварских шейхов – преемника Хасана Кахибского Мухаммада из селения Ас-саб (ум. 1942 г.), Хумайда-афанди из селения Андых (ум. 1952 г.), Мухаммада Хусайна из селения Уриб (ум. 1967 г.), сына Хасана Кахибского Мухаммада Арифа (ум. 1977 г.), Мухаммада Са‘аду-хаджи из селения Нижний Батлух (ум. 1995 г.), Абд ал-Хамида-афанди из селения Верхнее Инхо (ум. 1977 г.), Хамзата-афанди из селения Тлох (ум. 1977 г.), Мухаммада-афанди из селения Хучада (ум. 1987 г.), Бадр ад-дина-афанди из селения Ботлих. Учеником предпоследнего был Саид-афанди Чиркеевский. Он, в свою очередь, передал иджазу только шазилийского тариката своим мюридам Арсланали-афанди (род. в 1954 г.) из селения Параул Карабудахкентского района, Абд ал-Вахиду-афанди из селения Какамахи Левашинского района и Мулла Мухаммаду из Закатальского района Азербайджана.

Сочинение Сайфуллы-кади Башларова «Мактубат». Дамаск, 1998. (На араб. яз.).

В своих взглядах в качестве суфийского наставника Сайфуллу-кади особенно беспокоила деятельность ряда представителей духовенства, претендующих на звание суфийского шейха, но не имеющих на это никаких оснований. Не случайно в своих письмах он особое внимание обращал на выбор истинного шейха теми, кто решил посвятить себя суфизму. В одном из писем Хасану ал-Кахи он писал: «…Знай, о брат, что у Аллаха есть праведные рабы, которые существуют для усиления религии. Аллах передал определенные деяния Своих творений в их руки с тем, чтобы они делали то, что является благом для людей, в соответствии с мудростью Аллаха и Его велением… Ты поставлен для этого дела. И многократная хвала Аллаху, за то, что он поручил тебе это дело… Всегда придерживайся того, что поручил тебе шейх, даже если его повеления противоречат твоим убеждениям, так как поистине он – лекарь твоего сердца, который знает то, что ты не знаешь. Поистине они – доверенные Всевышнего Аллаха на Земле. И нет ни у кого пути для того, чтобы причинить им зло мыслями, словами… Далее, ты просил меня дать наставления тебе. Просящий более разумнее и более сведущ, чем тот, кого просят!!! Какое наставление может быть от того, жизнь которого прошла в беспечности, его время прошло в пустыне так, что он потерял рассудок, стал растерянным, тот, кто плачет за то, что проявлял небрежность в отношении Всевышнего. (Здесь Сайфулла-кади сознательно принижает свое достоинство, тем самым высоко вознося степень Хасана ал-Кахи в знак своего уважения к последнему. – Ш.Ш.). Я по причине дружеской связи и привязанности между нами пишу тебе… Знай, о брат, что мюридов в наше время много. Тех же, кто претендует на шейхство, еще больше, чем мюридов… Не общайся с большинством шейхов нашей эпохи, с их мюридами и со спорящими с ними. Я путешествовал во многих странах и общался с разными рабами [Аллаха], и я не видел и не слышал более вредных, более скверных и более отдаленных от Всевышнего Аллаха, чем те, которые утверждают, что они самые совершенные суфии. Свою суть души они считают совершенной и внешне проявляют это в своем образе. Вместе с тем они не веруют в Аллаха, в Его посланника и в Судный день. Они не придерживаются твердых рамок шариата. Я видел многих таких в Дагестане. Они утверждали, что являются шейхами, вместе с тем они не являлись последователями совершенного шейха. Некоторые из них утверждают, что получили разрешение [на наставничество] от души шейха или же во сне. Это не является ничем, кроме как их фантазией, да проклянет их всех Аллах. Да сохранит вас Аллах от того, чтобы в вашем селении жил хоть один из них. Нет у них другой заботы, кроме этих бренных мирских благ. Да убережет нас Аллах от этого… Оберегай свой взор от [таких] шейхов, [их] муридов и остерегайся их общества. Клянусь Аллахом, это – явное заблуждение. Встреча с шайтаном более безопасна, чем встреча с ними… Знай, о брат! Если к тебе придет мюрид от другого шейха и будет просить тебя стать его наставником, тебе необходимо поручить ему вернуться к своему первому шейху и объяснить ему, что если бы его первый шейх не был бы истинным, то не отвернулась бы душа этого мюрида от него, так как душа стремится к плохому. И доведи это наставление до него. Это покажет на совершенство и истину твоего тариката. Я видел много наших шейхов, да простит их Аллах, которые привлекали к себе других мюридов приукрашенными, лживыми словами и ложной хитростью. Да убережет нас Аллах от этого обмана, особенно от влечения к богатым только из-за их богатства, или же от увеличения числа мюридов, благодаря которым [шейх] станет известным среди людей… Если шейхи в наше время не в состоянии познать свои души и не могут отличить веру от неверия, как же они могут познать Всевышнего Аллаха и на какой путь они могут наставлять [людей]? О мой брат! Поистине в нашей области в великую [накшбандийскую] цепочку попали посторонние люди из-за шейхов, которые вводят нововведения. Путем совершения этих новшеств они притягивают к себе сердца людей. И [люди] полагают, что эти новшества являются дополнением к этому тарикату!!! Но это совсем не так. Напротив, общество [таких шейхов] усердствует в разрушении и уничтожении тариката. Они не знают истинную суть великих [шейхов] тариката. Да направит их Всевышний Аллах по правильному пути! Таким мюридам и их наставникам необходима помощь великих шейхов, их поддержка и следование их примерам». Далее Сайфулла-кади делится своими философскими размышлениями о трудностях и испытаниях, преследующих человека в этом мире: «…Я знаю, что у тебя нет большого богатства этого бренного мира. Умеренность для тебя лучше, чем мир, наполненный золотом. Ты знаешь, что мир – это темница для верующего, и эта темница по своей сути соответствует боли, горю и несчастью. И не следует проявлять беспокойство по поводу изменения твоего состояния и отсутствия надежды на что-либо. Поистине после трудностей вскоре наступает легкость. Всевышний Аллах сочетает одну трудность с двумя легкостями. А я говорю: нет трудности в следовании религии, нет легкости в совершении грехов, и нет чести и славы в угнетении и беззаконии. Мирские дела – это те, в которых нет пользы. Нет достоинства в этом мире до тех пор, пока человек не занимается духовным самосовершенствованием. Призывай своих мюридов к благочестию и богобоязненности, ибо это огромная милость для них. И я прошу Аллаха, чтобы он даровал нам правильный путь. Это все, и мир [вам] от слуги немощных Мир Сайфуллаха ал-Хусайни. 27 февраля 1304 г. (1887 г.)».

В своем религиозном мировоззрении Сайфулла-кади жестко отстаивал интересы суфийских традиций в Дагестане. В этом отношении интересно еще одно его письмо, адресованное Хасану ал-Кахи. Как-то Хасану ал-Кахи попали в руки стихи, приписываемые известному ученому и политическому деятелю Наджмуддину ал-Хуци (Гоцинскому), с критикой некоторых положений накшбандийского учения, содержащихся в книге Хасана ал-Кахи «Танбих ас-саликин». Хасан ал-Кахи в свою очередь обратился к Наджмуддину ал-Хуци с просьбой уточнить, действительно ли тому приписывают авторство этих стихов. Наджмуддин ал-Хуци уклончиво ответил, что не помнит, действительно ли он написал эти стихи. Тогда Хасан ал-Кахи обратился с тем же вопросом к Сайфулле-кади, на что тот ответил: «Поистине, эти стихи, несомненно, написаны им, не сомневайся в этом!» Тот факт, что Сайфулла-кади сразу определил авторство этих стихов, может говорить о том, что он был хорошо знаком с поэтическим творчеством Наджмуддина ал-Хуци, так что по стилю изложения сразу установил автора. Далее, опровергая мнение автора этих стихов, Сайфулла-кади добавляет: «Если он (Наджмуддин ал-Хуци) отрицает правомочность [в шариате] зикра сердцем (один из приемов накшбандийской ритуальной практики) и считает это новшеством (бид‘а) [в исламе], значит он считает новшеством слова великих накшбандийских шейхов имама Раббани, Халида Сулаймани и других. Тому, кто отрицает принципы накшбандийского тариката, самому вначале надо познать смысл накшбандийского учения… В каждом тарикате свои особенности. Одни совершают тихий зикр, как в накшбандийском тарикате, другие совершают громкий зикр, как в тарикатах тиджаниййа и кадириййа, третьи начинают с громкого зикра и завершают тихим, как в тарикатах шазилийа и маданиййа. Каждый из этих тарикатов имеет свою структуру и форму. А отрицать тихий зикр в накшбандийском тарикате является не чем иным, как невежеством. Приписывать накшбандийцам громкий зикр также является невежеством и одним из доказательств лжешейхства тех, кто так утверждает… И то, что говорит порицаемый а лим-еретик Наджмуддин ал-Хуци, не имеет никакого значения».

Сайфулла-кади являлся не только видным ученым и суфием, но и принимал активное участие в общественно-политической жизни Дагестана. Он был одним из учредителей Союза мусульман России (СМР). В 1905 г. Сайфулла-кади был избран в руководящие органы СМР. По возвращении из первой ссылки в 1909 г. его избрали кадием при Дагестанском народном суде в городе Темир-Хан-Шура. Мнение М.А. Абдуллаева о том, что Сайфулла-кади был муфтием Дагестана, не соответствует действительности, так как известно, что первым муфтием Дагестана был избран Наджмуддин Гоцинский на общекавказском съезде во Владикавказе в мае 1917 г. На должности кадия в Дагестанском народном суде Сайфулла-кади оставался до 1913 г., когда вторично был выслан из Дагестанской области, на этот раз в Казанскую губернию. Причиной его вторичной ссылки явилась поддержка Сайфуллой-кади антиписарского восстания, стихийного движения дагестанских мусульман против введения русского делопроизводства в сельских и народных судах области, действовавших по мусульманскому и обычному праву. Однако уже в 1915 г. он был оправдан и вернулся в Дагестан, о чем свидетельствует запись в журнале регистрации губернатора Дагестанской области за № 62 от 6 марта 1914 г.: «Господин губернатор Дагестана генерал-лейтенант Вольский объявил населению области, что он устанавливает после этого дня в сельских судах русских писарей для ведения всех дел, находящихся в судопроизводстве в сельских судах на русском языке, с назначением им жалования не менее 30 рублей и приказал вернуть Сайфуллу Башларова, находящегося в ссылке в России, на свою родину через год». Вернувшись на родину, Сайфулла-кади продолжал работать кадием до своей смерти в 1919 г. После Февральской революции 1917 г. Сайфулла-кади стал членом Российского Учредительного собрания, вошел в состав Дагестанского временного областного комитета.

Неплохие отношения у него сложились с большевиками и их дагестанскими сторонниками из числа либеральной мусульманской интеллигенции, такими как Махач Дахадаев, Джалалуддин Коркмасов, Уллубий Буйнакский, Саид Габиев, Алибек Тахо-Годи. После установления Советской власти в Дагестане в 1918 г. его назначили заведующим Отделом духовно-шариатских дел Дагестанского военно-революционного комитета. В то время он пользовался огромным авторитетом в Дагестане. Видные политические и религиозные деятели Дагестана при решении сложных политических и религиозных вопросов обращались к Сайфулле-кади. Имея хорошие отношения с лидерами большевиков, естественно, что он не поддержал Наджмуддина Гоцинского, стремившегося к борьбе против социалистов. Сайфулла-кади был в числе тех, кто возражал против объявления Наджмуддина Гоцинского имамом, объясняя, что это несовместимо и со сложившейся политической обстановкой на данном этапе, и с установлениями ислама. В этом отношении необходимо привести случай, происшедший во время андийских событий – на горском съезде в Анди в августе 1917 г. Эти сведения были любезно предоставлены С.Г. Башларовым со слов очевидца беседы между Сайфуллой-кади и Наджмуддином Гоцинским в Анди Камиля Шейхилова (ум. в 1961), уроженца сел. Читаб Чародинского района, сына полковника царской армии Шейхилава Камилова.

На следующий день после избрания Гоцинского имамом, когда все приглашенные прибыли в селение Анди, с имамом встретился Сайфулла-кади, между которыми произошла следующая беседа:

Наджмуддин Гоцинский: Зачем ты пришел – как посланник большевиков?

Сайфулла-кади: Я пришел не как посланник большевиков, а как твой кунак.

– И что ты хочешь мне предложить?

– Я не распределяю руководящие должности, не назначаю и не снимаю с них. Но если ты встанешь на сторону большевиков, то ты станешь вместо меня руководителем Отдела духовных дел. А я сам уеду в Ницовкру и займусь духовным воспитанием молодежи.

– Что касается меня, то мне не нужно ни власти, ни должности, ни богатства. Все что я делаю – я совершаю по воле народа. Если народ против, я не стану воевать с большевиками.

– Сил у большевиков, которым ты противостоишь, становится все больше и больше по всей России. Не то что в Дагестане, но и по всей России нет силы, которая может остановить большевиков. Тем более ты со своими кинжалами их не остановишь. Пойми, пока мы, духовенство, есть, большевики вынуждены будут считаться с нами. Приняв их сторону, мы тем самым сможем оставаться мусульманами и наставлять людей на путь истины, но если ты пойдешь против них, то они уничтожат весь цвет дагестанского народа. Останутся только женщины и дети, которым они будут диктовать свои условия. Твой путь ведет к погибели.

Сам ты, в конце концов, либо эмигрируешь в Турцию, либо будешь уничтожен большевиками.

Немного подумав, Наджмуддин Гоцинский покачал головой, огляделся вокруг и сказал, что все уже зашло слишком далеко, люди не поймут его поступка, и он не может настоящее повернуть вспять. Расставаясь, Наджмуддин Гоцинский спросил шейха, что же произойдет с самими большевиками впоследствии? Сайфулла-кади попросил принести ему два речных камня, на что в свите Гоцинского раздался смех: не побить ли хотят имама?

«Вот что будет с ними», – ответил шейх, взяв в обе руки по камню, потер их друг о друга, объяснив этим, что большевики вскоре начнут уничтожать сами себя. Как известно, впоследствии действительно начались репрессии, и на скамье подсудимых оказались многие из тех, кто утверждал советскую власть в Дагестане.

Зиярат Сайфуллы-кади Башларова.

Смерть застала его в начале гражданской войны на Северном Кавказе. Скончался он в ночь на понедельник до утренней молитвы 1 сафара 1338 г.х. / 25 октября 1919 г. Его смерть так же была овеяна легендами. Как пишет Хасан ал-Кахи, в ночь смерти Сайфуллы-кади один из его мюридов видел сон, будто Сайфулла-кади скончался и на его погребальную молитвуявился сам Пророк Мухаммад вместе со своими сподвижниками. После этого явился ангел Джабраил вместе с другими ангелами и также совершил погребальную молитву.

Затем явился накшбандийский шейх Махмуд ал-Алма-ли с остальными умершими шейхами, и они совершили погребальную молитву над телом Сайфуллы-кади.

Сочинение Сайфуллы-кади Башларова «Канз ал-ма’ариф».

Интересные сведения, связанные с обстоятельством смерти Сайфуллы-кади, приводит его внук С. Г. Башларов. Когда в 1919 г. деникинские войска захватили Темир-Хан-Шуру, Сайфулла-кади лежал тяжело больной в своем доме. Поначалу деникинцы не беспокоили Сайфуллу-кади как духовного лидера мусульман. Однако в ночь перед смертью Сайфуллы-кади к ним в дом пришел один из офицеров деникинской армии и предупредил его жену, что кто-то донес им о тесном сотрудничестве Сайфуллы-кади с большевиками и утром должны прийти и арестовать его. Его жена Паханай позвала мюридов Сайфуллы-кади, которые решили вывезти его в Ницовкру Для этой цели они сколотили большой ящик, поместили в него Сайфуллу-кади, сверху накрыли соломой, запрягли двух самых тощих быков, чтобы их при выезде из Темир-Хан Шуры не отобрали деникинцы. При выезде из города их остановил деникинский караул, однако, видя, что ничего ценного их груз не представляет, отпустили их. В числе мюридов, вывозивших Сайфуллу-кади, был житель селения Верхнее Казанище Камарутдин и еще два мюрида Сайфуллы-кади. Доехав до селения Нижний Дженгутай, они открыли ящик, но обнаружили, что шейх уже умер. Тогда Камарутдин передал им завещание Сайфуллы-кади похоронить его на кладбище селения Верхнее Казанище и настоял на том, чтобы его похоронили именно там. После его смерти Паханай вывезла часть имущества и некоторое количество книг Сайфуллы-кади и вернулась в свое село Какашура, откуда она была родом. Остальная часть его имущества была разграблена деникинцами, а оставшиеся книги сожжены. Таким образом, Сайфулла-кади был похоронен на кладбище селения Верхнее Казанище (ныне Буйнакский район), где он провел последние годы своей жизни. Возле его могилы построили зиярат, который до сих пор посещают многочисленные мюриды шазилийского тариката. Кроме его могилы, на этом кладбище есть зияраты других шейхов дагестанской ветви шазилийа и накшбандийа – Мухаммада ‘Арифа ал-Кахи (Кахибского), сына Хасана ал-Кахи и Мухаммада ал-‘Асави (Ассабского).

Сайфулла-кади оставил значительное наследие в области медицины и суфизма. В Рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН хранится рукопись «Да’ират ал-ма‘ариф ат-тиббиййа». Данное сочинение представляет собой практическое руководство по медицине. Оно посвящено различным болезням человека и животных и лекарственным средствам для их лечения, приготовлению препаратов. В книге даются переводы рецептов с немецкого и русского языков на арабский язык. Названия препаратов даются также на немецком языке. В рукописи имеются также арабографические записи, выполненные на некоторых дагестанских языках.

Из наиболее известных его сочинений по суфизму – «Канз ал-ма‘ариф ва асрар ал-лата’иф» («Сокровищница знаний»), «Мавакид ас-садат» («Позиции святых»), «Мактубат Халид Сайфуллах ила фукара’ ахл Аллах» («Письма Халида Сайфуллы к бедным [рабам] Аллаха»). Что касается его сочинения «Канз ал-ма‘ариф», то это одно из наиболее крупных сочинений по суфизму, принадлежащих перу дагестанских авторов XIX–XX вв. В предисловии одного из списков этого сочинения сказано: «… Когда Сайфулла-кади ан-Ницубкри написал это сочинение, он из-за своей физической немощности не мог отредактировать его… И когда его постигла болезнь, он написал письмо Хасану ал-Кахи: «Если я умру и не успею отредактировать эту книгу, то сожги её». Перед смертью он также сказал Хасану ал-Кахи: «Завещаю тебе сжечь эту книгу». Вскоре после этого он умер, а эта книга продолжала оставаться в черновом варианте, без исправлений и редакции. В тексте были пропуски, на которые указывал сам автор. Хасан ал-Кахи захотел отредактировать эту книгу… так как ему было жалко её сжечь. Он понял, что тем, кто следует указаниям этой книги, будет большая польза, чем от её уничтожения. И он проводил все дни и ночи над редакцией этой книги и назвал её «Канз ал-ма‘ариф», как слышал от самого автора. Однако и сам Хасан ал-Кахи не успел завершить редактирование этой книги. Тогда Шамсуддин ал-Кахи по глоссам, оставленным предыдущими шейхами, завершил эту книгу». Это сочинение объемом 378 листов состоит из семидесяти трех глав, где подробно рассматриваются вопросы ритуальной практики накшбандийского тариката: глава о покаянии и его условиях; о достоинствах накшбандийского тариката; о разъяснении ступеней единобожия; комментарии слов, широко используемых в суфийской терминологии; об этике мюрида по отношению к шейху; о признаках истинных шейхов и «лжешейхов», о ступенях, «стоянках» накшбандийского тариката и т. д.

Что касается его другого сочинения «Мактубат…», то эта книга в 1998 г. была издана в Дамаске в издательстве «Дар ан-ну‘ман ли-л-улум» под редакцией ‘Абд ал-Джалила ‘Ата ал-Бакри. Как пишет в своем предисловии редактор: «Это – первое издание этой драгоценной книги, которая включает в себя письма шейха Мир Халида Сайфуллы ан-Ницубкри… К нам попала эта рукопись, переписанная 25 раби‘ II 1377 г. (20 ноября 1957 г.) одним из кахибских мюридов, возможно Мухаммад Умаром ан-Нахри, который и собрал эти письма». Это сочинение состоит из восьмидесяти семи писем Сайфуллы-кади своим мюридам, в которых подробно освещены многие аспекты ритуальной практики накшбандийского и шазилийского тарикатов, а также ответы Сайфуллы-кади на вопросы своих мюридов.

Сайфулла-кади остается одним из наиболее почитаемых шейхов среди мюридов наиболее многочисленной линии тариката в Дагестане. В 1990-е годы его именем были названы Исламский университет в городе Буйнакске и Исламский институт в селении Комсомольское Кизилюртовского района Дагестана. В ритуальной практике дагестанской ветви шазилийа при совершении рабита для духовной связи мюрида с наставником посредством воссоздания в сердце его образа берется образ Сайфуллы-кади.

Сайфулла-кади сыграл исключительно важную роль в духовной жизни дагестанского мусульманского общества. К сожалению, имя этого выдающегося духовного деятеля и миротворца мало известно широкой массе общественности. Творческое наследие Сайфулла-кади не изучено, а многие его труды не стали достоянием широкого круга общественности. Однако в памяти народа он остается как святой человек, замечательный ученый, поборник братства всей мусульманской уммы и социальной справедливости.

Литература.

1. Абдуллаев М.А. Суфизм и его разновидности на Северо-Восточном Кавказе. Махачкала, 2000.

2. Материалы дагестанского объединенного историко-архивного музея. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1.

3. Мир Халид Сайфулла б. Хусайн Башлар ан-Ницубкри. Мактубат Халид Сайфулла ила фукара’ ахл Аллах. Дамаск, 1998. (На араб. яз.).

4. Мир Халид Сайфулла б. Хусайн Башлар ан-Ницубкри. Канз ал-ма‘ариф ва асрар ал-лата’иф. (Копия рукоп. на араб. яз.) Из личного архива автора.

5. Мир Халид Сайфулла б. Хусайн Башлар ан-Ницубкри. Да’ират ал-ма‘ариф ат-тиббиййа // Рукоп. фонд ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. М.-С. Саидова. № 94.

6. Хасан б. Мухаммад Хилми ал-Кахи. Сирадж ас-са‘адат. Рукопись на арабском языке, хранящаяся в мечети с. Обода Хунзахского района.

7. Шихсаидов А.Р., Омаров Х.А. Каталог арабских рукописей (коллекция М.-С. Саидова). Махачкала, 2005.

8. Шуайб б. Идрис ал-Багини. Табакат ал-хваджакан ан-накшбандийа ва сдт маша’их ал-Халидийа ал-Махмудийа. Дамаск, 1996. (На араб. яз.).

Али Каяев – последний энциклопедист Дагестана.

А.Р. Наврузов.

Каяев Али сын Абдулгамида (или, как его называли в Дагестане, Замир-Али), выдающийся дагестанский ученый-энциклопедист и мусульманский педагог-просветитель, родился в 1878 году в селении Кумух Лакского округа в семье узденя – оружейных дел мастера. Отец будущего ученого – Абдулгамид был искусным мастером – оружейником, работал на отходе, преимущественно в Закаталах. В 1884 году он трагически погиб. Али в год гибели отца исполнилось 7 лет.

Али Каяев (1878–1943).

Как и все сверстники, Али начал учиться в примечетской школе у известного в селении арабиста Гази Сейидгусейнова. Изучал грамматику арабского языка, риторику, логику, тафсир, хадисы, мусульманское право – фикх шафиитского толка, основы математики, астрономии и другие светские науки. Первый наставник Али был человеком широко образованным, прекрасно владел арабским, русским, персидским и турецкими языками. Он имел личные контакты с известными учеными – арабистами своего времени. Гази Сейидгусейнов обучал своих воспитанников как религиозным, так и светским дисциплинам. Он сыграл в судьбе будущего ученого очень важную роль. Видя необычайную одаренность Али, он настойчиво убеждал его не прерывать учебу и всеми средствами содействовал занятиям своего воспитанника.

Уже в годы учебы Али выделяется среди сверстников интересом к знаниям. После окончания примечетской школы в Кумухе Али Каяев совершенствует свои знания у различных дагестанских алимов. Это Халил – эфенди из селения Тлярош и Джабраил из селения Хочода, Курбан-Алил Мухаммад-эфенди из сел. Шулани и Муртазали – эфенди из селения Кудали, Хантатаев Мирза – Кади-эфенди из сел. Балхар, Шейх-Али – эфенди, Махди-Мухаммад-эфенди и Абдуразак – эфенди из сел. Согратль. Известно, что Замир-Али учился также в медресе селений Унчукатль и Параул (к сожалению, имен его учителей в этих селах определить пока не удалось).

По свидетельству известного знатока арабоязычной литературы Дагестана Нурмагомедова Нурмагомеда Гаджиевича, близко знавшего Али Каяева, большую роль в становлении будущего ученого сыграл Шейх-Али– эфенди Согратлинский. От всей души полюбив своего воспитанника, он предоставил в его распоряжение свою богатую библиотеку, поддерживая интерес Али Каяева к научным изысканиям. В Согратле Али Каяев проучился около пяти лет.

В годы учебы он интересуется мусульманским законодательством, историей и этнографией, астрономией. Обладая незаурядными природными дарованиями, он почти в полсрока завершает традиционную в Дагестане 15–20-летнюю программу арабоязыч-ного образования.

В 1899 году Али Каяев по заказу своего первого учителя Гази Сейидгусейнова снимает копию с известной хроники Мухаммед-Тахира ал-Карахи «Блеск дагестанских шашек в некоторых битвах Шамиля» и посылает её в дар астраханскому учёному Абд ар-Рахману. О научной ценности труда двадцатилетнего Каяева свидетельствует тот факт, что его рукопись стала одной из трёх копий, положенных в основу «Хроники Мухаммед-Тахира ал-Карахи», изданной в 1941 году А.М. Барабановым под редакцией И.Ю. Крачковского.

Вскоре по приглашению астраханского ученого Абд-ар-Рахмана Али Каяев выезжает в Астрахань, где работает в качестве преподавателя медресе и одновременно углубляет свои знания. Астраханский период учения окончательно определил востоковедческую ориентацию Али Каяева. В 1905 году он приезжает в Каир с целью поступления в известный в мусульманском мире университет Ал-Азхар.

Авторы монографии Ю. Меджидов и М. Абдуллаев, посвященной жизни и творчеству Али Каяева, освещая этот период ученого, пишут: «Нам не удалось подробно выяснить обстоятельства жизни ученого в Каире. По одной версии, Каяев не поступил в Ал-Азхар, так как университетская программа не удовлетворяла его запросам. Но в течение двух лет самостоятельно изучал труды восточных ученых в университетской библиотеке и одновременно вел курс арабского языка в одном из приуниверситетских медресе. По другой версии, он поступил в университет и в кратчайший срок (за два года) усвоил всю программу и имел университетский диплом».

Автор первой версии – И.Х. Курбаналиев из сел. Унчукатль, а второй – уже упомянутый выше арабист М.Г. Нурмагомедов.

М. Абдуллаев и Ю. Меджидов отдают предпочтение первой версии, основанной на воспоминаниях И.Х. Курбаналиева.

Версия М.Г. Нурмагомедов а, на наш взгляд, более близка к истине. Согласно его воспоминаниям, в Ал-Азхаре в годы учебы Али Каяева обучалось около 17 тысяч студентов из разных мусульманских стран. Из этого количества студентов первым по своему прилежанию и знаниям в различных областях науки был студент – выходец из Индии. Вторым по тем же параметрам признавали самого Али. Далее М.Г. Нурмагомедов утверждает, что Замир-Али после двух лет обучения, экстерном сдав экзамены, получил диплом, и ему предложили вести курс арабского языка в университете.

В Каире Али Каяев ознакомился со взглядами Мухаммада Абдо (1834–1905), Джамалудина ал-Афгани (1839–1909), Рашида Рида (1865–1935) (с последним был знаком лично), которые являлись известными представителями исламского модернизма начала XX века. Они выступали за приобщение мусульманских народов к европейской цивилизации, пропагандировали естественнонаучные знания, светскую культуру, т. е. приспосабливали ислам к капиталистическим отношениям. Али Каяев глубоко проникся их идеями и стал их последователем.

Рашид Рида привлекает Али Каяева к сотрудничеству в реформистском журнале «Ал-Манар». Работа Каяева в журнале, видимо, была весьма плодотворной, и в знак признательности Рашид Рида преподносит Али рукопись своего труда по вопросам реформизма.

В 1908 году Али Каяев переезжает из Каира в Стамбул, чтобы ознакомиться с трудами восточных ученых, сосредоточенных в местных научных центрах. Но был арестован и выслан в Россию за радикальные взгляды.

Вернувшись через Одессу на Кавказ, Али Каяев находит здесь широкое поле для просветительской деятельности. В селении Гунделен Терской области (ныне Кабардино-Балкария) он открывает медресе, где увлеченно работает с учениками. Здесь Али Каяев впервые на Кавказе реформировал систему мусульманского образования, переориентировав ее на изучение истории и светских наук – математики, истории, естествознания.

В 1913 году Али Каяев переехал в г. Темир-Хан-Шуру (ныне Буйнакск) Дагестанской области.

Когда в марте 1918 года в Дагестане началась гражданская война, Али Каяев перебрался в Кумух, где на свои средства открыл медресе.

В 1918–1928 гг. Али Каяев руководил крупнейшим в районе медресе при соборной мечети. В нем обучалось около 300 учащихся со всех концов Дагестана. Здесь он безвозмездно обучал детей горцев разных национальностей. Али Каяев продолжал реформу преподавания, значительно расширив круг изучаемых дисциплин. В их число были введены химия, физика, алгебра, геометрия, география, естествознание, астрономия, родная история и лакский язык.

По уровню образования школа Али Каяева не уступала крупнейшим мусульманским университетам начала XX века в России и за ее пределами.

У Али Каяева учились известные представители либерально-демократической интеллигенции Дагестана начала XX века – М. Алиев, Г.Гитинаев, К.Закуев, И.-Х. Курбаналиев, Г. Саидов, М.-Д.Шамхалов и др.

Его учеником был крупный дагестанский ученый советского времени М.-С.Саидов.

На примере своего медресе Али Каяев блестяще доказал, что его воспитанники по уровню и качеству знаний значительно превосходят своих сверстников в обычных светских школах. Али Каяев предложил новые методы обучения, практически реализованные им на практике в Кумухе.

Али Каяев писал, что в начальных школах Дагестана, в которых не знают ни слова по-арабски, начинают обучение по известному у нас сочинению – тасрифу, написанному, как все это знают, на арабском языке. Наряду с этим, замечал А. Каяев, все мы знаем и наблюдаем, что учащиеся не понимают ничего ни по тасрифу, ни по тем книгам, которые они изучают после, – они начинают понимать только спустя долгие годы. И учителя тратят усилия на их обучение, и затуманивают умы учащихся, и, быть может, это является причиной их отдаления от науки и забрасывания ее навсегда.

А. Каяев считал, что необходимо отказаться от такого метода и обучать начинающих основам морфологии и синтаксиса на языке, на котором они разговаривают.

Али Каяев главное внимание уделял реформе методов обучения, направленной на то, чтобы облегчить распространение знаний среди населения. Он писал, что начинать обучение детей на арабском языке нецелесообразно, ибо они еще не знают его. Следует первоначальное обучение вести на родном языке, а изучение арабского языка не следует начинать с грамматики. Эти рекомендации были не просто пожеланиями, а выводами из практики и опыта самого Каяева.

Каяев хорошо знал задачи педагогической науки, понимал большую ответственность педагога за обучение и воспитание молодого поколения перед обществом. Об этом свидетельствуют его многие советы и рекомендации.

Али Каяев, как и другие дагестанские просветители, был убежден в реформе методов обучения и образования в школах Дагестана. Он предлагает опираться при обучении на методические разработки Ибн Халдуна, в частности, рассматривая арабский язык, логику как инструмент для изучения других наук. Он предлагает не ограничиваться отвлеченным изучением правил арабского языка, а учить учащихся, как применять эти правила на практике. Али Каяев замечает, что учителям арабского языка, логики необходимо обращать внимание на цели обучения и обращаться при этом к Ибн Халдуну.

Он считал, что дагестанские ученые должны обучать в школах рационалистическим и шариатским наукам, таким как тафсир, хадис и его основы, арифметика, история, география с выбором самых лучших книг, обеспечивающих самый короткий путь к достижению поставленных задач обучения.

В первую очередь, как считал А.Каяев, надо, чтобы начальное обучение было на дагестанских родных языках, чтобы дагестанские (родные) языки утвердились в молодых сердцах, чтобы они знали, кто они, а кто другие. Когда родной язык утвердится, то пройдет страх перед обрусением, отуречиванием или арабизацией. А затем их можно обучать и арабскому, и турецкому, и русскому, и всем европейским языкам.

Таким образом, Али Каяев еще в 1917 г. высказывался за введение родных языков в школах начального обучения.

Особое значение Каяев придавал изучению географии, астрономии и физики. По его мнению, эти науки сделали большой скачок в своем развитии и играют важную роль в расширении знаний. Не случайно он написал книги, посвященные этим наукам: «Трактат по новой астрономии», «Физическая география», серию статей по экономической географии, отдельные статьи по физике и химии.

Каяев считал необходимым сохранить в мусульманских школах изучение ислама. Он стремился не только ввести новые, важные для жизни предметы, но и обновить систему арабо-му-сульманского образования. Учитывая религиозное воспитание, полученное им в детстве и оставившее глубокий след на всем его творчестве, мировоззрение Каяева не могло не быть противоречивым. Свои идейно-теоретические концепции он строил на почве окружающей его реальной жизни, с учетом духа времени. Он был убежденным просветителем-демократом, видевшим в науке и просвещении решающее средство для улучшения жизни, развития культуры и прогресса общества.

Борьба Али Каяева за обновление системы и методов обучения, его новаторская педагогическая деятельность оказали благотворное влияние на школьное дело не только в Дагестане. Его творчество сыграло положительную роль в достижении прогрессивной мысли дореволюционного Дагестана, стало фактором, способствовавшим культурному возрождению республики.

Али Каяев живо интересовался общественно-политической жизнью в мире, России и на Кавказе, сотрудничая в различных либерально-демократических изданиях.

В 1913 году по инициативе Бадави Саидова, служившего начальником канцелярии генерал-губернатора Дагестанской области, Али Каяев был привлечен к изданию газеты на арабском языке «Джаридат Дагистан» (Газета Дагестан). М.-М.Мавраев по просьбе Бадави Саидова отправляется в селение Гунделен за Али Каяевым и привозит его в Темир-Хан-Шуру Али Каяев становится фактически главным редактором этой газеты. Газета «Джаридат Дагистан» выходила в 1913–1918 гг. и доставлялась по подписке.

Роль и заслуга газеты «Джаридат Дагистан» в пропаганде мусульманских идей просвещения в силу ряда причин по достоинству не оценены до сих пор. Ёе роль, место и значение трудно переоценить, и она по праву занимала достойное место в пропаганде просветительских идей среди мусульманских народов Дагестана и Северного Кавказа. Газета с благодарностью была воспринята населением Дагестана, Чечни, Черкесии, Притеречья, Кубани, Ставрополья, Туркестана и Азербайджана.

Созданная по инициативе царской колониальной администрации, газета «Джаридат Дагистан» не стала перепечаткой «Дагестанских областных ведомостей», а смогла стать вполне независимой, имеющей самостоятельное направление газетой.

Газета «Джаридат Дагистан» сплотила вокруг себя наиболее прогрессивных деятелей арабоязычной интеллигенции, таких так Абусуфьян Акаев из Нижнего Казанища, Аскер Кади из Дженгутая, Гамзат из Цада, Мухаммад Дибиров из Караха, Мас‘уд из Могоха, Муртада из Кудали, Мас‘уд из Чечни, Ахмед-Курди Закуев из Кумуха, Саид Габиев, Сайфулла Башларов, Тут ал-Баруки и Яхйа аш-Шафари из Черкесии, Хаджиали из Согратля, Кади-Мухаммад Алхасов из Урахи, Хаджи-Идрис из Костека, Муса из Сумбатля, Ахмед Рида из Бакуги, Гази-Мухаммад из Аварии и многих, многих других.

Статьи мусульманских реформаторов и просветителей Дагестана и Северного Кавказа – джадидов и их сторонников, опубликованные в газете, сыграли чрезвычайно важную роль в перестройке религиозного сознании общества в этот сложный исторический период, перенося на почву Дагестана и Северного Кавказа идеи западноевропейских мыслителей, подготавливая умы к усвоению идей о прогрессе, социальной справедливости, к борьбе за национальную независимость, свободу и прогрессивное развитие. Газета, действительно, стала притягательным центром, очагом и организатором всего мусульманского просветительского движения в Дагестане и на всем пространстве Северного Кавказа в период с 1913 по 1918 годы. Благодаря ее деятельности у передовой части интеллигенции формировались представления о дальнейших путях развития дагестанского общества, была подготовлена и вышла из его среды плеяда выдающихся организаторов и руководителей его дальнейшего переустройства.

За время работы в газете Али Каяев прошел сложный путь эволюции своего мировоззрения – от просветительства до понимания проблем социал-демократии.

Газета «Джаридат Дагистан». 1915 г.

Период работы в газете был наиболее плодотворным в жизни Али Каяева, принесший ему огромную популярность и авторитет в Дагестане, на всем Северном Кавказе и далеко за его пределами.

При этом он активно сотрудничает также в газетах «Илчи» (Вестник) – печатном органе дагестанского просветительно-агитационного бюро и «Чанна Цукку» (Утренняя звезда) – общественно-политической и литературной газете.

Начавшаяся гражданская война и закрытие газеты «Джаридат Дагистан» вынудили Али Каяева в марте 1918 года переехать из Темир-Хан-Шуры в Кумух.

Февральская революция вовлекает Али Каяева в водоворот общественной жизни. Каяев приветствовал Февральскую революцию 1917 года, увидев в ней начало освобождения народов Кавказа от царского колониального режима – он даже напечатал в газете «Джаридат Дагистан» статью, посвященную изложению решений Седьмой (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП.

Он избирается в состав Дагестанского областного Совета и с января 1918 года становится членом Исполнительного комитета, где примыкает к демократическому крылу. Но в марте 1918 года, когда к власти в области пришло крайне правое крыло мусульманской партии во главе с идейным противником Али Каяева Наджмуддином Гоцинским (1859–1925), он вышел из состава правительства.

Помимо преподавательской работы, Али Каяев продолжает активно заниматься научной деятельностью. Он поддерживает дружеские и научные контакты с известными дагестанскими учеными и просветителями: К. Закуевым, Б. Саидовым, А. Акаевым, Г. Гузуновым, Ю. Муркелинским и др.

После того как Кавказ пережил сначала «белый», а затем «красный» террор, Али Каяев разочаровался в революции. Уже весной 1918 года он перестал участвовать в общественной жизни Дагестана. Большую часть времени проводил в Кумухе, занимаясь преподаванием, научной и писательской работой. Кроме того, в 1918–1925 гг. служил председателем шариатского суда в селении Кумух.

Новый этап в его деятельности – работа по приглашению правительства Дагестана в республиканском краеведческом музее(1926–1928) и Дагестанском научно-исследовательском институте (ноябрь 1928 – октябрь 1930).

В 1928 году он по заданию правительства пишет историю гражданской войны в Дагестане (на лакском языке). Работа сохранилась в рукописи. В этой связи представляет интерес письмо А.Тахо-Годи к Али Каяеву:

«Дагестанское правительство постановило издать книгу по истории Дагестана с изложением событий, происшедших после свержения Николая Романова с российского трона. Цель написания такой истории – прославление героизма дагестанских народов, осветить перед всем миром их прогресс, чтобы обессмертить имя Дагестана и его героев, сражающихся за свободу.

…Согласно постановлению правительства Дагестана Вам следует написать историю того, что Вы видели и что Вы знаете относительно вышеуказанного и вообще, как все было, поскольку Вы – из числа прогрессивных деятелей и руководителей во время борьбы с казаками. Вам надлежит доставить эту книгу нам до 15 ноября сего года».

В 1928–1930 гг. он много ездил по горным районам ДАССР, собирая материалы по истории и этнографии горцев. Али Каяев – один из основателей Рукописного фонда Института национальной культуры. Им собраны богатейшие материалы по фольклору горцев, составившие более десяти объёмистых папок. Он сосредоточил в Фонде многочисленные материалы по истории материальной и духовной культуры народов нашей республики, сохранив их для будущих поколений. Эта работа проходила в условиях, когда по всему Дагестану уничтожались книги и рукописи на арабском языке, а за их хранение люди подвергались преследованиям.

Сталинские репрессии не обошли и его самого. В 1930 году по необоснованному обвинению в принадлежности к религиозной организации, ставившей якобы целью свержение Советской власти в Дагестане, Али Каяев был арестован НКВД и сослан на 5 лет в Челябинск. Затем по состоянию здоровья был перевезен для отбытия наказания в Воронеж.

Следует отметить, что Али Каяев был одним из первых репрессированных ученых-арабистов Дагестана. Но это не могло остановить его научной деятельности. Из ссылки он писал Д.Коркмасову, Председателю Совнаркома Дагестана:

«Уважаемый Джелалэтдин!

В настоящее время нахожусь в городе Воронеже, работаю сторожем. Узнав Ваш адрес, решил написать письмо, не забыв оказываемую Вами мне помощь и то, что Вы давали мне возможность работать по истории Дагестана.

Несмотря на неподходящие условия, я продолжаю работать и уже написал большую часть «Истории» и, можно сказать, окончил, что было мне здесь возможным.

Имею переписку с товарищем Шовкринским, кому и собираюсь послать её для обозрения. По-моему, если бы я находился в Дагестане, «История» бы вышла хорошая и точная.

Пробую добиться разрешения поехать в Дагестан и докончить начатую работу, для чего и решил, с большими надеждами на Вас, послать Вам моё заявление для направления куда следует. Не чувствуя за собой никакой вины, прошу оказать последнюю мне Вашу услугу и ответить мне письмом с Вашими советами, чего буду ждать нетерпением.

Здоровье моё неважное, и работа, какую я несу, неподходящая. Живу одними надеждами скорого возвращения в Дагестан.

Еще прошу уделить для меня полчаса Вашего столь дорогого времени.

С почтением, Али Каяев».

Видимо, ходатайство Д.Коркмасова сыграло свою роль, и вскоре Али Каяев был досрочно освобожден. Уже 15 ноября 1934 года Али Каяев вновь приступил к своей работе в качестве сотрудника Научно-исследовательского института Дагестана в Махачкале. В эти годы он продолжал собирать материалы по дореволюционной истории Дагестана, много переводил с арабского, фарси, турецкого, ездил по селам Дагестана, работал в НИИ Тбилиси и Москвы.

Исследовательская деятельность Али Каяева высоко оценивалась в научных кругах республики. Профессор Г.-А.Д. Даниялов писал: «Со дня организации Института национальной культуры по 1938 год Али Каяев активно и неутомимо продолжал собирать материалы, способствующие воссозданию истории материальной и духовной культуры народов нашей республики. Помимо своих собственных исследований, свидетельствующих об исключительном трудолюбии Али Каяева, неоднократно побывав в большинстве районов Дагестана, он сосредоточил в Институте многие материалы, без которых трудно обойтись исследователю истории, языков и литератур народов Дагестана. Собранные им фольклорные материалы представляют большую научную ценность. Для многих поколений сохранены произведения устного народного творчества, бытовавшие в прошлом».

Работа в научно-исследовательском институте продолжалась вплоть до декабря 1938 года. В январе 1939 года последовал второй арест ученого. После года заточения в одиночной камере в феврале 1940 года он был на пять лет сослан в Казахстан. Причиной повторного ареста послужило опять-таки необоснованное, но стандартное для тех времен обвинение в принадлежности ученого к турецкой разведке, а также связях с «врагом народа» Д. Коркмасовым.

Перенесеные им невзгоды, аресты, ссылки не сломили Али Каяева как ученого.

В этой связи интересно привести письмо Дмитрия Кузьмича Крючкова, жителя г. Георгиевска Семипалатинской области, где ученый отбывал ссылку, сыну Али Каяева Нажмутдину:

«Здравствуйте, Нажмутдин Алиевич!

Получили от Вас письмо и стараемся ответить подробно о Вашем отце. Я, Крючков Дмитрий Кузьмич, вашего отца знал с октября 1940 года. А также мой отец, Крючков Кузьма Гаврилович, и живущие в этом районе другие соседи, знали мы его потому, что по соседству с нашей усадьбой была расположена баня коммунального хозяйства, где он жил и работал сторожем.

Жил он в очень плохих условиях. Что из себя представляла баня: от стены до крыши окон не было, печи не было. В первоначальное наше знакомство я увидел дым в бане, зашел туда, смотрю, сидит измученный старик в шубе среди углей, спрашиваю: «Что, старик, делаешь?» – «Да вот, греюсь я». Побеседовал с ним, смотрю, старик образованный, предложил ему приходить к нам греться, попить чаю. И так с этой поры старик стал часто заходить к нам. Не раз мне приходилось его спасать от сильных буранов. Пойдет на базар, обратно идёт, его ветром сбивает. Я лично очень любил беседовать с ним об истории. Он охотно рассказывал, что он в свою пору видел быт разных народов и изучал их.

И вот в этой бане старик писал какую-то историю на арабском языке. Я очень удивлялся его натуре, сутками читал в таком холоде, писал на разных клочках бумаги, чернила даже оттаивал на огне, все говорил мне: «Пишу, сынок, ценное дело будет, люди будут читать».

И так у меня было знакомство с ним до осени 1941 года. В декабре 1941 года меня мобилизовали в армию, старик мне все говорил: «Не бойся, главное, наша возьмет, живой домой придешь». Так и сбылось: в 1947 году демобилизовался домой. Когда приехал, уже старика не было.

С получением сегодняшнего письма я опросил подробно отца, мать. Они говорят, что старик перед приездом сына жил на квартире у одной старой казашки. Во время войны к нему приехал сын с Дальнего Востока (к нему приезжал старший сын Абдул-меджид, служивший на Дальнем Востоке, который перед отправкой на фронт сумел навестить отца. – А.Н.). Старик с радостью знакомил моих родителей со своим сыном, было это примерно в 1942 году. Старик был рад приезду сына, передал ему все написанные труды и сказал: «Я своё дело сделал, сына увидел».

В декабре 1943 г. он заболел тифом, хозяйка дома, где он жил, сдала его в больницу тяжело больным. На второй день он умер, похоронили его на русском кладбище, но как его хоронили и где, никто не знает, но, думаю, можете себе представить, как хоронят беспризорных. Мать говорит, что он до последнего дня ходил с большой температурой, ему советовали обратиться к врачу, но разве он пошел бы в таком состоянии, да и уже ему тяжело было ходить.

С приветом к Вам и Вашей семье Крючков Дмитрий Кузьмич, Крючков Кузьма Гаврилович, Крючкова Матрена Максимовна. 26/10.1957 года».

Энциклопедический словарь «Лакский язык и история» (на лакском языке). Москва. 2006 г.

Несмотря на последующие розыски, предпринятые сыном ученого Абдулмеджидом, обнаружить место захоронения Али Каяева так и не удалось.

13 апреля 1957 года дело Али Каяева было пересмотрено и отменено за отсутствием состава преступления. Али Каяев был полностью реабилитирован Ростовским военным трибуналом.

Али Каяев оставил огромное литературное и научное наследие на арабском, турецком и лакском языках. До сих пор оно полностью не собрано и не описано. Из его работ, написанных при советской власти, изданы только незначительные отрывки. Многое пропало при арестах Али Каяева. Только в 1938 году сотрудники НКВД изъ|яли 7 объемистых папок с рукописями. Обнаружить их в архивах КГБ не удалось. Первые принадлежавшие его перу работы напечатаны в Темир-Хан-Шуре в типографии М.-М. Мавраева. Это учебники по истории Дагестана (Ал-Хикайат ал – мадийа – Рассказы о прошлом, 1910 г. Эта работа переиздана в 1998 году в Махачкале Фондом им. Амет-Хана Султана) и астрономии (Аррисала фи-л-хайа`т ал– джадийда– Трактат о новой астрономии, 1913 г.). Обе работы написаны Али Каяевым на арабском и изданы в переводе на лакский язык. В 1913–1930 гг. Али Каяев написал ряд трудов по естествознанию, лексикографии, хадисоведению, истории и литературе народов Дагестана, десятки небольших статей на естественнонаучные, гуманитарные и педагогические темы. Основные из них: «Физическая география» (дата не известна, на лакском языке), «Стрела, пронзившая глотку безбожника» (на арабском языке, начало 20-х годов), написанные по заказу дагестанского правительства; «Аш-шарий`а ал-исламиййа» (1926) и «История гражданской войны» (на лакском языке, 1924–1934 гг.). Крупнейшие работы Али Каяева 1930–1943 гг. – это «Материалы по истории Дагестана», «Тарикат в Дагестане», «Материалы по языку и истории в Дагестане», «Толковый словарь лакского языка» (все на лакском языке), «Сравнительный словарь лакского, даргинского и аварского языков» (не окончена). Тогда же составлены «Биографии дагестанских ученых» (на турецком языке). Последняя его работа «Материалы по языку и истории лаков» завершена в ссылке в 1942 году и передана сыну Абдул-меджиду Каяеву. Эта и большая часть других рукописей Али Каяева хранятся ныне в частном архиве его внука Ильяса Каяева в г. Буйнакске.

Работы Али Каяева, находящиеся в Рукописном Фонде института истории, археологии этнографии в г. Махачкале:

1. Биографии дагестанских ученых-арабистов. 62 листа (на турецком языке).

2. Материалы по истории лаков. 271 лист (на лакском языке).

3. Об уцмиях Кайтага.1929 г. 4 страницы (рукопись на арабском языке).

4. Материалы по истории Дагестана. Рукопись. 20 листов.

5. Материалы и документы, собранные А. Каяевым по истории Дагестана. 1935 г. 141 лист.

6. Лакские юмористические сказки. 15.06.1931. Рукопись. 17 листов. На лакском и русском языках.

7. Сказки о Мулле Насреддине. 15.06.1931 г. 16 листов (на лакском языке).

8. Лакские сказки. 16.06.1931 г. 7 листов (на русском и лакском языках).

9. Лакские исторические песни. 1929 г. 143 листа.

10. Лакские загадки. 11.06.1931 год. 9 листов (на русском и лакском языках).

11. Песни о набегах. 1931 г. 44 листа (на лакском языке).

12. Отрывки из исторических лирических и любовных песен. 19.06.1931 г. 15 листов (на лакском языке).

13. Песни Париль Мисиду и Амирдуль Заза. 23.06.1931 г. 22 листа (на лакском языке).

14. Песни Будугал и-Мусы и историческая песня. 24.06.1931. 7 листов.

15. Лакские поверья. 1931 г. 12 листов (на лакском языке).

16. Лакские пословицы. 1931 г. 15 листов (на русском и лакском языках).

17. Песни Мисиду Париль и Заза Амира.1928 г. 25 листов.

18. Пожелания и проклятия. Пословицы. 3 листа (на русском языке).

19. Лакские пословицы. 34 листа (на русском и лакском языках).

Список неопубликованных работ и рукописей Али Каяева:

1. Каяев Али. Стрела, пронзившая глотку безбожника. Рукопись (на арабском языке).

2. Каяев Али. Материалы на арабском языке (рукопись). 160 листов.

3. Каяев Али. Биографии дагестанских ученых. 2 часть. Рукопись (на турецком языке). 125 листов.

4. Каяев Али. Из истории гражданской войны. 1920 год. Рукопись (на арабском языке). 84 листа.

5. Каяев Али. Материалы по истории Дагестана. Рукопись (на лакском языке). 103 листа.

6. Каяев Али. Некоторые данные по истории Дагестана. Рукопись (на арабском языке). 73 листа.

7. Каяев Али. История восстания 1877 года в Дагестане и Чечне. Рукопись (на лакском языке). 239 страниц.

8. Материалы по истории Ирана, Турции и Дагестана. Рукопись (на арабском языке). 242 страницы.

9. Каяев Али. Грамматика лакского языка. Рукопись (на лакском языке). 124 стр.

10. Каяев Али. Исторические песни на лакском языке. Рукопись (на лакском языке). 131 страница.

11. Каяев Али. Поговорки на лакском языке. Рукопись (на лакском языке). 131 страница.

12. Каяев Али. Материалы по истории, литературе и языку лаков. Рукопись (на лакском языке). 378 страниц.

13. Каяев Али. Физическая география (дата не известна, на лакском языке).

14. Каяев Али. Аш-шарий`а ал-исламиййа» (1926 г.).

15. Каяев Али. История гражданской войны (на лакском языке,1924–1934 гг.).

16. Каяев Али. Тарикат в Дагестане.

17. Каяев Али. Сравнительный словарь лакского, даргинского и аварского языков (не окончена).

Литература.

1. Абдуллаев М.А. Общественно-политическая мысль в Дагестане в начале ХХ в. М. 1987. С. 130, 141–144.

2. Абдуллаев М.А. Арабо-мусульманская научная и философская мысль в досоветском Дагестане // Сб. ст. Ислам и исламская культура в Дагестане – отв. ред. А.Р. Шихсаидов. М. 2001. С. 138–170.

3. Бобровников В.О. Каяев Али // Ислам на территории бывшей Российской империи. Энциклопедический словарь. – Под ред. С.М. Прозорова. М., 2006. Т. 1. С. 192–194.

4. Каяев И. Али Каяев – выдающийся дагестанский ученый // Молодежь Дагестана. 30.10.1998. № 43. С. 9.

5. Каяев И. Ибн Абд-ал-Хамид // Знамя ислама. 12.1998. № 1(10).

6. Каяев И. Не берите на себя ложь и явный грех // Городские новости. Буйнакск. 31.03.1994. С. 3–4.

7. Каяев И. Али Каяев – дагестанский алим // Халиф. Махачкала. 07.1997.

8. Меджидов Ю. Абдуллаев М. Али Каяев. Жизненный путь, естественнонаучные и общественно-политические воззрения / 2-е изд. Махачкала. 1993.

9. Наврузов А.Р. «Джаридат Дагистан» – общественно-политическая газета на арабском языке (1913–1918 гг.) // Научная сессия, посвященная итогам экспедиционных исследований Института ИЯЛ в 1990–1991 гг. Махачкала, 1992. С. 57.

10. Наврузов А.Р. Ученый-просветитель Али Каяев на страницах газеты «Джаридат Дагистан» (статьи по географии) // Республиканская научная конференция молодых ученых Дагестана по проблемам гуманитарных наук. Махачкала, 1993. С. 33–34.

11. Наврузов А.Р. Дагестанские адаты на страницах газеты «Джаридат Дагистан» // Научная конференция «Состояние и перспективы исторической науки Дагестана и Северного Кавказа: актуальные проблемы». Махачкала, 1997. С. 105–107.

12. Наврузов А.Р. Газета «Джаридат Дагистан» (1913–1918) – историко-культурный памятник: Автореф. дис. канд. ист. наук. Махачкала, 2000.

13. Наврузов А.Р. О суфиях современности (по материалам газеты «Джаридат Дагистан») // Научная конференция: «История Северного Кавказа с древнейших времен по настоящее время». Пятигорск, 2000. С. 171–173.

14. Наврузов А.Р. Джадидизм и реформа методов обучения в школах Дагестана (по материалам газеты «Джаридат Дагистан») // Международная научная конференция «Исмаил Гаспринский – просветитель народов». М., 2001. С. 82–84.

Художественный мир Али-Гаджи из Инхо.

Ч. Юсупова.

Али-Гаджи из Инхо – один из ярких представителей блистательной когорты дагестанских поэтов второй половины XIX в. Так же, как даргинец Омарла Батырай, кумык Йырчи Казак, лезгин Етим Эмин, Али-Гаджи открыл новую страницу в истории культуры своего народа, сменив уходящую в глубь веков традицию арабоязычной литературы на самобытные художественные традиции своего народа и положив тем самым начало развитию аварской литературы на родной языковой основе.

Али-Гаджи из Инхо (1845–1891).

Поэзия Али-Гаджи еще при жизни поэта снискала признание и любовь народа. Широкое хождение и популярность имели его дидактические стихи, мудрые изречения и назидания, религиозные проповеди и песнопения, элегии и сатиры. С 1905 г. произведения поэта интенсивно печатались в Темир-Хан-Шуре в типографии М.-М. Мавраева. Стихи его вошли в сборники Сиражудина из Ободы «Сад Аваристан» («Бустан Аваристан», 1905), Абдуллагаджи из Чоха «Сборник проповедей» («ВагIзабазул тIехь», 1912). Наряду с религиозными наставлениями в эти сборники вошли и стихи светского характера – «Седой волос», «Как голодные волки», «О невежестве», а также дидактические миниатюры поэта.

В 1913 г. в типографии Мавраева отдельным изданием вышла поэма Али-Гаджи «Взятие Мекки» («Макка бахъиялъул турки»), воспевающая исторический поход Пророка Мухаммеда в Мекку. Известен был Али-Гаджи и на Востоке, где он издавался наряду с Гасаном из Кудали, Мухаммед-Тахиром ал-Карахи, Гаджи-Магомедом из Сугури и др.

Однако большой и признанный мастер художественного слова, Али-Гаджи не так-то легко был принят новой властью, установившейся после революции 1917 г., ибо признание художника идеологизированной наукой больше, чем его талантом и самим творчеством, стало определяться такими атрибутами, как крестьянское происхождение, отсутствие привычного для того времени арабистского образования, неграмотность, страдательная судьба, загубленная феодалами жизнь.

И, тем не менее, интерес к Али-Гаджи не угасал, творчество поэта притягивало к себе внимание ученых – и не только филологов, но и историков, философов. Порой сознательно обходя острые углы и запретные темы, а порой и искренне разделяя регламентированные властью оценки, исследователи не давали зарасти тропе к поэзии Али-Гаджи. Стихи поэта впервые при Советской власти были изданы известным аварским филологом Абдулатипом Шамхаловым. Они вошли в сборник «Старинные песни и рассказы аварцев» (1928), а позднее в «Антологию аварской поэзии» (1958). В 1972 г. вышел отдельный сборник произведений поэта «Стихи» («Назмаби»), а в 1995 г. – сборник стихов поэта «Сочинения» («Асарал»), куда вошла, наконец, и его духовная поэзия.

Русский читатель впервые познакомился с творчеством Али-Гаджи в 1934 г. в «Дагестанской антологии», позже стихи его были напечатаны в сборниках «Поэзия народов Дагестана» (1960), «Дагестанские лирики» (1961). Первые биографические данные и первую оценку творчества Али-Гаджи дал Абдулатип Шамхалов в составленном им вышеназванном сборнике. С тех пор высказывания и статьи о поэзии Али-Гаджи и ее месте в истории аварской литературы не раз появлялись в печати. Авторы отмечали социальную направленность и остроту произведений поэта, их высокие художественные достоинства, выявляли сложность, неоднозначность и противоречивость его художественного сознания.

На большую роль Али-Гаджи в развитии дагестанской культуры второй половины XIX века указывает профессор Р. М. Магомедов, значительное место анализу мировоззрения поэта уделяет в своей монографии доктор философских наук М. Абдуллаев.

Не ослабевает интерес к творчеству Али-Гаджи и в 70-е годы, напротив, он становится более интенсивным и глубоким. Творческий портрет художника с присущей ему эмоциональностью и поисковой широтой создает известный дагестанский критик Камиль Султанов, изучению творчества Али-Гаджи посвящает раздел в своей книге о дореволюционной аварской литературе С. Хайбуллаев, по-новому подойти к поэзии Али-Гаджи стремится в развернутом предисловии к сборнику «Стихи» («Назмаби») Абасил Магомед, с монографической работой о поэте выступает Ч. Юсупова. Привлекая большой фактический материал, исследователи выявляют тематическое и жанровое многообразие поэзии Али-Гаджи, ее социальную, философскую и морально-этическую проблематику, глубину заложенных в ней мыслей, страстность художнических поисков, бескомпромиссность в утверждении правды и справедливости, нравственной чистоты и совершенства. Сейчас Али-Гаджи интересен всем, его читают, изучают в институтах, о нем пишут, с любовью и преклонением отмечают его юбилеи.

Однако над современными исследователями творчества Али-Гаджи, кажется, нависла опасность впадения в крайность. В противовес бывшему замалчиванию его духовной поэзии и деятельности прослеживается желание выхолостить из его поэзии все светское, земное, а его самого приобщить едва ли не к лику религиозных святых, хотя ни творчество, ни личность поэта, достаточно выпукло выступающая в воспоминаниях его земляков, не дают для этого основания.

Мы не располагаем обстоятельными документированными биографическими данными о жизни Али-Гаджи. Годом рождения поэта, по сведениям А. Шамхалова, считается 1845 г. Родился Али-Гаджи в селении Верхнее Инхо нынешнего Гумбетовского района в семье простого крестьянина – горца Газимагомеда. До 12 лет мальчик воспитывался в семье и учился в примечетской школе аула, затем был отправлен отцом по принятому обычаю на учебу в медресе другого селения – Миатли. Проучившись в Миатли 10 лет, Али-Гаджи вернулся в родной аул. Вскоре после возвращения он принял приглашение джамаата аула Орота на должность дибира. Затем переехал в селение Буртунай (на ту же должность), проработав здесь год-полтора, он по просьбе жителей кумыкского аула Эндери переехал к ним и стал на долгие годы (семнадцать лет) дибиром в их мечети. Здесь же он умер и был похоронен в 1891 г. Об Али-Гаджи известно также, что он дважды совершал хадж, за что и получил звание – хаджи. Известно, что первая поездка была организована для встречи горцев с находившимся там Шамилем (приблизительно в ноябре 1870 г.), вторую поездку поэт совершил уже в годы жизни в Эндери. Таковы внешние события жизни Али-Гаджи. Они, как видим, не столь богаты и разнообразны, но за этим несложным и размеренным бытием стояла напряженная работа ума и сердца, интенсивная духовная и творческая деятельность.

Дом Али-Гаджи из Инхо.

«Умное сердце, мудрая голова, глубокие мысли» («Щодораб ракIги, гIакъилаб бетIерги, гьваридаб пикруги») – вот что в первую очередь отмечается в личности Али-Гаджи в воспоминаниях его земляков, собранных неутомимым энтузиастом и хранителем наследия поэта Османгаджи Магомедовым. Ум, настоянный на доброте и расположенности к людям, – можем добавить мы к этому, опираясь на факты и события жизни поэта, на его художнические идеалы и устремления. Удивительна и редкостна сама цельность и соотнесенность жизни реальной и поэтической. Али-Гаджи жил, как писал, и писал, как жил. Вошедший в аварскую литературу как поэт-рационалист, наставник и воспитатель людских нравов, этики и морали, Али-Гаджи и сам в быту был для своих окружающих нравственным учителем.

* * *

Началом литературного творчества Али-Гаджи можно считать любовную лирику, хотя долгое время в науке существовало мнение, отрицавшее вообще обращение поэта к миру интимных чувств и переживаний.

Однако в 1972 г. в сборнике «Стихи» появляется четырнадцать малоизвестных стихотворений Али-Гаджи, ярко и многогранно эстетизирующих вечную тему поэзии и в корне изменяющих наше представление о поэте. Любовная лирика поэта не только открыла богатый и полнокровный мир простых человеческих чувств, радостей и переживаний, но и с большой убедительностью позволила проследить движение мировоззренческих и философских взглядов и устремлений художника.

Для мироощущения Али-Гаджи органична высокая поэтизация любовного чувства, возвышенно-благоговейное отношение к любимой. Здесь большую роль играет эстетика привычного, использование потенциальных внутренних резервов народной песни, где ведущей стилистической фигурой становится гипербола, сильное преувеличение. Возлюбленная «краше всех» («лъи-дасаго берцинай»), «шейх среди девушек» («мусудузул къукъадул къутIбу»), «одни ее брови – глаза дороже ста девушек» («цо нусго ясалдаса кьенсер-бер багьа бугей»), своим появлением она озаряет светом улицы, лишает покоя молодых («гIамал хисун лъугьуна, тату хун сверсведула»), вселяет мечты в души пожилых («хере-зулги хиял дуде батула») и т. д.

Порой использование религиозных святынь для выражения земного становится даже чересчур смелым. Хаджии, молящиеся земной женщине, – это уже святотатство, но Али-Гаджи идет еще дальше. Он предлагает начинать любое дело не с заветной формулы ислама – «Бисмиллагъ» («Во имя Аллаха»), а с имени его возлюбленной. В качестве обращения к любимой поэт также использует божественную формулу – «АльхIамдулилагь» («Хвала Аллаху»), с которой, собственно, открывается Коран.

В столь же возвышенных красках и приемах изображаются и чувства лирического героя к своей возлюбленной. Здесь и знакомые образы сожженного сердца, и попавшей в капкан дичи, и погибающего от любовного недуга и сходящего с ума от любви поэта, и призывы сжалиться над бедным влюбленным, принять его мольбу, исполнить его мечту, вернуть свет и т. д.

Очень скоро Али-Гаджи становится тесно в рамках поэзии чувств, любовных излияний и поклонений, художнические интересы его расширяются и уходят в совсем иные сферы человеческой жизни и деятельности. Собственно, в самой любовной лирике всходят первые ростки будущих изысков поэта, где ведущей тенденцией становится аналитический пафос и где поэт-рационалист решительно берет верх над поэтом-лириком.

Сел. Верхнее Инхо.

Так, в его более поздних поэтических посланиях к возлюбленной мы обнаруживаем заметный слой рассудочного, наставительно-морализаторского. Рассматривая возникшую «еще до рождения мира» любовь как большое человеческое достояние, поэт требует разумного и бережного отношения к ней. В возлюбленной поэт хочет найти умного друга и верного спутника по нелегкой дороге жизни. С этих позиций уже не имеют значения для него даже такие обязательные атрибуты возлюбленной, как красота, стройный стан и т. п.

Характерным для Али-Гаджи становится и представление о поэзии как об очень высоком и значительном явлении в жизни общества, о нетленности поэтического слова, о неподвластности его влияниям времени и внешним воздействиям.

Он создает яркие и убедительные картины писательского труда, системой метафор, связывающих работу художника с работой ювелира, ткачихи, каменщика, подчеркивает не только его сложность, требующую такого же напряжения и мастерства, но и утверждает его как профессию, как правомерную и важную сферу деятельности человека. Отвергая тем самым бытовавшее в горах в некоторых кругах несколько пренебрежительное отношение к труду поэта.

Осмысливая поэзию Али-Гаджи во всей ее полноте и многообразии, нетрудно заметить доминирующее положение в ней рационалистического направления, восходящего к средневековой арабо-мусульманской культуре, к выдвинутому ею принципу «разумности», разумности во всем, начиная с небесных сфер и кончая любой областью человеческой деятельности. Контакт Али-Гаджи с восточной культурой отчетливо просматривается на конкретных примерах отдельных ее творцов и их творений. В первую очередь здесь можно говорить о великом поэте и мыслителе Абу-ль-Аля аль-Маарри, воплотившем в себе, по признанию исследователей, духовный и эстетический опыт всей арабской поэзии и общественной мысли. Отголоски мыслей, чувств и переживаний аль-Маарри мы постоянно обнаруживаем в лирике нашего поэта и прежде всего в «превознесении роли разума как всеобщего критерия, как меры всех вещей» (Б.Я. Шидфар).

Измышления ложны! Нет имама, кроме разума, Указующего путь и поутру, и вечером. И если ты повинуешься ему, он повлечет к тебе Счастье и милость и в пути, и на остановке — (Пер. Б.Я. Шидфар)

Этот величественный гимн человеческому разуму, его способности противостоять несправедливости, предрассудкам, злу и невзгодам Абу-ль-Аля аль-Маарри спустя девять столетий подхватывает в своих стихах Али-Гаджи из затерянного в дагестанских горах маленького аула Инхо, немыслимо далекого от сирийского города Маарат – родины аль-Маарри.

Если сердечен и красноречив, то состояние – ничто, Если на душе светло, то и богатство – не забота. Если обладаешь знаниями, не страшно и на реке, Если разум мне дан, не дрогну и на скале.

Поэтическая концепция Али-Гаджи реализуется в основном в формах, где антитеза и антитетичность становятся эстетическим и философским принципом. В целом ряде стихов – «Знание и невежество» («Гелму ва жагьлу»), «О, эти ученые» («Ва, гьал гIалимзаби»), «Попусту не стой» («ГIадада чIоге»), «Образованному человеку» («ЦIаларав чиясде») и других – по известному принципу «добро – зло», «свет – тьма», «земное – небесное» выстраиваются оппозиционные пары – «наука – невежество», «ученый – невежда» и т. д.

Все проходит, все тленно в этом мире – молодость, любовь, вражда, власть, богатство, и все приносит человеку лишь страдания.

Отсюда и чрезвычайно высокий пиетет ученого, образованного человека. В поэтическом восприятии Али-Гаджи ученый – лучший гражданин и самый достойный представитель общества, ибо именно он берет на себя заботы о народе, он спешит на выручку бедняку, попавшему в беду, он дает отпор подлым замыслам беков и всевозможных начальников, он разоблачает мошенников и всякого рода обманщиков.

В общий процесс поляризации и разделения общества, характерный для поэтического сознания Али-Гаджи, все решительнее входит противопоставление материальных и духовных ценностей друг другу. Контрасты, которые поэт наблюдает в окружающей жизни, постепенно отливаются в формы, где сама бедность образованного человека становится символом душевного благородства и нравственной чистоты, в то время как богатство и чрезмерный достаток невежды олицетворяют спесь и глупое чванство.

Все сильнее проникаясь сознанием, что только отсталость и невежество являются причиной всего злого и неправедного в обществе, и одновременно верой в силу разумного слова, в способность его улучшить мир и природу человека, сделать его добрее и справедливее, Али-Гаджи выступает страстным пропагандистом разума и знаний. Поэзия его принимает открыто назидательно-дидактический характер в наиболее важных своих частях, размышлениях над смыслом жизни, над духовной и физической эволюцией личности. Любимым жанром поэта на долгие годы становится популярный дидактический жанр увещевания.

Широк и многообразен тематический круг поэтических увещеваний Али-Гаджи. Горячо и страстно обращается он к ученым в стихотворении «О вы, ученые» с призывом пробудить в народе «желание и горение к духовной жизни», поделиться с людьми почерпнутыми из книг мудростью и знаниями, убеждает их в необходимости творить добро при жизни, ибо смерть может унести в землю все их знания. В большом цикле стихов-назиданий – «Натура человека», «Расскажу я хабары», «Мужество, которого нет у меня», «Решив, что мир хорош» и т. д. – поэт старается вновь и вновь внушить своим читателям необходимость жить по законам разума, привить им правила идеального поведения.

Первым достоинством идеальной личности в философии жизни поэта становится трудолюбие. Призывы к неустанному труду, необходимости заполнить свою жизнь трудом в изобилии рассыпаны по всему творчеству Али-Гаджи, складываясь в лаконичные и емкие афоризмы.

Признание и славу поэту принесли те произведения, в которых дидактическое неразрывно сливается с художественным, где простота и ясность выражения сочетаются с яркой образностью, отточенной метафорой, емкими сравнениями, иносказанием и афористичностью. Али-Гаджи создает большой свод афоризмов и мудрых изречений, квинтэссенцию своих наблюдений, размышлений с высоты приобретенного опыта, учености, мудрости над основными вопросами бытия, открытый разговор о человеческих слабостях и пороках, о том, что заслуживает похвалы и что – осуждения, о тунеядцах и любителях легкой наживы, о сплетниках и подхалимах, о зависти и коварстве, об алчности и скупости, о дурном поведении ученых и фарисействующих духовников, о ханжестве и неискренности, о бедности и богатстве. Выраженные сжато, лаконично, в ярких, западающих в душу образах и сравнениях, многозначных иносказаниях и метафорах, поэтические идеалы добра, справедливости, равенства находили отзвук в живых чувствах горцев, отвечали их умонастроению, над ними задумывались, а часто по ним строили и свою жизнь.

И не случайно именно Али-Гаджи – апологету народно-освободительной борьбы и свидетелю ее поражения, мыслителю своего народа, гуманисту с тонким чувством современности и осознания трагической судьбы – принадлежит честь создания первой аварской дидактической поэмы «Море разума» («Гакълудал ралъад»), открывшую способность большого художника перейти от односторонних и фрагментарных медитаций, касающихся в основном правил хорошего поведения и нравственно-этической благовоспитанности человека, к развернутому и многостороннему осмыслению проблемы человека и общества.

Красной нитью проходит через поэму идея народа – хранителя духовных, нравственных и этических ценностей, народа как высшего судьи. Потому так важно, в понимании поэта, заслужить признание народа, снискать его уважение, оставить добрый след в его памяти, заниматься трудом, приносящим радость народу.

Шагом вперед в аварской дидактической поэзии явилась и поставленная в поэме проблема общественной и социальной природы морали. Не однажды поэт напоминает о тяжелой жизни народа, о гнете и насилии, которым он подвергается со стороны сильных мира сего, о тех, кто присваивает чужой труд. Болью и гневом сменяются в таких случаях наставительные, «учительные» интонации поэмы:

ХIикмат заманалъул, зазгIадин хъачIлъун, Зар къан халкъквегъани, ккела зулмулъи. Странное время, колючее, как репейник, Народ кулаком задавлен – совершается насилие.

Примечательно и то, что спасение от жестокости и зла, охвативших общество, Али-Гаджи видит в самом народе, в его единении. Поэт открыто декларирует, что единство народа – несокрушимая сила («…галамалъул къуват – къей гьечIеб цолъи»).

* * *

Естественным и закономерным продолжением дидактического течения поэзии Али-Гаджи явилась его сатирическая лирика – «доказательство от противного» тех же этических и эстетических идеалов, которые провозглашала его рационалистическая поэзия.

Характерно и то, что, в отличие от более или менее однотипных и стандартных в целом дидактических восхвалений разума, высмеивание «неразумия» протекает значительно разнообразнее и ярче, и не только потому, что чрезвычайно широк сам спектр людских пороков, но и в не меньшей степени обращенностью самой сатиры непосредственно к эмоциональной сфере человека.

В многослойном и неоднозначном жанрово-художественном составе сатирической лирики Али-Гаджи выявляются два довольно четко выраженных направления: одно из них представляет собой как бы продолжение традиционной дидактической поэзии, соединившее увещевательно-наставительный пафос с обличительным, назидание и сатиру; второе – страстную и непримиримую критику основанного на лжи и насилии общества, уничтожающее разоблачение несостоятельного и несправедливого мира богачей и власть имущих, т. е. являет уже собственно социальную сатиру с ее важнейшими стилистическими приемами.

Яркие и колоритные образы носителей самых острых и злободневных пороков своего времени и вообще человека создает Али-Гаджи в стихах, где увещеватель и обличитель, наставник и сатирик в едином стремлении «улучшить нравы» людей органически сливаются друг с другом. В созданной поэтом «блистательной» галерее антигероев и антиидеалов нельзя не заметить особое внимание автора к проблеме, казалось бы, и не столь актуальной для того времени в горах – к теме пьянства и пьющего человека. Однако поэт, чуткий и тонкий сейсмограф грядущего, улавливает таящиеся в нем разрушительную силу и зло, и в двух развернутых стихотворениях – «Пьянство – выпивка» и «Опьяневшему в день первой борозды» – всеми способами, на наглядных примерах и картинах, описывая беды и несчастья, которые несет пьянство человеку и всему его окружающему, обращается с этическими просьбами и требованиями:

Прислушайся к верному слову, брось пьянство, Унижающее жизнь, не дающее дому воскреснуть. Подумайте, братья, не пейте опьяняющее, — Крадущее жизнь, осужденное Кораном.

Красочно и многолико представлен у Али-Гаджи и образ сплетника. Склонность к сплетне едва ли не самый тяжкий порок человека в народном сознании. Нет спасения ему и на том свете, ибо грехи его, как написано в Коране, никогда не будут прощены Аллахом. Необратимо ущербна личность сплетника и в художественном восприятии Али-Гаджи: в какой-то степени сплетник становится средоточием всех людских пороков – зависти, лицемерия, злобы, лживости, угодничества и т. д., потому и поэтика его обличения беспощадна и уничтожительна. Вбирая в целом существенные, устойчивые и характерные черты и особенности натуры сплетника, поэт создает его обобщенный образ, типаж, опирающийся на точность внешнего и внутреннего облика, соответствие внешних и характерологических деталей.

Высокую экспрессивность сатирическим характеристикам дают в стихах метафоры, сравнения, ассоциации, меткое слово, обнажающие саму суть, внутреннюю природу сплетника: его невозможно оскорбить, пристыдить, заставить переживать. Сплетник несет беду и гибель людям. Единственное спасение – держаться от него на расстоянии «месячной пешей дороги».

И все же наиболее сильной стороной сатиры Али-Гаджи стала непримиримая социальная критика – поэт не приемлет несправедливого, основанного на насилии и лжи общества. Острая и наступательная сатира прямого и гневного изобличения явилась в значительной степени свидетельством определенных смещений в мировосприятии поэта, сомнений в возможности создания идеального общества на разумных началах, улучшения природы человека с помощью знаний и образования.

Одной из глубоких тем социальной сатиры Али-Гаджи стала тема разлагающей и развращающей власти денег и богатства в пробуждающемся буржуазном обществе. Разработка нравственной, морально-этической несостоятельности богачей, противопоставление «бедняк – богач», соответственно «добро – зло», как мы наблюдали, были сквозными в творчестве поэта. Теперь же основным средством осуждения мира «избранных» становится язвительное осмеяние ущербности богачей, низведение их с пьедестала, на который они тщетно пытаются возвести себя.

На богатых и сильных мира сего возлагает он и вину за все бедствия, которые терпит народ. Сатирическая оценка демонстрируется открыто, в резком противопоставлении образов и понятий.

Крупными мазками, с помощью уничижительных сравнений и гротеска лепит поэт образ богача, его внешний облик и внутреннюю сущность, его повадки и нравы – он носит длиннополую черкеску как знак отличия, особенности положения; на годекане среди людей сидит, «как бык», – угрюмо, надменно; в алчности похож на «лесных гиен». Поэт смеется над его попытками, «не имея ума», вести умные разговоры, издевается над его полной «неспособностью где-либо проявить человечность».

Так, сатира «Ох, бедняги…», написанная Али-Гаджи по случаю назначения своего родственника на должность диванбега – сельского судьи, сразу же строится в форме обращения к коллективу, определенному кругу лиц, находящихся на службе царизма и, по существу, являющихся проводниками колонизаторской миссии на местах – «вы», а не «ты» – объект негодования поэта. Бескомпромиссность суждения и откровенная тенденциозность определяют как единственный стилистический прием сатирического осмеяния инвективу, означающую на латыни буквально «бросаюсь», «нападаю».

Особое место в сатирическом искусстве Али-Гаджи занимает антиклерикальная тема, своей тенденциозностью и эмоциональностью привлекавшая постоянно к себе внимание исследователей. Возникновение ее не случайно. Достаточно глубокими были антиклерикальные мотивы в устном народном творчестве аварцев. Критические высказывания в адрес служителей религиозных культов встречаются и в дагестанской арабоязычной поэзии. Борьба с лицемерием и корыстолюбием духовников, избиравших деятельность проповедника для собственного обогащения, была чрезвычайно развита в арабской литературе, в творчестве аль-Маарри, Абу Нуваса, аль-Мутанабби. «…Знай, что молитва лицемера – это молитва, ведущая в ад, и чистота помыслов важнее, чем чистота тела после омовения», – писал аль-Маарри.

Искренняя вера, нетерпимость ко лжи, несправедливости, низким поступкам и высокая нравственная чистота способствуют активному выступлению Али-Гаджи с острой критикой пороков, разъедавших духовное сословие.

В роли страстного обличителя выступает он в стихотворениях «Будуном, дибиром называют», «Будун пусть провалится», «Когда умирает бедняк». Отказываясь от всякой недоговоренности, полунамеков и иносказаний, поэт откровенно выражает свое полное, ничем не прикрытое презрение к ним. Под благообразной и благочестивой личиной священнослужителей ему открывается их истинная нравственная сущность. У них нет ничего святого, говорит поэт, за всеми их деяниями, даже самыми, казалось бы, возвышенными и благородными, стоят мелкий расчет и корысть, открываются низменные инстинкты, алчность и стяжательство: молитва для них – средство «набить живот», святое паломничество – способ нажиться. Они аморальны в быту, падки на женщин, предаются пьянству, лживы, лицемерны и продажны. Они угодливы и услужливы по отношению к богачам и бессердечны к нуждам бедняков.

Вместе с тем нельзя забывать, что Али-Гаджи был человеком глубокой религиозности, создавшим большую многожанровую духовную литературу, сложную по своему смысловому и эмоционально-интонационному составу. Человек высокой гуманности и искренней веры, он стремился воздействовать на людей, общество всеми способами, формами и методами – логически, рационалистическим сознанием, сатирической образностью и интонациями вплоть до эмоциональных и лирических обращений.

Так, в стихотворении «Призыв готовиться к концу», разрабатывающем вечную тему жизни и смерти в библейском ключе – что же уносит человек с собой и что ждет на том свете неправедных, нет требовательно-побудительного обращения к отступникам. Перед нами проникновенная лирика, полный элегической грусти и сожаления самоанализ поэта, открывшего прежде всего в себе бездну грехов, его изумление и неумение объяснить причину всего этого – «Не знаю – глупость это или чванство?» («ГIадаллъи лъаларо, чIухIи лъаларо?»). В таком же психологическом ключе выстраивается и обращение к другу, мягкое, даже бережное его увещевание, тихая скорбь о несовершенстве человека, которого не может исправить даже религия.

Духовная литература и поэзия Али-Гаджи не замкнута на системе правил религиозного поведения, ее интересы и поиски значительно шире. «Этическая направленность всех монотеистических религий ставит перед верующими и перед общиной верующих нравственную задачу, заключающуюся если не в достижении святости, то в непрерывном продвижении по пути самоусовершенствования», – отмечает Г. Э. фон Грюнебаум. Потому идеал ревностного служения Аллаху мусульманина был неотделим от его нравственного содержания, ибо подлинная вера несовместима с низкими поступками, ложью, лицемерием, завистью и т. д.

Высокими идеалами, возвышающими человеческий дух, поднимающими его над земным, плотским, создающими известный религиозно-моралистический тип романтизма, пропитана вся духовная поэзия Али-Гаджи. Естественным было для этого обращение поэта к образу самого Пророка Мухаммеда, посланника Аллаха на земле, желание рассказать о жизни, отданной от начала до конца служению исламу, воспеть его подвижничество на этом пути и представить в его лице идеал совершенного мусульманина во всей его человеческой красоте и благородстве.

Образ Мухаммеда в творчестве Али-Гаджи получает претворение прежде всего в мавлиде «О, мой друг…» («Вай, дир гьудул…»), в специфическом жанре, связанном с праздником его рождения и представляющем, по существу, панегирик, гимн деяниям, поступкам, жизни Пророка. Идеал и образец для подражания как религиозного, так и морально-этического поведения мусульманина, лицо, «посланное Аллахом для облагораживания человеческих нравов», Мухаммед раскрывается в мавлиде, четко очерченном нравственном и религиозном содержании и совершенстве.

Однако главная заслуга Али-Гаджи в художественном осмыслении высокого образа состояла в представлении Пророка в такой насыщенной фактами и событиями, энергией и эмоциями области, как его вооруженная борьба за утверждение ислама.

Мусульманская историография глубоко изучила военные походы Мухаммеда – битвы при Бадре, на горе Ухуд, при взятии Хайбара, Мота, Хунайна, Хайфы, Мекки и т. д., создала труды, получившие название «магази» – «войны газавата». Многие из них были известны дагестанским ученым. Они изучали их, переводили на свои национальные языки, создавали на их основе свои оригинальные произведения. В этом ряду поэма Али-Гаджи «Взятие Мекки» («Макка бахъиялъул турки»)[1], получившая большую известность как в Дагестане, так и за его пределами, занимает самое почетное место.

В основу поэмы легли события, связанные с одним из завершающих этапов борьбы за установление ислама – сокрушением главного оплота язычников – Мекки. Взятию Мекки Мухаммед придавал особое значение: «В тот день, когда Аллах создавал небеса и землю, он создал Мекку святыней. Это самая большая святыня из всех святынь, и она останется таковой до дня Страшного суда. Не разрешено человеку, верующему в Аллаха, в этот и потусторонний мир, пролить здесь кровь или срубить дерево. Она была неприкосновенной святыней для всех до меня и будет святыней после меня»[2]. С такой проповедью обратился Пророк к народу после вхождения в Мекку, оберегая ее от разбоя и кровопролития. Этой задачей объясняется и вся стратегия проведения похода на Мекку, столь необходимого для укрепления веры – именно после ее завоевания арабы стали принимать ислам в массовом порядке.

Сохраняя как главную задачу покорение языческой Мекки и представление самого Мухаммеда в ореоле высокого деяния, Али-Гаджи сумел значительно расширить поэтическую идею, смысл и суть поэмы, углубить ее нравственное и эстетическое содержание.

Так, традиционное для средневекового арабского сочинения славословие Аллаху и его посланнику и рабу Мухаммеду, которым начинается, к примеру, «Взятие Мекки», дополняется еще одним зачином, характерным для дагестанских эпических песен. Любопытно также то, что в поэме отступает на задний план сама религиозная мотивация выступления Мухаммеда. Причина, побудившая Пророка к походу, скорее, мирская, светская – стычка между двумя друзьями, представителями двух арабских племен – мусульман-хазаатов и язычников-банубакринцев – происходит из-за сквернословия банубакринца в адрес Пророка. Конфликт перерос в межплеменную войну, в результате чего все племя хазаатов было перебито язычниками-мекканцами.

Естественные чувства сострадания к потерпевшим и справедливого гнева к предателям, охватившие Пророка и вылившиеся в решимость наказать зло, ложатся в основу похода Мухаммеда во «Взятии Мекки»:

Здесь и дальше просматривается явное тяготение автора к новым гуманистическим и просветительским идеалам, открывается сложный мир его душевных переживаний. Обращение Али-Гаджи к этическим и эстетическим ценностям народа, к категориям верности и справедливости обнаруживается и в структуре образов поэмы, прежде всего ее центрального образа – Пророка Мухаммеда.

Изображение Мухаммеда художественно реализуется, как уже говорилось, в двух аспектах: он и посланник Бога на земле, и в не меньшей степени олицетворение нравственного идеала человека. Художественное восприятие образа Мухаммеда в ипостаси божьего избранника Али-Гаджи дает в условных, аллегорических и символических образах, ибо его божественное, бесконечно-трансцендентальное содержание не вмещалось в рамки предметно-зрительной образности. Как и в духовных песнях и мавлидах, на помощь эстетическому освоению образа приходят яркие оценочные аллегории, патетическая интонация, развернутая цепь сравнений, сопоставлений Мухаммеда с Али, Омаром, Зубайром, Халидом и др. прославленными героями священной войны по линии снижения их достоинств и несопоставимости их с посланником Аллаха.

Однако в образе Мухаммеда Али-Гаджи привлекает еще больше, чем мистическое, его сугубо человеческое содержание.

Мухаммед – вдохновитель и предводитель огромного войска, непосредственный участник всех событий, его образ строится по известному типу песенного героя: он храбр и решителен, всегда впереди войска и т. д. Вместе с тем Мухаммед отмечен большой мудростью и человечностью, наделен сердцем отзывчивым и великодушным. Он наставник и учитель своих воинов, он постоянно следит за сохранением мира и дисциплины среди своих сподвижников.

Духом гуманности и человеколюбия пронизаны поступки Мухаммеда, он великодушен даже к врагам, он прощает предводителя мекканцев Абусупьяна, останавливает своего воина Халида, когда тот в упоении боем разит врагов, просящих пощады. В мимолетной картине прощания с семьей Пророк показан в быту, как всякий человек, обремененный людскими заботами.

Как видно, «Взятие Мекки» во всех направлениях – произведение, выявившее новые возможности аварской дореволюционной поэзии, ее жанровой системы. Содержащая в себе более 700 стихотворных строк, что значительно превосходит по объему предшествующие образцы, поэма развертывается в широкое эпическое полотно, органически вобравшее в себя достижения устного народного творчества и опыт арабской духовной и историографической литературы.

«Взятием Мекки» Али-Гаджи, собственно, решил задачу, многие годы стоявшую перед национальной художественной мыслью, – задачу создания большой стихотворной формы на родном языке. Он блистательно справился с разработкой и организацией сюжета, композиции, образов, языка и, главное, сумел воедино слить традиции восточной поэзии и национального искусства, фольклора и литературы. Религиозный сюжет поэмы при этом не снижает и не исключает ее объективной народности и демократизма.

Обращение к религиозной тематике, к религиозному сюжету было естественно и для дагестанца XIX века и отнюдь не означало коренной ломки складывающейся национально-исторической эпической традиции. События, происходившие с его единоверцами в далекой Аравии, жизнедеятельность Пророка имели отношение и к истории духовной жизни горца, волновали его живое религиозное чувство.

Творческий путь Али-Гаджи завершается созданием элегии – «песни грустного содержания» (В. Г. Белинский). Сама жизнь, все больше и откровеннее открывавшаяся в своем жестоком и бесчеловечном обличии, наполняла стихи поэта мотивами грусти, усталости, разочарования.

Выше уже говорилось о тяжелом потрясении, испытанном Али-Гаджи в связи с поражением в освободительной борьбе, с разгромом восстания 1877 г. и последовавшей за ним кровавой расправой самодержавия с восставшими. Еще одна попытка добиться свободы и справедливости потерпела крушение, порождая в душе поэта глубокую депрессию, лишая его веры в жизнь и перспективу. Безуспешными представляются ему теперь и собственные многолетние усилия пропагандой разума, знаний, образования, назиданиями и увещеваниями.

Первые образцы литературной аварской элегии, как и многие другие поэтические жанры, сложенные на арабском языке, представляли собой посвящения памяти известных ученых и деятелей.

Острой потребностью выразить свое отношение к трагическим событиям истории, излить свои чувства потрясенности и в какой-то степени противопоставить чуждой вере и культуре победителя высокий идеал национального героя в единстве его религиозно-политического и социально-нравственного содержания была вызвана элегическая поэма Али-Гаджи «Дагестан» («Гьаб Дагъистан»), посвященная памяти трех имамов: Гази-Мухаммеда, Гамзата и Шамиля.

Принципы формирования портретов идентичны и в целом выдержаны в традициях народного плача и героико-исторических песен, в интонациях скорби и гордости. Гази-Мухаммед, Гамзат, Шамиль – это не только защитники народа, не только герои, отдавшие жизни за родину, они и борцы за веру, имамы, религиозные вожди, возглавившие великое противостояние мощному наступлению врагов ислама, и согласно религиозной эстетизации мучеников за веру они бессмертны – «шагиды» (святые).

Особенно многогранно представлена в поэме деятельность Шамиля: подготовил народ к борьбе, обучил войско и т. д. Исходя из высшего смысла, Али-Гаджи оправдывает и жестокость установленных им порядков.

И тем сильнее было потрясение падением дела Шамиля. Как великая национальная трагедия, крушение многолетней мечты народа о свободе, социальной справедливости, как развал религиозных и нравственных устоев воспринято поэтом пленение имама. Однако завершающий элегическое раздумье поэта патетический реквием возвышен и оптимистичен. В органичном единстве одических и плачевых интонаций в нем выкристаллизовались глубокое поэтическое предвидение всеобщего признания Шамиля, идея бессмертия его дела и имени.

С именем Али-Гаджи в большой степени связано и развитие в жанре аварской элегии рефлективно-философского направления. Продолжив и развив традиции, заложенные в творчестве Мухаммеда из Кудутля, Абубакара из Аймаки, Гасана из Кудали и других дагестанских арабистов, Али-Гаджи создал блестящие образцы элегий-размышлений, элегий-раздумий, поднимающих общие этические, социальные и собственно философские вопросы о сущности жизни и смерти.

В развитии философской элегии Али-Гаджи значительна роль идеологии ислама, его морально-нравственных норм и принципов. Исходя из предписаний Корана, хадиса и сунны, истинный мусульманин должен смотреть на мир и на себя глазами будущего жителя той блаженной обители, где только и начинается настоящая и счастливая жизнь, а жизнь на земле воспринимать как временную, имеющую смысл лишь как подготовка к тому вечному и нетленному.

«Седой волос» – самая известная элегия Али-Гаджи. В ней сконденсировались наиболее ценные свойства и качества его поэзии – философская глубина мысли, художественное совершенство, свежесть и изящество образов, ясность и красота языка. Она же и наиболее традиционная. Мотив седины как символа увядания и старости не нов в национальных литературах народов Дагестана.

Возможно, именно в силу традиционности мыслей и образов вступление элегии созерцательно-рассудочно и интонационно сдержанно. Но, вчитываясь далее в строки стиха, мы все более и более проникаемся волнением, нам передаются глубокая печаль, страх и сокрушение человека, погруженного в грустные размышления о надвигающемся закате жизни и близкой смерти. Мастерски раскрывает поэт гамму охвативших его душевных переживаний, чувств – он еще был полон сил, желаний, надежд, чувствовал себя молодым, бодрым, и появление седины для него полная неожиданность. Первое движение – такое естественное и человеческое: уйти от неприятных дум, горьких мыслей.

Тема наступления старости и смерти, которые посылаются Всевышним и должны приниматься покорно и смиренно, оборачивается в стихах Али-Гаджи прославлением жизни и ее естественных радостей. За скорбью и безысходной тоской поэта кроется лицо страстного жизнелюба, который на пороге смерти вновь окинул взглядом пройденный путь и с удесятеренной силой почувствовал всю ценность жизни на земле.

Индивидуальный душевный опыт, конкретно-биографическое начало еще более проникновенно звучат в другой элегии Али-Гаджи – «Перо, ты шепни» («Къалам, дуца щуре»). Написанная в период какого-то резкого душевного надлома и депрессии, элегия складывается из перемежающих друг друга плачевой образности и философских раздумий. Она же и наиболее противоречивая и пессимистичная. Вбирая в себя всю горечь несложившейся жизни, утраченных иллюзий, несбывшихся надежд, она не оставляет места для примиряющих рационалистических ходов.

Тонко передает поэт и состояние обреченного человека. Его герой одинок, отторгнут, отчужден от всего живого на земле. Имей хоть тысячу друзей, любящих, близких людей, он остается один на один со своим страданием и в полном одиночестве выходит навстречу своему последнему часу. Здесь вновь вспоминается великий мудрец из Маарата:

Каждый одинок в свой смертный час – и отшельник, И властелин, окруженный многочисленной свитой![3]

Однако горькие чувства и печальное настроение в какой-то момент неожиданно прерываются проникновенным выражением затаенной, не подвластной рационалистическим рассуждениям, опрокидывающей скепсис, жалобы и пессимизм, неистребимой любви к жизни:

Смерть – это страшная разрушительная сила, уносящая с собой и превращающая в прах и тлен все самое замечательное и ценное – женскую красоту, молодецкую удаль, золотые руки мастера-умельца, знания и мысли ученого, дружбу двух людей, любовь двух сердец – вот трезвый, реалистический вывод, итог наблюдений поэта-рационалиста. И нет в элегиях ни строчки, рисующей потусторонний мир и радости, ожидающие там правоверного мусульманина. Поэт весь здесь, в этом «грешном», но таком милом и дорогом сердцу мире. Перед нами страстный жизнелюб, ценитель простых, человеческих, земных радостей – семьи, друзей, света, тепла, домашнего уюта и т. д.

Как апофеоз человеку звучат полные оптимизма и веры в бесконечность жизни и человека на земле и строфы элегии «Как прожженная кожа», обращенные к смерти.

Нетрудно заметить в элегических раздумьях Али-Гаджи и социальные мотивы. Жизнь не имеет цены, «не стоит даже пеньковой веревки» («Как прожженная кожа») не только потому, что она преходяща и скоротечна. В тысячу раз тяжелее ее делают царящие в ней жестокость, несправедливость, неравенство.

В большей или меньшей степени во всех своих элегиях Али-Гаджи затрагивал вопрос о социальной несправедливости и неравенстве. Наибольшей глубины и эмоциональности при этом он достигает в элегии «Надежда» («Хьул»).

Общим для широкого и многообразного круга размышлений и переживаний поэта, развернутых в «Надежде», становится их внеличность. Скорбь и грусть, пронизывающие насквозь элегию, не связаны с собственными неудачами поэта, равно как и мечты его не о личных успехах и благополучии. Они глубоко общественны и вызваны тяжелой судьбой и страданиями народа, простых тружеников. С болью смотрит он на истончившиеся и иссохшие от непосильной, бесконечно («тысячи лет») тянущейся, изнурительной работы крестьянские руки и не может удержаться от гневного возмущения тем, что они не принадлежат своим владельцам, «стали слугами чужих», не могут обеспечить им самого необходимого.

В отдельных своих частях «Надежда» предвосхищает будущую романтическую элегию. В ней очень сильны мотивы неправедности и порочности самих основ существующего миропорядка, моменты протеста против социального зла.

В целом еще очень наивны и иллюзорны представления поэта о мире всеобщего благоденствия, о его устройстве, но он, тем не менее, осознает, что нужно народу: «солнечная свобода» – освобождение от притеснений, нищеты и одновременно прекрасный мир единства и равенства.

Таким образом, мы убеждаемся, что в руках искусного мастера элегия становится не только средством оплакивания трагических утрат и выражения горестных переживаний и настроений, но и сложным по содержательному и художественному составу жанром, способным поднимать животрепещущие морально-этические, социальные и собственно философские вопросы.

* * *

Исследование творчества Али-Гаджи из Инхо позволяет с полным правом рассматривать его поэзию как ярчайшее свидетельство овладения аварской литературой второй половины XIX века внушительным комплексом животрепещущих социальных, духовно-нравственных, морально-этических проблем.

И, несомненно, пока существует в обществе потребность в художественном слове, тяга к подлинному и возвышенному, будет жить и поэзия Али-Гаджи из Инхо, преисполненная глубоких мыслей, высоких устремлений, трепетных чувств и переживаний, поиска смысла жизни и того, что такое есть человек и в чем его назначение, с чем он приходит в этот мир и что он оставляет после себя.

Литература.

1. Абасил М. Предисловие // Али-Гаджи из Инхо: Стихи. Махачкала, 1972. (На авар. яз.).

2. Абдуллаев М. Мыслители Дагестана XIX – начала XX вв. Махачкала, 1963.

3. Али-Гаджи из Инхо. Сочинения / Сост. О.-Г. Магомедов. Махачкала, 1995. (На авар, яз.).

4. Г.Э. фон Трюнебаум. Литература в контексте исламской цивилизации // Арабская средневековая культура и литература. М., 1979.

5. Далгат У. Фольклор и литература народов Дагестана. М., 1962.

6. Житие Пророка Мухаммеда. М., 1992.

7. Избранные речения Пророка ислама. Исламабад, 1990.

8. Магомедов Б. Очерки аварской дореволюционной литературы. Махачкала, 1961.

9. Магомедов P.M. История Дагестана. Махачкала, 1963.

10. Султанов К. Певцы разных народов. Махачкала, 1971.

11. Хайбуллаев С. О дореволюционной аварской литературе. Махачкала, 1974.

12. Шидфар Б.Я. Абдуль-Аля аль-Маарри. М., 1985.

13. Юсупова Ч.С. Али-Гаджи из Инхо. Махачкала, 1977.

Мир рукописных коллекций и старопечатных книг.

Библиотека имама Шамиля.

Н.А. Тагирова (Шихсаидова).

Письменная культура Дагестана на арабском языке имеет многовековую историю, представляет собой неотъемлемую часть культурного наследия дагестанских народов. Истоки этой традиции восходят к X–XI вв., дальнейшее развитие арабоязычная литература получает в XVI–XVIII вв. и особого развития достигает в XIX в.

Становление и развитие арабоязычной рукописной традиции в Дагестане происходило под непосредственным влиянием мусульманской или, как ее еще называют, «арабской культуры». Характерными чертами средневековой арабской культуры были исключительная любовь к книге, культ знаний и образования.

Распространение арабской книжной письменности в Дагестане и зарождение собственной литературной традиции было связано, как считают исследователи, не только с арабскими завоеваниями и распространением ислама и арабского языка в регионе, но, главным образом, с последовавшими вслед за этим историко-культурными и торгово-экономическими контактами со странами Ближнего и Среднего Востока. Эти факторы содействовали широкому распространению на территории Дагестана богатейшего рукописного наследия (научного и литературного), созданного учеными Арабского халифата, объединившего множество государств и народностей.

Хронологические рамки рукописной книжной продукции Дагестана охватывают период с XI в. по 30-е годы XX в., а в количественном отношении – это цифры, поражающие воображение, и, как уже отмечалось в специальной литературе, «быть может, и специалисты не всегда дают себе отчет о подлинных масштабах арабской книжной продукции: даже малая часть прежних рукописных сокровищ, дошедшая до нас сквозь все превратности истории, исчисляются сотнями тысяч томов». Эти слова были сказаны об арабской книжной продукции в целом, но их с полным правом можно отнести и к арабскому рукописному наследию Дагестана.

Огромный интерес представляет процесс появления и формирования книжных собраний в Дагестане, начало которого, согласно местной исторической традиции, относится приблизительно к XVIII веку. Еще совсем недавно мы не располагали данными о конкретных библиотеках в Дагестане до XVIII века, но, учитывая особый уровень развития и распространения арабоязычной литературы в Дагестане в XVI–XVII вв., на которые, по мнению академика И.Ю. Крачковского, падает «своеобразный «ренессанс» средневековой арабской культуры», можно было предположить наличие библиотек, датируемых и более ранним временем. Исследования последних лет не только подтверждают это предположение, но и позволяют говорить об их существовании уже в XV–XVI вв., а возможно, и гораздо раньше (при медресе, существование которых в Дагестане зафиксировано не позднее конца XI в.).

Нам известно, что в Дагестане в прошлом имелось большое число ценных и разнообразных по составу книжных коллекций, включавших как рукописные тексты, так и печатную продукцию. Библиотеки эти принадлежали, как правило, известным дагестанским ученым. Имена их общеизвестны. Среди них Мухаммад из Кудутля (1652–1717), Мухаммад из Убры (ум. 1732), Давуд из Усиши (ум. 1757), Саид Араканский (1764–1834), Гасан Алкадари (1834–1910), Абусуфьян Акаев (ум. 1935), Али Каяев (1878–1943), Мансур Гайдарбеков (1907–1987), М.-С Саидов (1902–1981), М.Г. Нурмагомедов (1904–1997) и многие другие. Большая часть этих коллекций не дошла до нас (за исключением отдельных экземпляров книг и некоторых наследственных книжных собраний, которые бережно передавались из поколения в поколение), однако списки этих коллекций или сохранившиеся краткие описания их свидетельствуют о широком тематическом и хронологическом диапазоне имевшейся в них литературы и дают нам ценную информацию о «круге чтения» и «круге учения» образованных людей своего времени.

Фотография Шамиля с дарственной надписью-автографом калужскому губернскому предводителю дворянства Ф.С. Щукину.

По сообщениям современников, Шамиль также был обладателем крупной книжной коллекции, которой он очень дорожил и с которой не расставался, даже будучи в плену. Эта библиотека, одно из крупнейших частных собраний, долгое время считалось пропавшей, и о ней судили только по плохому, очень краткому перечню, который мог быть понятен лишь узкому кругу специалистов, и то только после его изучения и расшифровки (см. далее). Сведения о библиотеке Шамиля, сообщаемые в литературе, лишь в самых общих чертах освещали ее содержание. Иногда редкие упоминания в источниках на арабском языке или в переводах указывали на то или иное сочинение. Сведения эти были ничтожно малы. Складывалось впечатление, что уже нет никакой надежды на восстановление ее первоначального содержания.

Единственное сообщение, которое имелось в нашем распоряжении, позволявшее судить о характере библиотеки имама, о ее тематическом составе и разнообразии, – это упомянутый перечень книг, составленный приставом при Шамиле Аполлоном Руновским. Именно благодаря этому списку мы получили возможность более подробно изучить коллекцию, а точнее, какую-то часть знаменитой коллекции имама Шамиля. В «Хронике» Мухаммед-Тахира ал-Карахи, известного дагестанского ученого и секретаря Шамиля, также сохранились некоторые сведения о книгах, бывших в распоряжении Шамиля.

Как сообщает Мухаммед-Тахир, во время пребывания имама в Стамбуле к нему обратился один египетский ученый с просьбой объяснить некоторые его действия. В подтверждение своих слов Шамиль попросил подать книги, их «принесли в мешке, который несли 2 человека». Мухаммед-Тахир ал-Карахи упоминает следующие две рукописи, которыми Шамиль пользовался: «Инсан ал-уйун», переписанный видным дагестанским ученым Саидом Араканским, – это жизнеописание Мухаммада, составленное арабским автором ал-Халаби (1567–1634 гг.), и «ал-Минах ал-Меккийа» – комментарий известного арабского законоведа Ибн Хаджара ал-Хайтами (1505–1565 гг.) на поэму «Умм ал-кура» («Мать городов») арабского поэта-суфия ал-Бусири (1212–1294 гг.), автора знаменитой панегирической касыды «ал-Бурда» («Плащ»), посвященной Пророку Мухаммаду. Список сочинения «ал-Минах ал-Меккийа», принадлежавший Шамилю, был переписан известным дагестанским ученым Мухаммадом из Кудутля.

В биографическом очерке «Шамиль на Кавказе и в России», составленном М.Н. Чичаговой, есть сообщение о книгах Шамиля: после предпринятой в августе 1859 г. князем А. Барятинским экспедиции в глубь Дагестана Шамиль был вынужден покинуть «свои укрепления с находящимися в них тринадцатью орудиями и бежал на Гуниб, взяв с собой на шести лошадях золото и серебро…, на одной лошади драгоценности, на семнадцати лошадях книги…». Часть книг Шамиля, как мы знаем из сочинения Мухаммед-Тахира ал-Карахи, осталась в Ахульго: когда Шамиль был вынужден покинуть Ахульго, «он вышел из дому в боевом снаряжении, оставив свои книги и пожитки там».

В самых общих чертах данные о книгах, принадлежавших Шамилю, мы находим также в «Дагестанском сборнике», изданном в Темир-Хан-Шуре в 1902 г.: «При выходе Шамиля из Гуниба в числе вещей, принадлежавших ему, оказалось пять сумок с книгами. Они были доставлены в Шуру и разобраны комиссиею из трех переводчиков. По содержанию книги, как было видно из надписей, принадлежавших старшему сыну Шамиля, разделялись на четыре отдела: 1) священные (Коран, комментарии на него и т. п.), 2) грамматические, 3) юридические, в том числе Мингадж, «принятый за руководство в Дагестане», и 4) хадисы и рассказы, относящиеся к жизни Пророка Мухаммада и халифов, собрание молитв, заговоров, мелких стихотворений и др. Особенных сочинений по поводу мюридизма и исторических не оказалось».

М. Казембек в своей работе «Мюридизм и Шамиль» писал о Шамиле: «Хотя он вовсе не из сентиментальных, но часто он вздыхал при упоминании о прошедшем. Два раза меня поразил его глубокий вздох. Первый раз у меня, когда при обзоре моей восточной библиотеки он вспомнил, что и у него также была большая библиотека, которую совершенно разграбили его мюриды». Библиотека Шамиля и без этих утерянных книг была значительной по количеству. Рукописи, бывшие при Шамиле в Калуге, доставлены из Дагестана «…вместе с семейством Шамиля. Для них одних назначена была тройка. Зато, кроме книг, да еще подушек, никакого другого имущества не вывезено». «Утром 5 января, – пишет А. Руновский в «Записках о Шамиле», – на дворе занимаемого Шамилем дома явилась почтовая тройка с багажом, состоявшим из нескольких огромных тюков, обшитых персидскими коврами. Это была библиотека Шамиля, о потере которой он получил ложное сведение, погрузившее его почти в такую же печаль, какую наводила на него неизвестность об участи его семейства. Зато и радость его был велика».

У нас нет точных данных о том, как складывалась библиотека имама Шамиля, но можно предположить, что это был обычный, традиционный путь формирования частных книжных коллекций. Шамиль самостоятельно, целенаправленно собирал свою собственную библиотеку. Он сам лично переписывал многие рукописи во время учебы в различных медресе (например, в Эндирее, Тарках, Чиркее и др.), а впоследствии поручал переписку необходимых и наиболее важных сочинений другим лицам, в т. ч. и сыновьям, получал рукописи в дар или в качестве вакфа, приобретал книги за деньги, единичные экземпляры попадали к нему во время военных действий. Известны случаи, когда Шамиль возвращал оказавшиеся у него рукописи их прежнему владельцу, делая при этом соответствующую запись своей рукой. Все эти любопытные эпизоды повседневности, исторические.

События, семейные хроники и другие факты и события, имевшие место в прошлом, насыщенная духовная жизнь дагестанского общества того времени отражены на страницах рукописей в виде многочисленных записей, приписок на полях, в колофонах и т. п., которые, по традиции, обязательно фиксировались в рукописях, служивших их владельцу своеобразными дневниками, а для нас составили «живые» страницы истории.

Важные сведения о библиотеке Шамиля сохранил нам полковник А. Руновский, пристав при нем в Калуге. Шамиль, со слов Руновского, вспоминал в числе имущества, «разграбленного… во время последних событий на Кавказе», с большим сожалением только о двух рукописях – «содержащей описание собственной его жизни» и «книге Абу-Муслима» с упоминанием податей. Однажды А. Руновский застал Шамиля в своем кабинете, где на полу были «разбросаны в великом множестве книги, а посреди них, тоже на полу, сидел Шамиль, прилежно переворачивая листы и делая из них какие-то выписки». Он составлял, как выяснил пристав, перечень рукописей («Пишу названия тех книг… которых недостает для моего благополучия»), потерянных еще в Дагестане при переходе в Гуниб, и хотел обратиться к князю Барятинскому с просьбой содействовать их выявлению и возвращению.

А. Руновский в своем «Дневнике» приводит перечень тех книг, которые остались в Дагестане и которые Шамиль хотел получить при содействии князя Барятинского. Перечень содержит 48 наименований арабских книг. Список этот чрезвычайно поверхностный, названия произведений переданы в русской транслитерации с большими неточностями или искажениями, как правило, в сокращенном виде, без указания имен авторов. Иногда приводится только имя автора без упоминания названия сочинения. Это обстоятельство значительно затрудняет расшифровку и идентификацию сочинений, имевшихся в библиотеке Шамиля. Мы попытались идентифицировать названные в списке А. Руновского сочинения, группируя их по тематическому принципу, который в приводимом списке не соблюдается. При этом делались обязательные ссылки на фундаментальное справочное пособие «История арабской литературы» К. Брокельмана и знаменитый энциклопедический словарь «ал-Мунджид фи-л-луга ва-л– а‘лам». Все необходимые сведения об авторах и сочинениях почерпнуты нами, главным образом, из этих и некоторых других пособий, т. е. использована литература на немецком, арабском, английском и русском языках.

Среди упомянутых 48 книг видное место занимают сочинения по мусульманскому праву: «Минхадж» – сочинение по шафиитскому толку, полное название которого «Минхадж ал-талибин». Его автор – известный законовед из Сирии ан-Навави (ум. в 1277 г.), труды которого пользовались широкой популярностью в Дагестане. Не менее популярным было и другое сочинение, обозначенное в реестре как «Махалли» – под таким названием (т. е. по имени автора) в Дагестане было известно сочинение «Шарх Минхадж ат-талибин» – комментарий в 4-х томах на «Минхадж ат-талибин» ан-Навави, принадлежащий видному шафиитскому законоведу и комментатору Корана, египетскому ученому Джалаладдину ал-Махалли (1389–1459).

В библиотеке Шамиля имелись сочинения и других знатоков права, в их числе Йакуб ар-Руми (XVI в.), Абдаррахман б. Мухаммад Шейх-заде (XVII в.) и др. Имам Шамиль был большим знатоком мусульманского права, и потому не случаен его интерес к сочинениям богословско-правовых школ, особенно шафиитской; сочинения ханафитского мазхаба, как видим, также представлены в коллекции единичными экземплярами.

Значительное место в коллекции принадлежало сочинениям по грамматике арабского языка: «Шарх Алфийа» – возможно, это комментарий Ибн Акила (ум. в 1367 г.), египетского грамматика и кади, на «Алфийа» («Тысячница»), известный свод правил грамматики арабского языка (синтаксис и морфология), и принадлежащий Ибн Малику ал-Андалуси (1203–1274). Автор комментируемого сочинения родился в Дамаске, учился в Халебе (Алеппо), жил и работал в качестве приватного учителя на своей родине. Он считался выдающимся филологом своего времени. Знаменитое сочинение его по грамматике арабского языка комментировалось множество раз. Комментарий же Ибн Акила пользовался большой популярностью в Дагестане, и большинство встречающихся здесь комментариев под названием «Шарх Алфийа» принадлежит именно этому автору.

Следующее грамматическое сочинение значится в реестре как «Джами» – под этим названием, связанным с именем автора, в Дагестане был известен один из самых распространенных комментариев «ал-Фава’ид ад-Дийаийа», составленный великим поэтом, ученым и мистиком Абдаррахманом Джами (1414–1492) на «ал-Кафийа», краткий учебный трактат по арабской грамматике египетского ученого Ибн ал-Хаджиба (1174–1249). В списке имеется сочинение, названное «Хадаик». Полное название этого сочинения – «Хада’ик ад-дака’ик». Оно представляет собой комментарий азербайджанского ученого Са’даддина ал-Бардаи на «Унмузадж» («Образец» синтаксиса) известного богослова, законоведа, филолога и литератора аз-Замахшари (1074–1144), одного из основоположников арабской грамматической школы; среди других известных сочинений: «ал-Мутаввал» – комментарий Мас’уда ат-Тафтазани (ум. в 1390 г.) на «Талхис ал-Миф-тах» Мухаммада ал-Казвини (ум. в 1338 г.), что в свою очередь было извлечением из другого сочинения, принадлежащего перу среднеазиатского филолога ас-Саккаки (1160–1229). Огромной популярностью пользовалось как само сочинение ас-Саккаки, так и краткое изложение третьей части этого труда, по риторике, выполненное ал-Казвини, а также многочисленные комментарии на оба эти сочинения.

Среди трудов по философии и логике в реестре представлено сочинение «Фусуль» персидского ученого-энциклопедиста Насираддина ат-Туси (ум. в 1274 г.). Круг интересов этой выдающейся личности охватывал все науки, как специфически мусульманские, так и точные. Насираддин ат-Туси – автор многочисленных сочинений по философии, логике, астрономии, математике, физике, медицине, теологии, этике. В области точных наук ему принадлежат новые обработки произведений почти всех крупнейших ученых античного мира, которых знали арабы. В частности, он оставил новую редакцию «Альмагеста», которая почти вытеснила все предшествующие. С именем ат-Туси связаны знаменитые «Илхановские астрономические таблицы» и не менее знаменитая обсерватория в Мараге (Азербайджан), основателем которой он являлся. Обсерватория эта была снабжена лучшими по тому времени инструментами и богатейшей библиотекой (около 400 тыс. томов).

«Коранические науки» представлены книгой «Ал-Иткан фи улум ал-Кур’ан» («Совершенство в изучении наук о Коране») – это одно из самых ценных сочинений знаменитого египетского ученого-энциклопедиста Джалаладдина ас-Суйути (ум. в 1505 г.). Список сочинений этого автора кажется невероятным – известно более 500 названий его трудов. Они охватывают все области литературных и научных знаний того времени. Трактаты ас-Суйути пользовались популярностью не только в арабских странах, но и во всем мусульманском мире и в течение почти четырех столетий считались авторитетным истолкованием классической мусульманской традиции. В реестре книг Шамиля под названием «Джалал» числится один из самых популярных комментариев к Корану, названный так по имени египетских ученых («двух Джалалов») – Джалаладдина ал-Махали (ум. в 1459 г.) и его знаменитого ученика Джалаладдина ас-Суйути.

Имеется в коллекции и один из наиболее известных комментариев – Мухаммада Шейх-заде (ум. в 1543 г.) на тафсир «Анвар ат-танзил ва асрар ат-та’вил» («Светочи откровения и тайны истолкования»), принадлежащий знаменитому арабскому экзегету, факиху и историку ал-Байдави (ум. в 1286 г.). О Байдави известно, что он жил в Ширазе, где был главным кадием, и Тебризе. Указанное сочинение его было не только самым известным в мусульманском мире комментарием к Корану, но и являлось на протяжении нескольких веков учебным пособием в мусульманских школах. Ему принадлежит еще несколько крупных сочинений, в том числе по фикху.

По догматике и суфизму в указанном перечне названо более 10 сочинений, среди которых особо следует отметить «Джавахир ал-Кур’ан» и «Бидайат ал-хидайат» одного из крупнейших мыслителей мусульманского средневековья, выдающегося исламского теолога, суфия, философа и правоведа Абу Хамида ал-Газали (1058–1111), оказавшего огромное влияние на развитие арабо-мусульманской культуры. Сочинения ал-Газали были широко распространены в Дагестане.

Среди других сочинений особо следует отметить «Авариф ал-ма‘ариф» арабского мистика, известного шафиитского правоведа и суфия ас-Сухраварди (ум. в 1234 г.) – основателя суфийского братства «ас-Сухравардийа», сложившегося в кон. ХII – нач. XIII в. в Иране как самостоятельного пути мистической философии и духовно-религиозной практики.

Ас-Сухраварди был выдающимся учителем и наставником. Его последователи были и в Дагестане. Ему принадлежит ряд книг по суфизму а его «Авариф ал-ма‘ариф» стал нормативным трудом по вопросам этики и практики суфизма для всех последующих поколений суфиев.

В библиотеке Шамиля имелось и другое сочинение по суфизму – «ал-Бахр ал– мавруд фи-л-мавасик ва-л-ахуд» известного египетского филолога и богослова-мистика Абдалваххаба аш-Ша‘рани (1491–1565). Аш-Ша‘рани был последователем хорасанского богослова и суфия ал-Кушайри (986-1072), автора классического суфийского трактата «ар-Рисала фи’илм ат-тасаввуф», и ал-Газали. Большое влияние оказали на него и взгляды крупнейшего представителя средневекового арабо-мусульманского мистицизма Ибн Араби (1165–1240). Его перу принадлежит свыше 60 сочинений по различным отраслям мусульманских наук.

Сочинения биографического жанра и по истории представлены несколькими популярными биографиями Пророка Мухаммада. Одно из них принадлежит перу упомянутого выше арабского традиционалиста ал-Халаби и называется «Инсан ал-уйун» или «ас-Сира ал-Халабийа» (Жизнеописание Пророка Мухаммада, принадлежащее ал-Халаби).

В библиотеке Шамиля было несколько сочинений по художественной литературе: «ал-Минах ал-Маккийа» («Мекканские дары») – комментарий известного арабского законоведа XVI в. Ибн Хаджара ал-Хайтами (1505–1565) на поэму «Умм ал-кура» египетского поэта ХIII в. ал-Бусири и «Рауд ар-рийахин фи-хи-кайат ас-салихин» («Сад правоверных…») – сочинение шафиитского богослова и историка из Йемена ал-Йафи‘и (ум. в 1367 г.), содержащее 500 назидательных рассказов о шейхах, имамах, суфиях и т. п.

Немаловажное место в коллекции занимает литература по медицине. Одно из таких сочинений названо в реестре «Фусул ат-тибб» ар-Рази, что, предположительно, является неточным названием одного из медицинских трактатов – «ат-Тибб ар-Ру-хани», принадлежащих перу Абу Бакра Мухаммада ар-Рази (ум. в 925 г.), известного в Европе под именем Разес – величайшего из средневековых врачей, автора медицинской энциклопедии «ал-Хави» («Всеобъемлющий»), написанной на основе нескольких десятков античных, византийских, иранских, индийских, сирийских трактатов. Его называли «арабский Гален» или «врач всех мусульман». Имам Шамиль был знаком с трудами и других выдающихся медиков арабского мира. В библиотеке имелось сочинение, являвшееся комментарием на «Мувджаз ал-Канун фи-т-тибб» («Извлечение из «Канона медицины») – трактат, принадлежащий арабскому врачу ХIII в. Ибн ан-Нафису (ум. в 1288 г.) и представляющий собой краткое изложение знаменитой многотомной медицинской энциклопедии «Канон медицины» Абу Али Ибн Сины (980-1037). Ибн ан-Нафис, известный врач и философ, родился в Дамаске, жил и работал в Египте, был главой египетских врачей. Им написаны многочисленные медицинские труды, в том числе и «аш-Шамиль фи-т-тибб» («Всеобъемлющая [книга] по медицине») – универсальная книга по общей медицине.

Среди упомянутых 48 названий представлены сочинения по мусульманскому праву, «кораническим наукам», догматике, суфизму, грамматике арабского языка, философии, логике, а также присутствуют труды по истории и жанру биографий, художественной литературе и медицине, оккультным наукам и ритуалу. Почти все они широко распространенные на всем мусульманском Востоке сочинения известных арабских авторов.

Перечисленные выше рукописи составляли лишь незначительную часть богатой личной коллекции Шамиля. Нетрудно было догадаться, что тематический состав коллекции в целом был более обширен, а сама библиотека представляла собой один из лучших образцов книжных собраний своего времени в Дагестане.

Буклет Отдела редкой книги Библиотеки Принстонского университета США.

Но наши представления о библиотеке Шамиля, возможно, так и остались бы неполными, если бы не счастливое стечение обстоятельств. В момент, когда работа над итоговой статьей об этой коллекции подходила к завершению, я неожиданно получила письмо от незнакомого немецкого ученого, графа Клеменса Петера Сидорко, который занимается историей мюридизма на Кавказе и государства Шамиля. Письмо содержало очень важную, в буквальном смысле сенсационную информацию об утраченной книжной коллекции имама Шамиля. Известный ученый – исламовед Клеменс Сидорко, работая в Фонде редкой книги (The Department of Rare Books and Special Collections) библиотеки Принстонского университета (США) над арабскими рукописными материалами, обратил внимание на многочисленные рукописи дагестанского происхождения, многие из которых имели штамп вак-фа Шамиля и его личную печать. Клеменс Сидорко при содействии наших немецких друзей и коллег Анке фон Кюгельген и Михаила Кемпера незамедлительно выслал мне ксерокопии кратких описаний рукописей Шамиля из коллекции Принстонского университета в Каталоге Рудольфа Маха, за что выражаем ему огромную благодарность. К сожалению, до того времени у нас не имелось никаких сведений о Каталоге Рудольфа Маха, и эта важная информация так и осталась бы вне поля нашего зрения, если бы не участие и помощь Клеменса Сидорко и наших немецких коллег. Опубликованный в 1977 г. Каталог Рудольфа Маха представил научному миру ценнейшую информацию о части библиотеки Шамиля, сохранившейся до наших дней и находящейся в настоящее время в Принстонском университете.

Создание коллекции восточных рукописей Принстонского университета связано, прежде всего, с именем Роберта Гаррета (1875–1961), американского ученого, выдающегося собирателя и знатока восточных рукописей. В 1897 г. он окончил Принстонский университет. Еще до поступления в колледж он путешествовал вместе с родителями по Европе и Ближнему Востоку. В 1899–1900 гг. он принимал участие в археологической экспедиции в Сирии, возглавляемой профессором Говардом Батлером (1872–1922).

Титульный лист Каталога арабских рукописей Принстонского университета.

Все это определило его глубокий интерес к культуре мусульманских стран, особенно к рукописной книжной культуре. Более пятидесяти лет он находился на службе в Princetons Board of Тгиstееs. Его работа, связанная с поездками в страны Ближнего Востока, позволила ему за это время приобрести более 11 000 манускриптов, многие из которых он впоследствии пожертвовал библиотеке Принстонского университета. Коллекция была чрезвычайно богатой, состояла из большого числа мусульманских и эфиопских манускриптов, так же как и средневековых европейских рукописей, в т. ч. эпохи Ренессанса, их дополняли коптские, сирийские, византийские, греческие, старославянские, армянские, грузинские, еврейские рукописи. В ней было несколько тысяч арабских, а также турецких и персидских рукописей, приобретенных у Абрахама Йахуда (1877–1951), египетского ученого и коллекционера, который по окончании учебы в Европе много путешествовал с 1920 по 1940 гг. по Востоку и собирал старые рукописи. В его собственности оказались и рукописи из коллекции Шамиля, которые он, вероятно, купил у его потомков, живших в Стамбуле, т. к. в коллекции есть книги, принадлежавшие Мухаммад-Камилю, сыну Шамиля.

В Принстонской библиотеке хранится около 120 рукописей из Дагестана. Почти на всех из них имеются собственноручная запись Шамиля и его печать с датой 1270/1853 г. Даже беглое знакомство со списком коллекции позволяет составить представление о круге интересов Шамиля – яркой личности, ученого и крупного политического деятеля. Тематическое богатство коллекции отражено в представленных дисциплинах – грамматика арабского языка, мусульманское право, поэзия, логика, суфизм, этика, история, комментарии к Корану, хадисы, теология, риторика, полемика, биографии, астрономия и др. Хронологические рамки сочинений охватывают XIV–XIX века. В коллекции имеются рукописи, переписанные лично Шамилем, его сыновьями, а также книги, входившие в коллекцию Даниель-султана Елисуйского.

Хотелось бы отметить несколько особенностей шамилевской коллекции: все рукописи – на арабском языке; в составе собрания – много сочинений дагестанских авторов. Шамиль был хорошо знаком с творчеством видных дагестанских ученых и деятелей просвещения XVI–XIX вв. – Али Большого Казикумухского, Мухаммада из Кудутля, Манилава, Дауда из Усиши, Курбан-Мухаммада из Аракани, Саида Араканского, Гасана из Кудали, Муртаза‘али из Урады, Мухаммед-Тахира ал-Карахи, Абдурахмана Согратлинского, был знаком с «продукцией» дагестанских медресе – научными трактатами и учебными пособиями; впервые встречаются книги, переписанные лично Шамилем, а также переписанные в медресе известных дагестанских ученых, знатоков арабской литературы; встречаются экземпляры, не входившие непосредственно в собрание Шамиля и не отмеченные личной печатью имама – книги эти принадлежали знаменитому Даниель-султану и сыну Шамиля – Мухаммад-Камилю; на полях ряда рукописей имеются сделанные рукой Шамиля памятные записи; в коллекции Шамиля сосредоточено большое число наиболее авторитетных и широко распространенных в мусульманском мире научных и учебных трактатов в сфере многих областей наук.

Наибольшим числом рукописей представлены в коллекции сочинения по грамматике арабского языка, мусульманскому праву (шафиитской школы), суфизму, этико-догматические труды.

Грамматическая литература охватывает более двух десятков наименований. Это наиболее известные и очень популярные в то время в странах Ближнего Востока, Средней Азии и на Кавказе сочинения знаменитых арабских авторов, к числу которых относятся Ибн Хишам, аз-Замахшари, Абдаррахман Джами и их многочисленные комментаторы.

Ибн Хишам (ум. в 1360 г.) – известный арабский филолог из Каира, автор грамматического трактата «Мугни ал-лабиб». В коллекции Шамиля сохранилось два экземпляра этого сочинения (по 300 с лишним страниц), один из которых переписан дагестанцем в 1855 г. Ибн Хишаму принадлежало и другое сочинение, «Катр ан-нада», обстоятельно комментированное шафиитским законоведом из Мекки Абдалахом ал-Факихи (ум. в 1564 г.). Этот комментарий под названием «Муджиб ан нида ила Шарх Катр ан-нада» и хранится в коллекции. Он представляет особый интерес тем, что полностью (108 страниц) переписан совсем еще молодым Шамилем («завершил переписку в месяце сафар 1239 г. – в пятничной мечети Чиркея Шамиль»). Сафар 1239 г. приходится на октябрь 1823 г.

Описание рукописей из коллекции Шамиля (с. 224). Каталог Рудольфа Маха.

Другое известное сочинение по грамматике принадлежит знаменитому богослову, законоведу и филологу, одному из основоположников арабской грамматической школы аз-За-махшари (1083–1144), который долгое время жил и работал в Хорезме. В библиотеке Шамиля имеется наиболее известное из них – «ал-Муфассал» («Подробный»), представляющее собой классический учебник арабского языка, в котором все вопросы грамматики объединены по частям речи, а также и комментарий на другое, не менее популярное сочинение аз-Замахшари «Унмузадж» («Образец» синтаксиса), автором которого является азербайджанский ученый Са‘дадин ал-Бардаи. Среди комментариев на «Унмузадж» особой популярностью пользовался и труд, составленный Мухаммадом ал-Ардабили (ум. в 1626 г.), который тоже имеется в коллекции Шамиля. Последняя рукопись датируется 1162/1749 г., она переписана Султанахмадом, сыном Мусы Акушинского. Здесь же другой грамматический трактат – «Кава‘ид ал-и‘раб» Ибн Хишама, который «переписал Султанахмад сын Мусы из Акуша… в медресе Дауда-хаджи из Усиша».

В этом медресе переписана и другая книга, сборник (стихи, касыда, памятные записи, рассказы, цитаты из юридических трактатов и т. д.). Два раза указано место переписки: «Завершил переписку этой рисала… Кавтар сын Раджаба из Усиша для своего младшего брата Йусуфа ал-Лази (?) в медресе Мавлане Дауда эфенди… в месяце рамазан 1152», т. е. в январе 1740 г.; переписана «в медресе Усиша у нашего устада шейх-эфенди в 1153», т. е. в 1740-41 г. Особый интерес представляют исторические записи на полях страниц книги, сделанные гораздо позже, скорее всего, почерком Шамиля.

Среди книг имама – очень популярные комментарии на известные труды египетского ученого Ибн ал-Хаджиба (1174–1249): один из них составлен великим поэтом, ученым и мистиком Абдаррахманом Джами (1414–1492) для своего сына Дийааддина и называется поэтому «ал-Фава’ид ад-Дийа’ийа» («Дийа’аддиновы полезности») – это комментарий на «ал-Ка-фийа» («Достаточная»[книга]) – краткий учебный трактат по арабской грамматике; другой – комментарий ал-Чарпарди (ум. в 1345 г.) на второй краткий учебник Ибн ал-Хаджиба под названием «ша-Шафийа» («Исцеляющая»].

В свою очередь, само сочинение Джами также комментировалось. В коллекции имеется два экземпляра такого субкомментария – сочинения ‘Исамаддина ал-Исфара’ини (ум. в 944/1537 г.), переписанных в Дагестане в 1173/1759-60 г. и в XIX в. Последний экземпляр имеет запись: «Эту книгу приобрел ал-Хаджи, ал-Гази Гази-Мухаммад Шамиль, 1289 год». Эта дата соответствует 1872 г. Ряд грамматических сочинений переписаны в медресе «нашего совершенного устаза Курбана, сына Мухаммада из Танти», Касима из Короды в 1170/1758 г., Хасана из Кудали.

В распоряжении Шамиля было два экземпляра сочинения знаменитого ученого Ибн Хишама «Мугни ал-лабиб», один из которых был переписан Хасаном из Кудали, другой «Абубакром из Кумуха для имама Шамиля»; трактат Хасана ал-Астарабади (ум. в 1315 г.) под названием «ал-Вафийа фи шарх ал-Кафия» и сочинение дагестанского ученого Мухаммада, сына Манилава (XVII в.) под названием «ал-Исти‘ара» («Метафора»), переписанные в 1192/1778 г. Мухаммадом, сыном Мусита из Аракани, – оба эти сочинения находились в одном сборнике, который был куплен в 1845 г. Шамилем, о чем свидетельствует собственноручная запись имама: «Из книг Шамиля. Она куплена законным путем у наследников Мухаммада, сына Мусита». Здесь же вставлено письмо Мухаммада из Кудутля (1652–1717) относительно одной арабской рукописи, также переписанное Шамилем прямо с автографа.

Помимо упомянутого трактата дагестанского ученого Мухаммада, сына Манилава, в коллекции имеется еще одно ценное сочинение – это популярный в Дагестане учебник грамматики арабского языка, написанный секретарем и историографом Шамиля Мухаммед-Тахиром ал-Карахи (1809–1880).

И, наконец, чрезвычайный интерес представляет рукопись «Лубаб ал-и‘раб», грамматический трактат ал-Исфара’ини, переписанный Шамилем: «Завершил переписку этой книги смиренный Шамиль в воскресный день, а это был последний день месяца рамазан тысяча двести сорок первого в пятничной мечети Таргул (Таргули, Тарки), у совершенного ученого Али ал-Мукрати ал-К.л. з». Месяц рамадан 1241 г. начался 9 апреля 1826 г. Тут же вторая запись, также рукой Шамиля: «Я женился в раджабе 1241 г. и было мне тогда двадцать девять лет». Раджаб 1241 г. начался 9 февраля 1826 г.

Другая наиболее полно представленная область знания – юриспруденция (21 сочинение). Известно, какое огромное значение Шамиль придавал вопросам мусульманского права, практике шариата в имамате. В условиях народно-освободительной борьбы 1820-1850-х гг. вопрос взаимоотношений норм шариата и обычно-правовых традиций имел первостепенное значение. Коллекция Шамиля содержит ряд очень известных в то время сочинений шафиитской правовой школы. Это прежде всего «Мин-хадж ат-талибин» – сочинение по шафиитскому толку известного правоведа из Сирии Михйиддина ан-Навави (1233–1277 гг.), труды которого пользовались широкой популярностью в Дагестане (они известны уже в копиях ХIV в.), и не менее популярные комментарии на это сочинение: «Тухфат ал-мухтадж» арабского законоведа Ибн Хаджара ал-Хайтами (ум. в 1565 г.) и «Шарх мин-хадж ат-талибин» в 4-х томах, принадлежащий видному шафиитскому законоведу и комментатору Корана, египетскому ученому Джалаладдину ал-Махалли (1389–1459 гг.).

Упомянутое выше сочинение Ибн Хаджара переписано в 1070/1659 г. в Батлухском медресе, а объемистый трактат ал-Махалли и комментарий к нему имеют на титульном листе записи (Шамиля?) о покупке книги у Хаджи-Усмана, сына известного ученого Хаджи-Мусы ад-Дагестани за 20 манат в 1271/1854-55 г. Вторая же запись гласит: «Стал владельцем этой книги имама, Хаджи Гази-Мухаммад-эфенди Шамиль в месяце мухарам 1289 г.», т. е. в марте 1872 г. Субкомментарий Ахмада б. Касима ал-‘Ибади на «Шарх ал-Минхадж» также имеет запись рукой Шамиля: «[Субкомментарий] Ибн Касима на Шарх ал-Минхадж». Из книг имама Шамиля. Он купил ее у наследников покойного Дауда Хаджиява Чохского в месяце раби’ ал-аввал 1270 г.», т. е. в ноябре 1853 г.

Что касается указанного выше сочинения ан-Навави, то оно перерабатывалось и комментировалось множество раз. Шамиль был обладателем еще нескольких комментариев и глосс (всего 10 сочинений, включая сам труд ан-Навави, комментарии, субкомментарии, переложения и глоссы) – все вместе они составляют разветвленное генеалогическое древо. Имеется также еще одно ценное сочинение ан-Навави – «Равдат ат-талибин» в копии 732/1331 г. Это древнейшая рукопись коллекции. Наличие, помимо основных сочинений, столь значительного числа комментариев и глосс на известный труд ан-Навави в коллекции говорит само за себя. Шамиль, видимо, хорошо знал этого автора и пользовался его трудами в повседневной практике. Один из указанных комментариев переписан в середине XVII в., остальные – в XVIII–XIX вв., в том числе для Даниель-султана.

В библиотеке Шамиля мы встречаем сочинение по праву и другого знаменитого ученого – Джалаладдина ас-Суйути (1445–1505), одного из наиболее плодотворных авторов арабо-мусульманской литературы в целом, которым создано более 500 сочинений. Труд Джалаладдина ас-Суйути «Джазил ал-мавахиб фи ихтилаф ал-мазахиб», посвященный различиям между религиозно-правовыми школами, был переписан самим Шамилем в мухарраме 1244/1928 г.

Рукопись по мусульманской догматике с подписями Шамиля о покупке в 1847 г. и о передаче ее по наследству его детям в 1853 г.

Имеются также сочинения по праву других авторов. Простое перечисление их имен и принадлежащих им сочинений, представленных в коллекции, составляет внушительный список и свидетельствует о глубоком интересе Шамиля к проблемам мусульманской юриспруденции. Среди них есть рукописи, переписанные самим Шамилем, его сыном Гази-Мухаммадом для Даниель-султана и другими лицами.

Особый интерес для нас представляют сочинения дагестанских авторов. Любопытно, что дагестанские ученые славились в странах Ближнего Востока не только своей образованностью и блестящим знанием арабского классического языка и канонических наук. Некоторые из них были известны и своими учеными трудами на арабском языке, их изучали и комментировали. Этот факт не раз отмечался в научной литературе, как в европейской, так и традиционной арабской (В.В.Бартольд, И.Ю.Крачковский, Снук Хюргронье, ал-Мухибби и др.). Академик И.Ю.Крачковский отмечал, что «дагестанцы и за пределами своей родины, всюду, куда их закидывала судьба, оказывались общепризнанными авторитетами для представителей всего мусульманского мира в целом». В коллекции имеется сочинение «ал-Мафруд ‘ала му’адди ’л-фуруд», принадлежащее известному дагестанскому ученому Мухаммед-Тахиру ал-Карахи (ум. в 1880 г.), а также два комментария на труд «Мухтасар» ад-Дагестани (XVI в.): один из них принадлежит знаменитому египетскому ученому, профессору университета ал-Азхар Абдаллаху аш-Шар-кави (ум. в 1812 г.), а другой под названием «ал-Мухаммадийа» – Мухаммаду б. Абд ас-Салиму Лала (Laleh). Оба комментария относятся к концу XVIII – перв. пол. ХIХ в. Автором комментируемого сочинения является дагестанский ученый Али б. Мухаммад ал-Газигумуки ад-Дагестани (ум. в 1528/29 г.). В комментарии аш-Шаркави говорится: «Предоставил мне Мухаммад-эфенди, известный как Шафи‘ ад-Дагестани, книгу, которую изучают в их стране, принадлежащую ученому Али ал-Кабир ибн Мухаммаду, а это книга «Мухтасар» по фикху и другим [наукам] по мазхабу имама Шафи‘и».

К сочинениям по логике в данной коллекции относятся два супракомментария на трактат «Китаб ал-Исагуджи» Асираддина ал-Абхари (ум. в 1264 г.), представляющий собой обработку сочинения греческого автора Порфирия. Один из них – «Хашийа ал-‘Имади», супракомментарий Хафиза б. А. ал-‘Имади к комментарию ал-Фанари (ум. в 1431 г.) «ал-Фава’ид ал-Фанарийа», составленному на трактат ал-Абхари.

Значительное место в библиотеке Шамиля занимают суфийские трактаты, связанные с именами знаменитых богословов-мистиков, среди которых ал-Газали (ум. в 1111 г.), ас-Сухраварди (ум. в 1234 г.), аш-Ша‘рани (ум. в 1565 г.). О некоторых из них уже упоминалось выше.

Среди произведений, широко распространенных в мусульманских странах, видное место занимали этико-догматические трактаты. Особенностью этой категории рукописей в коллекции является то, что в их числе имеется много сочинений дагестанских авторов. Судя по рукописям, Шамиль был хорошо знаком с творчеством трех крупных, энциклопедически образованных дагестанских ученых – Саида Араканского (ум. в 1834 г.), Мурта-заали Урадинского (ум. в 1865 г.), Абдурахмана Согратлинского (ум. в 1882 г.). Указанные в каталоге Принстонского университета рукописи (объемом от 6 до 11 страниц) представляют собой, скорее всего, выдержки из сочинений этих авторов – очевидно, по одному из вопросов этики и догматики в исламе. Ближайшее знакомство с этими рукописями внесет большую ясность в отношении тематики этих сочинений, определит их содержание и место в творчестве этих ученых.

Из сочинений собственно арабских авторов в этой области знания имеется труд Ибн Хаджара ал-Хайтами (ум. в 1565 г.) «аз-Заваджир ‘ан иктираф ал-каба’ир» в копии XVII–XVIII вв., в котором перечисляются «461 большой грех», а также переложение в стихотворной форме этого труда – «Манзумат аз-заваджир ‘ан иктираф ал-каба’ир», автором которого является Насираддин ал-Карури. Сочинение это было переписано сыном Шамиля Гази-Мухаммадом для Даниель-султана Елисуйского в зу-л-каада 1269/ августе 1853 г.

В раннем средневековье в арабской литературе широкое распространение получил жанр биографий и, в первую очередь, жизнеописание Мухаммада (Сира). Среди книг, принадлежащих Шамилю, имеется несколько очень популярных жизнеописаний Пророка, среди которых «Инсан ал-уйун» известного египетского ученого Нураддина ал-Халаби (ум. в 1635 г.), иначе называемое «ас-Сира ал-Халабийа». Одно из сочинений, «Манхул ал-магази», принадлежит дагестанскому ученому Хасану ал-Кудали (XVIII в.). В нем в краткой форме описываются военные походы Пророка. В коллекции – 2 списка этого сочинения, один из которых был переписан в сафаре 1242/ сентябре 1826 г. для Даниеяль-султана. Опираясь на крупного хадисоведа ал-Бухари и видного теоретика суфизма ал-Кушайри, Хасан из Кудали создал труд по ранней истории халифата, о ранних арабских завоеваниях, о жизни Мухаммада. Копия снята с автографа, сверена с ним в 1262/1846 г. для Даниель-султана «в мечети селения Мачада общества Каралал, когда он был эмиром [обществ] Кан-сар, Рис’ор, Мукрат и Семиземелье». Книга была написана Хасаном из Кудали «по просьбе (моего) брата Усмана, сына щедрого (карим) Хаджи-Бугдана ал-Гумуки ал-Кибуди».

В числе произведений художественной литературы – поэма самого знаменитого поэта мамлюкской эпохи ал-Бусири (XIII в.) «Ал-Касида ал-Мударийа» (сочинение переписано сыном Шамиля Мухаммад-Камилем).

Наиболее интересными для нас представляются оригинальные дагестанские сочинения. Общее число их в составе коллекции.

– более 15 единиц. Среди авторов этих сочинений, как уже упоминалось, известные, энциклопедически образованные дагестанские ученые Али ал-Кабир ад-Дагестани, Абубакр (Абубакар) Ай-макинский, Хасан Кудалинский, Саид Араканский, Абдурахман Согратлинский, Джамалуддин Газикумухский, Мухаммед-Тахир ал-Карахи и др. Произведения дагестанских ученых посвящены самым различным областям средневековых мусульманских наук – фикху, риторике, метрике, поэзии, этике, теологии, суфизму, жанру биографий, апологетике и др. Большая часть этих сочинений переписана в XVIII–XIX вв.

Особо следует отметить сборные рукописи с многочисленными текстами и высказываниями дагестанских ученых по многим областям знаний (право, грамматика, этика, суфизм, догматика). Они представлены в виде ответов на вопросы интересующихся лиц. В коллекции Шамиля такого рода ответы и высказывания связаны с именами Хадиса Мачадинского, Дауда Усишинского, Абубакара Аймакинского, Хаджи Араканского, Саида Араканского, Муртаза‘али Урадинского, Абдурахмана Согратлинского и др.

Краткое описание рукописных книг Шамиля показало, что коллекция Принстонского университета и список, опубликованный в свое время А.Руновским, представляют собой, в целом, самостоятельные части некогда единого собрания рукописей, которые дополняют друг друга.

Пока мы все еще не имеем полного представления об общем составе (число книг, тематика, авторы и сочинения) богатейшей библиотеки Шамиля. Она разбросана по нескольким коллекциям, частично утрачена и в полном объеме вряд ли может быть воссоздана.

Однако неожиданные находки все же случаются. Они вдруг «всплывают» то в какой-нибудь частной коллекции, то среди общего состава рукописей государственных рукописных хранилищ. Нами обнаружено уже несколько таких экземпляров, материал этих рукописных книг изучается.

Судьба книжной коллекции имама Шамиля удивительно напоминает увлекательную и почти детективную историю: период становления (зарождение и формирование), «передвижение» по дорогам Кавказской войны, потери и разграбления, «плен» вместе с Шамилем, путешествие к месту ссылки в Россию, поиски утраченной части коллекции, организованные по просьбе Шамиля, переезд вместе с ее владельцем к «святым местам», в Турцию и Аравию. Снова нити ее теряются. И неожиданное появление ее следов благодаря неутомимым и увлеченным собирателям старинных рукописей на другом конце планеты – в Америке. А дальше поиск исследователей и международные связи, без которых многие вопросы решить было бы невозможно.

Приступая к изучению библиотеки Шамиля и имея в своем распоряжении совсем немного материалов, мы и не предполагали, что помощь придет неожиданно – от друзей и коллег, востоковедов из Германии, Швейцарии, Англии, Израиля, США. Изучение этой уникальной коллекции позволит со временем восстановить богатый и тематически разнообразный диапазон некогда представленной в ней научной, богословской и художественной литературы на арабском языке, а также составить представление о научных интересах и духовных ориентирах имама Шамиля, крупнейшего государственного деятеля Дагестана XIX века.

Литература.

1. Крачковский И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе // Избр. соч… М.-Л., 1960. Т. VI.

2. Крачковский И.Ю. Новые рукописи истории Шамиля Мухаммед-Тахира ал-Карахи // Избр. соч. М.-Л., 1960. Т. VI.

3. Ал-Мунджид фи-л-луга ва-л-а‘лам. Бейрут, 1986. (На араб. яз.).

4. Руновский А. Записки о Шамиле. Махачкала, 1989.

5. Тагирова Н.А. Библиотека Шамиля // Народно-освободительное движение горцев Дагестана и Чечни в 20-50-х годах XIX в. // Материалы Всесоюзной научной конференции 20–22 июня 1989 г. Махачкала, 1994.

6. Холодов А.Б. Книжная культура // Очерки истории арабской культуры V–XV вв. М., 1982.

7. Шихсаидов А.Р. Ислам и становление дагестанской исторической традиции // Ислам и исламская культура в Дагестане. М., 2001.

8. Шихсаидова Н.А. Библиотека имама Шамиля (из истории книжных коллекций Дагестана XIX в.). // Ахульго. № 2. 1999.

9. Шихсаидова Н.А., Шихсаидов А.Р. Библиотека Шамиля (коллекция Принстонского университета США) // Вестник ДНЦ РАН. № 10. Махачкала. 2001.

10. Catalogue of Arabic Manuscripts (Yahuda Section) in the Garret Collection Princeton University Library, by Rudolf Mach. Index by Robert D. McChesney Princeton University Press. Princeton, New Jersey, 1977.

11. Don C. Skemer. Library Notes. The Garrett Collection revisited // Princeton University Library Chronicle, vol. 56, № 3 (1994). P. 421–428.

12. Kemper M., Shikhsaidov A. and Tagirova N.The Library of Imam Shamil. Princeton University Library Chronicle. Vol. LXIV Number I. Autumn 2002.

13. Tahirova N. Imam Shamil s Manuscripts in the Collection of Princeton University. (From the History of Daghestan's Book Culture in the 19-th century) // Central Asian Survey. № 21 (3). 2002.

Арабская печатная книга в Дагестане.

М.Н. Османова.

История дагестанской арабоязычной письменности и литературы привлекает в последнее время внимание ученых-востоковедов Дагестана и других регионов России, поскольку многонациональный Дагестан был одним из немногих мест, где арабский язык был языком богослужения, науки, литературы, делопроизводства, частной и официальной переписки вплоть до первой четверти ХХ века.

Долгие годы в советской исторической науке влияние арабской культуры на духовную жизнь народов Дагестана и всего Кавказа в целом считалось реакционным и рассматривалось преимущественно в религиозно-исламском аспекте. Большое число книг – как рукописных, так и напечатанных на арабском языке в местных типографиях – было варварски уничтожено в 20-30-х гг. под лозунгом борьбы с «мракобесием». Однако значительное число экземпляров, представляющих огромную ценность в научном и культурном планах, сохранилось и дошло до нас благодаря стараниям местных знатоков арабской литературы, верующих. Эти книги обнаруживаются ныне благодаря поисковой работе, проделанной дагестанскими учеными. За последние несколько лет археографические экспедиции выявили в высокогорных и равнинных районах Дагестана новые экземпляры старопечатных книг на арабском языке. Изучение этих книг только начинается – до сих пор не установлено, сколько же всего их было издано, и решение этой задачи – одна из актуальных проблем истории культуры Дагестана.

Арабские печатные книги можно разделить на две группы, исходя из места их происхождения:

1) книги, привезенные в Дагестан из-за его пределов – из стран Востока – Египта, Турции, Ирана, Сирии, Средней Азии; а также из Казани, Симферополя, Бахчисарая.

Печатные книги стали привозить в Дагестан в 70-90-х гг. XIX века, что подтверждается сохранившимися в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ экземплярами. В их числе – экземпляр известного сочинения ал-Газали (ум. 1111) «Ихйа улум ад-дин», изданного в Египте в 1289 г.х. (1872 г.); экземпляр книги «Мухтасар ал-ма'ани», изданной в Стамбуле в 1304 г.х. (1886/87 гг.), автором которой является ат-Тафтазани (ум. 1390), и многие другие. Большое число книг поступало из Казани, бывшей в то время крупным центром мусульманского книгопечатания в Российской империи.

Титульный лист «Шарх мулла Джами», автор Абдаррахман Джами (1414–1492) – грамматика, издано в типографии А.М. Михайлова в г. П.-Петровске в 1905 г.

Первые печатные книги в значительной степени связаны с именем известного их распространителя в Дагестане Мухаммада Хусейна Асадова. О самом М.Х. Асадове, иранце по происхождению, известно очень немногое. В ЦГА РД сохранились документы, свидетельствующие, что 13 сентября 1907 года он получает разрешение царской администрации Дагестанской области на открытие магазина с продажей книг на арабском и азербайджанском языках. Книжный магазин «Иттихад» («Союз») был открыт в конце 1907 года. Что касается деятельности М.Х.Асадова, то о ней мы получили представление по его торговым каталогам: «И'лан» (1907–1908 гг.) и «Фихрист ал-кутуб» (1911 г.). М.Х. Асадов предоставлял возможность покупателю приобретать книги по почте в течение 2-х месяцев со дня получения требования заказчика при условии предоплаты четверти стоимости заказа. Кроме того, он предоставлял возможность заказчику за свой счет (т. е. за счет заказчика) напечатать книгу в типографиях Египта. Список книг, приведенный Асадовым в каталоге «И'лан», содержит 469 найменований по 14 тематическим разделам, в числе которых – грамматика, логика, догматика, хадисы, фикх, тафсир, риторика, поэзия, языкознание и др. Список книг, предлагаемых на продажу, очень обширен и явно предназначен для образованного читателя. Большая часть этих книг – известные сочинения восточных авторов, однако среди них есть и дагестанские – такие, как «Фатава ал-Чухийа» Мухаммад-Али Чохского, «Шарх ал-мафруд» Мухаммед-Тахира ал-Карахи. В 1911 году магазин «Иттихад» в своем торговом каталоге «Фихрист ал-кутуб», составленном в алфавитном порядке по европейским стандартам (напротив каждого названия книги в отдельных графах отмечалась область науки – «'илм», к которой относится данная книга; место ее издания; язык; мазхаб; указывалась цена в рублях и копейках), предложил покупателю уже гораздо большее число книг, изданных за пределами Дагестана – в Стамбуле, Египте, Казани, Бахчисарае, Мекке на арабском, турецком, «казанском» (татарском), персидском языках. Тематика также очень обширна: здесь представлены грамматика, литература, языкознание, фикх, усул, тафсир, тавхид, догматика, хадис, логика, риторика, астрономия, медицина и др.

Рекламный каталог типографии М.-М.Мавраева «Фихрист ал-кутуб» за 1326 г. (1908 г.), титульный лист.

М.Х. Асадов нередко выполнял и роль издателя – сохранились книги, изданные им в Стамбуле, Казани, Порт-Петровске, Темир-Хан-Шуре. В их числе – книги, находящиеся в настоящее время в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН – «Хадис кудси» (Стамбул, 1897-98 гг.), «Кашиф ал-кина' 'ала Кава'ид ал-и'раб» (Т.-Х.-Шура, 1910 г.), «Ташкубри» (Т.-Х.-Шура, ок. 1908 г.), «Ну'ман» (Т.-Х.-Шура, 1907 г.), «Шарх ас-Суллам фи-л-мантик» (Т.-Х.-Шура, ок. 1908 г.), «Шарх Адаб ал-бахс» (Т.-Х.-Шура, ок. 1907 г.), «Шарх ал-Унмузадж» (Т.-Х.-Шура, 1910 г.), «Шарх ал-'Иззи» (Казань, 1904 г.), «Валадийа» (Казань, 1907 г.), «Ташкубри» (Казань, 1908 г.).

Титульный лист литографии «Шархал Иззи», автор Масуд б. Умаркади ат-Тафтазани, издано в исламской типографии М.-М. Мавраева в 1908 г., 2-е издание.

Большую роль в распространении восточных печатных книг сыграл дагестанский издатель М.-М. Мавраев (1878–1964), который закупал книги за рубежом, а выборку книг для его магазина «Дар ал-кутуб» («Дом книг») осуществлял известный дагестанский просветитель, образованнейший человек своего времени Абусуфьян Акаев (1872–1931), тесно сотрудничавший с М.-М. Мавраевым и неоднократно выезжавший для этих целей в Турцию и Египет.

2) книги, изданные в Дагестане в местных типографиях. На арабском языке книги в Дагестане стали издаваться литографским способом в типолитографии A.M. Михайлова «Каспий» (г. Порт-Петровск) с 1904 года (сама типография работала с 1876 года). Существовал также филиал этой типографии в Темир-Хан-Шуре – A.M. Михайлов сначала сдал его в аренду, а затем и продал предпринимателю Г.Л. Зорину. Однако сведений о печатании в этом филиале книг на арабском языке не имеется.

Титульный лист литографии «Динкузи» (грамматика), автор Ахмад ибн Динкузи ар-Руми, издано в исламской типографии М.-М. Мавраева в 1910 г. на средства купца Курбана, сына Абдулкадыра из Инхо.

В 1907–1908 гг. уроженец сел. Чох Гунибского округа Магомед-Мирза Мавраев, уже упоминавшийся выше, открыл паровую типолитографию в г. Темир-Хан-Шуре и начал издавать книги на арабском, русском языке, а также на языках народов Дагестана и некоторых языках народов Северного Кавказа.

Около 1910 года в слободе Хасавюрт была открыта небольшая типолитография И. Нахибашева, где также печатались книги на арабском и некоторых дагестанских языках, однако она просуществовала недолго. Во всех трех вышеуказанных типографиях книги издавались в основном литографским способом.

Литография (от греч. lithos — камень и grapho — пишу) – способ печати, при котором оттиски получаются переносом краски с плоской (нерельефной) печатной формы непосредственно на бумагу, прижимаемую к форме. Печатная форма изготовляется на литографском камне (известняке). Изображение выполняется жирной тушью или литографским карандашом на поверхности камня, а затем подвергается химической обработке. После увлажнения поверхности формы и нанесения краски производится печатание.

Качество литографированных книг напрямую зависело от мастерства переписчиков (катибов).

О деятельности типографии A.M. Михайлова, находившейся в г. Порт-Петровске, мы можем судить по некоторым образцам печатной продукции на арабском языке, сохранившимся в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН:

1) Хисамаддин ал-Кати. Шарх Исагуджи фи ‘илм ал-мантик (сочинение по логике). Петровск, 1905. Переписчик – Газимухам-мад, сын Мухаммадали, сын Амирхана из Уриба. Издатель – М.-М. Мавраев.

2) Джамаладдин ал-Гази-Гумуки. Адаб ал-мардийа фи тарикат ан-накшбандийа (сочинение по накшбандийскому тарикату). Петровск, 1905. Переписчик – Газимухаммад из Уриба. Издатель – М.-М. Мавраев.

3) Ахмад ад-Даманхури. Идах ал-мубхам мин ма‘ани ас-сул-лам (сочинение по логике). Петровск, 1905. Переписчик – Газиму-хаммад из Уриба. Издатель – М.-М. Мавраев.

4) Хаджи Хусейн ал-Алхи. Тухфат ал-мутаваджидин (сочинение по фикху). Петровск, 1906. Переписчик – Газимухаммад из Уриба. Издатель – М.-М. Мавраев.

5) Абдаррахман Джами. Шарх Мулла Джами (сочинение по грамматике). Петровск, 1905. Переписчик – Газимухаммад из Уриба. Издатель – М.-М. Мавраев.

6) Джамаладдин Мухаммад б. Абдалгани ал-Ардабили. Шарх ал-Унмузадж (сочинение по грамматике). Петровск, 1905. Переписчик – Газимухаммад из Уриба. Издатель – М.-М. Мавраев.

7) Шейх Зада. Кашиф ал-кина’ ‘ала Кава‘ид ал-и‘раб (сочинение по грамматике). Петровск, 1910. Переписчик – Катиб Хасан из Казанища. Издатель – М.Х. Асадов.

Книгам, изданным в г. Порт-Петровске и перечисленным выше, присущи следующие особенности оформления:

1) титульные листы большинства книг украшены растительным орнаментом (иногда присутствует и геометрический, и растительный орнаменты вместе);

2) титульный лист и листы текста обрамлены прямоугольными одно-двух-трехлинейными рамками;

3) на всех страницах размещается одинаковое количество строк;

4) на титульных листах многих книг указано, что она издана с разрешения Санкт-Петербургской цензуры от такого-то числа;

5) сведения о переписчике, а также сведения о том, когда, где и с какого текста было переписано данное произведение, фиксируются в колофоне в конце книги (форма колофона бывает разной – ромб, треугольник, трапеция и др.);

6) у большинства книг имеется краткая аннотация данного произведения на титульном листе (в форме стихов или прозы) и введение в начале текста произведения.

«Часто на титульном листе содержатся сведения о том, что данная книга издана на средства автора, переводчика или другого лица. Здесь же в некоторых книгах указывалось, что право на переиздание данного произведения принадлежит тому-то». Большая часть книг переплетена в картонные обложки, изредка встречаются и кожаные, с тиснениями.

Все вышеуказанные книги, за исключением сочинения Шейха Зада «Кашиф ал-кина’» (1910), были изданы в 1905–1906 гг. М.-М. Мавраевым в типографии А.М. Михайлова. Сочинение «Кашиф ал-кина’» было издано М.Х. Асадовым в той же типографии. Таким образом, становится очевидным, что эта типография была в 1905–1906 гг. в Дагестане единственной, выпускающей литографированную продукцию на арабском языке. Тематически преобладают сочинения по грамматике, логике, кораническим наукам.

В начале XX века, а именно в 1907–1908 гг., с открытием исламской типографии М.-М. Мавраева Дагестан становится центром арабографического книгопечатания на Северо-Восточном Кавказе. Деятельность М.-М. Мавраева как книгоиздателя началась еще в 1902 г. в Бахчисарае, в типографии газеты «Терджиман» («Переводчик»), принадлежащей И. Гаспринскому, основоположнику реформаторского движения «джадидизм» в России, куда он выехал для изучения печатного дела со своим другом и сподвижником А. Акаевым.

М.-М. Мавраев и А. Акаев, «освоив технологию книгоиздательского дела, в 1902–1904 гг. издали на арабском и кумыкском языках около 20 книг». Открыв в 1907–1908 гг. в г. Темир-Хан-Шуре, столице Дагестанской области, типографию, а затем и магазин «Дар ал-кутуб» («Дом книг»), М.-М. Мавраев стал общепризнанным лидером на книжном рынке Дагестана. Типография была оснащена купленными в Турции немецкими станками – очень дорогостоящим по тем временам оборудованием.

Говоря об оборудовании типографии, считаю необходимым опровергнуть утверждения некоторых исследователей (а именно З.К. Гусейнова в его работе «Возникновение и развитие полиграфической промышленности в Дагестане») о том, что «типография Мавраева по своему техническому уровню не соответствовала даже крайне малым потребностям того времени», поскольку «оборудование этого предприятия состояло из одной скоропечатной стопцилиндровой машины форматом 65 х 95 см с ручным приводом, двумя печатными валиками производительностью 1500 оттисков в час и печатной машины «Американка» форматом А5 с ножным приводом, пригодной для печатания мелких работ производительностью 1200–1400 оттисков в час. В составе оборудования имелась также одна одноножевая бумагорезальная машина с ручным приводом, один корректурный валик, одна швейная машина, примитивное шрифтовое хозяйство для газеты, брошюр, отчетов (шрифты заглавные для газет и брошюр, титульные шрифты для акцидентных работ, деревянные шрифты для афиш, объявления, кустарные кассы и реалы, столы, наборные доски, верстатки, закладки, клинья и т. д.). Набор и брошюровочно-переплетные процессы осуществлялись вручную».

Для сравнения рассмотрим такой пример.

В ноябре 1908 года областная канцелярия Военного губернатора Дагестанской области в Темир-Хан-Шуре обратилась с письмом в фирму «г. Бертгольд: словолитня, фабрика медных линеек и гальванопластическое заведение» (фирма имела многочисленные награды на всемирных выставках и считалась одной из самых передовых в области типографского оборудования), в котором просила прислать смету на оборудование областной типографии в Темир-Хан-Шуре. Смета была ей выслана, а также подробное описание оборудования, которое состояло из одной скоропечатной машины для ручного или механического движения с двойным красочным аппаратом при двух накатных валиках и для двух накладчиков со всеми принадлежностями. Производительность машины – 1500 оттисков в час. Стоимость такой машины составляла 3400 рублей.

Далее: одна «американка» для ножного движения с красочным аппаратом при двух накатных и одном растирающем валиках (не буду полностью описывать это оборудование – оно было почти такое же, как и то, которое описывает З.К. Гусейнов).

Полностью такое типографское оборудование стоило около 10 тысяч рублей, причем фирма предлагала выплатить задаток в 2 тысячи рублей, а оставшуюся сумму выплачивать в рассрочку от 3 до 4 лет. Очевидно, сумма показалась такой большой, что администрация области не дала ответ этой фирме, а обратилась к другой в надежде найти оборудование подешевле.

Так что утверждение о том, что типография Мавраева стояла на очень низком техническом уровне для того времени, не соответствует действительности – для Дагестанской области это оборудование было чуть ли не передовым, а М.-М. Мавраев действительно обладал большими средствами, раз мог позволить себе закупить его.

Первоначально книги в типографии М.-М. Мавраева издавались в основном литографским способом, так что их качество полностью зависело от переписчиков-катибов. Для работы в типографии были привлечены лучшие специалисты того времени, в том числе сам Абусуфьян Акаев, крупнейший ученый и знаток арабского и других восточных языков на Северном Кавказе, писавший красивейшим почерком «дагестанский насх»; Исмаил из Шулани, ездивший с М.-М. Мавраевым в Бахчисарай для изучения печатного дела в типографии газеты «Терджиман» (Исмаил из Шулани иногда использовал элементы почерка «насталик», часто встречающиеся в персидском письме); а также Газиму-хаммад из Уриба; Гасан Ибрагимов (Катиб Хасан) из Казанища; Абдаллатиф из Накитля (ал-Гамами, или «Заоблачный»); Иса из Кулла; Мухаммад из Кулла; Муртазаали из Шодроды; Ильдархан из Эрпели; Юнус из Хучни; Михахилав из Ашильты; Асадулла из Амуши. Более подробно о деятельности переписчиков – катибов будет сказано ниже.

Таким образом, в начале ХХ века в Дагестане печатание книг на арабском языке приобретало все больший размах: привлекались лучшие специалисты в области переписки для литографирования, расширялась тематика издаваемых произведений, осваивались новые рынки сбыта печатной продукции с помощью рекламных проспектов. В орбиту интересов книгоиздателей вовлекались и сельские читатели, которые до этого имели дело только с рукописями.

Книги, изданные в Дагестане, также можно разделить на две категории:

1) Сочинения восточных авторов (арабских, персидских, турецких и т. д.) – основную часть книг представляли собой сочинения известных в мусульманском мире авторов по грамматике, логике, риторике, фикху и т. д. В их числе – грамматическое сочинение Абдаррахмана Джами (1414–1492) «ал-Фаваид ад-Дийа-ийа», занимающее по количеству разных годов издания одно из первых мест. Интересен тот факт, что в творчестве Абдаррахмана Джами это сочинение является второстепенным и иногда даже не упоминается исследователями (Абдаррахман Джами известен как автор многочисленных поэм: «Бухаристан», «Силсилат аз-захаб», «Юсуф ва Зулейха», «Фатихат аш-шабаб», «Лейла ва Меджнун» и др.), однако в Дагестане оно получило широкое распространение как в рукописях, так и в печатных книгах, было одним из основных учебных пособий в медресе.

В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН имеются литографии – сочинения по грамматике Абдаррахмана Джами «Шарх Мулла Джами» (сочинение «ал-Фаваид ад-Дийаийа» в Дагестане иногда печаталось под этим названием), изданные в Дагестане в разные годы. В 1905 году это сочинение было издано в г. П-Петровске в паровой типолитографии А.М. Михайлова (формат 28 х 18,5 см, бумага плотная, желтоватого цвета, титульный лист оформлен с использованием геометрического орнамента, 580 стр.), текст книги переписан для литографирования Газимухамадом из Уриба «… в полдень, во вторник, 24 дня месяца джумада ахир, 1324 г. хиджры».

В 1912 году данное сочинение было издано в типографии М.-М. Мавраева (формат: 27,5 х 17,5 см; переплет твердый, картонный, обклеен черной бумагой «под мрамор»; бумага плотная, шершавая, желтого цвета; титульный лист взят в тройные рамки с отчеркиванием угла, количество страниц – 662, пагинация, кустоды; в книге имеется оглавление (стр.661–662), переписчик – Асадулла из Амуши).

Другое известное грамматическое сочинение, которое неоднократно издавалось в разные годы, – это «Алфийа», написанное арабским грамматиком Абу Абдаллахом Джамаладдином Мухам – мадом ат-Та’и ал-Джайани (1204–1274), известным под именем Ибн Малик. Особую известность он приобрел тем, что составил стихотворный свод грамматических правил арабского языка (вышеназванный «Алфийа»), являющийся версификацией таких известнейших грамматических сочинений, как «ал-Кафийа» и «аш-Шафийа» Ибн ал-Хаджиба (ум. 1249).

В 1907 г. сочинение по грамматике «Матн ал-Алфийа» было издано литографским способом в типографии М.-М. Мавраева на 137 страницах плотной шершавой бумаги белого цвета. Титульный лист книги был украшен рамкой с использованием растительного орнамента, начало текста – виньеткой в виде цветов. Переписал данное сочинение большой мастер художественного стиля письма и оформления Катиб Хасан, или Гасан Ибрагимов из Казанища.

Грамматические пособия, занимающие по количеству сохранившихся экземпляров первое место, пользовались очень большой популярностью у населения Дагестана, издавались и переиздавались не один раз. Кроме вышеуказанных книг, в наибольшем количестве до нас дошли следующие сочинения: «Шарх ал-Унму-задж» Мухаммада б. Абдалгани ал-Ардабили; «Шарх ал-‘Иззи» ат-Тафтазани; «Авамил ми’ат» ал-Джурджани; «Хада’ик ад-дака’ик» Сададдина ал-Бардаи; «Тасриф ал-‘Иззи» аз-Занджани, «Аджуррумийа» ибн Аджуррума. Из дагестанских грамматических сочинений можно назвать «Маса’ил ва аджвибат» Мухаммада-Али Чохского (XIX в.) и «Хашийа Давуд ‘ала Шарх ал-Марах» Дауда ал-Усиши (ум. 1757); в единственных экземплярах встречаются литографии – грамматические сочинения дагестанских авторов – «Исти’ара» Манилава Мухаммада б. Араб ад-Дагистани (XVII в.), «Хашийа ал-бахр ал-марджани ‘ала рисала ал-‘Иззи аз-Занджани» Йунуса ибн Шейх Умар.

Среди произведений по логике имеется несколько экземпляров сочинений Ну‘мана ибн Шейх Саид аш-Ширвани – «Ну‘ман», Ахмада ад-Даманхури – «Идах ал-мубхам мин ма‘ани ас-суллам», Хисамаддина ал-Кати – «Шарх Исагуджи фи ‘илм ал-мантик», Касима Али ас-Самарканди – «Шарх ал-Адудийа» и др.

Риторика представлена сочинениями Сачакли-зада ал-Мар‘аши «Валадийа фи ‘илм ал-муназара» и Ташкубри-заде с одноименным названием «Ташкубри».

2) Сочинения дагестанских авторов. Для истории, науки и образования Дагестана чрезвычайно важно, что значительное число сочинений дагестанских ученых было опубликовано именно дагестанскими издателями.

Среди них – сочинение по основным догмам ислама Али ал-Гази-Гумуки (XVI в.) «Мухтасар ал-кабир»; сочинение по грамматике Дауда ал-Усиши (ум. 1757) «Хашийа Дауд ‘ала Шарх ал-Марах»; сочинение по догматике Хаджи-Абдаррахмана ал-Ахти (XIX в.) «Асас ад-дин ва-л-иман»; сочинение по хадису Мухаммед-Тахира ал-Карахи (ум.1880) «Шарх ал-мафруд»; сочинение по фикху Мухаммада-Али Чохского (XIX в.) «Фатава ал-Чухийа» и его же сочинение по грамматике «Маса’ил ва ад-жвибат»; юридический трактат Гасана-эфенди Алкадари (1834–1910) «Джираб ал-Мамнун» и его же историко-биографическая хроника «Диван ал-Мамнун»; сочинения по философии Абдалла-тифа Гоцинского (XIX-ХХ вв.) «Хубук ан-нуджум» и «ал-Фаваид ал-мубаддада»; сочинение по догматике Наджмуддина Гоцинского (ХХ в.) «ал-Изхар ар-равийа фи мада’их ан-набавийа», сочинение по астрономии Али Каяева (ХХ век) «Хай’ат джадида» и многие другие.

Неоценимый вклад в дело распространения произведений дагестанских авторов внес М.-М. Мавраев, уделявший большое внимание публикации этих произведений в своей исламской типографии. К примеру, на свои личные средства им были опубликованы: в 1902 г. в типолитографии газеты «Терджиман» – грамматическое сочинение Мухаммада-Али Чохского «Маса’ил ва аджвибат»; в 1909 г. – грамматическое сочинение Дауда Усишинского «Хашийа Давуд ‘ала Шарх ал-Марах»; в 1910 г. – философские сочинения Абдаллатифа Гоцинского «Хубук ан-нуджум» и «ал-Фава’ид ал-мубаддада»; в 1912 г. юридический и этико-философский трактат «Джираб ал-Мамнун» Гасана-эфенди Алкадари; в 1910 и 1915 гг. – известное сочинение по основным догмам ислама «Мухтасар ал-кабир» Али ал-Гази-Гумуки (XVI в.) и многие другие.

Далее в основном речь пойдет о книжной продукции, выпущенной типографией М.-М. Мавраева, поскольку именно эта типография в начале ХХ века стала бесспорным лидером на книжном рынке Дагестана и заняла прочные позиции на рынке Северного Кавказа.

При характеристике книг, изданных на арабском языке в дагестанских типографиях, особое значение приобретает тематический аспект, поскольку именно он позволяет судить о состоянии науки, культуры и образования того времени. Однако следует учитывать, что речь идет только об экземплярах книг, сохранившихся до наших дней и побывавших в распоряжении исследователя, т. е. сравнительно небольшой части потока книг, выпущенной типографией М.-М. Мавраева.

Более четкое представление о тематической направленности деятельности его типографии дает обращение к торговым каталогам – «Фихрист ал-кутуб» за 1908 и «Каталогу книг, находящихся в продаже в магазине «Дар ал-кутуб» («Дом книг»), владельцем которого был М.-М. Мавраев, – «Фихрист ал-кутуб» за 1914 г.

«Фихрист ал-кутуб» за 1908 г. построен по тому же принципу, что и «И‘лан» Асадова, – названия тем (всего 35 тематических подразделений) выделены жирным шрифтом без соблюдения какого-либо алфавитного порядка, без указания цены и тиража.

Книги, изданные на арабском языке в типографии Мавраева в 1908 г., указаны в самом начале каталога под заголовком «Названия книг, изданных в настоящее время на арабском языке» (араб. ).

В настоящее время РФ ИИАЭ ДНЦ РАН располагает несколькими экземплярами книг, изданных в 1908 г. Это: Инв. № 1032 (ч.1) – «Ташкубри» (по искусству диспута); Инв.№№ 238,301,475 – «Шарх ал-‘Иззи» ат-Тафтазани (по морфологии); Инв. №№ 485,1283 – «Шарх ал-Унмузадж» Мухаммада б. Абдалгани ал-Ар-дабили (по синтаксису); Инв. № 863 (ч.2) – «Шарх ас-Суллам фи-л-мантик» Ахмада ад-Даманхури (по логике). Эти наименования книг отмечены в разделе вышеуказанного каталога «Книги, изданные на арабском языке».

Всего в этом разделе перечислено 47 наименований книг самой разнообразной тематики – по грамматике, логике, риторике, фикху, хадису, мазхабу, этике (сулук), догматике (ака’ид), основам религии (усул ад-дин), причем они расположены не в каком-либо определенном тематическом порядке, а вперемежку. Среди них: «Мухтасар» с комментариями, «‘Авамил» с комментариями, «Аджуррумийа» с комментариями, «Шарх ал-Унмузадж» с комментариями, «Шарх ал-‘Иззи» с комментариями, «Динкузи», «Вафийа шарх Шафийа» с комментариями, «Хада’ик» с комментариями, «Исагуджи» с комментариями, «Ну‘ман» с комментариями, «Суллам» с комментариями, «Адаб ал-бахс» с комментариями, «Мулла Джами» с комментариями, «Фатава ал-Чухийа фи-л-фикхи ш-шафийа»– второе издание с красивым почерком, «Шарх ал-мафруд» – второе хорошее издание, «Адаб ал-мардийа», «Фараид ал-иман», «Тухфат ал-мутаваджидин», «Дурус ан-нахвийа», «Минхадж ат-талибин» с комментариями, корректированный и т. д.

Обратим внимание на одну особенность: в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН среди сохранившихся до наших дней литографий количество книг религиозного содержания довольно небольшое, хотя известно, что этой тематике М.-М. Мавраев уделял особое внимание (как и правовой тематике). Книги могли не сохраниться по многим причинам, о которых говорилось выше. Поэтому предлагаю подробный перечень книг религиозной и правовой тематики, изданных в 1908 г. на арабском языке (названия приводятся в русской транскрипции):

1) «Фатава ал-Чухийа фи-л-фикхи ш-Шафийа»– второе издание (автор – Мухаммад-Али Чохский) – по фикху;

2) «Шарх ал-мафруд» – второе издание, по хадису (автор – Мухаммед-Тахир ал-Карахи);

3) «Мулла Угли (Оглы)» с комментариями (автор – имам Мухаммад-Амин) – калам (богословие);

4) «Шарх Силк ал-айн» (комментарий на суфийскую касыду Абдалкадира ас-Сафади (автор – Али б. Атин ал-Хамави ал-Хай-тами);

5) «Адаб ал-мардийа» (автор – шейх Джамаладдин Кази-Ку-мухский) – по накшбандийскому тарикату (суфизм);

6) «Машраб ал-накшбандийа» (автор – шейх Абдурахман-хад-жи Согратлинский) – по суфизму;

7) «Наджм ал-анам» (автор – шейх мухаджир Хаджи-Мухам-мад Кикунинский) – (сборник суфийских стихов);

8) «Фараид ал-иман» – по мазхабу;

9) «Шарх ал-Урда ал-махдийа ли л-равдат ан-надийа» (автор – ученый Мирза Гасан ал-Алкадари) – по сулуку (суфийской этике);

10) «Сакатуль хамис» с комментариями шейха Ахмада ал-Ар-фали (Шихаммата из Эрпели) – по суфизму, суфийской этике;

11) «Манхадж» с комментариями, по фикху мазхаба имама Шафии;

12) «Минхадж ат-талибин» с комментариями, корректированный (фикх Имама Шафии);

13) «Китаб сифат ад-дуур» с переводом на черкесский язык, вместе с ней «Китаб Мирсафад» – по сулуку (суфийская этика);

14) «Силсилат ул-машаих» – по суфизму;

15) «Тухфат ал-мутаваджидин» (автор – Хаджи-Кади ал-Алхи) – по фикху;

16) «Умрия» по таджвиду (правила чтения Корана).

Большинство перечисленных выше книг – названия известных в исламском мире сочинений, среди которых немало сочинений дагестанских авторов.

Немалое место в «Фихристе» М.-М. Мавраева отведено книгам на национальных языках – кумыкском, аварском, акушинском, цудахарском, гази-кумукском (т. е. не только на национальных языках, но даже на диалектах этих языков).

Очевидно, остальные книги, указанные в «Фихрист ал-кутуб» за 1908 г. (а их значительное большинство), были напечатаны за пределами Дагестана.

«Фихрист ал-кутуб» за 1914 г. составлен в той же форме, что и «Фихрист ал-кутуб» за 1908 г., только в более усовершенствованном варианте – в одну строчку с наименованием книги указывалась ее цена в рублях и копейках, место издания и количество томов, из которых состоит данная книга.

Объемный торговый каталог «Фихрист ал-кутуб» за 1914 г. на 48 страницах указывает на еще более обширную тематику книг, имевшихся в продаже в магазине М.-М. Мавраева в этом году (в этом каталоге указаны как выпущенные типографией книги, так и привезенные из Турции, Египта, Казани, Бахчисарая). Здесь выделено 38 тематических разделов. Нас интересует первый раздел – «Книги, изданные до сих пор на арабском языке», 102 наименования самых известных книг – таких, как «Мин-хадж ат-талибин», «Шарх ал-Махалли», «Вафийа», «Мухтасар кабир», «Фатава ал-Чухийа», «Шарх Джам ал-джавами», «Дин-кузи», «Ми’ат амил», «Аджуррумийа», «Мулла Джами», «Унму-задж». В этом разделе каталога книги также не рассортированы по тематическому принципу, а даны вперемежку – фикх, нахв, сарф, тасриф, усул ад-дин, ака’ид и т. д. Сочинения арабских и персидских авторов соседствуют с дагестанскими сочинениями – такими, как «Шарх ал-мафруд», «Фатава ал-Чухийа», «Мухтасар кабир», «Джираб ал-Мамнун», «Хашийа Давуд ал-Усиши ‘ала Динкузи», «Таркиб Ми’ат амил», «Хубук ан-нуджум», «Фаваид ал-мубададда», «Адаб ал-мардийа». В этом разделе указаны книги, изданные исключительно в Темир-Хан-Шуре.

Из национальных языков здесь прибавились книги на чеченском языке (6 наименований). Отдельную графу занимают книги, изданные Абусуфьяном Акаевым (32 наименования).

Книгами на национальных языках заканчивается перечень книг, изданных в Темир-Хан-Шуре. Далее, начиная со стр. 14, перечислены книги, изданные в Стамбуле, Египте, Бахчисарае, Казани.

Таким образом, в 1914 г. на арабском языке было выпущено более чем в 2 раза больше книг по сравнению с 1908 годом.

Тематика выпускаемых книг за 6 лет существенно не изменилась – те же самые ходовые издания: сочинения по синтаксису, морфологии, фикху, хадису, догматике, логике, искусству диспута, риторике. Очевидно, за 6 лет пристрастия читателей не поменялись. Количество наименований сочинений дагестанских авторов также увеличилось, что, несомненно, является заслугой М.-М. Мавраева.

Техническая характеристика печатной книги – аспект, заслуживающий серьезного внимания. Как уже было сказано выше, качество литографированных книг зависело от мастерства переписчиков (катибов), о них уже вскользь упоминалось ранее. Но, прежде чем говорить о них, углубимся немного в историю термина «катиб».

Слово «катиб» первоначально возникло как термин, обозначающий в Арабском халифате чиновника, секретаря, в чьи обязанности входило составление официальных писем и документов административного характера; также он применялся к личным секретарям сановников, хранителям документов в канцелярии («диван») визирей.

Известия о первых переписчиках книг восходят ко времени Омейядов. Уже тогда различались 2 категории переписчиков: профессиональные и непрофессиональные переписчики (любители). Ко второй категории прежде всего относились учащиеся, поскольку сам процесс обучения в арабо-мусульманском мире включал переписку учебной литературы как обязательное условие. Широко была распространена любительская переписка Корана: переписать один раз в жизни его текст считалось богоугодным делом и едва ли не обязанностью каждого верующего, если только он владел грамотой.

В Средние века на Востоке труд переписчика считался высококвалифицированным и оплачивался на уровне мастеров художественных ремесел. Люди стремились заполучить переписанные известными переписчиками книги и готовы были уплатить самую высокую плату за их труд. В эпоху рукописного размножения книг требования к отчетливости и добротности письма были весьма высокие. С хорошего почерка в юности начиналась карьера у ряда известных лиц, по почерку судили о профессиональной пригодности при поступлении на самые различные чиновничьи должности.

Интересны также данные о производительности труда у переписчиков книг: обычная норма составляла 10 листов в день; очень большая норма – 40 листов в день.

Самые известные переписчики Средневековья за год изготовляли копии 3–4 книг.

Катиб считался человеком ученым, к нему относились с уважением.

В типолитографии М.-М. Мавраева работали лучшие дагестанские каллиграфы, которых он разыскивал по всему Дагестану. В «Каталоге печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период)», составленном А.И. Исаевым, перечислены следующие катибы:

1) Гасан Ибрагимов из Нижнего Казанища; 2) Гази-Магомед, сын Магомед-Али из села Уриб; 3) Абдуллатип, сын Нурмагомеда из Накитля; 4) Гаджи-Дауд, сын Магомеда из Урари; 5) Исмаил, сын Абакара из Шулани; 6) Асадулла, сын Магомеда из Амуши; 7) Магомед, сын Абдул-Азиза из Хаджалмахов; 8) Абусуфьян Акаев из Нижнего Казанища; 9) Иса, сын Магомед-Мирзы из Кулла; 10) Моллапанах, сын Рамазана из Сумбатля; 11) Михахилав, сын Муртузаали из Ашильты; 12) Нурулислам, сын Курбанали из Унчукатля; 13) Джанай из Хубара; 14) Магомед-Карим, сын Карима из Мехельты.

При рассмотрении литографий на арабском языке появилась возможность дополнить перечень катибов, приведенный в «Каталоге печатных книг» А.А. Исаевым, новыми именами: 1) Хаджи-Али из Акуши; 2) Ильдархан, сын Дакая из Эрпели; 3) Юнус, сын Мухаммад-Мухтара из Хучни; 4) Муртазаали, сын Мухаммада из Шодроды; 5) Муджахид, сын Али-Аза из Казанища; 6) Мухаммад, сын Гаджи из Кулла; 7) Абдаллатиф Гоцинский (он был известным в Дагестане писателем и поэтом, при этом иногда сам переписывал свои произведения для литографирования).

Таким образом, становится очевидным, что в типографии М.-М. Мавраева работало более 20 переписчиков, хотя вполне вероятно, что даже при этом дополнении число переписчиков было значительно большим, учитывая размах деятельности типографии.

Прежде чем говорить об отличительных чертах работы каждого переписчика в отдельности, следует заметить, что их труд был подчинен общим требованиям и принципам оформления, сохранившимся с того времени, когда все книги переписывались только от руки, то есть со времен средневековья.

Формат средневековой арабской рукописи мало отличается от нынешних печатных книг, отражая некую норму, диктуемую практическим удобством. Форматы большинства рукописей обычно укладываются в пределах от 18 до 35 см в высоту и от 13 до 25 см в ширину, но иногда в небольшом количестве встречаются миниатюрные и крупноформатные рукописи.

Арабские рукописи строги в оформлении. Заголовки и подзаголовки выделяются более крупным почерком, надчеркиванием, цветными чернилами (обычно красными) либо комбинацией этих элементов.

Арабская рукописная книга не знает таких элементов, как заглавная буква, красная строка и деление на абзацы. Титул и имя автора помещаются на отдельной, первой странице или перед текстом. Название части, раздела, главы или иной структурной единицы сочинения выделяется обычно более крупным почерком и пишется на отдельной строке, иногда – на отдельной странице; оно может быть написано с использованием орнамента, или цветными чернилами, или взято в рамку, которая тоже бывает украшена орнаментом.

Знаки препинания в арабском письме применяются крайне редко. Таковыми служат кружочки, овалы, сердечки, звездочки, цветочки, которые ставятся в конце книги, главы, отрезка текста, так как понятие «предложение» не было выработано в арабской филологии. Знаками препинания отделялись смысловые отрезки текста, на которые сплошной текст делился весьма произвольно.

Часто рукописи лишены какой-либо пагинации, и определить порядок страниц помогают хафизы-кустоды. Однако в дальнейшем появляется постраничная пагинация.

Главным украшением арабской рукописной книги считалось само письмо, качеству выполнения которого придавали большое значение.

То же самое можно сказать и о дагестанских рукописях.

При сравнении рукописной и литографированной книги становится очевидным, что, хотя многое в литографированной книге взято из рукописной, в ней также встречаются новые элементы и черты.

Обобщая наблюдения по оформлению печатных книг, отмечу следующее.

Структура титульного листа большинства книг, изданных в начале XX века, содержат определенный набор сведений (сверху вниз):

1) название книги (иногда на самом верху, над названием, указывалось, к какой отрасли наук относится данное произведение);

2) имя автора:

А) в случае, если книга представляла собой учебник, составленный с использованием нескольких произведений, относящихся к одной и той же отрасли наук, имя автора не указывалось (например, учебник по грамматике «Дурус нахвийа»);

Б) в случае, если книга представляла собой комментарий или супракомментарий какого-либо произведения, указывались все относящиеся к книге авторы – автор матна, шарха и хашийа; иногда указывались только авторы шарха и хашийа и т. д.;

В) иногда имя автора указывалось как название книги, например: «Мулла Джами» (автор – Абдаррахман Джами), «Ташкубри» (автор – Ташкубри-заде), «Ну‘ман» (автор – Ну‘ман ибн Шейх Саид аш-Ширвани), «Аджуррумийа».

(автор – Давуд б. Санхаджи ибн Аджуррум), «Динкузи» (автор – Ахмад ибн Динкузи) и т. д.;

3) сведения о повторности издания (встречаются случаи указания этих сведений только в том случае, если книга представляет собой второе или третье издание, «первое издание» указано только в одном случае – «Матн Кифайа» ал-Баркави, 1917–18 гг.);

4) краткая аннотация на титульном листе:

А) больше чем у половины рассмотренных книг имеется краткая аннотация на титульном листе, где вкратце говорится о содержании данного произведения;

Б) иногда краткая аннотация содержит сведения о комментаторах и субкомментаторах данного произведения;

В) встречаются краткие аннотации в стихотворной форме;

5) выходные данные книги – место издания, дата издания, издатель:

А) у большинства экземпляров указаны выходные данные книги;

Б) встречаются экземпляры без указания либо даты, либо места издания, либо типографии;

В) в большинстве случаев издатель указан тогда, когда он издает книгу в чужой типографии;

Г) надпись «издана с ведома..», как и надпись «издана на средства…», означает, что это лицо и есть издатель – в этом случае обычно указывалась типография;

Д) при рассмотрении арабских литографий выявлено пока небольшое количество лиц, издававших книги в типографии М.-М. Мавраева за свой счет: Мухаммад-Хусейн Асадов; переписчик Муджахид из Казанища; купец Курбан, сын Абдулкадыра из Инхо; Хаджи-Ахмад, сын Хаджи-Арцилава из Чоха; Имам-Хаджи Мамма-Али из Акуши; Наджмутдин Гоцинский, – этот список можно наверняка в дальнейшем продолжить.

6) сведения о разрешении цензурой:

А) у 1/3 рассмотренных книг присутствует надпись, что книга издана с разрешения цензуры Санкт-Петербурга от такого-то числа;

Б) в типографии Мавраева сведения о цензуре обычно указаны тогда, когда книга является первым изданием произведения, во втором, третьем и последующих изданиях этого же произведения сведения о цензуре уже не указаны;

В) у книг, изданных за пределами Дагестана (в Симферополе, Казани, Бахчисарае) сведения о разрешении цензурой присутствуют всегда (даже в случае, если книга является вторым изданием);

Г) в разных экземплярах одного и того же произведения, изданных за пределами Дагестана в разное время, встречаются идентичные сведения о разрешении цензурой, то есть по одному разрешению цензуры изданы 2 книги в разное время, в разных типографиях и разными издателями: литография «Шарх ал-‘Иззи» была издана Мавраевым в Симферополе, в хромолитографии и фототипии В.И. Якубовича в 1905 г. с разрешения цензуры С.-Петербурга от 15 сентября 1904 г., с этого же разрешения М.Х. Асадов в 1907 г. издал в Казани в типолитографии В.В. Вараксина книгу «Шарх ал-‘Иззи», являющуюся вторым изданием этого же произведения; таким образом, процедура получения разрешения цензуры С.Петербурга за пределами Дагестана была более простой.

7) пагинация и кустоды есть в большинстве книг:

А) в экземплярах книг, изданных за пределами Дагестана, а также в типографии А.М. Михайлова, встречается сочетание восточной и европейской пагинации;

Б) в книгах, изданных наборным способом, нет кустод;

8) сведения о том, что право на издание принадлежит владельцу типографии М.-М. Мавраеву, встретились только один раз – в экземплярах литографии «Хашийа Давуд ‘ала Шарх ал-Марах» Дауда ал-Усиши (инв. №№ 391,392,593,656,945), изданной в 1909 году;

9) большинство книг имеет введение, где говорится о характере содержания данной книги (иногда содержатся сведения об авторе и комментаторах).

Оформление колофонов, как и оформление титульных листов, подчинено определенным принципам:

1) в колофонах переписчики указывали свое имя, имена ближайших предков (иногда и потомков, как указывал Исмаил из Шулани – «Абу Исхак Исмаил»… и т. д.), а также место рождения или проживания (часто давалось полное наименование села, округа, области и т. д.);

2) в большинстве случаев указывалась дата переписки (часто переписчики указывали дату по мусульманскому и христианскому летоисчислению, иногда только по одному из летоисчислений, сочетая цифры и слова; встречаются случаи, когда указано время суток, к примеру «… после полуденной молитвы…), а также с какого оригинала переписано данное произведение, иногда указано, кто предоставил оригинал для переписки;

3) иногда переписчик изобретал определенный «штамп» подписи, присущий только ему (например, Гази-Магомед из Уриба);

4) часто переписчики говорили о себе в уничижительных выражениях типа «бедный», «бедняга», «печальный», «несчастный» и т. д., превознося при этом своих учителей и используя при этом выражения «солнце науки», «ученейший из ученых», «шейх шейхов» и т. д.

Говоря о переплетах книг, отмечу, что встречаются случаи, когда одинаковые экземпляры переплетены по-разному. Это можно объяснить тем, что первоначально книги выпускались в мягких бумажных переплетах, что стоило дешевле. Покупатель книги мог по своему вкусу заказать переплет: либо картонный (самый дешевый), либо матерчатый, либо самый дорогой – кожаный (экземпляры с таким переплетом встречаются в наименьшем количестве).

О том, что можно заказать любой переплет для книги, говорится в рекламном торговом каталоге «Фихрист ал-кутуб» за 1914 год: «Для принятия заказа необходимо с предельной точностью указать название книги, а также объяснить, какая форма переплета необходима или она вообще не нужна (по выбору заказчика)».

Однако большая часть сохранившихся переплетов сделана кустарным способом – очевидно, в целях экономии покупатели книг предпочитали не тратиться на переплеты и обклеивали бумажные обложки книг ненужными исписанными листами бумаги в несколько слоев.

Еще одна, пожалуй, самая главная общая черта – все рассмотренные экземпляры литографий написаны почерком, называемым «дагестанский насх», разработанным на основе широко распространенного в арабском письме почерка «насх», самого популярного почерка рукописных книг. «Насх» остается самым распространенным почерком на всем мусульманском Востоке вплоть до наших дней. В настоящее время почти все печатные шрифты (газеты, журналы, книги) создаются на его базе. Всеобщее признание почерк получил благодаря присущей ему четкости, ясности, сбалансированности и соразмерности буквенных начертаний и соединения их в слове, а также, что весьма важно, сравнительной легкости обучения.

В переписке книг обычно употребляется насх мелкий, реже – среднего размера и очень редко – крупный.

Впервые он упоминается под названием «почерк переписчиков» («калам ан-нассах»). Выделившись как отдельный стиль письма уже в конце VIII века и получив распространение к концу следующего, «насх» (или «насхи») возник как ясный, открытый и округлый почерк, он стал еще изящнее, когда стал употребляться в переписке Корана и лицевых списков других сочинений.

Традиционная этимология этого термина – «уничтожение, отмена, перечеркивание» в смысле «отменяющий другие почерки». Однако ряд арабских и персидских авторитетов объясняет его как «новый», «свежий».

Изобретателем почерка «насх» один из ведущих востоковедов России А.Б. Халидов называет братьев Ибн Мукла, один из которых, Мухаммад б. Али ал-Хасан ибн Мукла, был реформатором арабской каллиграфии и ввел также «пропорциональное письмо» («хатт мансуб»), при которой все буквы арабского алфавита приводятся в соответствие с геометрическими фигурами, а их величина соотносится с длиной первой и ключевой буквой арабского алфавита – алифа.

Арабская традиция, однако, различает множество самостоятельных почерков, которые классифицировались по функциональному признаку. Основными видами округлых курсивных канцелярских почерков, применявшихся при переписке книг и составлении документов, считались джалил, рихани, мухаккак, рика’, тавки’, йакути, хотя на самом деле их было более 20 видов.

В конце XIX – начале XX века в Египте и Казани типографии переходят на наборный способ книгопечатания как на более эффективный, дешевый и менее трудоемкий. Однако среди книг, изданных в Турции, еще очень много литографий – очевидно, здесь этот способ книгопечатания еще оставался ходовым в вышеуказанный период.

В 1910–1911 гг. М.-М. Мавраев приобрел литеры нескольких видов арабского шрифта, специальную бумагу, наборные машины и другое оборудование для печати наборным способом и начал печатать книги этим способом. Так, в 1911–1912 гг. было издано на арабском языке известное произведение по фикху его отца Мухаммада-Али Чохского «Маса’ил Чухийа» (объем – 71 стр.). В 1912–1913 гг. на арабском языке были изданы произведения выдающегося дагестанского ученого и поэта Гасана-эфенди ал-Ал-кадари «Джираб ал-Мамнун» и «Диван ал-Мамнун».

Необходимо отметить, что, несмотря на столь важное техническое усовершенствование, книги в типографии «Исламийа» М.-М. Мавраева в большинстве своем продолжали издаваться литографским способом. Наборный способ, введенный в действие М.-М. Мавраевым в 1911 г., не стал популярным и поэтому не прижился – люди, покупая книгу, хотели видеть в ней произведение каллиграфического искусства. Почерки многих переписчиков были настолько популярны и узнаваемы, что дагестанцы предпочитали покупать творение именно того или другого катиба.

Большое значение М.-М. Мавраев придавал рекламе своей книжной продукции, используя при этом все известные прежде приемы продажи и изобретая новые, ранее не известные в Дагестане. Он создавал все условия для того, чтобы удовлетворить требования клиента, среди которых были и ученые люди, владеющие несколькими языками, и простые горцы, едва освоившие арабскую грамоту, – М.-М. Мавраев никем не пренебрегал.

Применяя льготные условия продажи, а также продажи в рассрочку, М.-М. Мавраев получил возможность обеспечить своими книгами даже беднейшие слои населения Дагестана, ведь Коран и религиозная литература, так же как и грамматика арабского языка, наверняка были в каждом доме, а литография стоила дешевле, чем рукопись.

Говоря о значении издательской деятельности Мавраева, нельзя не отметить, что она была настолько многогранной и разнообразной, что ее будут еще долго изучать десятки исследователей. М.-М. Мавраев был не только книгоиздателем, он был еще и просветителем, и на этот путь он встал не только для того, чтобы приумножить свое состояние (хотя он преуспел и в этом).

Изучая печатное наследие типографии Мавраева, невольно проникаешься гордостью за наш край – край культурных и образованных людей, которые хотели знать новое, но при этом не забывать и старое, край с богатейшими традициями, которые дошли до нас сквозь века.

Мавраев как издатель был известен не только в Дагестане и на всем Кавказе, но и за границами Российской империи, он общался с известными издателями книг Востока, издавал книги в их типографиях, перенимал их опыт.

Судьба Мавраева сложилась трагически – он лишился своей типографии, много лет он был оторван от Дагестана, от своей семьи. Его творческая натура, энергия, знания не находили применения в Советском Дагестане – книгоиздательством он больше никогда не занимался.

Даже умереть на Родине ему было отказано – здесь он был не нужен, он так и остался для Советской власти «персоной нон грата» даже спустя столько лет.

Однако то, чему он придавал такое огромное значение, что любил и почитал всем сердцем, во что вложил столько труда и сил, осталось в Дагестане как напоминание о нем – книги.

Литература.

1. Материалы Рукописного фонда Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН, Фонд 15 (РФ ИИАЭ ДНЦ РАН – Ф. 15. Оп. 1) – Инв. №№ 241–244; № 93; № 1443; № 1032 (ч. 1); № 1032 (ч. 3); № 863 (ч. 2); № 863 (ч. 6); № 175; № 565; №№ 863 (ч. 4), 998, 1032 (ч. 2); № 863 (ч.5); №№ 863 (ч.1), 1020; №. 17; №№ 541, 564, 1335;№ 953; №№. 4, 96, 104, 362, 1024; № 16, 28, 261, 518, 534; № 1443;№№ 4, 96, 104, 362, 1024; № 1332;№ 509;№ 1016; № 1032 (ч. 3);№ 541, № 1335; № 1020, 863 (ч. 1); № 863 (ч. 3); №№ 998, 1042; № 1032 (ч.1); №№ 70, 1372,1374; №№ 391, 392, 593, 656, 945; № 85, 880; № 111; № 68; № 933; № 60, 69, 456, 604, 1039, 1192; № 895; Ф. 30. Оп. 2. Инв. № 65.

2. Акимушкин О.Ф. Персидская рукописная книга // Рукоп. кн. в культуре народов Востока. М., 1987. Книга I. С. 330–406.

3. Гаджиев А.С., Абдулкеримов М.М. Из истории книгопечатания и распространения печатной книги в Дагестане (конец ХIХ – начало ХХ века) // Источниковедение средневекового Дагестана. Махачкала, 1986. С. 113–119.

4. Гусейнов З.К. Возникновение и развитие полиграфической промышленности в Дагестане // Проблемы развития экономики Дагестана. Выпуск IX Махачкала, 1971. С. 108–125.

5. Исаев А.А. Искусство оформления рукописной и литографированной книги Дагестана // Письменные памятники Дагестана XVII–XIX вв. Махачкала, 1989. С. 76–92.

6. Исаев А.А. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана. Махачкала, 1989.

7. Исаев А.А. Магомед-Мирза Мавраев и другие первопечатники Дагестана // Советский Дагестан. 1991. № 4 (156).

8. Исаев А.А. Магомед-Мирза Мавраев – первопечатник и просветитель Дагестана. Махачкала, 2003.

9. Исаев А.А. У истоков книги // Советский Дагестан. 1986. № 4. С. 75.

10. Каталог арабских рукописей ИИЯЛ им. Гамзата Цадасы Дагфилиала АН СССР. М., 1977. Вып. I.

11. Книговедение: энциклопедический словарь. М., 1982.

12. Назаревич А. В мире горской народной сказки (дагестанские тетради). Махачкала, 1962.

13. Печать Дагестана: справочник. Махачкала, 1983.

14. Халидов А.Б. Арабские рукописи и арабская рукописная традиция. М., 1985.

15. Халидов А.Б. Рукописная книга в арабской культуре // Рукописная книга в культуре народов Востока. М., 1987. Книга 1. С. 241–300.

16. Щеглова О.П. Иранская литографированная книга. Л., 1979.

17. The Encyclopaedia of Islam. New Edition. Leiden – London. 1963. Volume II. Fasc. 25; 53–54; 71–72.

Магомед-Мирза Мавраев – первопечатник и просветитель Дагестана.

А.А.Исаев.

До середины XIX века в Дагестане не было типографии, и произведения дагестанских авторов, начиная с XI века, распространялись среди населения Дагестана путем переписывания или в устной передаче.

Крайне незначительный «тираж» переписанных произведений и продолжительность времени, прошедшего после их создания, отсутствие типографии для размножения и другие факторы приводили и замедлению процесса развития письменности и всей духовной культуры населения Дагестана.

Первопечатник и просветитель Дагестана Магомед-Мирза Мавраев (1878–1964). Фото 1914 г.

Начиная с 70-х годов XIX столетия, в городах Дагестана по разрешению местной администрации были открыты несколько частных полиграфических предприятий. Известно, что в 1873 году Белявский открыл типографию в Дербенте. В конце 1876 года А.М. Михайлов купил у купца З. Самойлова типографию в Порт-Петровске. В 1897 году А.М. Михайлов основал вторую типографию в Темир-Хан-Шуре, а в 1881 году открыл литографию в Порт-Петровске. Военный писарь Н. Иванов в 1889 году открыл литографию в Порт-Петровске, А. Мельников в 1895 году – в Дербенте, Я.П. Шкрот и С. Брун в 1900 году открыли типографии в Порт-Петровске.

В 1901 году в Дагестане официально функционировало 10 типографий, в которых на русском и частично на дагестанских языках с помощью кириллицы печатались служебные документы царской администрации, учебные пособия, продолжающиеся издании: «Обзор о состоянии Дагестанской области», «Дагестанский сборник», газета «Дагестанские областные ведомости» и другие сборники и периодические издания.

В начале ХХ века в Дагестане начинается процесс зарождения книгоиздательского дела на дагестанских, арабском и на некоторых языках народов Северного Кавказа. В результате чего, как писал Саид Габиев, «Дагестан, служивший с давних пор очагом мусульманской культуры на всем Кавказе, слывя даже на Востоке как «Илмун бахр» (море науки), как бы являлся большой школой, выпускающей горскую мусульманскую интеллигенцию – знатоков богословия, схоластических наук, шариата и арабской культуры вообще», в начале XX века становится центром арабографического книгопечатания на Северо-Восточном Кавказе.

Одним из организаторов и руководителей этого замечательного явления в истории духовной культуры народов Северо-Восточного Кавказа был Магомед-Мирза Мавраев.

Родился он в 1878 году в селении Чох Гунибского окруружились. Он был очень энергичным и довольно состоятельным человеком. Видя все это, я предложил ему открыть в Дагестане типографию. Он согласился и горячо взялся за ее создание. В конце этого года посредством инженера Адильгерея Даитбекова мы поехали в сторону Казань для изучения новых методов обучения детей в школах и приобретения типографических станков. Это было в 1900 году».

В Казани, Оренбурге, Каргале они встретились с местными учителями, ознакомились с новыми методами обучения, однако приобрести типографическое оборудование им не удалось.

Воодушевленные благородной идеей создания в Дагестане типографии М.-М. Мавраев, А. Акаев и Исмаил Абакаров из Шулани в 1902 году поехали в г. Бахчисарай и устроились на работу в типографии Исмаила Гаспринского. В процессе работы в типографии они освоили технологию книгоиздательского дела, что имело важное значение в их дальнейшей деятельности, и издали на арабском и кумыкском языках около 20 книг Абусуфьяна Акаева, Магомедали Мавраева и др. Это было начало сложной деятельности энтузиастов организации книгоиздательской работы на дагестанских и арабском языках с помощью арабографического письма.

Главной задачей М.-М. Мавраева и его друзей было создание типографии в Дагестане и организация здесь массового книгопечатания. Для открытия типографии необходимо было получить специальное разрешение от местной администрации царского правительства. По сведениям сыновей М.-М. Мавраева – Анвара и Ниязбека, Ризван Мавраев (дядя М.-М. Мавраева) поехал в г. Тифлис к наместнику царя на Кавказе и взял у него письменное разрешение на открытие типографии в г. Темир-Хан-Шуре – столице Дагестанской области.

Однако для открытия типографии, кроме официального разрешения царских властей, нужны были деньги для приобретения типографского оборудования. А денег не было. На помощь охваченному благородной идеей об открытии типографии молодому, энергичному М.-М. Мавраеву пришли его состоятельные родственники. Они продали около 400 овец и вырученные деньги отдали Магомед-Мирзе.

На эти средства он с помощью А. Акаева и других друзей купил в Турции немецкие литографские станки, а также здание для типографии в Темир-Хан-Шуре. В 1903 году М.-М. Мавраев открыл паровую типолитографию «ал-Матба а ал-Исламийа» в Темир-Хан-Шуре и приступил к реализации своей заветной цели – организации издания книг на языках народов Дагестана и Северного Кавказа, а также на арабском и русском языках. Организация книгопечатания на местных языках открыла новую эпоху в истории духовной культуры народов края.

В первый год типография работала убыточно, и М.-М. Мавраев оказался в критическом положении. И на этот раз ему помогли родственники и друзья. В последующие годы типография работала прибыльно, и расходы на ее создание и организацию книгоиздательского дела были покрыты с лихвой. Энергичный и предприимчивый М.-М. Мавраев постепенно стал одним из богатых людей Дагестана. Он имел виноградные поля, консервные заводы, кинжальный завод, кожеобрабатывающую фабрику, склады для хранения книг, книжный магазин, несколько домов, в которых жил со своей семьей, а также работники типографии, фабрики и т. д.

Говоря о целях создания типографии, первопечатник и просветитель Дагестана М.-М. Мавраев в предисловии к торговым каталогам, изданным им на арабском языке в 1908 и 1914 годах под названием «Фихрист ал-кутуб» (список книг), писал: «Знание – это самое драгоценное сокровище любого народа; занятие над приобретением знаний – самая почитаемая деятельность, а книга – источник знаний. Чтобы перемножить знания и обогатить мир книгами о вере и способствовать их распространению между людьми, я в городе Темир-Хан-Шуре открыл «Исламскую типографию». В ней я издал много книг, пользующихся большой популярностью среди населения Дагестана, Кавказа и других областей. В целях оказания помощи тем, кто не знает арабский язык и желают ознакомиться с вероучением ислама, мы организовали издание книг и на местных языках».

Зная, что качество оформления литографированных книг зависит от мастерства катибов, М.-М. Мавраев привлекал к этой нелегкой деятельности лучших переписчиков Дагестана. Так, он узнал о том, что Газимагомед, сын Магомедали, сын Амирхана из Уриба (1858–1942 гг.) владеет красивым каллиграфическим почерком. Магомед-Мирза специально поехал в это высокогорное селение, разыскал Газимагомеда, рассказал ему о своих планах и целях, забрал его к себе в Темир-Хан-Шуру, устроил его переписчиком в свою типографию и выделил ему двухкомнатную квартиру во дворе типографии.

В типолитографии М.-М.Мавраева в качестве переписчиков работали такие замечательные дагестанские каллиграфы, как Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля, Абусуфьян, сын Акава из Н. Казанища, Асадулла, сын Магомеда из Амуши, Газимагомед, сын Магомедали из Уриба, Гасан, сын Ибрагима (Катиб Хасан) из Н. Казанища, Давуд-хаджи, сын Магомеда из Урари, Иса, сын Магомедмирзы из Кулла, Исмаил, сын Абакара из Шулани, Магомед, сын Абдулазиза из Хаджалмахов, Нурислам, сын Курбанали из Унчукатля и другие.

Они получали от М.-М.Мавраева заказ переписать то или иное написанное на их родном или неродном языке сочинение дагестанских и недагестанских авторов для литографского издания и аккуратно переписывали и художественно оформляли их за определенное вознаграждение.

М.-М.Мавраев проявил себя крупным организатором книгоиздательского дела. В целях повышения качества работы переписчиков, наборщиков и других работников он умело использовал материальное и моральное поощрение за хорошую работу.

Так, в качестве поощрения за хороший труд он давал определенный процент литографированных книг высококвалифицированным дагестанским мастерам книжного дела Абусуфьяну Акаеву из Н. Казанища, Гасану Ибрагимову (Катиб Хасан) из Н. Казанища, Газимагомеду из Уриба, и они организовали продажу этих книг в своих небольших книжных ларьках, на различных базарах.

Одной из характерных особенностей дагестанского книгоиздательского дела на заре его рождения было то, что владельцы типографий одновременно занимались как издательской деятельностью, так и реализацией книжной продукции своей типографии. М.-М.Мавраев аккуратно и со знанием дела исполнял все эти виды деятельности.

Вторая страница семиязычного словаря, изданного М.-М.Мавраевым.

Издательскую деятельность он строил на основе определения спроса населения на те или иные произведения. С помощью друзей Абусуфьяна Акаева и других ученых он заранее определял пользующиеся среди населения большой популярностью произведения дагестанских и недагестанских авторов, а затем организовывал их издание.

Среди произведений дагестанской арабоязычной литературы заметное место занимает написанная в 1852–1882 гг. по инициативе и при участии имама Шамиля его секретарем и участником долголетней героической борьбы горцев против царизма Мухаммед-Тахиром ал-Карахи (1809–1880) хроника «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах». В этом произведении на основе собственных наблюдений и личных впечатлений, использования сведений, писем и документов Шамиля, его приближенных и очевидцев, произведений дагестанских авторов освещены вопросы многолетней борьбы горцев за независимость. Впоследствии это произведение Мухаммед-Тахира в рукописных списках распространилось среди населения Дагестана и ряда других стран.

Поскольку спрос на него был широкий, М.-М. Мавраев приложил немало усилий для его издания. В письме от 23 октября 1902 года к Хабибуллаху, сыну Мухаммед-Тахира ал-Карахи М.-М. Мавраев отмечал: «Я хочуиздать работу твоего отца «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах». Царская цензура отнесла это произведение к разряду крамольных, поэтому М.-М. Мавраев советовал Хабибулле изменить его название на «Историю Дагестана» или на другое, поскольку «цензор чаще всего обращает внимание на название книги, на ее введение и заключение, без тщательного просмотра ее содержания». В письме от 25 июня 1904 г. письме М.-М. Мавраев сообщал Хабибуллаху: «Дошло до меня твое второе письмо об издании сочинения твоего отца. Если Вы, как мы договорились, закончили очищение сочинения твоего отца от ругательства в адрес царского правительства и его офицеров, принесите его и я издам его».

Несмотря на все старания Хабибуллаха и М.-М.Мавраева вплоть до изменения ее содержания в угоду интересам царских властей, издать эту книгу хотя бы в такой форме не удалось. Только в годы Советской власти оно было издано на арабском и в переводе А.М. Барабанова под руководством академика И.Ю. Крачковского на русском языке. Отдельные главы этого сочинения в переводе на русский язык Г. Малачиханова были изданы и в Махачкале Дагестанским научно-исследовательским институтом в 1927 году под названием «Три имама», которые, в свою очередь, были переизданы в 1990 г.

Главной особенностью книгоиздательского дела с самого начала зарождения в специфических условиях многонационального Дагестана была многоязычность печатной продукции. В типографиях Дагестана книги издавались на аварском, даргинском, кумыкском, лакском, лезгинском, а также на арабском, азербайджанском, балкарском, кабардинском, карачаевском, осетинском, русском и чеченском языках.

Нередко одна и та же книга издавалась на нескольких языках. К их числу можно отнести 4-х, 5-ти, 6-ти и 7-язычные переводные словари арабского, аварского, даргинского, кумыкского, лакского, русского и чеченского языков под названием «Суллам ал-ли-сан», «Хамсат алсина», «Ситтат алсина», «Саб ат алсина». Эти так называемые «Лестницы языков» содержат в себе по 1500 наиболее часто употребляемых слов и выражений. Зная один из представленных в них языков и владея арабографическим письмом, пользуясь этими словарями, можно усвоить минимум наиболее употребляемых слов любого представленного в них языка. Поэтому эти «Лестницы языков» в условиях отсутствия единого для всех народов Дагестана языка межнационального общения пользовались среди горцев большой популярностью, поэтому они были по нескольку раз переизданы М.-М. Мавраевым.

В результате поисковой работы, проведенной во время археографических экспедиций и научных командировок в Российской государственной библиотеке (РГБ), Российской национальной библиотеке (РНБ), библиотеке Петербургского университета, библиотеке Петербургского отделения Института востоковедения Российской академии наук (РАН), в личных библиотеках жителей Дагестана мною найдены, микрофильмированы, ксерокопированы и составлены библиографические описания 459 книг, изданных до 1917 года в дагестанских и недагестанских типографиях на языках народов Дагестана, частично и на языках народов Северного Кавказа с помощью арабографического письма (аджам), частично кириллицы и латиницы. При этом следует отметить, что не все изданные до революции на языках народов Дагестана книги обнаружены.

В настоящее время многие из обнаруженных книг, а также их микрофильмы, фотоснимки и ксерокопии собраны и бережно хранятся в Рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН, ими пользуются научные работники, аспиранты, преподаватели, соискатели и другие.

Анализ изданных до 1917 года на языках народов Дагестана книг показывает достаточное разнообразие их содержания: наряду с духовно-религиозными произведениями было издано довольно значительное количество учебников и учебных пособий по математике, грамматике, географии, истории, буквари, дву– и многоязычные словари, различные календари, медицинские справочники, произведения художественной литературы (проза и поэзия) и дагестанского фольклора, по этике, рассказы об исторических личностях, труды дагестанских ученых по истории Дагестана, астрономии, филологии и т. д.

Благодаря стараниям и усилиям М.-М.Мавраева и других деятелей духовной культуры в составе изданных в его типографии на языках народов Дагестана книг имеется немало произведений дагестанской художественной литературы (поэзия и проза) и фольклора:

На кумыкском языке: составленные А. Акаевым сборники стихов «Маджму» ал-манзумат ал-аджамййа», «Маджму ал-аш ар ал-аджамййа», сборник стихов Абдурахмана из Какашуры «Маджму ал-манзумат», сборник стихов Ибрахима, сына Мухаммада из Эндирея «Манзумат Ибрахим», повести Нухая Батырмурзаева «Языкъ Гьабийбат» («Несчатная Хабибат»), «Давуд булат Лайла» («Давуд и Лайла»), «Гьарун булан Зубайда яда насипсыз Жанбийке» («Гарун и Зубайда, или несчастная Жанбийке»);

На аварском языке: сборник стихов Абдуллахаджи, сына Ахмада из Чоха «Хуласат ал-маваиз» («Избранные произведения»), сборник стихов, составленный Мухаммадом, сыном Усмана из Кикуни «Наджм ал-анам» («Светило людей»), поэма Али-Хаджи из Инхо «Мака бяхъияльул турки» («Турки о взятии Мекки») и другие;

На даргинском языке: сборник стихов Абдуллахаджи, сына Мамата из Урахи «Гаргиб ас-саликин ила матлаб Рабб ал-аламин» («Возбуждение желания идущих к требованию Господина миров»), сборник стихов, составленный Мухаммадом, сына Абдулазиза из Хаджалмахов «Равз ал-ахбар» («Сад известий»);

На лакском языке: сборник стихов Маллла-Мухаммада из Балхара «Маджму ал-аш ар» (Сборник стихов»), сборник стихов Абдулкарима сына Барата из Казикумуха, «Тухфат ал-маданийат» и другие.

В типолитографии М.-М. Мавраева было издано довольно значительное число произведений духовной литературы, в том числе рассказы о Пророках, произведения по мусульманскому праву, тексты Корана и т. д.

Исходя из потребностей мусульман Дагестана и других регионов, М.-М. Мавраев в 1913 г. выпустил красивое издание Корана. Это объемистая (682 с.), большого формата (25 х 35 см) книга написана на желтой плотной бумаге крупным каллиграфическим почерком «дагестанский насх» и представляет собой замечательное произведение высокого художественного мастерства и каллиграфического искусства. Оформление ее осуществил известный мастер книжного искусства Дагестана Газимагомед, сын Магомедали из Уриба. Путем умелого использования растительных мотивов, геометрических узоров и художественных особенностей арабографического письма, а также удачного подбора красной, желтой, синей, зеленой и черной туши он богато украсил начальные страницы, заглавия всех 114 сур, внешние поля страниц, а также интервалы между стихами (аятами). Книга была переплетена в изящно орнаментированную кожаную обложку темно-красного цвета. В связи с этим отмечу, что в 1955 году в индийском городе Калькутте состоялась Всемирная выставка печатных изданий Корана. На этой высококомплектной выставке первое место было присуждено Корану, изданному на высоком профессиональном и художественного уровне, при особом каллиграфическом искусстве в «Исламской типографии» М.-М. Мавраева в 1913 году.

Как известно, священный Коран написан на арабском языке для руководства всеми сферами жизни и деятельности мусульман. Однако арабским языком владело в прошлом, владеет и в наши дни очень незначительное число населения Дагестана, и не только Дагестана. Поэтому отдельные ученые-алимы Дагестана для оказания помощи своими не знающим арабского языка соотечественникам приложили немало усилий по организации перевода Корана на местные языки и изданию их в типографиях Дагестана.

Так, в 1909 и 1915 годах в типографии М.-М.Мавраева была издана книга под названием «Тарджамат ал-джуз ас-саласун» (Перевод 30-й части Корана). В ней содержатся дословные переводы с арабского на лакский язык 78-114 сур из 30 части Корана.

М.-М.Мавраев в своей типолитографии в 1910 году издал книгу под названием «Тарджамат ал-джуз ас-саласун фи калам Аллах» (перевод 30-й части Корана). В ней имеются дословные переводы с арабского на кумыкский язык 78-114 сур из 30-й части Корана.

В 1913 году в той же типолитографии были изданы книги под названием «Хаза тарджамат ал-Кахф» (перевод суры Пещера) и «Тарджамат джуз Амм» (Перевод джуза Амм). В обеих книгах содержатся дословные переводы с арабского на аварский язык 1,2 (частично), 5, 18, 32, 36, 44, 56, 67-114 сур Корана.

Таким образом, из всех 114 сур Корана на дагестанские языки были переведены и изданы 55 сур. При этом следует отметить, что ни в одном из этих изданий не указаны сведения о переводчиках вышеназванных сур Корана на дагестанские языки. По сведениям старожилов, перевод сур Корана на аварский язык осуществил известный мастер книжного искусства Дагестана Газимагомед, сын Магомедали из Уриба, на кумыкский язык – известный ученый и переводчик Шихаммат-кади, сын Байбулата из Эрпели.

Кроме переводов на местные языки, на многие суры Корана были составлены комментарии и изданы вместе с текстами этих сур на аварском, кумыкском и лакском языках. Так, в 1910 г. в Темир-Хан-Шуре был издан в переводе с аварского на кумыкский язык Шихаммат-кади, сына Байбулата из Эрпели комментарии 18-суры Корана «Ал – Кахф». На лакском языке были изданы толкования 30-го джуза и 18-й суры Корана.

В дореволюционном Дагестане функционировала сложившаяся в течение веков система народного образования. Рассматривая вопросы обучения и воспитания подрастающего поколения важнейшей предпосылкой для развития культуры, Магомед-Мирза Мавраев, Абусуфьян Акаев и другие поборники народного просвещения горцев в издаваемых в типолитографии М.-М.Мавраева книгах, газетах призывали своих соотечественников приобщиться к достижениям науки, техники и культуры русского и других народов, открывали так называемые «новометодные школы» с обучением на местных языках, создавали на местных языках учебники и учебно-методические пособия, различные календари, занимались проблемой реформы аджамской системы письма.

В 1903–1915 годах А. Акаевым, например, были составлены и изданы на кумыкском языке учебники и учебно-методические пособии: «Джагърафия» – по географии, «Илму хисаб» – по математике, «Къылыкъ китаб» – по этике, «Гичи таджвид», «Уллу таджвид», «Суал ва жавабли тад-жвид» – правила чтения арабо-язычного текста, «Иршад ас-си-бийан» – учебно-методическое пособие для учителей и т. д.

В типографии М.-М. Мавраева на местных и арабском языках были изданы труды дагестанских ученых по истории родного края, филологии, медицине, астрономии и другим отраслям науки, благодаря этому они получили широкое распространение среди местного населения и сохранилось до наших дней. Отмечу некоторые из них.

Будаймухаммад из Куппы и Таджудин из Цудахара – «Талмиз ал-’ авам» (Ученик народа). Петровск, тип. А.М. Михайлова. 1327 г. х./ 1909. На дарг. яз. (С. 61. № 11).

В 1910 году в типографии М.-М.Мавраева тиражом 800 экземпляров была издана на лакском языке книга «Рассказы о прошлом на лакском языке». В ней рассказано об истории Дагестана со времени арабских походов до начала XX века.

В типографии М.-М.Мавраева дважды – в 1910 и 1914 годах – был издан составленный А. Акаевым на кумыкском языке медицинский справочник под названием «Гьазыр дарман» («Готовое лекарство»). В книге арабографическим и русским алфавитами написаны названия готовых (фабричных) лекарств, которые можно купить в аптеках. Здесь же дается описание болезней и методов применения готовых лекарств. Специальный раздел посвящен методам изготовления лекарств из средств растительного и животного происхождения.

В типографии М.-М.Мавраева была издана в 1912 г. составленная на лакском языке Джамалутдином Шахбановым (Джандаров) из Хурукры книга под названием «Умм ал-фасад» («Мать бедствий»). Алкоголизм рассматривается в ней как главный источник человеческих бедствий.

Говоря об изданных в типографии М.-М.Мавраева книгах, следует отметить, что в них не содержатся сведения об их тираже, цене и т. д. В выяснении этих и других вопросов в некоторой степени помощь нам оказывают изданные там же в начале ХХ века библиографические справочники под названием «Фихрист ал-кутуб» («Список книг»), а также изданные Главным управлением по делам печати справочники: «Список книг, вышедших в России» с 1884 по 1907 гг., «Книжная летопись» – с 1907 по 1917 гг. и дальше.

По сведениям этих официальных библиографических справочников, тиражи изданных в дагестанских типолитографиях на местных языках книг составляли в среднем 1000–1500 экземпляров. При этом следует иметь в виду, что, исходя из потребностей читателей, многие произведения дагестанских и недагестанских авторов были переизданы на языках народов Дагестана два и более раза.

На заре зарождения в Дагестане книгопечатания М.-М. Мавраев организовал рецензирование подготавливаемых к изданию произведений с публикацией рецензий в начале или в конце рецензируемой книги. Так, в 1906 г. на аварском языке была издана составленная Мухаммедом, сыном Газимухаммада из Гигатли книга под названием «Тухфат ал-мутаваджидин». На ее 2–6 страницах имеются написанные на арабском языке на это произведение шесть кратких рецензий. В 1911 году тот же Мухаммад, сын Газимухаммада из Гигатля издал книгу «Имтихан ас-саликин». В начале книги имеются написанные на арабском языке Гаджи – Гусейном из Алака, Гаджиявом из Гаквари, Алибулатом из Саситля и Касимом из Буни рецензии на эту книгу.

М.-М.Мавраев большое внимание уделял каллиграфическому и художественному оформлению книг. Титульные листы большинства книг со вкусом украшены растительным и геометрическим орнаментами, записи обрамлены в прямоугольные одно-двухлинейные рамки. В конце книги фиксировались сведения о том, когда, где, кем и с какого оригинала переписано данное произведение.

Некоторые печатные книги изданы в красочно оформленных кожаных переплетах. Кожу для переплета книг М.-М.Мавраев производил на своем кожеобрабатывающем заводе в Темир-Хан-Шуре.

Каллиграфическое и художественное оформление книг в основном осуществляли переписчики (катибы). В целях издания красочных плакатов и художественного оформления книг и журналов М.-М. Мавраев примерно в 1916 году принял на работу художника Халилбека Мусаева. До наших дней сохранился ряд его произведений. К их числу относятся красочно выполненный цветной портрет имама Шамиля, разные учебные плакаты. Халилбек Мусаев работал художником издававшегося в типолитографии М.-М. Мавраева на кумыкском языке журнала «Танг Чолпан». На его страницах он опубликовал большое количество рисунков, сюжетов, зарисовок, портретов людей. Изображения людей имеются также в изданных на кумыкском языке книге «Лайла и Мажнун», на аварском языке – «Тахир и Зухра» и других.

Вопреки мнению сторонников ортодоксального ислама в отношении изображения людей и животных, духовные потребности народа требовали развития живописи и других видов искусства. Эту потребность воспринял предприимчивый М.-М. Мавраев, и в издаваемых в его типолитографии книгах, журнале было опубликовано немало портретов и рисунков людей.

В целях улучшения качества печатной продукции Мавраев купил в Турции немецкие литеры нескольких видов арабского шрифта, наборные машины и другое типографское оборудование и в 1908–1909 годах приступил к печатанию книг и наборным способом. Этим способом он издал более 10 книг, в том числе произведение по грамматике арабского языка своего отца «Масаил Чухийа», произведения Гасана Алкадари «Диван ал-Мамнун», «Джираб ал-Мамнун» и другие.

Однако читатели предпочитали приобрести книги, изданные литографским способом, поэтому наборный способ книгопечатания не нашел в условиях дореволюционного Дагестана широкое применение.

М.-М.Мавраев организовал в своей типографии издание книг и на русском языке. К числу таких, например, относится изданный в 1915 г. на русском языке «Обзор Дагестанской области за 1913 год».

В числе изданных на языках народов Дагестана книг имеется немало произведений, переведенных с арабского, персидского и других языков.

При этом представляет особый интерес то, что созданные на том или ином дагестанском языке произведения переводили на другой дагестанский язык. Благодаря переводу на дагестанские языки произведений восточной литературы, а также с одного дагестанского на другой происходил процесс обогащения литературы и языков народов Дагестана и в целом всей духовной культуры Дагестана.

В 1911 г. М.-М.Мавраев обратился к начальнику Дагестанской области с просьбой разрешить издание в Дагестане газеты на арабском языке. Царская администрация дала разрешение. Но для создания газеты нужны были люди, знающие арабский и другие языки. Одним из таких являлся Али Каяев. В то время А. Каяев работал учителем арабского языка в одном из кабардинских селений. М.-М.Мавраев поехал в Кабарду, нашел Али Каяева, рассказал ему о своих планах издания в Дагестане газеты на арабском языке и попросил его работать в ее редакции. Али Каяев согласился и приехал в Темир-Хан-Шуру 1 января 1913 года вышел первый номер газеты «Джаридат Дагистан». Издателем ее был М.-М. Мавраев, редактором – Бадави Саидов, переводчиком – Али Каяев. Но фактически почти всю работу делал Али Каяев.

После Февральской революции 1917 года в Дагестане был создан и стал выходить ряд газет. Говоря об этом М.-М. Мавраев в своей опубликованной 27 января 1918 года в газете «Мусават» статье «Обращение к народу» писал: «После наступления свободы (т. е. после победы Февральской революции. – А.И.) каждый из нас по мере своих сил старался сделать что-нибудь полезное своему народу. И я по мере своих сил старался принести пользу нашему народу и в целях его просвещения организовал издание трех газет: «Аваристан» на аварском языке, «Мусават» на кумыкском языке и «Чанна цIукIу» на лакском языке». Издателем и редактором являлся М.-М. Мавраев.

Наряду с вышеуказанными газетами, в типолитографии М.-М.Мавраева в 1917–1918 годах издавались революционные листовки-прокламации, а также газеты: «Ишчи халк» (Трудовой народ, редактор З. Батырмурзаев) на кумыкском языке, «ХIалтIулел чагIи» (Трудовой народ, редактор Абусуфьян Акаев) на аварском языке – органы Военно-Революционного Комитета Дагестана и его секции РКП (б); «Илчи» (Вестник, редактор Г. Саидов) на лакском языке – орган Дагестанского просветительно-агитационного бюро. Нафисат Дахадаева издавала в типолитографии Мавраева на кумыкском и аварском языках газету «Заман» (Время), на русском языке – «Время».

М. М.-М.Мавраев был не только одним из первых создателей национальной периодической печати Дагестана, но и основателем позиций свободы печати. В объявлении, опубликованном 14 февраля 1918 г. в 43-м номере газеты «Мусават» М.-М.Мавраев аргументировал свою позицию о свободе печати тем, что в провозглашенном Февральской революцией 1917 года лозунге «Свобода» дана свобода печати, поэтому мы не имеем права спрашивать у авторов о содержании издаваемых вещей, за них отвечает их автор». Эти мысли М.-М.Мавраева о свободе печати созвучны и нашему времени. В издаваемых в наши дни газетах подчеркивается: «Позиция редакции может не совпадать с точкой зрения авторов, которые несут ответственность за достоверность и объективность представленных для публикации материалов».

М.-М.Мавраев был не только энергичным первопечатником, но и талантливым просветителем. При этом просветительская деятельность его была органически связана с его работой, так как целью своей жизни и деятельности он считал распространение знаний и сеяние духовных семян среди соотечественников.

Будучи активным и талантливым просветителем, Мавраев на первых страницах газеты «Мусават» («Равенство») в 1917–1918 годах в качестве передовиц опубликовал свои 18 статей, значительное количество объявлений и других материалов, посвященных проблемам народного образования, языка обучения учащихся, подготовки учителей, развитию науки, культуры и техники; вопросам ислама, шариата, судопроизводства; развития животноводства, земледелия и т. д., в целом – актуальным проблемам национального возрождения и всестороннего развития народов Дагестана. В этих насыщенных глубокими размышлениями и конкретными, полезными для людей практическими советами, рекомендациями статьях ярко отразились взгляды и мировоззрение популярного первопечатника, талантливого просветителя, активного и энергичного борца за всестороннее развитие хозяйства, культуры, науки, народного образования населения Дагестана М.-М.Мавраева.

Наряду с организацией книгоиздательского дела, М. Мавраев проделал большую работу по распространению книг среди населения Дагестана и других регионов не только через книжные магазины (Дом книг) и многолюдные базары, но и через систему «книга – почтой».

В начале 1920-х годов в Махачкале начали строить типографию. Народный комиссар просвещения Дагестана А.А. Тахо-Годи, высоко ценя знания и деловые качества М.-М.Мавраева «назначил его заведующим отделом Даггосиздата и поручил ему заботы о полиграфическом оборудовании и всем связанным с пуском типографии в ход». По завершении строительства типографии М.-М.Мавраев был назначен ее управляющим.

Как и у многих представителей интеллигенции удивительно печальна и трагична судьба этого замечательного деятеля культуры и просветительского движения. В 20–30-е годы было варварски уничтожено огромное количество рукописных и печатных книг, арестованы и репрессированы многие ни в чем не повинные деятели культуры, партийно-советские работники и т. д.

Все эти акты вандализма происходили перед глазами М.-М.Мавраева. Кроме того, в 1928–1929 годы на страницах республиканской периодической печати развернулась настоящая травля М.-М.Мавраева.

В сложившейся обстановке он был вынужден в 1929 году покинуть Дагестан. Поехал в Среднюю Азию. Вначале жил в городе Андижане (Узбекистан), работал мастером на лесопильном заводе. Через два года переселился в город Акмолинск (г. Целиноград). Здесь женился на татарке, открыл мастерскую по ремонту бытовых приборов.

Будучи в преклонном возрасте, М.-М. Мавраев хотел вернуться домой, чтобы умереть и быть погребенным на родной земле. В 1960 г. он обратился в советские и партийные органы с просьбой разрешить ему вернуться в Дагестан, но не получил ответа. В последние годы жизни М.-М. Мавраев потерял зрение, в 1964 году в возрасте 86 лет он скончался и был похоронен в городе Акмолинске.

Так в «добровольной» ссылке печально оборвался жизненный путь первопечатника, просветителя, замечательного деятеля культуры Дагестана и Северного Кавказа Магомед-Мирзы Магомедалиевича Мавраева.

Литература.

1. Материалы Центрального государственного архива Республики Дагестан (ЦГА РД).

2. Материалы Рукописного фонда Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН.

4. Ахмедов Д.Н., Камалов А. Столетие дагестанской прессы. Махачкала, 2006.

5. Бутаев М.Д. Зеркало времени. Махачкала, 1964.

6. Бутаев М.Д. Летопись революции. Махачкала, 1975.

7. Исаев А.А. Магомед-Мирза Мавраев – первопечатник и просветитель Дагестана. Махачкала, 2003.

8. Исаев А.А. О формировании и развитии письменности народов Дагестана // Социологический сборник. Махачкала, 1970. Вып. I. С. 183–186.

9. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период) / Сост. А.А. Исаев. Махачкала, 1989.

10. Наврузов А.Р. Газета «Джаридат Дагистан» (1913–1918 гг.) как историко-культурный памятник. Махачкала, 2007.

11. Назаревич А.Ф. В мире горской народной сказки. Махачкала, 1962.

12. Хайбуллаев СМ. Духовная литература аварцев. Махачкала, 1998.

Примечания.

1.

Али-Гаджи из Инхо. Сочинения. С. 144–163.

2.

Цит. по: Житие Пророка Мухаммеда. М., 1992. С. 72–73.

3.

Цит. по: Шидфар Б.Я. Указ. соч. С. 103.

Книга вторая.

Предлагаем читателям вторую книгу серии «Дагестанские святыни». Первая книга, опубликованная в 2007 году, была высоко оценена научной общественностью, многочисленные читатели отозвались о ней добрым словом. Издательский дом «Эпоха», представивший свою продукцию в номинации «Книги по гуманитарным наукам», получил Диплом XVII Международного конкурса «Лучшие книги России». Книга стала также лауреатом Конкурса на лучшую научную книгу 2007 года в номинации «Гуманитарные науки», организованного Фондом развития отечественного образования.

Издательский дом «Эпоха» планирует продолжение серии «Дагестанские святыни», посвященной выдающимся деятелям науки, образования, культуры, судьбоносным событиям многовековой истории дагестанского народа, первоклассным памятникам истории, городам и селениям, выдвинувшимся как административные, экономические, образовательные, интеллектуальные центры и определившим культурно-исторический облик дагестанского общества, непревзойденным памятникам письменной культуры.

Одним словом, наша научно-популярная серия рассказывает на своих страницах о памятниках, личностях, событиях, ставших священными для дагестанского общества.

В создании предлагаемой читателю второй книги «Дагестанские святыни» приняли участие ученые Дагестана, историки-востоковеды, археологи, литературоведы. Книга открывается обстоятельной статьей профессора М.С. Гаджиева о Даг-бары, всемирно известной Великой Кавказской стене – свидетельнице многих важнейших военно-исторических событий.

Раздел «Административные, торгово-экономические центры» представлен статьями профессора Б.Г. Алиева «Акуша – административный, историко-культурный, экономический центр» и научных сотрудников З.А. Магомедовой и С.Х. Газимагомедовой об историческом прошлом старинного селения Кудали.

В рубрике «Страна алимов, страна поэтов» представлена концептуальная статья академика Г.Г. Гамзатова о творческом величии Гамзата Цадасы. Здесь же – очерк профессора А.Р. Шихсаидова «Саид Араканский» о творческом и литературном наследии выдающегося деятеля просвещения и ученого, о его сложном жизненном пути. Об известных суфиях и мухаджирах второй половины XIX в. Мухаммад-хаджи и Шарапуддине из Кикуни рассказывает научный сотрудник З.Б. Ибрагимова.

Наиболее значительным по объему и весьма значимым оказался раздел «Памятники письменной культуры». Научный сотрудник Н.А. Тагирова дает очерк о жизни руководителя народно-освободительного движения на Северо-Восточном Кавказе имама Шамиля в Калуге «глазами его историографа Абдурахмана Газикумухского» на основе историко-этнографического трактата, написанного им на арабском языке в 1865 г. Рукопись-автограф Абдурахмана хранится в Институте рукописей Академии наук РАН в Санкт-Петербурге. О творчестве дагестанских катибов – переписчиков, создателей дагестанской арабоязычной литографической книги рассказывает кандидат исторических наук М.Н. Османова. Искусство художественного оформления дагестанской литографированной книги стало предметом исследования старшего научного сотрудника А.А. Исаева, автора большого числа книг и статей об арабографической литературе на дагестанских языках.

Дагестанская арабоязычная периодическая печать впервые стала объектом внимания в трудах кандидата исторических наук А.Р. Наврузова, основанных на основательном изучении знаменитой газеты «Джаридат Дагистан», важного историко-культурного памятника. Уже более 25 лет дагестанская историография не знает научных работ, посвященных богатейшему эпиграфическому наследию народов Дагестана. На этом фоне особую значимость приобретает обзор средневековых эпиграфических текстов из Чихтиля, сделанный заведующим кафедрой арабской филологии факультета востоковедения ДГУ, доцентом З.Ш. Закарияевым.

А.Р. Шихсаидов.

Древние города Дагестана. Оборонительные сооружения.

Даг-бары – Великая Кавказская стена.

М.С. Гаджиев.

В середине VI в. н. э. в центре Евразии произошли важные политические события – на арену истории вышло новое мощное кочевническое государственное образование – Тюркский каганат, который с первых лет своего существования начал вести активную внешнюю политику, стремясь взять под свой контроль основные торговые пути между Востоком и Западом и, прежде всего, Великий Шелковый путь, приносивший огромные доходы. Это неминуемо столкнуло экономические и внешнеполитические интересы Тюркского каганата и другой великой державы раннего средневековья – Сасанидского Ирана. Первоначальные союзнические отношения Ирана и каганата, скрепленные в 554 г. браком шаханшаха Хосрова I Ануширвана (531–579) с тюркской принцессой, вскоре (к 567 г.) переросли в откровенно враждебные. Официальным поводом к военным действиям послужило унизительное требование кагана Истеми-хана (хакан Синджибу арабских источников, Силзибул, Дизабул византийских авторов) выплаты дани. Основной же причиной войны были борьба за монополию в торговле шелком между Востоком и Западом, за контроль караванных путей и рынки сбыта.

Но еще накануне этих событий Иран испытал очередные, говоря словами албанского историка Мовсеса Каланкатваци (VII в.), «разбойничьи набеги врагов» – кочевников. Наиболее крупным из них явилось вторжение 551 г., когда «хазиры пленили страну Алуанк (Албанию. – М.Г.)», повлекшее перенос в 552 г. престола патриарха Албанской церкви из Дербента (Чора) в Партав. Это вторжение нашло отражение и в известии арабского историка ат-Табари (839–923) о нашествии в это время на кавказские владения Сасанидов «народов абхаз, банджар, баланджар и алан».

Ответной мерой Хосрова Ануширвана стали организация в 560 г. крупной военной кампании в Прикаспийский Дагестан, а затем в 562 г., после заключения в конце 561 г. мирного договора с Византией, нового успешного похода «в сторону хазар», т. е. в северо-западный Прикаспий, в результате которого Хосров, как выразился ат-Табари, «отомстил за обиды по отношению к его подданным». Усмирение кочевников Северо-Западного Прикаспия дало возможность приступить к укреплению существовавших оборонительных сооружений и созданию новых защитных рубежей. После этих успешных военных кампаний Хосров Ануширван, как информирует ат-Табари, «завоевал Бурджан, затем вернулся и построил ал-Баб ва-л-абваб», т. е. Дербент.

Между 567–570 гг. каган Истеми (Синджибу) подчинил себе кочевников Северо-Западного Прикаспия и приморского Дагестана – племена абхаз, банджар и баланджар, которые «изъявили покорность». Вслед за этим он предъявил Хосрову ультиматум с требованием выплаты денежных средств; в противном случае каган угрожал вторгнуться в пределы Ирана. Хосров Ануширван «не придал значения его угрозам и отверг то, что он требовал, надеясь на свои укрепления в области Ворота Сул», т. е. в районе Дербентского прохода. В ответ на это в 570 г. каган Синджибу, не будучи осведомлен о создании оборонительных укреплений в Дербентском проходе, со 110-тысячным войском предпринимает организацию крупного похода, но известие о неприступных сооружениях вынуждает его остановить начатую кампанию. И в следующем 571 г. Тюркский каганат уже был вынужден заключить мир на весьма выгодных для Ирана условиях.

Как показал комплексный анализ сведений письменных источников, среднеперсидской надписи № 3, высеченной на северной городской стене Дербента и содержащей дату строительства («год 37» правления Хосрова) и определение произведенных трудозатрат, сооружение укреплений Дербента на первом этапе работ (строительство северной городской стены и цитадели) было осуществлено в течение одного года – в 568–569 гг. К этому времени Иран обладал огромными финансовыми средствами, полученными от Византии в качестве контрибуции и по условиям договоров: по ирано-византийскому договору 531 г. Константинополь выплатил Ирану 110 кентинариев золота (3,6 т) на охрану и содержание кавказских проходов; в 540 г. Хосров получил с четырех византийских городов (Иераполь, Апамея, Халкида, Эдесса) выкуп в размере более 5 тонн серебра и 4 кентинариев (130 кг) золота; в 544 г. Эдесса вновь уплатила выкуп в 5 кентинариев (около 162 кг) золота; в 545 г. император Юстиниан за 5-летнее перемирие заплатил Хосрову 20 кентинариев (650 кг); согласно мирному договору 561 г. Византия уплатила Ирану в 562 г. 210 тыс. солидов (955,5 кг золотых монет), а в 568 г. еще 90 тыс. солидов (409,5 кг). Таким образом, Хосров Ануширван добился небывалого в истории взаимоотношений Ирана и Византии – с начала его правления и до 568 г. Константинополь выдал Ктесифону около 6 тонн золотой монетой. Эти огромные финансовые средства позволили Ирану решить важнейшие военно-стратегические и политические задачи по обеспечению своей безопасности и приступить к созданию колоссальной фортификационной системы на Восточном Кавказе – в Дербентском проходе и прилегающей к нему горной зоне.

Каменный оборонительный комплекс Дербента, сменивший сырцовые укрепления города, возведенные в 440-х гг. в правление шаханшаха Йездигерда II (439–457), стал вершиной фортификационного зодчества Сасанидского Ирана и венцом в системе кордонных, так называемых «длинных стен», опоясавших Каспий на востоке и западе, на границе между оседло-земледельческим и кочевническо-скотоводческим мирами.

Дербентская оборонительная система включила в себя два основных элемента. Первый – это собственно город, получивший название Дербент (точнее Дарбанд – от перс. дар ‘ворота’ и банд ‘узел, плотина, преграда’). Это имя впервые засвидетельствовано армянским ученым VII века Ананием Ширакаци в его «Географии» («Ашхарацуйц»): «…до него (Каспийского моря. – М.Г.) доходит хребет Кавказа, на котором построена стена Дарбанда, что значит «связка» и «ворота», город стражи Чора, огромная башня, сооруженная в море». Город архитектурно оформляли цитадель (носящая ныне название Нарын-кала), расположенная на вершине отрога Джалганского хребта и занимающая площадь 3,5 га, и две (южная и северная) городские стены, отходившие от цитадели и полностью перегородившие узкую (около 3,5 км) полоску приморской равнины и уходившие в море на расстояние около 150 м. Между городскими, почти параллельными, стенами, обнимавшими площадь свыше 140 га, и располагался собственно город (шахристан), обживаемая территория которого составляла в сасанидский период около 30 га.

Вторым основным элементом Дербентского оборонительного комплекса являлась Даг-бары – «Горная стена», которая брала начало у юго-западной угловой башни цитадели города и представляла собой систему оборонительных стен, башен, фортов, крепостей, протянувшуюся в горы на расстояние 42 км до неприступного хребта Кара-сырт («Черный хребет») и предотвращавшую возможность перехода на юг, в Закавказье, минуя Дербентский проход.

Расположение укреплений и фортов Даг-бары. Фото из космоса (по: Google Imagery, 2007).

Термин Даг-бары (Горная стена – тюрк, даг 'гора', перс, бара 'стена'), который бытует и поныне, впервые упомянут А.А. Бес-тужевым-Марлинским в 1832 г. в его эссе «Кавказская стена». Немного позже (в 1842 г.) это название фиксируется И.Н. Березиным, который замечает, что так ее именуют дербентцы. Насколько древним является название Даг-бары, сказать трудно.

Наиболее раннее наименование этой оборонительной линии приведено у Ширакаци (VII в.) – «стена Дарбанда». Это же название – «стена Дарбанда» упоминает Хамза Исфахани (Х в.). Персидское и, очевидно, более раннее название приводит Мухаммад ибн Исфандийар (нач. XIII в.) – Гав-бара «Бычья стена». Как заметил А.К. Аликберов, это древнее, видимо, восходящее ко времени сооружения Горной стены наименование связано с обозначением вполне определенных гор и корректнее переводить его как «Кавказская стена». Для обозначения Кавказских гор античными и раннесредневековыми авторами употреблялся и термин Тавр (‘бык’ – греч. ravpoc, лат. taurus; араб. thawr). Например, по Прокопию Кесарийскому (VI в.), хребет Тавр проходит и «по землям албанцев и иберов, а также других обитающих здесь племен, либо независимых, либо подвластных персам»; в горах Тавра он помещает и Каспийские ворота, через которые «гунны нападают на земли Персидские или Ромейские». В свете этих данных предложенная версия объяснения персидского наименования Гав-бара выглядит достаточно убедительной.

Ал-Масуди (ум. в 956 г.) называет эту оборонительную линию просто «Стена» (араб. садд). В «Трактате о Бабидах» (XVI в.), восходящем к более ранним источникам, и у Зайн ал-Абиди-на Ширвани (XVIII в.) Дербентский оборонительный комплекс вместе с Горной стеной именуется «Великой стеной» – соответственно ас-садд an-‘азам и бару-йи ‘азим, чем подчеркивается грандиозность и выдающееся значение этого памятника.

В различных более поздних источниках фигурируют и иные названия Горной стены – «Стена Александра» (Искандера) (например, у Адама Олеария) или «Кавказская стена» (например, у Дм. Кантемира). А А.-К. Бакиханов в своем «Гюлистан-и Ирам» (1841 г.) отмечал, что Дербендская стена «в народе и поныне называется Седди Искендер (Александрова преграда)».

В хронике «Дербенд-наме» Мухаммеда Аваби Акташи (XVII в.), автором протографа которого являлся, видимо, Йусуф ал-Лакзи (ум. до 1089 г.), зафиксировано еще одно древнее наименование Дербентского оборонительного комплекса. Хроника, рассказывая о градостроительной деятельности «амира войска» халифа ал-Мансура (754–775) Йазида ас-Сулами в 763–764 гг., сообщает о создании сети укрепленных населенных пунктов вдоль Дербентской оборонительной линии – тринадцати (названных поименно) городов и крепостей, и «эти все города назывались Дарпуш». В источнике термином Дарпуш обозначены и один из городов, и вся линия укреплений в целом. По обоснованному мнению А.К. Аликберова, в персидском названии Дарпуш представлено две лексемы – dar ‘ворота’, ‘горный проход’ и psh ‘заслон’, ‘заграждение’, ‘укрытие’ (ср.: ср. – перс. darput крепость, твердыня, форт, darputh укрепление, фортификация’), а сам термин имеет значение «Заграждение ворот», что соответствует назначению сети крепостей и оборонительных заграждений, защищавших проходы на юг. Наименования Дар-банд и Дарпуш в значительной степени синонимичны.

По сообщению Захир ад-Дина Мар’аши (ум. в 1487 г.), автора «Истории Табаристана», укрепления Дербента возводил по поручению Хосрова I его наместник, правитель Дербента Нарсе б. Джамасп. Имена финансового распорядителя и некоторых других участников этого грандиозного строительства донесли до нас среднеперсидские надписи Дербента. Надпись № 29, выявленная нами в 1996 г., позволила правильно прочитать имя главы фискального ведомства области Адурбадаган (в которую входили все закавказские провинции Сасанидов) – амаргара Дариуша, контролировавшего и финансировавшего фортификационное строительство. В 2001 г. на форте Кеджерли-кала («Крепость, покрытая мхом») была обнаружена единственная зафиксированная на руинах Горной стены среднеперсидская надпись середины VI в. – в ней упоминается строитель или архитектор по имени Рашн. Кроме этих двух лиц, надписи Дербента сообщают нам имена еще трех участников этого колоссального строительства – Адургушнасп, Мошиг и Нарсакан, которые, вероятно, являлись ведущими архитекторами.

Имена же тысяч рядовых участников этой «стройки века» нам неизвестны, но на стенах Дербентского оборонительного комплекса имеются «автографы» многих из них в виде вырезанных знаков – различных знаков-нешанов, тамг. На укреплениях Дербента и Горной стены зафиксировано свыше 500 знаков строителей.

Важнейшим источником сведений о Дербенте и Горной стене являются сочинения арабских и персидских авторов ранне-исламской поры – IX–X вв., а также последующего времени. Но, прежде чем говорить о них, следует упомянуть древнейший арабоязычный письменный памятник, раскрывающий некоторые страницы истории Дербентского оборонительного комплекса. Это обнаруженная нами при исследовании Горной стены в 2001 г. в сел. Митаги большая плита (154x73x10 см) с великолепно вырезанной рельефной куфической надписью 176 г. хиджры (792–793 гг.). Текст ее гласит:

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Скажи: «Он – Аллах – един, Аллах – вечный, не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один». Мухаммад посланник Аллаха, который послал его с ведением по правильному пути и верой истины, чтобы открыть ему всю веру, хотя это и ненавистно многобожникам. Да благословит Аллах Мухаммада и приветствует.

Это построил Кисра и приказал [затем обновить это] раб божий Харун, повелитель правоверных, – да возвеличит его Аллах – в назначение ал-Амин Мухаммада, сына повелителя правоверных, наследником престола мусульманда возвеличит Аллах его [род] и его семью.

Построил………– да возвеличит его Аллах. [Написано] рукой Мухаммада сына Абдаллаха в сто семьдесят шестом году.

Древнейшая официальная арабская надпись, рассказывающая о ремонтных работах на Даг-бары, 176 г.х.1792 г.

Это одна из древнейших в мире официальных мусульманских надписей. В надписи упоминаются «Кисра», т. е. шаханшах Хосров I Ануширван (531–579), «Харун, амир правоверных», т. е. знаменитый халиф Харун ар-Рашид (786–809), и «ал-Амин Мухаммад, наследник престола», т. е. старший сын халифа Мухаммад ал-Амин. Судя по большому формату плиты, надпись украшала монументальное сооружение, а указание в тексте ее на то, что «это построил Кисра», позволяет считать, что она была установлена в кладку Горной стены или одного из фортов этой оборонительной линии. Вместе с тем это древнейший письменный источник арабского происхождения, в котором документировано строительство Дербентского оборонительного комплекса в правление Хосрова I Ануширвана.

Большинство арабских и персидских авторов IX–X вв. (ал-Балазури, Ибн ал-Факих, ал-Масуди, ал-Истахри, Ибн Хордад-бех, Кудама, Ибн Рустэ, ал-Мукаддаси, Хамза Исфахани) строительство каменной Дербентской фортификационной системы также связывают с именем шаханшаха Хосрова. Например, ал-Балазури (820–892) в своей «Книге завоевания стран» приводит правдивый рассказ о том, как «царь царей» Хосров Ануширван, желая возвести непреодолимые укрепления в Дербенте для защиты своих владений от набегов кочевников, предложил хакану тюрок «мир, дружбу и согласие» и в знак этого «просил отдать ему в жены дочь» – тюркскую принцессу и «послал ему одну из своих рабынь, выдав ее за собственную дочь». Обрадованный возможным в будущем претензиям на трон Ирана, хакан, заключив в Баршалийи мир с Хосровом, отправил принцессу к шаху. Хосров же, воспользовавшись мирной передышкой и дабы воины соперничавших держав не враждовали, с согласия хакана возвел «стену из скалы и свинца от моря до вершины гор и повесил у входа железные ворота». Подобные сведения приводят и другие арабо-персидские авторы. Речь идет о браке Хосрова Ануширвана с дочерью Истеми-хана – правителя могущественного Тюркского каганата, который был заключен в 554 г. и закрепил союзные отношения двух великих держав.

Некоторые арабские авторы IX-Х вв. (Ибн ал-Факих, ат-Та-бари) и другие источники сооружение этой оборонительной линии связывают и с именем отца Хосрова – Кавада I (488–531) и даже его деда – Пероза (457–484). Но в свете установленного факта, что Дербентский каменный оборонительный комплекс возводился в правление Хосрова Ануширвана в сер. VI в., следует считать, что в их сообщениях отразились, с одной стороны, представление о невозможности проведения столь колоссальных строительных работ в правление одного государя и, с другой – факт ремонтно-строительных работ по укреплению ранее существовавшей сырцовой фортификации Дербента и при Перозе, и при Каваде, что, очевидно, действительно имело место.

Следует обратить внимание и на то, что и Ибн ал-Факих, и ат-Табари, и «Дербенд-наме» в своих повествованиях рассказывают о строительной деятельности Хосрова Ануширвана в Дербенте, связывая с ним создание каменного оборонительного комплекса. Так, Ибн ал-Факих сообщает, что Хосров построил не только город Баб ал-абваб (Дербент), но и «стену между собой и хазарами шириной в 300 локтей из камня и свинца так, что довел ее до вершины горы, а потом продолжил конец ее в море и сделал в стене железные ворота».

Далее Ибн ал-Факих приводит со ссылкой на Ахмада Йакуби (ум. в 897 г. или 905 г.) весьма важные данные о Горной стене: «Баб ал-абваб – стена, которую построил Ануширван, … один конец ее вдается в море, а противоположный морю конец стены выведен до такого места, где ничего не поделаешь против нее, и тянется она на 7 фарсахов (около 42 км. – М.Г.) до лесистой и обрывистой горы, через которую не пройдешь. Построена она из четырехугольного тесаного камня; один из этих камней не поднимут 50 человек; эти камни поставлены [один на другой] и пришиты друг к другу железными болтами. На протяжении этих 7 фарсахов устроено семь проходов, у каждого из этих проходов город, и живут в них персидские воины, называемые сийасикинами. Говорят, что мужчины из жителей Армении обязаны охранять эту стену и ворота; над каждым проходом привешены ворота, и ширина стены на вершине ее такова, что по ней проедет 20 всадников [в ряд], не теснясь». Эти данные почти дословно в XIII в. привел Закарийа ал-Казвини, но с интересным уточнением, что каждые из семи «железных ворот» – укреплений Горной стены охраняют сто воинов.

Руины Горной стены у сел. Камах.

Также и «Дербенд-наме», рассказывая о деятельности Хосрова на Восточном Кавказе, сообщает, что «он построил город Сул (т. е. Дербент. – М.Г.) и воздвиг над ним длинную стену, длина которой 92 расстояния (араб, масафа; тюрк. агач. – М.Г.)». В некоторых арабских и тюркских списках поясняется: «близ Дербента», «в трех агачах от Дербенда». Несомненно, что под этой «длинной стеной» понимается Даг-бары.

В отличие от них, Хамза Исфахани (X в.) сообщает, что «стена Дарбанда», сооруженная Хосровом, тянется «от моря до гор на расстоянии двадцати фарсахов», т. е. около 120 км. Еще большую протяженность Горной стены приводит ал-Масуди – по его данным, стена «тянется вдоль горы Кабх, по ее вершинам, ущельям и долинам на расстояние 40 фарсахов (около 240 км. – М.Г.), прежде чем достигнет крепости, называемой Табарсаран». Далее ал-Масуди добавляет, что «через каждые три мили, или больше, или меньше, в зависимости от дороги, для которой служили ворота, Ануширван построил железные ворота (баб ал-xadud)». Три арабских мили составляли фарсах (около 6 км), и, таким образом, по данным ал-Масуди, как это можно полагать, вдоль Горной стены было сооружено около 40 укреплений.

Сведения, сходные с информацией Ибн ал-Факиха и Йакуби, приводит ал-Бакуви (втор. пол. XIV – нач. XV вв.), дающий название горы, до которой доходит стена – Ашаб.

Об использовании «свинца и камня» при сооружении укреплений Дербентского оборонительного комплекса рассказывают многие авторы IX–X вв. – ал-Истахри, Ибн-Хаукал, Ибн ал-Факих, ал-Мукаддаси. Особый интерес вызывает информация Хилала ас-Саби (Х в.), который сообщает, что «в каждом каменном блоке имелись два отверстия, а в каждом отверстии – залитый свинцом железный стержень». Как отмечал акад. В.В. Бартольд (1869–1930), «это явно был тот же метод строительства, с которым, по сообщению ат-Табари, прежний архитектор царя Хосрова Парвиза познакомил арабов в Куфе: привезенные из гор Ахваза (Хузистан) камни просверливались и заполнялись свинцом и железными стержнями. В самом деле, такие отверстия могут быть обнаружены в отвалившихся от стен Дербента блоках; от железа и свинца уже давно ничего не осталось». При обследованиях руин одного из фортов в 2003 г. нами был зафиксирован подобный прием прочного соединения облицовочных камней кладки башни.

Интерес представляют сведения Ибн ал-Факиха о «персидских воинах, называемых сийасикин» и «мужчинах из жителей Армении», которые были поселены в укрепленных пунктах вдоль Даг-бары и были «обязаны охранять эту стену и ворота». Кудама также говорит о воинах Хосрова по имени сийасиджун, которым вменялась в обязанность охрана горных проходов и дорог вдоль Даг-бары. Ал-Балазури и позднее Ибн ал-Асир (1160–1234) поясняют, что эти воины были прозваны Хосровом сийасиджин (вар. саджун, сийабиджа), что указывает на нарицательный характер этого термина, обозначающего военных колонистов-поселенцев. Система таких пограничных гарнизонов, как писал Дж. Крамерс, «очень напоминает нам военную организацию в Византийской империи в VII веке, а также во многом пограничные посты, называемые рибат, в Исламской империи халифов».

Ал-Истахри (ум. в 934 г.) в «Книге путей и стран», в отличие от Ибн ал-Факиха, пишет не о семи укреплениях, а о четырнадцати крепостях, в которых живут «приставленные для охраны этих дорог, по которым ходят хазары в земли исламские», люди из Мосула, Дийар-Рабийа (область в Джазире) и Сирии (Шам) – «они известны под именем этих же племен, и язык сохраняется из рода в род; над ними нет никакого начальника, и они наблюдают над воротами». По данным ал-Масуди, Хосров «с внутренней стороны у каждых ворот поселил отдельные племена, чтобы охранять ворота и примыкающую часть стены; все это для отражения опасности со стороны народов, живущих по соседству с этой горой, а именно от хазар, аланов, различных тюрков, сарирцев и других неверных».

Руины форта Шелкени-кала.

О представителях различных племен, поселенных вдоль Даг-бары, ал-Масуди сообщает и в другом пассаже своего сочинения, в котором ярко подчеркнуто важнейшее военно-стратегическое значение Дербентского оборонительного комплекса: «Если бы Господь в своем всеведении, всемогуществе и милосердии не помог царям Ирана построить город ал-Баб и его стены на суше, в море и на горах, а также другие замки, а также поселить здесь людей различных народностей и назначить царей различных рангов, то цари хазар, аланов, сарирцев, тюрков и других народов, несомненно, дошли бы до областей Бардаа, ар-Ран, Байлакан, Азербайджан, Занджан, Абхар, Казвин, Хамдан, Дайнавар, Нихаванд и других мест … вплоть до Ирака».

Ему вторит Йакут ал-Хамави (1179–1229), обращая внимание не только на разноплеменной состав военных колонистов и значение этой оборонительной линии, но и подчеркивая ее политическое и экономическое положение и присутствие в числе поселенцев представителей местных восточнокавказских, главным образом южнодагестанских, народов: «Хосрои (т. е. сасанидские цари. – М.Г.) придавали этой пограничной области большое значение ввиду ее важности и внимательно следили за всеми ее делами. Поэтому для [обороны] этого места были назначены стражи из переселенцев из разных стран и людей, пользующихся у них доверием. Этим людям разрешалось строить все, что они считали необходимым для охраны края от разных тюркских племен, неверных и других врагов, и для этого они не запрашивали центральные власти и не обременяли ее расходами. В числе стражей, поставленных там, есть народ, именуемый табарсаран, соседний с ним народ филан, многочисленный и храбрый народ лакзов, лайзаны, ширваны и другие. Каждому из этих народов, располагавших большим количеством всадников и пеших воинов, было поручено для защиты определенное место».

Хамза Исфахани дополняет эти сведения, сообщая, что Хосров Ануширван назначенным «в каждую местность» предводителям (араб. куввад), т. е. главам военно-административного управления, предоставил войско и выделил «сук (земельный участок) в качестве дий’а (земельный надел), определил его вак-фом их потомкам. Их потомки стали с того времени охраной пределов страны». Здесь мы имеем важное свидетельство о такой категории земельной собственности, как дий’а, представляющей собой в данном случае земельные угодья, выделенные, очевидно, из государственного фонда и предоставленные в условное держание (в качестве военного лена) с правом наследования. Конечно, сами воины вряд ли обрабатывали эти угодья и, скорее всего, сдавали их арендаторам. Эти земельные наделы обеспечивали жизнеспособность и экономическую основу гарнизонов Горной стены, и очевидно, что доходы с них не облагались поземельным налогом (ср. – перс. хараг; араб. харадж), будучи предоставленными фактически в полное распоряжение воинов – владельцев этих участков.

Возможно, к этому времени относится и административно-территориальное разделение зоны Горной стены на определенные тасуки или рустаки – округа, включавшие деревни и их земельные угодья, которые обслуживали соответствующие воинские гарнизоны. Абу Хамид ал-Гарнати (1080–1169/70), который посетил Дагестан и Дербент во второй четверти XII в., в своем сочинении отметил деление Табасарана (через земли которого проходила Горная стена) на 24 рустака, «в каждом из которых находится сарханг подобно амиру». Можно, очевидно, полагать, что это военно-административное деление Табасарана восходит к сасанидской эпохе, и некоторые из фортов Горной стены, расположенных в Табасаране, являлись резиденциями сархангов.

Защита северных рубежей Иранской державы предполагала привлечение на свою сторону местных народов и владетелей политических образований Восточного Кавказа, включенных в состав государства Сасанидов, но обладавших значительной автономией. Важная роль в организации единой системы обороны отводилась представителям местной высшей власти и аристократии. Ал-Масуди сообщает, что царям различных народов, чьи воинские контингенты были размещены в укреплениях Горной стены, Хосров «дал различные степени, отличив каждого царя (малик) особым именем и определив ему границы…». Далее он упоминает эти «особые имена» – титулы некоторых из этих владетелей, и все они снабжены приставкой шах.

Пожалование правителям небольших, но стратегически важных государственных образований Восточного Кавказа, представлявших собой буферные политические структуры на северной границе Иранской державы, титула шах находилось в соответствии с нормами позднесасанидской номенклатурно-иерархической практики и являлось признанием значительной самостоятельности правителей этих пограничных областей. Также и в сообщении Хамзы Исфагани (Х в.) о пожаловании Хосровом Ануширваном правителям Восточного Кавказа халатов-каба с изображениями различных животных – популярных персонажей сасанидского искусства, представленных на тканях, штуковых панно, скальных рельефах, серебряных блюдах, резных камнях, – нашли отражение социальный статус, административный ранг и высокое политическое положение их обладателей.

Очевидно, что все воинские контингенты Сасанидов, размещенные в укрепленных пунктах Дербентского оборонительного комплекса, были подчинены единому командованию, представленному верховным главой военно-административного управления – марзбаном или шахрийаром Дербента. При Хосрове I Ануширване, в период строительства Дербента, марзбаном, очевидно, являлся Нарсе сын Джамаспа. Известны имена еще двух наместников Дербента – это фигурирующие у ат-Табари марзубан ал-Баба (т. е. Дербента) Биндуван, являвшийся братом известного сасанидского полководца Рустама сына Фаррухзада (погибшего в битве с арабами при Кадисийе в 637 г.), и шахрийар Дербента, бывший представителем знатного иранского рода Шахр-Вараз и ведший переговоры с арабами в 642–643 гг.

Командование на местах осуществляли, очевидно, сарханги – этим иранским титулом, применяемым для обозначения «офицера», командира, командующего воинской группой, подразделением, обозначены в приведенном сообщении ал-Гарнати главы 24 рустаков Табасарана. Абу Али Мухаммад Балами (ум. в 974 г.), рассказывая в своей «Истории Табари» о деятельности арабского полководца Сураки ибн Амра на Восточном Кавказе, в «стране ал-Баб» и его переговорах с наместником Дербента в 642–643 гг., сообщает, что Сурака заключил мир не только с наместником города, но и с военачальниками всех опорных укреплений (дербендов) оборонительной линии, которых он обозначат термином сарханг. Как установил А.Р. Шихсаидов, у Балами под термином дербенд «следует понимать отдельные дороги, проходы, отдельные ущелья или даже группу населенных пунктов, связанных с этими ущельями или путями своим расположением». В случаях, имеющих отношение к «стране ал-Баб», под дербендами, во главе которых стояли сарханги, надлежит понимать и укрепленные пункты (форты) Горной стены, расположенные в стратегически важных местах и контролировавшие горные проходы и ущелья, перевальные пути в обход Дербента. Вместе с тем ясно, что в подчинении сархангов находились отдельные участки Дербентской оборонительной линии. Можно думать, что таких участков вдоль Даг-бары было 7 или 14 – соответственно количеству основных проходов (ворот и крепостей), насчитываемых арабскими авторами вдоль Горной стены.

Руины форта Юхари-кала.

О привилегированном положении приграничных областей и населения Восточного Кавказа при последних Сасанидах свидетельствуют переговоры наместника Дербента Шахрбараза с арабами и текст охранной грамоты, выданной арабским полководцем Суракой ибн Амром, приведенные в труде Табари. Первые отряды арабских воинов, предводительствуемые знаменитыми полководцами Салманом ибн Рабиа, Абдурахманом ибн Рабиа, Суракой ибн Амром, Абдаллахом Хабибом ибн Масламой, появляются в Дербенте – Баб ал-абвабе в 642–643 гг.

Ат-Табари и Ибн ал-Асир сообщают, что в этот год наместник-шахрийар Дербента Шахрбараз – представитель знатного и древнего иранского рода – «заключил в арабами мир, но джи-зью (подушная подать с иноверцев. – М.Г.) платить не хотел». Подчеркивая особое военно-стратегическое положение и значение города, он заявлял: «Я нахожусь между двух врагов. Одни из них хазары, другие русы… Кроме жителей этих местностей, нет других, кто (мог бы) воевать в ними. Вместо джизьи мы будем воевать», «наша джизья вам – это помощь вам и выполнение [всего] того, что вы пожелаете; не унижайте нас посредством джизьи, [иначе] вы обессилите нас на пользу врагам вашим». С разрешения халифа Омара Сурака ибн Амр пожаловал Шах-рбаразу, жителям города «и тем, кто вокруг них» грамоту, по которой «он договорился с ними, что они будут участвовать во всех походах и выполнять всякое дело, которое правитель (вали) сочтет благим. Кто согласен на это, тот освобождается от [всех] повинностей (джиза), кроме призыва в войско (хашр), а призыв в войско – это замена их повинностей».

В охранной грамоте предусматривались не только безопасность жизни горожан, сохранность их имущества, но и религиозной общины (араб. милла), то есть свобода вероисповедания. В данном случае речь, очевидно, идет о зороастрийцах и христианах Дербента, которые, как и иудеи, относились к иноверцам – араб. зимми, что означало нахождение под защитой мусульман.

Как видно из текста охранной грамоты, арабами на самом высоком государственном уровне фактически было подтверждено особое положение Дербента и в целом Дербентской оборонительной системы, которое этот важнейший пограничный комплекс занимал при Сасанидах. Необходимо отметить, что ат-Табари для обозначения Дербента использует только название ал-Баб, под которым понимался не только город, но и страна (билад ал-Баб), а Балами прибегает как к арабской форме Баб ал-абваб, так и к персидской – Дербенд, Дербенд Хазаран. По Балами, мирный договор Сурака установил и с сархангом каждого дербенда, т. е. с главами определенных участков оборонительной системы: «все дербенды заключили мир с условием защитить мусульман от всякого дербенда и всякого врага, кто против них, чтобы мусульмане не держали там войска и чтобы впредь никакое войско не проникло в мусульманские земли; каждого из этих сархангов Сурака отправил в отдельный дербенд или город (шахр), который был в горах Дербенда». Балами, дополняя ат-Табари, сообщает, что «[с тех пор] стало правилом не брать ни джи-зьи, ни хараджа [с жителей] всех дербендов с тем, чтобы они удерживали неверных (кафиров) от мусульман, вели с ними своими силами войну».

Письменные источники содержат важные данные об укреплении арабами Дербентского оборонительного комплекса, включая Горную стену, начиная со времени правления халифа Хишама (724–743) в наместничество на Кавказе его брата Масламы, сына халифа Абд ал-Малика (685–705). Работы проводились и в нач. 750-х гг. при наместнике Абу Джафаре, брате халифа Абу-л-Аббаса ас-Саффаха (750–754), который затем сам стал халифом – основателем династии Аббасидов. В его правление (754–775), точнее – в 760-х гг., были проведены огромные работы вдоль Горной стены – сюда было переселено 7 тыс. человек из Шама, Джезиры, Мосула, 30 тыс. человек из других областей халифата, которые были размещены «во вновь построенных городах и крепостях», а также еще 30 тыс. воинов из Хорасана и 12 тыс. из Шама. Йазид ас-Сулами, «амир войска» и арабский наместник, с целью укрепления северных рубежей халифата от «злодеяний и вреда кафиров» по повелению халифа построил вдоль Горной стены «города» и крепости Дуара, Сегна (Сигна), крепость в долине бану Хашим, Сувар, Митаги, Камах, Семнан (Шелкени-кала), Дарвак, Йерси, Медине (Майдан?), Химейди (ал-Хумайдийа), Малый Ухейл и Большой Ухейл (Арджил?), Дарпуш, Йезидийе, Сермекийе, Мукатир и Махрака. Многие из упомянутых пунктов идентифицируются с ныне существующими селениями, расположенными вдоль Горной стены и бывшими важными опорными пунктами арабов. Арабы, утвердившиеся в Южном Дагестане, активно использовали в своем противостоянии с хазарами созданную здесь при шаханшахе Хосрове мощную оборонительную систему. Проведенные на ряде фортов Горной стены раскопки показали их функционирование на протяжении VI–XII веков. Об этом свидетельствуют и немалочисленные арабские надписи почерками куфи и насх, выявленные на укреплениях Даг-бары.

Ремонтные работы на Горной стене были проведены и при халифе Харун ар-Рашиде, как об этом свидетельствует обнаруженная нами древнейшая официальная арабская надпись 176 г. хиджры (792 г.).

Следует отметить, что среди жителей опорных пунктов (таких как Джалган, Митаги, Рукель, Кемах, Зидьян, Бильгади, Гимейди, расположенных вдоль Даг-бары) еще в недавнем прошлом были представлены таты-мусульмане, язык которых относится к юго-западной группе иранских языков и предки которых, как единодушно считают исследователи, были поселены на территории Восточного Кавказа и в зоне Дербента в качестве военных колонистов в результате переселенческой политики Сасанидов, особенно в период правления Хосрова Ануширвана и строительства Дербентского оборонительного комплекса.

В арабский период укрепления Даг-бары и особенно конкретные форты и опорные центры, расположенные вдоль этой оборонительной линии (Митаги, Кемах, Зидьян, Бильгади, Шалкани, Гимейди, Дарваг, Ерси и др.), с размещенными в них гарнизонами приобретают и новое качество – они выступают не просто военно-стратегическими пунктами, противостоящими угрозе «неверных», но оплотами и распространителями ислама в зоне пограничья (араб. сагр) или, как их называют источники (Йакут, Исфахани, «Тарих ал-Баб» и др.), «исламские центры» (араб. ал-маракиз ал-исламийа).

Превращаясь в «исламские центры», конкретные укрепленные поселения и форты Горной стены становились военно-религиозными аванпостами с размещенными в них гарнизонами «воинов ислама», газиев – «борцов за веру», которые, как известно, занимали высокое место в социальной структуре Дербента и играли важнейшую роль в политической жизни города. То есть эти укрепления Даг-бары становились рибатами, под которыми в VII–XII вв. понимались укрепления (форты, крепости) в районах военного противостояния мусульман и иноверцев (Малая и Средняя Азия, Северная Африка, Кавказ), в которых обитали вооруженные борцы за веру (мурабитун), как правило, добровольцы, участвовавшие в военных действиях с немусульманами и соблюдавшие строгие правила благочестия. По словам Дж. С. Тримингема, «рибаты в пограничных районах играли роль очагов ислама в немусульманском окружении. Это были наблюдательные станции и пограничные заставы – члены их гарнизонов нередко становились активными пропагандистами ислама». К XI в., как установил А.К. Аликберов, происходит трансформация пограничных рибатов, расположенных вдоль Дербентской оборонительной системы, в рибаты суфийские, чему в значительной степени способствовал именно газийский состав гарнизонов этих укреплений, представлявший собой своего рода религиозное воинство, которое приносило себя в жертву за веру в войне против «неверующих». Как отмечала А. Шиммель, «термин рибат, по происхождению связанный с приграничными поселениями солдат, защищавших ислам и распространявших его, мог также употребляться в значении центра (суфийского. – М.Г.) братства».

Усилия по укреплению Баб ал-абваба, «исламских центров» и всей оборонительной линии Даг-бары после арабов продолжили независимые правители «Баб ал-абваба и пограничных областей» – амиры местной династии Хашимидов (869-1077), а затем династии Аглабидов (1077– нач. XIII вв.). По данным «Тарих ал-Баб», в правление амира Хашима б. Сураки (869–884) «в делах пограничных областей и центров царствовал порядок». «Исламские набеги» (газв) газиев Дербента, пограничья (ас-сагр) и «исламских центров» во главе с амирами против «неверных» соседних царств и владений (Хазария, Шандан, Сарир, Карах, Зирихгеран), как и отражения нападений кафиров (хазар, алан, хайдаков, шанданцев, сарирцев, гумиков, русов), о которых рассказывает «Тарих ал-Баб» и другие источники (ал-Масуди, Абу Хамид ал-Гарнати), обуславливали необходимость соответствующего, отвечающего сложной военно-политической ситуации, содержания в должном порядке Дербентской оборонительной системы.

Руины одной из башен Горной стены.

В сведениях восточных авторов обозначены основные противники, против которых был возведен и противостоял Дербентский оборонительный комплекс. Причем, если в позднесасанидский период (VI-cep.VII в.) они представлены, главным образом, объединениями кочевников – это тюрки, хазары, аланы, абхазы (савиры), банджары (булгары), баланджары, то в арабский и последующий периоды (cep.VII–XI вв.), помимо хазар и алан, к ним добавляются русы, начавшие совершать набеги на западное и южное побережья Каспия, и местные народы – хайдаки, шанданцы, сарирцы, гумики. Последнее находит объяснение в том, что если при Сасанидах дагестанские этно-политические образования и их правители находились в союзнических отношениях с Иранской державой, то в последующие века, с выходом на историческую арену Кавказа арабов и последовавшим военным насаждением ислама, местные владетели стали активно противостоять захватнической политике халифата и чуждой им религиозной системе.

Свое значение Дербентская оборонительная система, включая комплекс укреплений Горной стены, продолжала сохранять и в последующем – в период появления и господства в Закавказье турок-сельджуков. В это время «исламские центры», рибаты продолжали активно функционировать.

Названия многих фортов Горной стены сохранялись еще в конце XIX – нач. ХХ вв.: Пирмешки (Пир-Дамешки), Короглы-кала, Сулар, Исти-сулар, Шурсу, Бурдж, Кеджерли-кала, Зевери-кала, Дюздан-кала. Види-кала, Бильгади, Сар-кала, Телль, Хамадан-кала, Мехмет-Карим-кала, Шелкени-кала, Капулу-кала, Душма-кала, Такка-кала, Патаюнг-кала, Новруз Али-кала, Хасан-бей-кала, Бабану-кала, Паланги-кала (Седжур-кала), Мугара-кала, Бегляр-кала, Дервиш-кала, Кобикала, Ишекли-кала, Махрагах-кала, Ахай-кала, Огрикала, Башим-дишим-кала, Чипсухан-кала, Орнург-кала, Абдулла-бег-кала, Рамазан-кала, Кадах-кала, Моти-кала, Мирза-кала, Ахме-кала, Новруз-кала, Эмизгя-кала, Харариль-кала, Зейдах-кала, Тулар-кала, Хим-ларик-кала и Чухна-кала (Чухун-кала). Некоторые из этих названий, закрепленных за конкретными фортами Горной стены, дожили до наших дней.

Начиная с XIV в. письменные источники, представленные уже европейскими и русскими авторами (Иоанн де Галонифон-тибус, Дженкинсон, Бэрроу, Ф. Котов, Олеарий), посещавшими Дербент, фиксируют наличие и состояние Горной стены, которая, как видно из их кратких описаний, пришла в упадок. Обращает внимание, что начало фиксации этими иностранными авторами положения укреплений Горной стены относительно совпадает с последними известиями о ее функционировании как единого комплекса. Можно считать, что XIII–XV вв. были периодом постепенного упадка этой оборонительной системы и прекращения функционирования многих ее фортов. Хотя в некоторых фортах, расположенных близ Дербента, некоторые авторы XVII в. (Олеарий, Стрейс) отмечают наличие сефевидских гарнизонов.

Отмечаемое авторами XVI–XVIII вв. разрушение Горной стены было результатом прекращения активного функционирования этой оборонительной линии как цельной фортификационной системы из-за потери ею своего основного военно-стратегического назначения и, как следствие, утраты контроля за ее состоянием. Это приводило к постепенной ломке укреплений местным населением с целью получения строительного камня. Начавшийся около 500 лет процесс уничтожения этого уникального памятника людьми и природой, к сожалению, продолжается и ныне.

Отдельные сведения о Горной стене содержатся в сочинениях различных путешественников, писателей, исследователей, натуралистов XVII–XIX вв. (О. Даппер, Т. Висен, Э. Кемпфер, Дж. Хэнвей, И. Стефангаген, Э. Ейхвальд, Дж. Бесе, Ф. Боден-штедт, И. Шопен, А. Пецхольд, Г. Абих, Ж. Байе, А. Дюма и др.), в трудах известных историков и этнографов XVIII–XIX вв. (Ж. Сен-Мартен, К. Кох, Б. Дорн, Ж. Морган, И. Березин и др.).

Важный вклад в исследование Горной стены в XIX–XX вв. внесли А.А. Бестужев-Марлинский, Дж. Эберкромби, П.И. Спасский, Е.А. Пахомов и особенно С.О. Хан-Магомедов, обследовавший ее в 1950-х гг. Тем не менее этот памятник, несмотря на свою грандиозность, на внимание к нему многих средневековых авторов, исследователей нового и новейшего времени, на серию публикаций о нем, до последнего времени оставался все еще малоисследованным. Не были известны, освещены или оставались спорными многие вопросы, связанные с историей этого уникального монументального памятника раннесредне-векового оборонного зодчества, функционировавшего на протяжении нескольких сот лет. Достаточно сказать, что не были определены точная протяженность этой оборонительной линии, количество укреплений, фортов, башен, важнейшие стратегические участки ее, не были решены другие важные историко-архитектурные вопросы. Между тем историческое значение и военно-стратегическая роль этой колоссальной оборонительной системы, сооруженной на границе двух миров – оседло-земледельческого и кочевническо-скотоводческого, были весьма велики.

На эти вопросы призваны были ответить исследования, проведенные Дербентской археологической экспедицией Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН благодаря поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проекты №№ 98-01-18015, 99-01-18080, 00-01-18084е, 01-01-18023е, 02-01-18043е, 03-01-18030е, 04-01-18067е).

Первым объектом программы изучения этой грандиозной фортификационной линии стал форт 1, расположенный в 150 м на юго-запад от цитадели Нарын-кала. Раскопками 1998–2001 гг. было полностью вскрыто это укрепление, представляющее собой небольшую прямоугольную крепость с внутренними размерами 14,5х23,5 м при толщине стен 2,0–2,6 м. По углам форт был укреплен четырьмя башнями диаметром 4 м, еще одна башня фланкировала узкий вход в крепость. В арабский период (VIII–IX вв.) на территории форта сооружаются 8 помещений для гарнизона, а позже, в X–XI вв., в центре форта – крупный водосборный бассейн объемом ок. 30 тонн, к которому подходил водовод из керамических труб.

Как было установлено раскопками, в XI в. на форте проводятся крупные ремонтные работы – с южной стороны к крепости пристраивается новая оборонительная стена, которая увеличила диаметр башен и толщину стен в два раза. Эти археологические факты как нельзя лучше свидетельствовали о сложившейся в это время военно-политической ситуации на Восточном Кавказе. С сер. VI в., когда был возведен этот форт, и до X в. укрепления Дербента были направлены на север, против угрозы кочевников и их союзников, против «неверных». С конца же X в., с разгромом Хазарского каганата, распадом Арабского халифата и образованием на его просторах самостоятельных государств, на Восточном Кавказе возникают Дербентский эмират с его «республиканско-монархической» формой правления и южнее – государство ширваншахов. Вскоре они начали между собой многолетнюю кровопролитную войну за пальму первенства на западном побережье Каспия, за контроль над международной торговлей по Прикаспийскому пути, за решение территориальных претензий. В это время укрепления Дербента становятся направленными в значительной мере на угрозу с юга. Хроника «Тарих ал-Баб», написанная в Дербенте в нач. XII в., сообщает о частых сражениях между войсками Дербента и Ширвана, о неоднократных ремонтных работах по укреплению фортификации Дербента в кон. Х – 60-х гг. XI вв.

План форта 1 – «Кала Суп».

В связи с проводившимися археологическими исследованиями на форте 1 особый интерес вызывает сообщение хроники «Тарих ал-Баб» о том, что после смерти эмира Дербента Лашкари в 1001 г. ширваншах Йазид предложил жителям ал-Баба (Дербента) дать согласие на восстановление «крепости ал-Баба (т. е. цитадели Дербента. – М.Г.) с крепостью Сул». «Народ ал-Баба» поначалу отклонил это предложение. Но в 1019 г., после ряда политических событий, горожане призвали на правление Йазида, который «восстановил крепость и разместил там гарнизон из своих войск». Ремонтные работы на укреплении нашли отражение в материалах раскопок форта. И эти взаимодополняющие данные письменного источника и археологии дали веские аргументы для отождествления данного форта с крепостью Сул (кала Сул), упомянутой в «Тарих ал-Баб» вместе с цитаделью Дербента, а также идентификации с Дербентом важного военно-политического и религиозного центра Кавказа III–VI вв., известного под названиями арм. Чор//Чол, груз. Чора, сир. Торайе, греч. Тзур, араб. Сул. Кстати, это древнее название Дербента отложилось и в ряде дагестанских языков, как на то неоднократно обращали внимание исследователи, начиная с известного языковеда, барона П.К. Услара – дарг. Чулли, кубач., лак. Чурул, авар. Чор.

Форт функционировал около 700 лет и потерял свое стратегическое значение в начале XIII в., после нашествия монголов, когда Дербент значительно ослаб. Но в XVII в., по сообщению Адама Олеария, в нем еще размещался небольшой гарнизон сефевидского наместника Дербента из племен аюрумлу и койдурша, которые располагались и в цитадели Нарын-кала. Это укрепление возвышалось еще в начале XVIII в., и оно обозначено на планах Дербента этого времени. Затем форт был почти полностью разобран, так что в наши дни студенты и рабочие, принимавшие участие в раскопках этого памятника, удивлялись тому, как археологи узнали, что на этом месте под землей находились такие внушительные руины древней крепости – крепости, вновь обретшей свое древнее имя Сул.

В 2001–2004 гг. были проведены тщательные разведочные работы вдоль всей оборонительной линии от форта 1 до последнего форта Чухун-кала на вершине хребта Кара-сырт в горном Табасаране. В результате были составлены подробный план Горной стены, планы фортов и башен, выяснены их архитектурные особенности, этапы строительства, определено время активного функционирования отдельных укреплений и фортификационной системы в целом, выявлены важные археологические объекты и находки – знаки строителей, зубцы-мерлоны и блоки машикулей VI в., водосборные ямы, обеспечивавшие гарнизоны водой, арабоязычные эпиграфические памятники VIII–XV вв., расположенные рядом с фортами надмогильные памятники и др. Вновь упомянем открытые уникальные памятники эпиграфики – среднеперсидскую надпись середины VI в. и древнейшую арабскую официальную надпись 792 г.

В ходе изысканий было установлено, что Даг-бары, имеющая протяженность 42 км, не представляла собой сплошную оборонительную стену, протянувшуюся от Дербента до горного Табасарана, на ряде участков она прерывается.

В одних случаях это было обусловлено отсутствием необходимости в строительстве такой сплошной линии, где рельеф местности становился естественным непреодолимым препятствием, в других – фортификационно-строительные работы, вероятно, не были завершены. Ныне в результате вековых разрушений на отдельных участках укрепления Горной стены полностью уничтожены, срыты, от них остались лишь траншеи, на других – стены возвышаются еще на высоту до 5-11 м. Вдоль Горной стены, шедшей по гребням водораздельных горных хребтов, были зафиксированы одна крепость (Бильгади), 4 полуфорта и 60 фортов, которые располагаются компактно, на расстоянии 150–500 м друг от друга, занимая, как правило, господствующие высоты. Обращает внимание, что почти со всех фортов открывается максимально возможный, на десятки километров, диапазон наблюдения, позволявший передавать информацию об опасности на протяжении всей оборонительной линии в считанные минуты.

Руины башни 13.

Форты Горной стены представляют собой прямоугольные в плане укрепления с четырьмя угловыми круглыми (диаметром 4,0–5,5 м) башнями; на ряде фортов имеется и пятая прямоугольная башня, фланкировавшая вход в укрепление. Внутренние размеры фортов – от 20х10 м до 28,5х16 м, при толщине стен 2,0–2,6 м. Самым крупным является форт Шелкени-кала – его внутренние размеры составляют 36,4хЗ2,6 м. Наиболее важный стратегический пятикилометровый участок в долине между горой Джалган и сел. Митаги был защищен 12 фортами, 2 полуфортами и 28 башнями. Последние представлены глухими башнями (размерами около 5,3–5,9х7,3–8,2 м) и башнями (размерами около 5,3–5,6х7,4–8,8 м, толщина стен 1,8–2,0 м) с внутренней камерой, перекрытой ложным сводом, с центральным входом с безопасной стороны и боковыми проходами внутри нее, ведшими на верх прилегающих стен, соединявших башни и форты.

Проведенные археологические работы вместе с анализом сведений письменных источников позволяют осветить историю этой уникальной и грандиозной фортификационной системы, стоящей в одном ряду с такими шедеврами оборонного зодчества, как Великая Китайская стена, Стена Александра (перс. садд-и Искандар, тюрк. Кызыл илан), Римский лимес на Рейне и Дунае, Стена Адриана в Британии, и по праву образно именуемой Великой Кавказской стеной.

Литература.

1. Аликберов А.К. Эпоха классического ислама на Кавказе: Абу Бакр ад-Дарбанди и его суфийская энциклопедия «Райхан ал-хака’ик» (XI–XII вв.). М., 2003.

2. Бартольд В.В. Дербент // Бартольд В.В. Соч. Т. III. М., 1965.

3. Бестужев-Марлинский А.А. Кавказская стена (Письмо из Дагестана) // Дагестан в русской литературе. Т. 1. Дореволюционный период. Сост., вступит. статья и комментарии У. Далгат и Б. Кирдана. Махачкала, 1960.

4. Гаджиев М.С. Определение абсолютной даты строительства цитадели и северной городской стены Дербента и произведенных трудозатрат // Вестник Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН. № 1. 2006.

5. Гаджиев М.С., Касумова С.Ю. Среднеперсидские надписи Дербента VI века. М., 2006.

6. Гаджиев М.С., Шихсаидов А.Р. 2005. Сведения Дербенд-наме о Харун ар-Рашиде и новооткрытая официальная арабская надпись 176 г. хиджры // Древности Кавказа и Ближнего Востока. Сборник статей, посвященный 70-летию со дня рождения проф. М.Г. Гаджиева. Махачкала.

7. Пахомов Е.О. До дослiдження Дагестанско стiни // Схiднiй свiт. № 10–11. Киев, 1930.

8. Пахомов Е.А. Крупнейшие памятники сасанидского строительства в Закавказье // Проблемы истории материальной культуры. № 9-10. Л., 1933.

9. Хан-Магомедов С.О. Раннесредневековая Горная стена в Дагестане // СА. № 1. 1966.

10. Хан-Магомедов С.О. Дербент. Горная стена. Аулы Табасарана. М., 1979.

11. Хан-Магомедов С.О. Дербентская крепость и Даг-бары. М., 2002.

12. Шихсаидов А.Р. Книга ат-Табари «История посланников и царей» о народах Северного Кавказа // Памятники истории и литературы Востока. Период феодализма. М., 1986.

13. Abercromby J. A Trip through the Eastern Caucasus, with a Chapter on the languages of the country. London, 1889.

Аулы-столицы. Административные, торгово-ремесленные центры.

Акуша – административный, историко-культурный, экономический центр.

Б.Г.Алиев.

Селение Акуша (Аъуша) – один из крупных населенных пунктов Дагестана сельского типа, центр Акушинского района. Расположена Акуша в горной части Среднего Дагестана на берегу притока Казикумухского Койсу (Акушинки), носящего местное название Хола хIеркI (Большая река), на расстоянии 149 км от столицы Республики Дагестан Махачкалы. Лежит Акуша в котловане и на невысоких горах, называемых ХIярбала бяхI, Шуллайчила и т. д. Высота селения над уровнем моря около 2 тыс. м.

Акуша состоит из 6 частей (кварталов): Первая Дайша, Вторая Дайша, Хъарша, Хьарша, Панжа и Семга.

Существуют различные версии о происхождении Акуша. По одним преданиям, когда-то на месте, где расположена основная часть селения (в котловане), занимавшая всю долину Акушинки, находилась болотистая долина с зарослями камыша и травы. Везде вокруг долины и на окружающих ее склонах гор находился лес, состоявший из сосен и лип. Поэтому, согласно преданиям, жителей этих мест называли «вацIа хIялла», т. е. жители лесов. Занимались они в основном животноводством, а население предгорных сел – земледелием. Поэтому последние ходили в горы обменивать зерно на скот и продукты животноводства (мясо, сало, сыр, шерсть). Дорога, связывающая горы и плоскость, проходила по долине Акушинки, где ныне Хьарша (Нижний квартал Акуша). Обычно путники, идущие для обмена продуктов земледелия в горы и обратно, останавливались здесь потому, что это было хорошее, богатое растительностью место. Этим объясняется и название местности, которая была известна как долина путников.

С.Акуша. На переднем плане справа – дом А.-Г. Акушинского. Справа наверху – мечеть и квартал Хъарши. Фото Х.А. Амирханова.

Однажды вечером, продолжает предание, здесь встретились два даргинца, один из которых шел в горные селения, а другой, обменяв зерно на продукты животноводства, возвращался обратно домой. Ночь они провели вместе в долине. Рано утром до путников с противоположной горы донеслось эхо петушиного крика. Так как нигде не видно было селения, путник, который шел в горы и был в этих местах впервые, удивился и спросил у другого путника: «Разве бывает петух там, где нет селения?» («Ши агарси мерличиб дагъа бирусив?»). Второй путник был здесь много раз. Поэтому, показав на гору, у подножия которой они ночевали, сказал: наверху горы находится селение («музала ахъуб ши кIебси саби»). Отсюда, по преданию, и возникло название Ахъуша. «Ахъу» означает наверху, верхний, а «ша» – направительная форма от слова «ши» – селение. Следовательно, название Ахъуша переводится как «Верхнее» или наверху расположенное селение. Это название говорит о первоначальном расположении селения, которое находилось на крутом обрывистом холме, резко выступающем над долиной и имеющем платообразную поверхность. Это название говорит также о том, что селение еще не занимало склон горы, ибо в таком случае это название не могло возникнуть и, кроме того, оно тогда было бы видно из долины, где проходила дорога.

По другой версии, название Ахъуша возникло от слова «къуш» – шалаш, который якобы находился наверху горы. «Ахъкъуш» означает шалаш наверху. Существует и версия, согласно которой название Ахъуша связывается с именем человека по имени Ахъкъуш, который якобы основал это селение. Согласно преданию, это был бутринский хан (бек), изгнанный сельчанами за то, что он выгонял свой скот на сельском кладбище. Он бежал на место нынешнего селения Акуша и основал там селение. Здесь, таким образом, мы видим явное стремление подчеркнуть, во-первых, большую древность селения Бутри в сравнении с селением Акуша, во-вторых, независимость Бутри и отсутствие связи между названием Акуша и словом «ахъу» (в значении главный).

Акуша является одним из древних населенных пунктов Дагестана. Археологические памятники показывают, что окрестности Акуша были заселены людьми еще в древнейший период человечества, т. е. в каменный век. Недавними исследованиями под руководством члена-корреспондента РАН Х.А.Амирханова в окрестностях Акуша открыта серия памятников древнекаменного века – палеолита. Это, в частности, такие местонахождения, как Айникаб и Мухкай, возраст которых колеблется в пределах 1,2–1,5 млн. лет. Как отмечает Х.А.Амирханов, «полученные материалы служат надежным подтверждением концепции каспийского пути как одном из направлений первоначального заселения Евразии и, прежде всего, Юго-Востока Европы со стороны Западной Азии» (Амирханов Х.А. Исследование памятников на северо-восточном Кавказе, предварительные результаты. М., 2007. С.24). Эти материалы чрезвычайно важны для изучения и понимания процессов эволюции человека и развития его начальной трудовой деятельности. Кроме того, в урочище Дузани, расположенном в 3,5–4 км к югу от Акуша, на правом берегу Акушинки, обнаружены четыре кремневых мастерских по первичной обработке камня, которые относятся к новокаменному веку – неолиту.

Наиболее ранние письменные сведения об Акуша относятся к VI в. н. э., которые имеются в работах местных авторов, написанных на основе персидских, арабских, русских и др. источников и местных исторических хроник, не сохранившихся до наших дней. Так, автор дагестанской исторической хроники «Дербент-наме» Мухаммед Аваби Акташи, перечисляя народы, живущие в Дагестане в период правления в Иране Кубада-шаха и его сына Ануширвана, писал, что «здесь было племя Туман, расположенное от города Ихрана до Гумри и называемое теперь Тау-Лезги (горные лезгины), которых столица называется Аку-ша». А.-К.Бакиханов в работе «Гюлистан-Ирам» писал, что в период правления в Персии Ануширвана в Дагестане было «семь округов», одним из которых был «Нагорный Кумух», где ныне Казикумух и магалы Акушинские и некоторые Аварские.

На основании этих сведений можно предположить, что Акуша, как и другие окружающие ее селения даргинцев, в этот период истории находилась в составе политического образования, куда входили верхнедаргинцы, лакцы и часть аварцев.

Селение Акуша в этот период истории было расположено только на небольшой поляне наверху горы, где сейчас Верхний аул. Выбор такого места было вызвано необходимостью обороны от внешней опасности. С трех сторон селение было защищено естественной преградой, а с одной – западной стороны – можно было проникнуть в селение, только обогнув гору. Кроме того, селение со всех сторон было защищено оборонительной стеной с двумя воротами. Ввиду того, что площадка, где была построена Акуша, была небольшая, дома располагались очень близко друг от друга, селение было густонаселенным, так как рост его происходил только на территории, находящейся внутри оборонительной стены. Такое положение селения сохранялось до XIV–XV вв., так как опасность внешнего нападения продолжала существовать. Это было большое родовое (тухумное) поселение, жители которого занимались земледелием и скотоводством. Пахотные поля и пастбища были расположены в основном к юго-западу и северо-западу от поселения.

Согласно преданию, исповедовали жители Акуша в тот период христианство григорианского толка. Сами акушинцы считали, что они по происхождению армяне. В таком состоянии находилась Акуша к периоду арабских завоеваний в Дагестане, начавшихся в середине VII в. Сведения об Акуша этого периода находятся в исторических хрониках.

Старая квартальная мечеть XVII в., построенная в 1093 г. х. (1682 г.). Фото Х.А.Амирханова.

Мощеная улица в с. Акуша в районе старой мечети XVII в. Фото Х.А.Амирханова.

Укрепившись в Дербенте, арабы отправились во внутренний Дагестан – в земли табасаранцев, кайтагов, даргинцев и лакцев. В «Дербент-наме» говорится, что, покорив казикумухцев, арабы вступили в Каракайтаг. После покорения Табасарана и принятия его жителями ислама арабы направились «к народам Тау (гор) и в Аварию и подчинили их». Азербайджанский ученый А.-К.Бакиханов писал, что «главное селение Тав ныне есть деревня Акуша». Согласно хроникам после этого похода арабы подчинили своей власти Дагестан. В связи с этим появилась концепция об арабском происхождении первых правителей дагестанских владений, в том числе и акушинского кадия. Так, в «Дербент-наме», а затем в работе А.-К.Бакиханова говорится, что, назначив в Кумухе правителем Шах-Бана и кадия при нем, в Кайтаге Эмир-Гамзу, в Табасаране Мухаммад-Маасума и двух кадиев для исполнения шариата, Абу-Муслим «пошел в Тав (Таг) и Авар и обратил тамошних жителей насильно в ислам, построил для них мечети и назначил кадиев». Алкадари также писал, что «в городе Акуша большая мечеть была построена» и что здесь, как и в других крупных центрах, как Казикумух, Цудахар, а также в Андалале и Сюрга, был назначен кадий.

Согласно преданиям, арабы действительно построили мечеть на территории Акуша. Но она была построена не в Хъарша, а в местности Шейхла гIинизла, расположенной в нескольких километрах от современного селения Акуша. Трехэтажная же мечеть была построена гораздо позже, так как, как указывают источники, ислам на территории расселения даргинцев в период арабских завоеваний еще не утвердился. Покорить акушинцев, как и другие народы Среднего Дагестана, арабам так и не удалось. Они не могли упрочить свое положение во внутреннем Дагестане, в связи с чем и совершались ими последующие походы. В 30-е годы VIII в. в Дагестан было совершено два похода арабов во главе с полководцем Мерваном. Первый поход в 735 г. был совершен со стороны Аланских ворот, правитель Дербента пошел с юга. В 739 г. был совершен новый поход по маршруту Серир-Туман-Зирих-геран-Хамзин. Однако и на этот раз закрепиться в горном Дагестане арабам не удалось, хотя все они были обложены налогом. Горцы совместно с хазарами постоянно совершали нападения на мусульманские центры – Ширван и Дербент. Активно боролись с арабами и акушинцы, входившие в этот период в состав государственного образования Шандан. Совместно с жителями Серира и других государственных образований Дагестана они не раз побеждали войска правителей Дербента и Ширвана.

Несмотря на все попытки арабов распространить среди жителей Шандана ислам, им это не удалось. Арабские источники прямо указывают, что «среди племен неверных в пограничной области (сагр) ал-Баба злейшим (врагом) мусульман был народ Шандана». Следовательно, акушинцы в IX–XI вв. еще не были мусульманами.

В социально-экономическом развитии акушинцы в этот период находились на стадии возникновения классовых отношений. Среди них уже, как говорят источники, выделились «знатные люди». Это была общинно-родовая знать, сосредоточившая в своих руках различное богатство. Жители Акуша занимались не только земледелием и скотоводством, высокого развития достигло здесь и ремесленное производство. Инвентарь средневекового могильника, обнаруженного в селении Акуша, который относится к IX–XI вв., дает возможность судить и о торгово-экономических связях акушинцев с другими народами Дагестана и Кавказа. Здесь обнаружены стеклянные браслеты, напоминающие браслеты наиболее поздних погребений Агачкалинского могильника, датируемого VIII–X вв. А обнаруженные здесь же серебряные витые браслеты из проволоки, аналогичны браслету, найденному на старом кладбище у селения Ахты. Ряд предметов, обнаруженных в акушинской катакомбе, напоминает по своему происхождению памятники алано-хазарской культуры VI–X вв. Так, подобные найденным в Акуша бусинам-печаткам из халцедона с изображением на одной стороне быка, опускающегося на передние ноги, а на другой – скорпиона, известны из погребений Комунты и Кумбулты (Сев. Осетия). По предположению ученых, печатки с изображением скорпиона и быка, вероятнее всего, сасанидского происхождения.

Идентичность археологических материалов из селений Аку-ша, Агачкала и Южного Дагестана с осетинскими археологи объясняют взаимодействием аланских и дагестанских племен.

Сведения арабского автора первой половины XIII в. Якута о том, что к Дербенту наряду с другими народами Дагестана и Кавказа «стекаются» и «шензаны», т. е. жители Шандана, свидетельствуют о наличии торгово-экономических связей акушинцев с основным торгово-ремесленным центром Дагестана и Кавказа в целом.

В середине XI в. Шандан распался под ударами мусульманского Дербента и его союзников. С этого времени и вплоть до XV в. по Акуша нет никаких письменных сведений. Согласно преданиям, после распада Шандана верхнедаргинцы попали в зависимость от хунзахского нуцала, которому стали платить дань зерном и скотом. Это обстоятельство послужило главной причиной объединения их и образования военно-политического союза во главе с бутринским правителем (талхъаном), куда вошла и Аку-ша, выступившая одним из инициаторов объединения. В предании говорится, что в один из неурожайных годов верхнедаргинцы попросили нуцала освободить их от уплаты дани на этот год. Но нуцал отказался удовлетворить их просьбу и снова послал к ним сборщиков дани. Тогда по инициативе акушинца по имени Айса на равнине Хъярбуки диркъа или ЦахIнабяхъла диркъа (поляна сбора, собраний) собрались представители даргинских обществ для обсуждения создавшегося положения.

Айса (очевидно, он был старшиной – «шила халал» Акуша) обратился к собравшимся со словами, что мы платим дань нуцалу потому, что разъединены и враждуем между собой. Нам надо объединиться. Было решено прекратить вражду, объединить все силы и перестать платить дань нуцалу. Когда явились сборщики дани, даргинцы увели их коней на кладбище и, привязав к надгробным памятникам, сказали: «Вот здесь ваши должники, попробуйте с них взять дань для своего нуцала, мы же свободные уздени, платить никому не обязаны и поэтому ничего не дадим и вашему нуцалу». Сборщики дани вернулись к нуцалу, последний собрал войско и пошел на даргинцев. Недалеко от селения Цудахар, у местности Сията, произошла вооруженная схватка, где нуцал потерпел поражение и ушел к себе. С тех пор даргинцы освободились от дани, решили постоянно быть вместе и отстаивать свою независимость. Так было положено начало одному из сильных политических образований Дагестана, во главе которого впоследствии стало селение Акуша под названием Акуша-Дарго. Но до этого еще некоторое время во главе верхнедаргинцев стояло селение Бутри, а потом главенство перешло к селению Усиша, и только после похода Тимура в 1396 г. в Усиша (Ушкудже – по источникам того времени), когда она была разорена и разрушена завоевателями, главенство в союзе верхнедаргинских обществ переходит к Акуша. С тех пор Аку-ша все больше и больше укреплялась и, возвышаясь как политический, экономический, религиозный и культурный центр, становится одновременно таковым и в масштабах Дагестана, играя важную роль во всех событиях, которые происходили не только на его территории, но и за его пределами.

Но полную политическую самостоятельность верхнедаргинцы получили только с середины XVII в. До этого еще было далеко. Освободившись от нуцала, они попали в зависимость от казикумухского шамхала. В начале XIV в. Казикумухское шамхальство являлось наиболее сильным феодальным владением Дагестана. Шамхалы стремились к расширению своей территории. Такая политика встречала сопротивление со стороны других владений. Как сообщал Мухаммед-Рафи, «в 1318 г. казикумухские шамхалы были низвергнуты соединенными силами хайдаков, аварцев и тюрок». Однако вскоре шамхалы не только оправились и восстановили свою власть, но даже захватили часть земель кумыков, даргинцев и аварцев. С этими событиями, надо полагать, связан и захват шамхалом территории верхнедаргинцев, в том числе и Акуша. Первое такое известие о зависимости Акуша от шамхала дает Мухаммед-Рафи. Перечисляя подати, которые ежегодно платили шамхалу за пастбища в горах, он писал и об Акуша, жители которой вместе с усишинцами обязаны были давать шамхалу 100 быков. Причем интересно, что в источнике сначала названа Усиша, а потом Акуша, что опять-таки является показателем того, что в этот период Акуша еще не была центром верхнедаргинцев. Как было отмечено выше, Акуша возвышается над другими селами только после похода Тимура, когда он в противовес разрушенному и разоренному его войсками Усиша (Ускиша), являвшейся не только политическим центром верхнедаргинцев, но и одновременно христианским центром, где находилась соборная церковь с епископом, возвышает Акуша как политический и идеологический центр.

Акушинцы самыми первыми приняли ислам среди верхнедаргинцев, а усишинцы, мугинцы и мекегинцы в период Тимура еще не были мусульманами. Поэтому против них и был предпринят поход Тимура в 1396 г., когда он возвращался, разгромив в 1395 г. Тохтамыша, разорив земли Поволжья, Придонья, Приазовья, Северного Кавказа и перезимовав в районе реки Кумы. Тимур не тронул Акуша. Напротив, он возвысил ее, подчинив акушинскому кадию все верхнедаргинские общества. Но возвышению Акуша способствовало не только иноземное вмешательство. Занимая очень выгодное географическое положение в центре верхнедаргинских обществ, через территорию которого проходили пути, свзывающие даргинские общества с лакцами, аварцами, Сюргинским обществом, приморским Дагестаном и т. д., Акушинское общество, кроме того, являлось и наиболее многолюдным среди других даргинских обществ. Следовательно, оно являлось и наиболее сильным. К тому же, как отмечалось и выше, раньше, чем усишинцы, мугинцы и мекегинцы, акушинцы приняли ислам. Поэтому Тимур и решил противопоставить Акуша остальным обществам не только как своих противников, но и как правоверных против неверующих для распространения среди них ислама. Это иноземное вмешательство ускорило возвышение Акушинского общества. Поэтому оно начинает фигурировать в исторической литературе после тимуровского похода. И все верхнедаргинцы после возвышения Акуша становятся известны в источниках под общим, собирательным названием – «акушинцы».

После смерти Тимура зависимость от иноземцев ослабла, в результате чего создались условия для хозяйственного возрождения. Как и повсеместно в Дагестане, у верхнедаргинцев во главе с Акуша это отразилось в процессе образования крупных населенных пунктов, протекавшем и завершившемся в этот период. Именно к этому времени относится объединение оставшихся от погрома маленьких населенных пунктов вокруг более крупных и на этой основе образование территориально-тухум-ных и территориальных сел. Согласно преданиям, в Акуша переселились жители из местностей Сидала кьакьри, Инзухъла, Халамижитла бекIлизила и Шейхла гIинизла. В результате этого объединения Акуша превратилась в еще более крупное селение и ее роль как центра верхнедаргинцев еще более возросла.

Образование крупных населенных пунктов имело большое значение в истории народов Дагестана. Как отмечает А.Р.Шихсаидов, «складывался тот центр, вокруг которого концентрировались другие населенные пункты. Объединение нескольких аулов вокруг одного повышало значение территориальной общины и усиливало ее обороноспособность. В то же время «образование крупных селений, в свою очередь, было возможно только на основе больших успехов хозяйственной жизни».

И действительно, хозяйственные успехи Акуша, ставшей крупным территориальным селением, были велики. Как показывают источники, Акуша с этого времени и вплоть до конца XIX в. являлась одним из крупных экономических центров Дагестана. Акушинцы в основном занимались полеводством, в чем основное место занимало земледелие. Еще в 1728 г. участник Каспийского похода Петра I 1722 г. майор И.-Г.Гербер писал, что акушинцы пашен не много имели, живя между горами, но они использовали для земледелия все удобные и неудобные земли, возводя террасы. В начале XIX в. ген. А.П.Ермолов, отмечал, что акушинцы хотя занимали гористые места, но среди них находились не весьма обширные, но прекрасные земли. «Земля оной (Акуша. – Б.А.) весьма плодородна и обработана с чрезвычайным тщанием, нет малейшего пространства не возделанного». О развитии земледелия в Акуша говорит и то, что у акушинцев было 15 мельниц, построенных начиная от местности Дузлагьала и кончая местностями Гъямг и Кавкази.

Сильно было развито у акушинцев животноводство. Основное место в нем занимало овцеводство. Акушинцы содержали огромное количество овец, которых в зимний период содержали на арендуемых на равнине пастбищах (кутанах) Ванаши хъарахъ, Айдихъарахъ, ГIинзбар и др., а также в Салатавии. По сведениям И.-Г. Гербера, вместе с другими горцами акушинцы только на зимние пастбища шамхала Тарковского перегоняли до 100.000 овец.

Была развита у акушинцев и торговля. Акуша была одним из известных центров торговли горного Дагестана. Раз в неделю здесь собирался базар, куда приезжали торговать со всего Дагестана. Сами акушинцы ездили для продажи продуктов животноводства, скота, шкур, сукна из овечьей шерсти, попон, войлока и т. д. не только в торгово-ремесленные центры Дагестана – Дербент, Тарки, Кумух, Эндирей, Маджалис, Ботлих, Кубачи и т. д., но и за пределы Дагестана – в Тбилиси, Телави, Сигнахи, Баку, Шемахи, Нуху, Кизляр, Астрахань, Нижний Новгород и др. русские города.

Период после тимуровского похода (конец XIV – начало XV вв.) характеризуется также усиленным распространением и укреплением ислама. В связи с этим в Акуша начинает широко распространяться арабоязычная культура. Об этом говорит появление здесь арабских книг, знатоков арабского языка и догм шариата, которые переписывали разнообразную по своему содержанию арабскую литературу. Так, житель Акуша Идрис, сын Ахмеда в 898 г.х. (1492 г.) переписал книгу «Талим мутаалим» («Наставление мутаалимам»), в 903 г.х. (1497 г.) – книгу восточного философа ал-Газали «Минхадж ал-абидин». Идрис также попытался создать даргинскую письменность на основе арабского алфавита. В 912 г.х. (1507 г.) он переписал книгу ал-Газали под названием «Ихья улум ад-дин» («Оживление религиозных наук»). На полях этой рукописи имеются надписи, в которых содержатся даргинские слова, примечания и целые предложения, написанные рукой переписчика.

После похода Тимура в Верхнее Дарго, видимо, была построена указанная выше главная акушинская мечеть, которая, по словам М.М.Ковалевского, являлась «одной из древнейших в Дагестане». Она была построена на изолированной вершине горы, называемой Хала мижит (примерно в 1 км от центра села), являющейся очень удобным в стратегическом и религиозном отношении местом.

Джума-мечеть в с. Акуша. Фото Х.А. Амирханова.

О строительстве главной акушинской мечети в послетимуровское время на указанной горе говорит то, что до этого здесь находилось тухумное поселение и после переселения его жителей в Акуша это место стало свободным именно в это время. Жители этого поселения переселились не в Верхнюю Акуша, а в долину, куда переселились жители и других тухумных поселений, в том числе и часть жителей из Верхней Акуша, плотно заселенной и не имеющей территории для дальнейшего расширения селения.

Занимая самое высокое место, мечеть как бы олицетворяла величие мусульманской религии. В то же время эта мечеть была труднодоступным для внешних врагов зданием, хорошим оборонительным сооружением. Это было большое трехэтажное здание. Первый этаж представлял собой крепость с бойницами. Он был предназначен для укрытия стариков, женщин и детей во время нападения и борьбы с внешними врагами. На втором этаже учились и жили мутаалимы. Третий этаж был предназначен для молитвы. Как рассказывают, чтобы ходить вниз за водой незамеченным, от мечети до реки Акушинки был построен подземный ход, а вокруг самой мечети находился глубокий ров.

Для строительства мечети был использован строительный материал разрушенной мечети в местности Шейхла гIинизла, в том числе и камень с арабской надписью о строительстве мечети в 115 г.х. (733–734 г.), который был вмонтирован в одну из стен мечети. Кроме того, при строительстве этой главной мечети был использован строительный камень из местности «МягIяра», находящейся на расстоянии 9 км от Акуша. Согласно преданиям, для строительства этой мечети из Аварии были приглашены 40 каменщиков по имени Магомед. Для содержания их до конца строительства мечети Акушинское общество содержало целую отару овец.

Акуша и в этот период истории оставалась в составе Казикумухского шамхальства. В указанный выше рукописи арабской книги «Аль-Ихья улум ад-дин» («Оживление религиозных наук»), переписанной акушинцем Идрисом, сыном Ахмеда, имеется запись о том, что она «переписана в Акуша – одном из селений Казикумуха».

Вхождение Акуша в состав Казикумухского шамхальства подтверждается и другими сведениями. На одном из старинных кладбищ Акуша в 50-е годы ХХ в. была обнаружена надгробная плита с надписью:

1 Это могила Т-б-ка б. Наджм ад-Дина,

2 мученика, который умер в бою с неверными.

3 в начале сафара девятьсот восьмидесятого года.

Сафар 980 г.х. = 13.VI–VII.1572 г.

Надгробные плиты с аналогичными надписями сохранились также в некоторых лакских селениях, например, в Хосрехе, где за селением на дороге за речкой в 1958 г. А.Г.Гусейнаев обнаружил и передал известному этнографу Л.И.Лаврову, который и издал надписи двух надгробных плит, поставленных также погибшим в 980 г.х. в борьбе с неверными. На основе этих сведений Л.И.Лавров пришел к предположению, что акушинцы и лакцы участвовали в одном и том же сражении против «неверных» – московского царя или грузин. Кроме того, известно, что в 980 г.х. был «погребен и Сурхай-хан, сын Будай-шамхала, который мог погибнуть с ними в одном и том же бою».

Следовательно, акушинцы еще в те времена выставляли для шамхала свои воинские силы, что подтверждается и сведениями конца XVI в. Так, участник похода русских войск в Дагестан в 1593 г. под командованием Хворостинина Аллаги среди остальных владений Дагестана, которые выставляли шамхалу свои войска, перечисляет и «кабак Аркуша», где находился «шевкалов уздень Бурунчи», у которого было «30 человек конных». Очевидно, это постоянные дружинники-нукеры, не считая пеших ополченцев, которых, конечно, было в десятки раз больше, чем «конных».

Безусловно, как часть шамхальства, Акушинское общество было вовлечено во все политические события, имевшие место в тот период. Шамхальство же было втянуто в орбиту противоречий и противостояний военно-феодальных государств Востока-Сефевидского Ирана и Османской Турции. И не последнюю роль в событиях, связанных с политикой этих двух соперничавших государств в Дагестане, играла Акуша как влиятельная, многолюдная, сильная политическая структура.

Об этом говорят различные события, связанные с нежеланием народов Дагестана подчиняться диктату этих государств. Так, в 1611–1612 гг. акушинцы совместно с сюргинцами выступили против ставленника шаха Аббаса I в Шабране Юсуф-хана. На полях арабской рукописи «Халл ал-Иджаз», хранящейся в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН, имеется запись, где сказано, что, «когда шла война шиитов (персов) и Юсуф-хана с Дарго, Сюрга и Атразом, в конце концов Дарго победило над Юсуф-ханом и неприятелями. Из войск Юсуф-хана убили 2000 человек, носивших оружие».

Как видно, здесь в конце записи подчеркивается, что в конце концов победило Дарго. Значит, ставленник шаха Юсуф-хан был послан против Дарго, а остальные горцы помогали ему. Очевидно, Дарго, под чем часто имеется в виду Акушинское общество не только как собирательное понятие верхнедаргинцев, но часто само это общество как их центральная часть, главная структурная единица федерации Акуша-Дарго, не подчинилось диктату иранского шаха, и последний направил против него войска Юсуф-хана, которого постигла неудача.

Обозленный таким бесславным исходом первой карательной экспедиции, шах Аббас I в следующие годы посылает против Акуша-Дарго большие отряды, которые жестоко расправились с жителями союза за оказанное сопротивление. Сохранились письменные сведения и эпиграфические надписи, свидетельствующие о кровопролитном сражении, происшедшем между войсками Акушинского союза и персидскими войсками около селения Усиша. В надписи на одной из надмогильных плит в селении, который был обнаружен местным арабистом М.Гасамаховым в 1962 г. в Шукты, говорится, что хозяин его Магомед, сын Юсупа погиб в 1020 г.х. (1612 г.) в селении Усиша в борьбе с войсками кызылбашей (персов). Вместе с ним в один день было убито кызылбашами 4400 человек.

Сражение с завоевателями произошло около селения Усиша, надо полагать, потому, что здесь находится более просторное, ровное место в долине реки Усишинки, где и поджидали прихода войск Аббаса I верхнедаргинцы. И, конечно, основную силу против завоевателей выставили акушинцы. По рассказам старожилов селения Акуша, надгробных памятников с надписями, что хозяева их погибли в сражении с кызылбашами в 1020 г.х., только на одном из старых кладбищ, где в 30-е годы ХХ в. был построен дом культуры, находилось около 40.

Но покорить Акуша-Дарго персам не удалось. Поэтому и после указанного сражения шах посылал сюда новые войска. На полях одной арабской рукописи, хранящейся у жителя Усиша М.Галбецова, имеется запись о приходе войск рафизитов (персов) в местечко Усиша в области Дарго в 1022 г.х. (1613–1614 г.).

В конце XVI–XVII вв. Казикумухское шамхальство переживает период распада. Происходит дробление его территории, из него выделяются самостоятельные и удельные владения. Слабеет власть шамхала и в Акуша-Дарго. В 30-е годы XVII в., в период правления шамхала Сурхай Мирзы-хана, в Казикумухе образовалась враждебная шамхалу сильная оппозиция феодалов и феодализирующейся знати, которая принудила его переменить свою столицу. С переходом после этих событий шамхала в Тарки верхнедаргинцы во главе с Акуша окончательно отделились от шамхальства, хотя и в последующем они поддерживали крепкие политические и экономические связи с Тарковским шамхальством, находясь под сильным его влиянием из-за аренды на его территории зимних пастбищ.

В XVII–XVIII вв. продолжается усиление позиций ислама. В этих целях на территории Акуша-Дарго, в особенности в самом Акуша, строились новые мечети, открывались примечетские школы (медресе), в которых обучались Корану, арабскому языку и письменности. В квартале Хъарша сохранилось здание старой мечети с указанием даты его строительства – 1093 г.х. (1682 г.). Эта квартальная мечеть, известная как «Устарка мижит», была обнаружена в 1993 г. А.Р.Шихсаидовым. В прошлом небольшие мечети имелись в каждом квартале Акуша.

Акуша, подобно Хунзаху, Ахты, Цудахару, Цахуру и другим крупным селам, уже издавна славилась своими школами, где преподавание основ ислама переходило из рода в род. Не случайно из Акуша выходило много знатоков догм ислама и арабского языка, которые служили при мечетях даже за пределами Акуша-Дарго. Причем готовились они не только внутри союза, но и в других регионах Дагестана.

Дом шейха Али-Гаджи Акушинского. Фото Х.А. Амирханова.

Могила-зиярат шейха Али-Гаджи Акушинского. Фото Х.А. Амирханова.

Сохранилась запись, что в 1100 г.х. (1698 г.) в Хунзахе мутаалимом был акушинец по имени Омар. Под непосредственным влиянием арабоязычной культуры выросли в Акуша известные во всем Дагестане ученые арабисты. В арабской рукописи Таджуддина Мухаммада ал-Карамани под названием «Хал-ал-иджаз» имеется запись, что она переписана в 1021 г.х. (1612–1613 г.) акушинцем Гаджи-Махмудом, сыном Магомеда, являвшимся «кадием эпохи».

Арабоязычная грамотность в Акуша, как и в других крупных селах, в XVII–XVIII вв. была распространена широко. Об этом говорят многочисленные надписи на полях арабских книг и надгробных памятниках.

В Акуша жило много знатоков арабского языка, которые переписывали арабские книги, разнообразные по своему содержанию. Помимо богословских книг, они переписывали книги по грамматике, словари, сочинения различных жанров, географическую литературу, книги по астрономии, медицине, мусульманскому праву (фикху) и т. д. Во время летних экспедиций в 1962–1993 гг. мы видели в Акуша, как и в других крупных селах, как Усиша, Муги, Цудахар, Куппа и т. д., многочисленные книги, переписанные местными арабистами. Акуша практически была центром подготовки арабистов для сел Верхней Даргинии, Сюрга, да и других народов Дагестана. В результате во многих селах Акуша-Дарго уже в XVI–XVIII вв. были свои знатоки арабского языка, которые переписывали арабские книги, о чем сохранились арабоязычные записи в переписанных ими рукописях. Все они собраны, переписаны и переведены на русский язык А.Р.Шихсаидовым. Так, арабская рукопись Мухаммада, сына Ахмада под названием «Канз ал-рагибин» («Сокровищница желающих») (мусульманское право) была переписана в 1103 г. х. (1691–1692 г.) жителем селения Танты Курбаном, сыном Мухаммада. Житель сюргинского селения Нахки Мухаммад, сын Махмуда в 1120 г.х. (1708–1709 г.) переписал книгу Али ибн Султан Мухаммад ал-Кари под названием «Ал-асрад ал-марфуат» – предание о пророке и книгу неизвестного автора под названием «Ал-Хуласат» («Краткое изложение»). Мухаммад, сын Шейха из селения Мекеги переписал книгу Мухаммада ал-Мар‘ата под названием «Тартиб ал-улум» («Упорядочение наук»). Таких примеров можно привести много.

Владея хорошо арабским языком, переписчики знакомились с содержанием переписываемых книг, которые, как отмечалось выше, были посвящены не только религиозной теме, но и различным наукам.

Важным показателем наличия грамотных людей и в то же время показателем высокого уровня арабоязычной письменности являются записи на полях арабских книг. В них не только имеются комментарии, но и зафиксированы разнообразные события общественно-политической и личной жизни как даргинцев, так и других народов Дагестана. Поэтому эти записи являются как памятниками письменности, так и важнейшими источниками по истории Акуша-Дарго и Дагестана в целом. Много книг с подобными записями имеются в библиотеке жителя Акуша М.Чаракова.

К памятникам письменности, являющимся вместе с тем, подобно записям на полях арабских книг, важнейшими источниками по истории как Акуша-Дарго в целом, так и селения Аку-ша и ценными историческими памятниками средневековья, относятся памятники эпиграфики – надписи на камнях. При строительстве общественных зданий в 20-30-е годы ХХ в. многие памятники эпиграфики были уничтожены и использованы в качестве строительного камня. Поэтому до нашего времени, особенно из древних памятников, сохранилось мало. Наиболее ранним памятником эпиграфики из сел. Акуша является приведенный выше надмогильный памятник 1572 г., имеющийся на одном из старых кладбищ квартала Дайша. Но раньше таких старинных надмогильных плит было множество.

Говоря о надмогильных памятниках, следует отметить, что они являются не столько памятниками письменности, сколько памятниками изобразительного искусства, памятниками художественной обработки камня. Сохранившиеся до наших дней памятники XVIII–XIX вв. вызывают восхищение оригинальностью искусства резьбы по камню каждого мастера в отдельности. Эти памятники отличаются не только разнообразием и богатством орнамента, но и стилем. Наряду с маленькими плитами с указанием лишь имени покойника, сохранились и большие, монументальные надмогильные плиты с пышным орнаментом, искусным оформлением, на которых умелыми руками местных мастеров отражена жизнь покойника. Изображаемые на памятниках арабские буквы высечены как декоративные украшения, в результате чего они как бы сливаются со всей сложной композицией геометрического орнамента. Подобных памятников на кладбищах Акуша весьма много.

Переписка книг, арабоязычные записи, эпиграфические памятники являются свидетельством распространения в Акуша, как и в других селах Верхней Даргинии, арабоязычной грамотности, арабской письменности. На арабском языке велась деловая и официальная переписка, почти вся литература писалась на арабском языке. Как отмечал академик И.Ю.Крачковский, на Кавказе (можно сказать, в том числе в Акуша) «вплоть до Октябрьской революции арабский язык был языком Корана… был языком общения интеллигенции, народов этой «горы языков».

Конечно, арабский язык и литература, поступающая из мусульманских стран, были доступны преимущественно представителям привилегированных слоев, как, например, представителям кадиевского тухума. Как отмечал А.М.Барабанов, как правило, носителями мусульманской религии и культуры до конца XVIII в. были только представители мусульманского духовенства и незначительная феодальная верхушка.

И все же, несмотря на все это, нельзя отрицать и большой положительной роли, которую играла арабская культура. Через поступающую разнообразную по жанру арабскую литературу акушинцы, как и другие народы Дагестана, знакомились с культурными достижениями других стран и в особенности с культурой Востока.

Акуша в XVII–XVIII вв. уже было довольно большим селением, разделенным на кварталы Хъарша, Хьарша, Дайша и Панжа. По сведениям академика И.А.Гюльденштедта, в 70-е годы XVIII в. селение Акуша было «многолюдно» и содержало «в себе до 1000 семейств».

В каждом квартале имелись тухумы, расселившиеся смешанно, а порою и поквартально. Среди них особое место занимали кадиевские тухумы, из среды которых и выбирались акушинские кадии. Это Кьадилачаракла, Зугьумла МахIямадхъала, Мусакьадихъали, МахIямадкьади хъали, ГIяшурала Зугьумла, Ухъяна Зугьумла и т. д.

В квартале Дайши проживали тухумы ЗалимхамахIямад-къали, ЧятяйхIяжихъали, Хялислан; в Хъарша – ХяхIяжиъали, Ухъяна Зугьумхъали; в Панжа – Петяхъуни, ТуплагIямархъали и т. д. Наиболее сильными были кадиевские тухумы, которые ранее входили в один тухум Кьадихъали, а затем из него образовались более мелкие тухумы, названия которых возникли от имени того члена, который становился кадием.

Многолюдность Акуша давала возможность акушинцам выставлять большое войско и играть важную роль в политической жизни Дагестана: вмешиваться в различные конфликты между политическими структурами и решать их, давать определенные советы, участвовать в различных походах как внутри Дагестана, так и за его пределами на стороне того или иного феодального владетеля или совершать самостоятельные военные акции и т. д. К помощи акушинцев обращались почти все основные феодальные владетели Дагестана (шамхалы, уцмии, аварские и казикумухские ханы, дербентские и кубинские владетели и т. д.). В 1712 г. акушинцы вместе с кайтагским уцмием участвовали в походе на Шемаху. В 1722 г. они поддержали уцмия, выступившего вместе с утамышским султаном Махмудом против войск Петра I, а в 1725 г. были на стороне шамхала Тарковского Адиль-Гирея, который выступил против русских войск, оставленных Петром I в Дагестане и находившихся в крепости Святого креста. События 1725 г. предопределили вступление Аку-ша в подданство России. Вместе с кайтагским уцмием, который, по словам И.-Г.Гербера, напугал акушинцев, что «русские намерены с войском в Акуша идти и их разорить», в 1725 г. они приняли «над собой власть России» и «обязывались принимать участие в военных действиях вместе с «войсками России».

После Гянджинского договора 1735 г., заключенного между Россией и Ираном, по которому Россия в силу создавшихся условий уступила Дагестан Ирану, акушинцы вместе с другими горцами, не желая подчиняться Ирану, поднялись на борьбу с войсками Надир-шаха. В 1735 г., когда Надир совершил второй поход в Дагестан и двинул свои войска на Казикумух, акушинский кадий «с главными жителями изъявил ему покорность». Однако, когда Надир ушел из Акуша-Дарго, акушинцы тайно помогали Сурхай-хану I. Узнав об этом, Надир, возвращаясь из лакских земель, послал против акушинцев карательный отряд, который встретил у местного населения упорное сопротивление. Но завоеватели опустошили территорию Акушинского союза. Было захвачено много пленных, которых Надир отпустил якобы из уважения к просьбе кадия, ходатайствовавшего перед ним от имени жителей союза принять их раскаяние.

Когда Надир-шах предпринял третий поход в Дагестан и сосредоточил свои войска в Андалальском союзе, на помощь аварцам сюда двинулись другие народы Дагестана, в том числе и акушинцы. Как известно, Надир-шах потерпел в Андалале позорное поражение, после чего ушел в Дербент, недалеко от которого построил крепость, получившее впоследствии название «Иран-Хараб» («Гибель Ирана»). Отсюда совершались набеги во все части Дагестана, в том числе и в Акуша-Дарго. В 1742 г. был совершен опять поход в Аварию через даргинские земли, чтобы смыть позор андалальского поражения. Персы снова потерпели поражение и вернулись, по словам А.И.Тамая, «захватив с собой лишь полученных ими от даргинских аулов заложников».

Не имея успеха, учитывая трудности зимы, распространение различных болезней, дезертирство персидских солдат и переход их на сторону дагестанцев, убедившись в безнадежности своих целей покорить горцев, Надир-шах в 1743 г. прекратил военные действия в Дагестане и в феврале того же года с остатками войска отступил на юг.

Большую роль в разгроме войск Надир-шаха под «Иран-Харабом» сыграли и акушинцы. «… в кровавой битве под Иран-Харабом…, – писал В.Потто, – акушинский народ нанес ему страшное поражение». После этих событий, писал далее он, акушинцы «слыли в горах непобедимыми и как сильнейший народ».

В конце XVIII в. роль Акуша в политической жизни Дагестана еще больше усиливается. Акушинцы активно участвуют во всех политических событиях Дагестана. К акушинскому кадию обращаются за помощью и советом по различным вопросам феодальные владетели и сельские общества. Все это время и вплоть до первой четверти XIX в. Акуша выступала против политики России в Дагестане. Но Россия не прекращала своей активной политики в Дагестане. В 1804 г. русские войска взяли Дербент. Шихали-хан Дербентский и Сурхай-хан II Казикумухский – наиболее ярые противники России – привлекали к борьбе против нее и даргинцев. Русские войска несколько раз разбивали войска Шихали-хана и Сурхай-хана II. Уставшие от бесконечных войн, горцы не желали поддерживать противников России. В 1811 г. был разгромлен Шихали-хан, а в следующем году – Сурхай-хан II, которому, когда он из Кураха бежал в Казикумух, как аварцы, так и акушинцы и цудахарцы отказали в помощи. Акуша и другие общества на просьбу Сурхай-хана II «дать ему пособие в войсках» ответили отказом, верхнедаргинцы решили вступить в подданство России. В июне 1812 г. к ген. Хатунцеву прибыли от «акушинского и всего даргинского народа кадии и почетные старшины с просьбой принять в подданство России весь даргинский народ». Они «от имени всего народа… учинили присягу на верность е.и.в., и почетнейшие из них утвердили оную своими печатями».

В 1813 г. в результате подписания с Россией и Персией Гюлистанского мирного договора Дагестан официально был присоединен к России. После этого начинается активизация колониальной политики России в Дагестане. Здесь размещались русские войска, строились укрепления и опорные пункты. Все это, естественно, вызывало недовольство феодальных владетелей. Некоторые из них, которые раньше сами обращались к кавказскому командованию с просьбой принять их в подданство России и охотно принимали условия, предложенные русскими властями, теперь решили оказать сопротивление.

Сторонником России практически оставался только шамхал Тарковский. В 1818 г. владетели Аварии, Кайтага, Мехтулы, Казикумуха, к которым «пристала Табасарань», решили напасть на шамхальство Тарковское. Шихали-хан Дербентский, как писал В.Потто, «привлек» на сторону союза дагестанских владетелей акушинского кадия и «поднял воинственный, сильный и в высшей степени свободолюбивый народ акушинский». А.П.Ермолов, назначенный в 1816 г. главнокомандующим на Кавказе, по словам того же В.Потто, понял, что «решающее значение в этом движении будут иметь акушинцы». Поэтому он приказал генералу Пестелю немедленно «с двумя батальонами пехоты и кюринскою конницей занять пограничный с Акушой Каракайтаг, а от акушинцев потребовать присяги и аманатов». Хотя Пестель и занял Кайтаг, его положение было критическим. Против него собралось 20 тыс. человек, среди которых были и акушинцы во главе со своим кадием.

Узнав о положении Пестеля, А.П.Ермолов двинул войска из Грозного. Через Засулакскую Кумыкию он двинулся на Мехтулу, и 12 ноября русские войска пришли в Параул и отсюда к Большому Дженгутаю. В 6 верстах от Параула стоял акушинский кадий с четырехтысячным отрядом. Тем временем Пестель отомстил башлинцам, истребив «город до основания». Горцы, до которых не дошли русские войска, после поражения Мехтулы и Кайтага ждали, что они двинутся и на них. Но Ермолов, как писал В.Потто, не «двинулся дальше, … он возвратился на линию. Окончательный расчет с акушинцами был отложен на следующий год».

Между тем волнения в горах продолжались и после разгрома Мехтулы и Кайтага. Владетели Дагестана (кроме шамхала и кюринского хана) готовили новую акцию, распределив, кому и куда идти. Они решили воспрепятствовать строительству крепости Внезапной. «Сильные акушинцы со своей стороны угрожали тем, которые хотели оставаться верными русским».

Ермолов начал борьбу с мятежниками. Сначала Мадатов, поставленный им во главе экспедиционного отряда, усмирил Табасаран, затем покорил Кайтаг и отстранил от власти уцмия Адиль-хана, который бежал в Акуша, а затем укрылся в Аварии.

Теперь очередь была за Акуша-Дарго, состоявшем из пяти союзов сельских общин (Акушинского, Усишинского, Мекегинского, Мугинского и Цудахарского) и его столицей Акуша. Это было, по словам В.Потто, «знаменитое в горах любовью к независимости и гордым, воинственным духом» общество. По его же словам, как отметили и выше, «акушинский народ нанес страшное поражение» Надир-шаху «в кровавой битве под Иран-Харабом, что значит «Гибель Ирана», «акушинцы после этой победы слыли в горах непобедимыми и как сильнейший народ привыкли с давних пор вмешиваться в посторонние распри и играть в событиях первенствующую роль». Этот народ и предстояло теперь покорить Ермолову. К этому времени Акуша-Дарго действительно стояло в одиночку против России. Россия покорила все Каспийское побережье, из своих земель были изгнаны уцмий Кайтага, Гасан-хан Мехтулинский и Шихали-хан Дербентский, лишенный генеральского чина аварский хан. Все они «стояли перед всем живым свидетельством грозящих опасностей».

В такой обстановке у дагестанских владетелей возникает идея объединиться в союз и противостоять проникновению Ермолова в горы и строительству здесь опорных пунктов, какие он поставил в Чечне и на Кумыкской плоскости. Во главе движения стояли «гордые акушинцы», и «акушинская земля должна была сделаться ареной кровавого столкновения». Акушинс-кий кадий принял на себя главное руководство, ему помогали аварский хан, уцмий, Сурхай-хан II Казикумухский, Шихали-хан Дербентский, располагавший значительными суммами, которые он получил из Персии.

Акуша-Дарго в это время на самом деле было наиболее сильной и активной политической единицей в Дагестане, и не без основания Ермолов писал, что «акушинцы служили твердою опорою всем прочим народам и могущественным своим влиянием их против нас (России. – Б.А.) вооружали». Уместно здесь привести и слова другого очевидца – полковника Н.Н.Муравьева-Карсского, посланного Ермоловым в Тарки начальствовать над двумя батальонами, завершить строительство Таркинской крепости и наблюдать за непокорными жителями. Он писал, что акушинцы богаты, многочисленны и сильны в Дагестане. «Общество сие отличается от прочих образований своим мудрым правлением и силою, всегда имело большое влияние на все другие общества и владения Дагестана, так что оно даже имело у себя в залоге сыновей владельческих (шамхалов сын находился в залоге до 1818 года). Многочисленные войска акушинцев считались непобедимыми до вторжения к ним Александра Петровича (Ермолова. – Б.А.)». Поэтому Ермолов писал, что «народ дагестанский Акушинцы» является «виновником всех беспокойств, и так далеко простирается его дерзость, что … я должен непременно идти для наказания сего народа».

Целью дагестанских владетелей было, объединившись в союз, отстоять общую независимость, восстановить весь политический строй Дагестана в том виде, в каком он существовал до появления русских, освободить все владения, занятые русскими. Было решено сначала разорить владения преданных России кюринского хана и шамхала. Ненависть к ним была настолько велика, что мать аварского хана, выдавшая за шамхала двух дочерей, писала к акушинскому кадию, чтобы тот постарался захватить шамхала живым и «доставил ей удовольствие напиться его кровью».

Конечно, в таких условиях новый поход в Дагестан был неизбежен. Успешно ведя военные действия в Чечне, Ермолов поспешил приступить к решительным действиям. Дав указание генералу Мадатову, находившемуся в Кайтаге, форсированным маршем идти к границам Акуша, сам он 11 ноября 1819 г. в холодную, буранную погоду пошел к Таркам. Мадатов, прибыв в Карабудахкент, послал к акушинцам прокламацию, в которой требовал аманатов и выдать пленных. Акушинцы ответили отказом. Они писали Ермолову: «Знай, что мы люди вольные, у нас нет эмиров, и нет могущественных владельцев в наших деревнях».

Сильные отряды акушинцев двинулись к границам шамхала, который, по словам Н.Н.Муравьева-Карсского, «боялся своих поданных и соседей Акушинцев». Акушинцы, которых, по данным В.Потто, было 25 тыс., могли преградить единственную дорогу, идущую в горы в этом месте. В такой обстановке Ермолов «мастерскими переговорами, то льстя, то угрожая акушинцам, задерживал их движение, усыпляя их внимание», и дал возможность отряду Мадатова, двигавшемуся из Кара-будахкента, занять выгодную позицию, и тем самым «дорога в Акуша была открыта».

Движению русских войск акушинцы не препятствовали. Проводники «охотно показывали, не веря успеху их предприятия и, быть может, желая именно заманить русских в глубь горной страны». Как писал В.Потто, «как бы в насмешку показывали они места, где были разбиты войска шаха Надира, дороги, по которым они бежали». «Таково было мнение о могуществе акушинского народа, – говорил Ермолов, – и немало удивляло всех появление наше в сей стране». И сам Ермолов в своих «Записках» отмечал, что «акушинский народ сильнейший в Дагестане и воинственный».

Первым населенным пунктом, взятым русскими, было селение Урма. Затем начались переговоры со старшинами акушинцев, которые вели себя дерзко и не соглашались на условия Ермолова. На помощь акушинцам приходили койсубулинцы и «многие другие вольные общества Дагестана». Вернувшись в лагерь, старшины рассказали, что у русских мало войск, солдаты изнурены и едва могут «достойно употребить оружие» против них. Успокоившись таким известием, «гордые акушинцы в сознании собственного могущества заснули спокойно». В это время русские «двинулись к неприятельской позиции». Обогнув акушинцев, они преградили дорогу в Акуша и с рассветом 19 декабря начался бой под Левашами. Мадатов занял Леваши. Переночевав здесь, русские войска двинулись вперед и 21 декабря заняли безлюдную Акуша, «город был пуст». Жители его бежали в соседние горы, писал В.Потто. Их не преследовали, не тронули их имущество. Разрушены были только дома, принадлежавшие друзьям Шихали-хана и участников действий против русских. Видя такое великодушие, постепенно акушинцы возвратились в село. Почтеннейшие 150 старшин акушинцев явились к Ермолову, чтобы объявить от лица народа покорность.

Когда везде воцарился порядок, акушинцы и собранные «главнейшие из старшин всех селений даргинского общества» были приведены к присяге русскому императору. В приказе по корпусу Ермолов говорил: «Труды ваши проложили нам путь в середину акушинского народа, воинственного и сильнейшего в Дагестане». Ермолов назначил главным кадием бывшего в этом звании до этого старца Зухума, сняв Магомед-кадия, от почетных старшин были взяты 24 аманата, наложена дань в 2000 баранов, и русские войска 24 декабря покинули Акуша.

Акуша-Дарго сохранило прежний образ управления на основе местных обычаев. Во главе союза по-прежнему оставался акушинский кадий, власть которого была наследственна в ка-диевском тухуме.

После этого Акуша и ее главный кадий были верны России и не принимали никакого участия в волнениях горцев. Даже в конце 1829 г., когда Газимагомеду повиновались Койсубула, Гумбет, Анди, Салаватия и другие общества Нагорного Дагестана, на его стороне были половина шамхальства, вся Мехтула, Казикумух, Кайтаг и Табасаран, Акуша-Дарго оставалось верным России. И только в 1844 г. под влиянием побед Шамиля над русскими войсками и под влиянием агитации и требований сторонников Шамиля Акуша-Дарго во главе с акушинским кадием Магомедом изменило данной России в 1819 г. присяге верности и примкнуло к восстанию горцев. Но вместе с шамилевскими войсками оно было разгромлено, после чего на его территории были размещены русские войска.

Все время, вплоть до присоединения к движению горцев и даже позже, Акуша со своим наследственным кадием являлась одним из самых значимых политических структур Дагестана. «Акушинский кадий и в этот период пользовался огромным авторитетом и влиянием на других правителей Дагестана». Акушинский кадий, – писал А.Комаров, – всегда пользовался большим почетом и, имея в своем распоряжении самое сильное из всех обществ Дагестана, имел важное влияние на дела соседей. «Акушинский кадий сам лично общался с феодальными владениями, их правителями и руководителями союзов сельских общин, и к нему, как к главному административному лицу, обращались правители и руководители за советом и помощью при решении различных вопросов. Личность акушинского кадия считалась священной. Во время съездов верхнедаргинцев на поляне «Хъярбуки диркьа», где на холме на особом месте восседал акушинский кадий, нельзя было смотреть в его сторону. В главную акушинскую мечеть, находящуюся на вершине горы, несмотря на крутой и длинный подъем, молящиеся должны были добираться пешком, и только акушинский кадий имел право ехать туда верхом. Акушинскому кадию принадлежало право короновать вновь избранного шамхала. В источнике сказано: «Так как акушинские общества были весьма сильны и страшны для соседей, то они были в особенности уважаемы у шамхала и ханов, и отсюда явился адат, что при короновании шамхала все 5 даргинских обществ приглашались на празднество с почетными людьми, и акушинский кадий надевал папаху как почетнейший, получая за это коня с седлом».

Авторитет и влияние акушинского кадия в Дагестане делали его власть в Акуша-Дарго еще сильнее, а столицу федерации сел. Акуша – одним из политических центров Дагестана. Таким практически оставалось селение Акуша и после присоединения Дагестана к России, и в годы гражданской войны, и в период Советской власти.

Литература.

1. Акташи Аваби Мухаммед. Дербент-наме /Перев. с тюрк. и араб. списков, предисл. и библиогр. Г.М.-Р.Оразаева и А.Р.Шихсаидова. Махачкала, 1992.

2. Алкадари Г.-Э. Асари-Дагестан. Махачкала, 1929.

3. Амирханов Х.А. Исследование памятников Олдована на СевероВосточном Кавказе. М.: Таус, 2007.

4. Бакиханов А.-К. Гюлистан-Ирам. Баку, 1926.

5. Гербер И.-Г. Описание стран и народов вдоль западного берега Каспийского моря. 1728 г. //ИГЭД. М., 1958.

6. Древнейший письменный памятник на даргинском языке //Дагестанская правда. 6 июля 1959 г.

7. Ермолов А.П. Записки (1816–1827). М., 1866. Ч.П.

8. Котович В.Г. Каменный век Дагестана. Махачкала, 1964.

9. Магомедов Р.М. Даргинцы в дагестанском историческом процессе. Махачкала, 1999.

10. Мухаммед-Рафи. Извлечение из истории Дагестана //ССКГ. Тифлис, 1875. Вып. V.

11. Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв. М., 1965.

12. Потто В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. 2-е изд. СПб., 1888. Т.2. Вып.2.

13. Тарихи Дербент-наме /Под ред. М.Алиханова-Аварского. Тифлис, 1898.

14. Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.: Л., 1941.

15. Тихонов Д.И. Описание Северного Дагестана. 1796 г. //ИГЭД. М., 1958.

16. Шихсаидов А.Р. Дагестан в Х-XV вв. Опыт социально-экономической характеристики. Махачкала, 1975.

Кудали: исторический очерк.

З.А. Магомедова С.Х. Газимагомедова.

Начиная с XI–XV вв. были созданы произведения особого жанра – региональной историографии. Происходит обращение местных творческих сил не к истории религии, а к истории своего народа, проходит особый этап в развитии местной культуры, связанный с её особым подъемом, с ростом самосознания народа. В данной работе сделана попытка собрать и обобщить все малоизвестные документы, архивные материалы, предания и легенды истории Кудали, а также упомянуть зафиксированные в письменных источниках имена кудалинцев, проживавших в указанное время.

О времени возникновения села Кудали нет достоверных данных. История образования села своими корнями уходит в глубокую древность. Старожилы не помнят, когда и кто впервые здесь поселился. Какое-то предположение о возникновении села можно сделать по преданиям и легендам, которые сохранились в памяти кудалинцев.

Сел. Кудали. Старая часть села.

Нынешнее Кудали образовалось от слияния более девяти мелких селений: Ухичур, Къавохъ, ЦIадгьарихъ, Гъунабазул болола, КIибичIараб ганчIихъ, Сидохъ, Укикь, Кудаламаарда, Агьадиб, Кьодохъ, БаIаралъул бакъдаб, Генчасул гъегъ. Эти села объединялись не сразу. В далеком прошлом это были небольшие поселения, которые были изолированы друг от друга и небольшими по численности и хозяйству. Их объединение произошло мирным путём и было вызвано необходимостью защитить себя от нападений соседей и внешней опасности. Ныне в этих сёлах частично сохранились древние развалины.

По мнению А.Р. Шихсаидова, процесс образования крупных населённых пунктов в Дагестане интенсивно протекал в XII–XV вв. Сёла объединились в одно большое под названием КIудиябросо, а впоследствии его стали называть Кудалиб. К XIII в. создалась такая обстановка, что для защиты своей территории селения приходилось охранять. Такую охрану, к примеру, выставляли сёла Гента, Тидиб, Хотода, Гоор, Кахиб, построив хутор Уриб, а в северной части отселок Зауриб для проживания охраны. У кудалинцев такими отселками были Дарада-Мурада, Маалиб, Кулиб. Так, участник Аварской экспедиции Костенецкий (1837 г.) познакомился в Мураде с первым поселенцем в этом месте из селения Кудали, которому тогда исполнилось 125 лет, а его жене 117 лет. К тому времени от старости он ничего не видел и не слышал. «Я бы не желал дожить до такой старости, у него 4 сына и 6 дочерей, от которых пошло их селение до 100 человек», – пишет Костенецкий в своих записках. И ныне жители селений Хвартикуни, Дарада, Мурада, Тунзи, Маали, Кулиб, Хварада, Горбониб, Багани, Хъуллиб, Силта, Укитль называют село не Кудали, а КIудиябросо. И население этих сёл говорит на кудалинском говоре хунзахского диалекта.

Названия исчезнувших кудалинских сёл дошли до нас с некоторыми изменениями. Данные об этих сёлах нам предоставил М.Х. Халималов – заслуженный учитель Республики Дагестан, краевед. Например, название кудалинского поселения Укикь произошло от слова «Икикь», что в переводе означает «в ореховой роще». Орех на кудалинском диалекте «ик», а на литературном языке – «цулакьо». На самом деле вокруг исчезнувшего села Укикь и ныне стоят ореховые деревья. Название села Ухичур произошло от аварских слов «ухи» – котел, «чур» – мойка. По мнению М. Х. Халималова, здесь жили лудильщики (кузнецы). Название села ЦIадгьар от слова «цад» – дождь, «гьар» – прошение, т. к. сюда выходили все жители села во время засухи просить у Аллаха дождя. Эта языческая традиция предков сохранилась и поныне. Село Сидохъ расположено на самой высокой горе с абсолютной высотой 2005 м. Название села произошло от аварских слов «си» – башня, «сидохъ» – на башне. На самом деле село служило сторожевой башней для охраны от нападений. Село Кибичараб ганчихъ было расположено там, где лежит огромная (раздвоенная) каменная глыба. Отсюда и название села «у раздвоенного камня». Местные жители используют развалины села Къавохъ, как место для загона скота. Рядом же расположены и остатки исчезнувшего села Рохьдол Хъавохъ. Другое село Гьунабазул болола расположено рядом с Ухичур и Кибичараб ганчихъ. Название села произошло от слов «гьуни» – оползень, «болола» – на голове, что в буквальном смысле – «на вершине оползня». Следующее село Кудаламаарда лежит на горе Рохьомеер (лесная гора). Название села произошло от слов «Кудали» и «маарда» – на горе. Отсюда и название – село на кудалинской горе. Село Генчасул гъегъ расположено на живописном берегу ручейка Агьадибгьар. Название села происходит от имени «генчав» – глухой и «гъегъ» – скопление камней. И сейчас на этом месте очень много камней. По предположению археологов, в IX–XII вв. на этом месте стояла средневековая крепость кудалинского феодала с дворцовыми сооружениями, укрепленными оборонительными стенами (100100 м) толщиной 1,2 м.

Известно, что формирование и развитие типов и форм поселений, жилищ, хозяйственных построек тесно связано с природно-географическими условиями, образом жизни и, в первую очередь, с хозяйственной деятельностью населения.

Первым фактором при выборе места для поселения, которым руководствовались кудалинцы, как и другие народы, был оборонительный фактор.

Сел. Кудали. Общий вид.

Так, старая часть села расположена на вершине холма Оросиб, который служил в прошлом крепостью. Причиной, которой руководствовались жители, было стремление к недоступности поселения. «Такое стремление, – указывает М.-З.О. Османов, – часто превалировало над другими факторами. Так, часто встречаются аулы, которые расположены на гребне горы, в то время как вода есть только в речке или роднике, находящемся далеко внизу, у подножия».

Богатую и ценную информацию об основных занятиях жителей, а также статистические данные о населенных пунктах Андалальского общества второй половины XIX–XX вв. дает в своих работах Е.И. Козубский.

Так, например, статистические данные по селению Кудали выглядели таким образом:

Данные в период национально-освободительного движения под руководством Шамиля:

Данные за 1895 г. по Е.И. Козубскому:

Примечание: жители переведены Шамилем в горы; в 1860 г. часть возвратилась (отс. Асаб и Силта).

По данным списка можно определить, что в сел. Кудали в конце XIX – нач. XX вв. преобладала малая семья. Отделившись от семьи, малые семьи не теряли связь с отцовским домом. Эти родственные связи служили основанием для сохранения взаимной помощи при необходимости.

По данным А. Комарова, в 1869 г. в Кудали насчитывалось 216 дворов, мужского пола – 330 чел., женского – 353 чел.

Что касается вероисповедания, известно, что в XII в. на территории Андалала, в состав которого входило и Кудали, было ещё распространено христианство, видимо, православного толка, проникшее туда не ранее X в. из соседней Грузии.

Связанные с христианством архитектурные памятники, могильники и произведения изобразительного искусства были найдены в Кахибском, Гунибском, Тляратинском и некоторых других аварских районах.

В 1966 г., по сведениям 103-летней жительницы Кудали Хизриевой Патимат-КIудай, было выявлено христианское погребение в местности Агьада. После долгих работ на глубине 1,3 м была обнаружена каменно-грунтовая могила, относящаяся к XI-ХII вв. В погребении нашли женский скелет, лежащий на спине, головою на северо-запад. Из погребения были извлечены 2 медных браслета, 4 бронзовых, по 2 стеклянных и металлических перстня и металлические зеркала, бусы, горшки, чашки, кувшинчики и др.

При осмотре террасы, находящейся рядом с могильником, внимание привлекали развалы камня. Ближайшее знакомство археологов с ними не оставляло сомнения в том, что здесь в древности находилась небольшая крепость. Она располагалась на участке, надежно защищённом с трёх сторон обрывистыми склонами глубокого оврага и берегом реки. По всей окружности крепости прослеживались остатки оборонительных стен. Наиболее возвышенную и хорошо укрепленную часть крепости занимала цитадель. Обломки красноглиняных горшков с залощенной и заштрихованной поверхностью, собранные на территории крепости, а также особенности самих крепостных сооружений, характерных для периода становления феодальных отношений Дагестана, дали возможность установить время бытования крепости – ХI-ХIII вв. н. э.

Однако, несмотря на то, что могильник подвергся разграблению, одна могила осталась нетронутой. На дне гробницы были найдены останки молодой женщины. Она лежала на спине с уклоном на правый бок. У головы справа находился небольшой красноглиняный кувшин, с левой стороны – маленькая мисочка. Около неё было найдено ещё очень много дорогих украшений. На обе руки погребенной были надеты бронзовые браслеты, а на палец правой руки – бронзовое кольцо. Судя по сопровождавшему её инвентарю, она принадлежала к довольно зажиточной семье.

На груди был обнаружен бронзовый нательный крест (на нём сильно схематизировано изображение распятия Христа, концы креста имеют форму трилистника). Обряд погребения был определён как смешанный – языческо-христианский.

Христианство в центральной, горной части Дагестана в одних местах пустило достаточно глубокие корни, в других – сосуществовало наряду с языческой религией, а позже и с исламом. Христианизация Дагестана продолжалась и в период распространения ислама до XV века. По мнению археологов, женщина, носившая этот крест, не исповедовала христианство, а крест носила как украшение, поэтому её похоронили по всем обычаям языческой религии. Можно допустить и другое. При жизни молодую женщину приобщили к христианской религии, она носила крест как христианский символ, но окружавшие её люди продолжали придерживаться дохристианской, языческой религии. Так или иначе, но тот факт, что в средневековом могильнике Кудали найден крест, является ещё одним свидетельством распространения христианства в средневековую эпоху среди населения центральной части горного Дагестана.

О времени и путях принятия ислама в сел. Кудали существует мало документальных данных. В раннемусульманский период своей истории Андалал назывался Вицху и состоял из 12 авароязычных селений: Гамсутль, Гуниб, Кегер, Корода, Кудали, Обох, Ругуджа, Салта, Согратль, Хиндах, Хоточ, Чох. Одним из источников, где сохранились сведения о принятии ислама кудалинцами, является «Тарих Дагестан» Мухаммада Рафи. В одном из списков данного сочинения (а их насчитывается 38) приводится перечень селений, добровольно принявших ислам: «…Что же касается селений Вицху, то есть Чух, Сугул, Убухи, Мухуб, Гумсук, Кудалиб, Кухуриб, Салта, Куруда, Гуниб, Утч, Хунди, Кудахи, Ругуджи, то эти селения были обложены джизьей только в размере одного быка с каждого их селения в год назначения шамхала за то, что они добровольно приняли ислам… Все названные селения получили единое название Андалал ввиду освобождения их от хараджа при свидетельстве эмиров Гази-Гумика и их алимов». По ряду признаков А.Р. Шихсаидов относит этот перечень к XIV в., а Т.М. Айтберов – к XV в.

Согласно письменному историческому материалу в горном Дагестане в первые века 2 тысячелетия н. э. существовало множество удельных княжеств во главе с «князьями», «ханами». В указанный период, согласно традиции, существовали местные феодалы в Издагиша, Усиша, Муги, Гидатле, Анди, Кудали и т. д. В результате классовых противоречий многие из них были уничтожены или изгнаны. Один из этих ханов был в Кудали, о чём уверенно говорят фольклорные источники. Звали этого хана Ибрагим. В его ханство входило 23 поселения: Кудали, Силта, Укитль, Сидох, Къавохъ, Ухичур, Гьунабазул болола, Щадгьарихъ, Кудали-Маарда, Пахъушалиб и др.

Ибрагим был очень образованным и могущественным ханом своего времени и славился своей справедливостью. Он имел торговые и другие связи со странами Средней Азии. Об этом свидетельствуют находки в ханском могильнике.

Предание гласит, что арабы безуспешно пытались овладеть Аварским ханством. Кудалинский хан предложил свою помощь с условием, что занятые земли будут платить дань. Часть селения Гоцатль, в том числе и озеро, отошли к Кудали. Об этом свидетельствует запись Джамала Гоцат линек ого, одного из руководителей разгрома красных частей в Араканском ущелье, в которой говорится, что дом он построил в Гоцатле на территории, которая принадлежала в древности кудалинцам.

Сохранившихся исторических памятников в сел. Кудали очень мало. Одно из самых примечательных – древнейшая мечеть. В сел. Кудали построено на сегодняшний день около 10 мечетей. Но самой старой считается Большая мечеть в местечке Оросиб. В древности она находилась в самом центре села. Так как сейчас село разрослось, мечеть оказалась на окраине, но на самом возвышенном месте. После реставрации мечеть изменилась. Вход перенесли на другую сторону. Но надписи, которые были вокруг двери, сохранили на том же месте. Одна из них гласит:

Время реставрации мечети 1307 /1889-1990 гг. Рядом с этой надписью есть и другая, которая трудно поддается расшифровке:

Эти ворота [построили] Ибрагим и…Цудахарский.

Среди источников по истории Кавказа, в частности Дагестана, важную роль играют эпиграфические памятники.

Не менее интересными историческими памятниками являются надмогильные камни. Художественная обработка камня – один из древних и широко распространенных видов народного искусства. Среди памятников резьбы по камню особое место занимают надмогильные памятники с эпитафиями. Надмогильные сооружения XI–XV вв. делятся на три обширные группы: сундукообразные, прямоугольно-вертикальные и крестообразные.

В сел. Кудали всего три кладбища (Музда хIуриб, ХIоболазул кIалла, Исубиль хIуриб). В центре села расположено старинное кладбище с большим числом недатированных надмогильных камней. На краю кладбища находится небольшой мавзолей, весьма почитаемый верующей частью населения.

Будучи в составе археографической экспедиции под руководством А.Р. Шихсаидова, мы ознакомились с этим четырёхугольным зданием. По мнению М.Х. Халималова, это сооружение являлось мечетью, построенной до смерти знаменитого учёного Дауда Кудалинского. А также есть вероятность, что это сооружение надгробного характера, т. к. в более поздний период их устраивали только над могилами святых – шейхов, с помещением внутри его надмогильного камня. Мавзолей представляет собой четырёхугольное здание с 4-х скатной крышей. Длина его с северной стороны 7,3 м, высота с северной стороны – 1,55 м, с южной – 2,25 м. Вход расположен с восточной стороны. Сооружение не имеет на себе какой-либо резьбы или украшений. Только над дверью в каменной кладке мавзолея сохранилась надпись на арабском языке:

«Мечеть учёного из учёных шейха Дауда ал-Кудали».

Мавзолей сложен из местного рваного, скальной породы камня. При входе в помещение расположена лестница в три ступени: длина – 1,33 м, ширина – 4,46 м. Наблюдаются перепады высот от северной стены к южной. На южной стороне находится михраб. Пол в помещении глинобитный и покрыт ковриками, подаренными сельскими жителями. Также внутри имеются два оконных проёма, а в восточной стороне – проём для освещения. На внутренних стенах штукатурка из местной глины. На потолке проём, который, по легенде, помогает жителям во время засух. Открывать проём имеют право только родственники шейха. Как и все жители, они из простых семей и занимаются сельским хозяйством. Известно, что в начале ХХ в. проём открывала дальняя родственница шейха Дауда Абдулахидова Батина. После её смерти и до сегодняшнего дня это делает её племянник Магомед-Мирза (1930 г.р.).

На крыше сооружения, нет прогонной балки, но имеется перекрытие из девяти балок, покрытых досками. Могила шейха Дауда ориентирована с запада на восток. Длина могилы – 2,38 м, ширина – 1,12 м. Вокруг места захоронения небольшой бордюр толщиной 0,21 см. С западной стороны установлена каменная стела высотой 1,5 м, шириной 43 см (нижняя часть), 57 см (верхняя часть). Толщина камня 10 см. У основания стелы лежат два камня: овальной и круглой формы. По мнению М.Х. Халималова, эти два камня должны располагаться на плите, и общий вид будет представлять собой очертания человека.

Что касается лицевой поверхности камня, то она разделена двумя вертикальными линиями на три участка. По схеме украшения можно определить «акушинский вариант». Две боковые полосы покрыты растительным орнаментом в мелком рельефе с изображением сердечка с пятилистником. Средняя полоса содержит врезную надпись в три строки:

1. Эта могила.

2. принадлежит учёному Дауду.

3. шейху Кудали.

Надпись не датирована.

Могила Дауда Кудалинского.

В верхней части выбит большой медальон, внутри которого выступает двенадцатидольчатый медальон с шишкой. На нём можно прочесть надпись с формулами – восхвалениями Аллаха:

По предположению А.Р. Шихсаидова, эти формулировки характерны для калакорейшских памятников XVII–XVIII вв.

На обратной же стороне плиты шейха Дауда надпись повторяется только другой системой письма. За могильной плитой стоит деревянный шест, к нему привязаны кусок ткани белого и зелёного цветов. В северо-западном углу стоит другой шест, который находится рядом с надмогильным сооружением Али Хажиява ал-'Убуди (из Обода). Плита небольшого размера с рельефной надписью на арабском языке:

Хозяин этой могилы…

Остальная часть текста стёрта.

Большую часть жизни Дауд Кудалинский прожил в с. Тлях Гунибского округа (ныне Шамильский р-на). После своей смерти он был похоронен там же, позже перезахоронен в с. Кудали. Благодаря стараниям жителей бывшее место захоронения в с. Тлях осталось неизменным. На месте захоронения стоит надгробный камень, который находится внутри надмогильного сооружения. В помещении стоят два надмогильных камня. Первый обработанный камень из белого мрамора высотой 80 см, толщиной 8 см, шириной 44 см. В центре выбита стилизованная шамхальская эмблема. По всему периметру текст в две строки на арабском языке:

Хозяин этой могилы Дауд,

Да освятит Аллах его дух.

По торцевым частям мелкий растительный орнамент. За ним стоит другой камень скальной породы с острым концом: высота – 110 см, ширина нижней части – 80 см, верхней – 40 см, толщина – 5 см. Длина надмогильного глиняного сооружения 2,25x56 см, высота – 35 см. Помещение ориентировано с запада на восток 2,50x3,20 см. У входа с западной стороны встроен камень с арабской надписью в четыре строки (размеры 50x32).

Надпись о реставрации могилы восьмого числа месяца Рабиуль-аввал 1315 г.х. / 1937 г.

Это место является зияратом для тляхинцев и кудалинцев.

Не менее важным историческим памятником является могила шейха Магомеда, которая относится к 1111 г.х. (1693 г.). Могила расположена на кладбище ХIоболазул кIалла. Его надмогильное сооружение относится к крестообразным. Вокруг могилы построена ограда из камня.

Могила шейха Магомеда.

Искусство резьбы по камню представлено растительным орнаментом. В селе такие плиты могли позволить себе только богатые или знаменитые люди. А по их количеству можно понять, что таких людей было мало. Ну и к полуцилиндрическим памятникам можно отнести могилу Ибрагима 1322 г. х. (1904 г.). Камень расписан очень красивым растительным орнаментом, а сбоку изображены рука и кинжал. На камне можно прочесть надпись:

Скончался сын Умара,

Да простит Аллах их обоих.

Селение Кудали известно такими учёными, как Гасан Старший из Кудали (нач. XVIII в.), Омар-Джан из Кудали (ум. в 1801 г.), Гасан Младший (ум. в 1878 г.), Муртаза Гасанов (1873–1937 гг.), Камиль Эльдаров (1886–1973 гг.), Халил Фаталиев (1915–1959 гг.).

Могила Зугьуни 1322.

Гасан Старший из Кудали (нач. XVIII в.), поэтическое наследие которого является значительным вкладом в историю аварской литературы раннего периода, родился в семье крестьянина Хаджимагомеда. Годы жизни точно не определены, и в литературе встречаются разногласия. Так, у М.-ССаидова дата смерти.

Гасана Старшего относится к 1700 г., а у А. Гамзатова приблизительно к 1795 г. Вероятнее всего, что в статье М.-С. Саидова речь идёт о дедушке Гасана Старшего, который был современником Мухаммада Кудутлинского и учился с ним у известного ученого-арабиста Шабана из Обода (ум. в 1667 г.). Медресе, в котором они учились, пользовалось большой популярностью в Дагестане, а они были его лучшими учениками.

Дом Гасана Младшего.

У А. Гамзатова речь идёт о Гасане Старшем, учениками которого были известные алимы Дагестана, такие как Омар-Джан из Кудали (ум. в 1801 г.), Нурмухаммад Аварский (ум. в 1834 г.), Сайд Араканский (ум. в 1834 г.), Мухаммад Ярагский (ум. в 1838 г.), Махди-Мухаммад из Согратля (ум. в 1840 г.).

Могила Гасана Младшего.

По преданию, Гасан Кудалинский обучался в Согратле, и в начале своего обучения наука давалась ему тяжело. Первый приезд из Согратля запомнился ему надолго. Дедушка, узнав о его трудностях в обучении, так поговорил с ним, что довёл его до психического расстройства. В эту ночь после долгих раздумий и переживаний у него наступило прозрение, и открылась память. После второго приезда из Согратля Гасан поразил деда своими знаниями.

Мухаммад Ярагский в своём сочинении «Асар» приводит множество цитат из трудов арабо-мусульманских мыслителей, в том числе и Гасана ал-Кудали.

Саид из Аракани, внук Абубакара из Аймаки (ум. в 1791 г.), с детства воспитывался у своего деда и учился у него грамматике, фикху и хадисам. Позже Саид продолжил изучение риторики, персидского и турецкого языков у лучшего друга своего деда – Гасана Кудалинского. Абубакар – хаджи и Гасан-эфенди составили свой аварский алфавит аджамской системы. По предположению М.-С. Саидова, алфавиты этих авторов по существу почти не отличаются от алфавита Таййиба (XVII в.).

Каждый год Гасан Кудалинский ездил в Ахалцих, где собирались учёные. И в одной из своих поездок Гасан Кудалинский взял Саида с собой, чтобы представить почётному кругу учёных, которые собирались для обсуждения новых работ. Это произвело на Саида огромное впечатление. По его словам, он очень любил и уважал своего учителя и не забывал до конца жизни.

Другой учёный Назир из Дургели пишет в своём сочинении «Нузхат ал-азхан фи тараджим улама’ Дагистан» о Гасане Кудалинском так: «Хасан ал-Кудали ал-Авари был выдающимся учёным своей эпохи, весьма проницательным человеком своего времени. Он наилучший из достойных, учился у знаменитых людей, которые окружали его».

По свидетельству Али Каяева, Гасан-эфенди был крупным знатоком математики, физики, астрономии, философии и оставил после себя ряд произведений на арабском языке.

Его основная работа – «Хашийа ‘ала шарх Талхис ал-мифтах». Будучи знатоком рационалистических наук, богословия и филологии, он является автором субкомментария к книге «Ал-Вафия шарх аш-Шафия» («Достаточная для комментария Шафия») по морфологии арабского языка. Автор комментариев по вопросам мусульманского права, в том числе к сочинению Джалаладдина ас-Суйути (ум. в 1505 г.) «Шарх ат-тасбит»; субкомментария из «Шарх ал-Мухтасар» к риторике («Хашийа ‘ала Дибадж ал-Ма‘ани»), комментария к теологии. Является автором трактата «Рисала».

Сохранилось несколько рукописей, переписанных им. Это труд Мухаммада ал-Баркави «Изхар ал-асрар» и комментарий Мухаммада Кудутлинского к мусульманской логике.

Гасан Кудалинский одним из первых создал на аварском языке стихи в жанре «турки». По мнению Б.М. Атаева, он тем самым показал возможность аварского языка «потягаться» с арабским языком, на котором принято было создавать стихи в этом трудном жанре. Его перу принадлежит 7 прекрасных стихов («турки») на аварском языке: «Цо лъаалалда жаниб ункъцол хисулеб дунял…» («Времена года»), «Данде Бер къазеанги мун хвалида божуге…»(«Не верь смерти»), «Жиндир акълу боса-рав нахъе енеккуларо…»(«Потерявший разум»), «Леян ахидал ахмакъ нухда нах вуссунаро…» («Тот, кого называют дураком, назад не возвращается») и т. д.

В творчестве поэта встречаются традиционные в горском обиходе пожелания и проклятия на аварском языке. Часто он обращается к пословицам, афоризмам, которые особенно отличаются литературной выработанностью. Вполне закономерно, что его двустишия, отдельные строфы вошли в аварский язык как мудрые афоризмы и пословицы.

Он написал историческое сочинение под названием «Манхул ал-Магази» («Достоверное о войнах за веру»), которое посвящено ранней истории халифата, ранним арабским завоеваниям, а также жизни пророка Мухаммада. Имеются подробные сведения о происходивших после смерти Мухаммада смутах и кровопролитиях среди его последователей.

Как указывает А.Р. Шихсаидов, этот труд упоминается в каталоге арабских рукописей, который хранится в библиотеке.

Принстонского университета. В коллекции библиотеки сохранилось два списка этого сочинения, один из которых был переписан в сентябре 1826 г. для Даниял-Султана.

Полная версия сочинения «Манхул ал-Магази» переписана в 1232/1816 г. Переписчик – Исмаил б. Али из селения Курах. Данный экземпляр находится в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН.

Известно, что Гасан Кудалинский был знатоком астрономии и, по преданию, имел редкие для того времени астрономические приборы, часть из которых он приобрёл в период пребывания на Востоке, а другая часть изготовлена по его чертежам в Дагестане. С помощью этих приборов он вёл наблюдения за небесными телами, предсказывая их перемещение, затмения солнца и луны.

Накануне своего отъезда в Мекку он передал эти приборы Нурмагомеду Аварскому, считая, что в Дагестане нет человека, который мог бы обращаться с ними подобно ему. Часть этих приборов хранится в кудалинском музее.

К концу жизни Гасан Кудалинский переехал из своего родного селения в Сирию. Он умер и похоронен в Дамаске приблизительно в конце XVIII в. Место расположения могилы неизвестно.

Творческое наследие, на наш взгляд, этой одной из интереснейших личностей в истории Дагестана требует глубокого изучения и исследования. В этом направлении предстоит проделать большую поисковую работу для того, чтобы открыть ещё одну сторону богатого исторического прошлого нашего края.

Другим видным учёным XVIII в. в Дагестане являлся Омар-Джан из Кудали. Сведения о его жизни очень скудны. Немного о его биографии мы можем узнать из «Антологии дагестанской поэзии» М. Гайдарбекова. Год рождения Омара установить не удалось. По всей вероятности, он родился в сороковых годах XVIII века, т. к. он являлся современником Гасана Старшего из Кудали.

В детстве Омар-Джан учился у алимов своего селения. Основным его учителем позитивных наук считается знаменитый Гасан Старший. У него же он выучил турецкий и персидский языки. Позже Омар продолжил изучение математики и астрономии у других известных преподавателей, таких как Исмаил Шиназский и Магомед Убринский.

Назир из Дургели пишет о нём так: «Кади Омар ал-Куда-ли ал-Авари, он же превосходный учёный по гуманитарным наукам, высокообразованный эрудит, великолепный искатель истины, смышленый, выдающийся знаток шариата и письма. Он был долгое время кадием в г. Таргу и был одним из самых близких людей шамхалов».

Тарковские шамхалы приглашали к себе самых лучших арабистов. Главным кадием у них становится Омар-Джан Кудалинский. Он был окружён всеобщим уважением и почётом до конца жизни. Главный кадий был очень близким и доверенным человеком у шамхалов. Самая важная переписка проходила через его руки. Он находил время и для своих любимых занятий – преподавания и сочинительства.

Омар-Джан был глубоко, всесторонне образованным учёным с широким кругозором. Он преподавал все науки, в том числе и естественно– математические. Но больше всего он был известен как замечательный логист.

Омар-Джан написал примечания «Фатх ал-Галиб ала ал-мубтадин ат-талиб» («Откровение побеждающего (Бога) начинающему ученику») к толкованию «Мулла-Оглы», который, несмотря на чрезвычайную трудность и запутанность, был очень популярен среди арабистов Дагестана. Не каждый мог объяснить и толковать его, а тем более преподавать по нему.

До нас дошло интересное предание о причине, заставившей Омар-Джана написать своё произведение «Фатх ал-Галиб». Как-то Гасан Старший спросил у вернувшегося сельчанина, который учился в Тарках, по какой книге он проходил обучение и кто был его учителем. Узнав, что книга называлась «Мулла-Оглы», а учителем был Омар Кудалинский, он насмешливо спросил: «Разве слепой Омар может видеть тонкости «Мулла-Оглы»? (Дело в том, что Омар на один глаз был слепой. – М.З., Г.С.)». Омар-Джан, узнав об этой злой шутке, решил доказать всем, что он не хуже других знает «Мулла-Оглы», и начал составлять «Фатх ал-Галиб».

Халил Тлярошский (ум. в 1892 г.) высказал серьёзные возражения против некоторых толкований Омара. Некоторые из них заканчиваются резкими выражениями вроде: «Подумайте серьёзно и не торопитесь, потому что высказывания многих из превосходных ученых, хотя они очень способны и образованы, могут показаться Тебе иногда миражом воды в пустыне!».

Махачкала. Могила Омар-Джана.

Кроме «Фатх ал-Галиб», Омар-Джан оставил и мелкие примечания, и комментарии почти по всем наукам. Из литературной и научной прозы Омара сохранились только несколько писем, посланий и научных статей.

Одним из лучших его стихосложений является стихотворный комментарий «Тахмис» на касыду имама Шафии, который начинается словами: «Ты разбуди свои веки, о несчастный, от дремоты…».

М. Гайдарбеков отмечает, что во всех его работах наблюдаются естественность, мягкость, уместность, так что такое обилие поэтических приемов не вызывает запутанности, искусственности и отталкивания.

Саид Кудутлинский относит Омар-Джана Кудалинского к одному из трёх самых красноречивых дагестанцев в области арабского языка, двое из которых были Саид Араканский и Йусуф Аксайский.

Омар-Джан Кудалинский умер в Тарках. Он похоронен на старом кладбище, на правом берегу Октябрьского канала. На его могиле стоял надмогильный камень, на котором было написано:

«Я буду искать знания или умру в городе, где редки слезы на моей могиле. Приобретенные знания, о моя душа и моё знание, – это не наследство моих достопочтенных предков или же родни. (Стихотворение арабского поэта).

Под этими строками следующее:

Да помилует Аллах моего брата, Лучшего из кадиев, Омара ал-Кудали! Клянусь Аллахом, он был горой среди гор науки. В год 1216 от хиджры Пророка/ 1801-02 гг.».

Имя и наследие Гасана Кудалинского-младшего не были известны научной общественности до недавнего времени. Пока обнаружено только несколько его писем и работ, в том числе поэма, посвященная борьбе горцев под руководством Шамиля.

В этой поэме Гасан Кудалинский выступает как патриот, считающий эту борьбу справедливой, направленной против иноземных поработителей и ханов. Причины поражения горцев мыслитель усматривает, во-первых, в предательстве шамилёвских наибов, во-вторых, в том, что горцам и наибам надоела затянувшаяся война. Он резко осуждает многих наибов, которые своей жестокостью и несправедливостью оттолкнули горцев от борьбы.

Гасан Кудалинский, как и многие другие мыслители эпохи борьбы горцев, видел вину Шамиля только в том, что тот не сумел заставить наибов соблюдать справедливость и не нашел хороших людей.

Действительно, существующие в имамате условия не могли не породить новую знать и не возродить старые формы эксплуатации. Не понимая этого, Гасан Кудалинский искал причины неудач движения в явлениях морально-этического порядка – в испорченности нравов, подлости и продажности наибов. Обнаружено письмо, в котором изложены вопросы философского характера Зейда и ответы Гасана Кудалинского.

В Кудали сохранился дом, где жил Гасан. Сейчас в нём живут его родственники Гасановы.

Сохранилось очень мало сведений о жизни Гасана Кудалинского. Умер он в 1878 г. и похоронен в родном селе. Его могила находится на самом старом кладбище «музда хIуриб». Жители села посещают его могилу и по сей день. Свидетельство этого – большое количество завязанных кусков материи. Размер надмогильного камня примерно 1 м 30 см (длина) и 75 см (ширина). Размер могилы 2 м 20 см (длина) и 1 м 30 см (ширина). На камне можно прочесть надпись:

«Это могила друга Аллаха.

Шейха Хасана ал-Кудали».

Не менее известный учёный-арабист Дауд Кудалинский, по рассказам М.М. Халималова, большую часть жизни прожил в с. Тлях Гунибского округа (ныне Шамильский р-н) и проработал кадием, обучая детей исламским наукам в своём медресе. К нему приходили обучаться из всех близлежащих селений Гидатлинского общества.

Арабский учёный Ибн ал-Араби сказал: «Люди полагают, что шейх должен совершать чудеса и демонстрировать просветлённость. Между тем от учителя требуется лишь обладать всем тем, в чём нуждается ученик». А если проследить жизнь людей, которых называли шейхами, то это люди, которые были преподавателями мусульманских наук, суфиями или духовными наставниками.

Существует предание о том, что много лет тому назад из Аравии в Дагестан прибыли проповедники. По приезде они захотели встретиться с учёным-арабистом Даудом Кудалинским. По их просьбе их привезли в Кудали, но, к сожалению, они не застали учёного дома. Дауд был на свадьбе одного из жителей села. Гости остались ждать его дома, хотя засомневались: истинный ли он учёный-арабист, если ходит на свадьбы. В это время Дауду сообщили о приезде гостей, и он попросил привести их на свадьбу. Там их встретили очень радушно, посадили за один стол с Даудом, подали горячий хлеб и бузу. Шейх выпил со всеми и вышел из-за стола, только тогда арабы заметили, что в его стакане не буза, а молоко.

О смерти Дауда известно только то, что он умер в селении Тлях. Похороны проходили в тайне от его односельчан – кудалинцев, так как жители не допустили бы похороны шейха не на своей земле. Но долго скрывать смерть шейха Дауда им не удалось. Мужская часть населения отправилась в с. Тлях, ночью они тайно вошли в село, вскрыли могилу и выкрали тело. Из-за отсутствия носилок тело положили на деревянную лестницу. Женщина, жившая недалеко от кладбища, услышав шум, разбудила соседей. Жители, поняв, в чём дело, стали преследовать кудалинцев до ругуджинско-телетлинских гор. После долгих преследований и переговоров тляхинцы уступили. Дауд Кудалинский был похоронен в маленькой мечети, которая была построена при его жизни. С течением времени это сооружение многократно восстанавливалось благодаря М.М. Халималову. Оно является зияратом для жителей Кудали.

Муртаза Гасанов-Кудалинский (1873–1937) – учёный-арабист, астроном – родился в семье известного мастера по серебру Гасана Алибекова.

Ещё в раннем детстве Муртаза увлекся астрономией. Целыми ночами он наблюдал за движением небесных тел. Особенно его внимание привлекали солнечные и лунные затмения.

В 5–6 лет Муртаза, научившись у отца грамоте, умел прекрасно читать и писать по-арабски. Затем он обучался в местной мечети у известных арабистов Амиралава и Хосейн-диби-ра. Позднее Хосейн-дибир признавал, что его ученик Муртаза превзошёл учителя не только в богословских науках, но и в астрономии, арифметике и астрологии.

Большие способности к астрономии проявились у Муртазы во время его обучения в школах-медресе Кумуха, Согратля, Чоха, Хунзаха, Цудахара, Телетля, в которых он учился до 14 лет.

Часто Муртаза посещал родственников Дамадана Мегебского (учёного-энциклопедиста, математика, астронома), чтобы ознакомиться с его трудами, в частности с «Нужум» («Астрономия»).

С большим интересом он изучил «Новые Гурганские таблицы передвижения планет узбекского астронома М.Т.Улугбека с комментариями Дамадана Мегебского».

Молодой Муртаза не останавливался на достигнутом. Он искал и находил новых учителей – учёных в области астрономии. В с. Шангода он познакомился с популярным астрономом, медиком и астрологом Рафи-хаджи. Вместе с ним Муртаза впервые сделал попытку вычислить солнечные и лунные затмения.

В возрасте 17–18 лет Муртаза продолжил учебу у известного алима Али в с. Салта, который был поражен астрономическими и математическими способностями Муртазы. Он предложил юноше продолжить учёбу у известного учёного того времени Закарии-хаджи аль-Кудали из с. Силта. Однако обучаться у будущего учителя Муртазе не пришлось. Закария признал в Муртазе зрелого ученого-астронома. После этого Муртаза начал самостоятельно изучать труд Зейда Гасана по астрономии «МатIлагIу сугIуд» и «Таблицы движения планет» французского учёного-астронома Жозефа Лаланда. Однако новые книги поддавались ему трудно. Поэтому он часто ездил в Темир-Хан-Шуру к известному учёному-астроному Гамзат-хаджи Дациеву для консультации по непонятным вопросам.

После возвращения в родной аул Муртаза продолжал самостоятельно заниматься, делал вычисления солнечных и лунных затмений, составлял первые вечные календари, рузнаме, необходимые как для совершения молитв, так и для определения точного времени видимости Луны. Учёный с большой точностью составил таблицу восхода и захода Солнца, определил долготы дня и ночи для с. Кудали.

Муртаза часто рассказывал односельчанам о своих вычислениях, предсказывал солнечные и лунные затмения. По заказу Муртазы местный самоучка, мастер на все руки Магомед Далгатов изготовил ему деревянную модель небесной сферы «Кудра», секстант «Руб ал-муджайиб», астролябию «Устурлаб».

Муртаза стал известен как ученый астроном в родном ауле и за его пределами. Обучаться астрономии к нему приходили ученики не только из Дагестана, но и со всего Северного Кавказа. У Муртазы обучались астрономии Али Каяев, Магомед Дибиров (сел. Гочоб), Абусуфьян Акаев (сел. Н.Казанище) и т. д.

В сентябре 1937 г. Муртаза Гасанов был арестован органами НКВД и без суда и следствия казнён в Махачкалинской тюрьме как «антинародный реакционный учёный». Родственники тайно, глубокой ночью, перевезли тело покойного в г. Буйнакск. Его похоронили на мусульманском кладбище города, рядом с мавзолеем учёного Сиражудина-хаджи из с. Инхо.

Все астрономические приборы и календари хранятся в школьном музее с. Кудали и у М.-М. Халималова Выходцем из с. Кудали был известный педагог и просветитель Эльдаров Камиль Магомедович, родившийся в 1886 г. Его родители владели арабской грамотой, которой обучили и своих детей.

У Камиля с детства проявились способности к языкам и большая тяга к знаниям. В семилетнем возрасте его отдали в медресе. Учеба продолжалась вплоть до 1917 г. Учился он в разных учебных заведениях Дагестана и Северного Кавказа. В совершенстве овладел арабской грамматикой, филологией, историей и канонами ислама, которым следовал до конца своей жизни. Его прекрасные способности к языкам позволили хорошо овладеть, кроме родного аварского, русским, арабским, кумыкским, турецким, персидским, узбекским и др. языками.

Февральскую революцию Камиль встретил в с. Н. Казанище, где продолжал совершенствовать своё образование. Он поступил на учительские курсы, чтобы продолжить свое светское образование. Занятия на них проводились на кумыкском и татарском языках.

После окончания курсов К.М. Эльдарова направили в распоряжение Гунибского наробраза. Затем, после месячной педагогической стажировки, назначили инспектором в с. Чох и делегировали для организации светских школ в Гунибском округе. Как полномочный представитель округа, он официально открыл школы во всех крупных аулах района – Чохе, Кудали, Согратле, Ругудже, Бацаде, Хоточе, Салте, Кулабе и т. д.

Немало усилий приложил К.М.Эльдаров к открытию школ в таких крупных селениях, как Телетль и Кахиб. В них он проработал несколько лет. Проводил большую разъяснительную работу среди земляков, говорил о плюсах светского образования, так как в те времена образование получали в основном религиозное. Много пришлось убеждать джамааты этих сел, чтобы выделили помещения для светских школ.

Очень сложно было в то время быть учителем, подобрать педагогические кадры, не хватало учебников, горцы неохотно отправляли в школы своих детей, особенно девочек. Жили дагестанцы бедно, и каждая пара рабочих рук в семье была на учете. Камиль Эльдаров часто вспоминал, как было трудно налаживать систему образования горцев в первые годы Советской власти. Было сильное противостояние со стороны богатых людей и духовенства. Зачастую в столице республики проходили жаркие дискуссии, споры интеллигенции об общественном устройстве Дагестана. Камиль Эльдаров очень симпатизировал Махачу Дахадаеву, с которым никто не мог сравниться в красноречии и логике. Он часто выполнял поручения Махача, а когда тот уехал в Астрахань, Камиль Эльдаров вернулся в свой Гунибский район.

Огромен вклад К.М. Эльдарова в открытие и организацию ликбезов, школ для обучения взрослых грамоте. Немного легче стало в середине 20-х гг. После нескольких лет просветительской деятельности учителя в сёлах постепенно стали пользоваться уважением. Педагогический состав пополнился новыми кадрами. В районе стало больше школ. К.М.Эльдаров стал любимцем народа, его популярность росла из года в год.

Перед войной Камиль Магомедович преподавал в Гергебильской школе, затем вновь в Кудалинской. Когда началась война, решил добровольцем уйти на фронт, но Гунибский военкомат отказал ему в этом, так как ему было 55 лет, к тому же в горах было трудно с учительскими кадрами. Пришлось вернуться в школу. В эти годы К.М.Эльдаров активно занимался литературным творчеством, опубликовал ряд патриотических стихов в газете. Он написал букварь в стихах, о содержании которого рассказал на республиканском совещании учителей, рукопись была представлена в Институт школ республики. Много внимания он уделял методике преподавания в начальных классах.

В послевоенные годы работал в Гунибском детдоме, даря сиротам отцовскую любовь, был им надежным старшим другом.

Проработав 40 лет учителем, он вышел на пенсию и до своей кончины в 1973 г. жил в родном Кудали. Продолжал активную литературную и общественную деятельность, писал стихи, статьи и рассказы. Многие его ученики стали известными учеными, деятелями народного хозяйства и культуры. Среди них известный дагестанский ученый Х.М.Фаталиев, профессора братья Гирей и Гаджи-Магомед Гиреевы.

К.М.Эльдаров внес неоценимый вклад в культурное возрождение Дагестана, он по праву занимает достойное место среди первых советских учителей.

Особое место в плеяде учёных-кудалинцев занимает яркая и многогранная личность Халила Магомедовича Фаталиева. Он родился в семье крестьянина 21 января 1915 г. Его отец для своего времени был человеком просвещённым, окончившим мусульманскую школу. Некоторое время он работал писарем (на местном языке) в канцелярии участкового наиба.

В 1924 г., поступив в Кудалинскую начальную школу, Х. М. Фаталиев перешёл в школу аула Салта, т. к. в Кудали не было 4-го класса. Затем воспитывался в школе-интернате.

С самого начала сознательной жизни Халила Магомедовича Фаталиева отличали поразительная сознательность и целеустремленность, понимание долга перед обществом. Несмотря на многочисленные общественные нагрузки, 4-годичный курс техникума был завершен Фаталиевым за 3 года. В 1932 г. Дагестанский обком ВКП (б) направил его на учёбу в рабочую аспирантуру МГУ. Вскоре аспирантура была ликвидирована, а Х.М.Фаталиева оставили на физико-математическом факультете МГУ для продолжения учёбы.

Можно только поразиться, как быстро освоился 17-летний парень из одного из самых глубинных сёл Дагестана в высокоинтеллектуальном коллективе Московского университета. Ведь ещё в те годы он был одним из лучших университетов Европы, а факультет, где обучался Фаталиев, – одним из самых трудных. С 1935 по 1939 гг. он проработал в институте хозяйства, а с 1939 г.

Фаталиев был доцентом на кафедре теоретической физики Военно-артиллерийской академии.

В предвоенные годы в Дагестане остро чувствовался недостаток квалифицированных специалистов. Поэтому в 1940 г. его направили для заведования кафедрой физики Дагпединститута в Махачкалу.

С первых же дней войны Х.М.Фаталиев обратился в военный комиссариат с просьбой отправить его на фронт. Но энергичные и преданные науке люди нужны были в республике. В те тяжёлые годы Халил Магомедович приобрёл огромный авторитет среди студентов и профессорско-педагогического состава. Он работал заведующим вновь созданного отдела школ Дагестанского обкома ВКП (б). В партийной характеристике Фаталиева отмечалось, что он обладает организаторскими способностями, быстро ориентируется в обстановке, правильно и принципиально подходит к решению вопросов. В республике ощущался острый недостаток школьных работников, многие школы были реорганизованы, росло количество беспризорных детей, для которых нужны были детские дома и интернаты. Как пишет в книге, посвященной 5-летию со дня гибели Х.М.Фаталиева его близкий друг М.О. Сайгидов, надо было серьёзно подумать о подготовке кадров для всех отраслей народного хозяйства республики из коренных народностей Дагестана.

За достижения в развития народного хозяйства и культуры Дагестана Президиумом Верховного Совета СССР в 1944 г. Х.М.Фаталиев был награждён орденом «Знак Почета».

Научные труды Х.М.Фаталиева отличаются стройной логической последовательностью, свидетельствуют о широкой эрудиции и глубоких познаниях автора. Его острый ум быстро и глубоко схватывал суть самых сложных вопросов науки. Он обладал даром с чрезвычайной ясностью и лаконичностью раскрывать любую трудную проблему слушателям и читателям.

Широкое признание как философ и блестящий лектор Х.М.Фаталиев получил и за рубежом. Его монографии переведены на французский, румынский, немецкий и английские языки, его выступление на XII Всемирном конгрессе философов в Венеции вызвало оживленную дискуссию.

Х.М.Фаталиев ушел из жизни трагически, в полном расцвете сил, не реализовав многочисленных творческих планов. Он погиб 23 октября 1959 г. в возрасте 44 лет в авиационной катастрофе. Вся его жизнь была отдана служению науке, народу.

Всей своей жизнью он снискал глубокое уважение и любовь научной общественности. Народы Дагестана высоко ценили и горячо любили Халила Магомедовича за его талант и творческую деятельность. В знак уважения и памяти воздвигнут бронзовый бюст профессора Х.М.Фаталиева перед зданием Дагестанского государственного университета. Физическая лаборатория университета им. В.И.Ленина, организатором которой был Х.М.Фаталиев, Гунибская средняя школа и совхоз на родине профессора, в сел. Кудали, тоже носят имя Халила Магомедовича Фаталиева.

Яркая, самобытная история Кудали, научное наследие его видных представителей на сегодняшний день изучены очень мало. Предстоит большая работа в данном направлении, сулящая множество интересных открытий, которые закроют многие белые пятна, до сих пор ещё существующие в истории Дагестана.

Литература.

1. Абдуллаев М.А. Мыслители Дагестана XIX-нач. XX вв. Махачкала, 1969.

2. Агларов М.А. Сельские общества в Нагорном Дагестане в XVII-начале XIX вв. М., 1988.

3. Айтберов Т.М. Институт главного наследственного кадия в политической системе Андалаля конца 16 – пер. половины 18 вв.// Духовенство и политическая жизнь на Ближнем и Среднем Востоке в период феодализма. М.,1985.

4. Атаев Б.М. Аварцы. Махачкала, 2005.

5. Гамзатов А.Г. Избранные произведения дореволюционных аварских поэтов. На аварском языке. Махачкала, 1990.

6. Дебиров П.М. История резьбы по камню в бывших Андалальском и Гидатлинском «вольных» обществах // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН Ф.3. Оп.3. д.32.

7. Каяев А. Биографии дагестанских ученых арабистов // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН Ф.25х ОП. 1. Д. 4. № 1678 / Пер. с турецкого яз. Г.М.-Р. Оразаева.

8. Костенецкий Е.О. Записки об Аварской экспедиции 1837 г. Ч.2 // Современник. Т.24. 1850.

9. Магомедов М.М., Мамаев М. Кудалинская крепость // Советский Дагестан. 1971.

10. Османов М. – З. О. Поселения даргинцев // Материальная культура даргинцев. Махачкала, 1967.

11. Пашаева Ш.Ю. Мухаммад ал-Яраги и кавказский мюридизм. Махачкала, 2003.

12. Саидов М.-С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. на арабском языке // Труды XXV Международного конгресса востоковедов. Т.2. М., 1960.

13. Тахнаева. П. И. Христианская культура средневековой Аварии в контексте реконструкции политической истории (VII–XVII вв.) Махачкала. 2004.

14. Халималов М.М. Муртаза Гасанов-Кудалинский // Вестник ДНЦ РАН. № 16. Махачкала, 1998.

15. Шихсаидов А.Р. Ислам в средневековом Дагестане. Махачкала, 1969.

Страна алимов, страна поэтов.

Современен каждому новому поколению.

Г. Г. Гамзатов.

Богатое и многогранное литературное наследие Цадасы, достойное и почетное место, которое занимает он в истории нашей национальной культуры, оригинальный вклад, внесенный им в сокровищницу многоликой поэзии страны, обусловили неослабевающий общественный интерес к его жизни и творчеству, к его гражданской и поэтической личности, к его имени и делам.

Путь Цадасы был отнюдь не простым, но чрезвычайно плодотворным. Семьдесят четыре года прожил поэт и шестьдесят из них отдал делу становления и развития родной аварской поэзии и всей дагестанской литературы. В сознание своего народа Цадаса вошел как талантливый мастер сатиры и юмора, популярный баснописец и драматург, автор эпических поэм и лирических стихов. С именем Цадасы неразрывно связано становление в национальной литературе целого ряда новых жанров, утверждение в ней принципов и традиций реализма.

Селение Цада. Дом, в котором родился и жил Гамзат Цадаса. Ныне мемориальный дом-музей поэта.

На протяжении многих десятилетий Цадаса оказывал огромное воздействие на формирование духовного облика и эстетических вкусов горского читателя. «Это был самый острый ум современной Аварии, поэт, убивавший словом врагов нового, мудрец, искушенный во всех тонкостях народного быта, беспощадный ко всему ложному, смелый борец с невежеством, глупостью, корыстью», – писал выдающийся русский поэт Н.С.Тихонов, вспоминая свои встречи с Цадасой.

В 1950 году за книгу «Избранное» Гамзату Цадасе присуждена Государственная премия СССР.

Свыше полувека истекло с тех пор, как Гамзат Цадаса ушел из жизни. Но жива память о нем. Продолжает свою жизнь наследие его. Все богаче и краше становится стихия его бессмертной поэзии. Имя Цадасы носят Институт языка, литературы и искусства Дагестанского научного центра Российской академии наук, Аварский государственный музыкально-драматический театр, Гоцатлинский художественный комбинат, многие колхозы, школы, улицы. Бескрайние просторы мирового океана бороздит теплоход, на борту которого начертано бесконечно дорогое для нас имя – «Гамзат Цадаса».

I.

«День рожденья моего позабыт в родном ауле», – писал Цадаса в поэме «Моя жизнь». Между тем скупые строчки записи, сделанной отцом будущего поэта Юсупил Магомой на шмуцтитуле одной арабской книги, воспроизводят точную дату рождения Гамзата – 21 августа 1877 года.

Родина поэта Цада – аварский аул, по образному определению Цадасы, «величиною с ослиную голову», принадлежал.

Хунзахскому участку Аварского округа. От наименования родного аула псевдоним поэта: «Цадаса» означает «из Цада». Аварский округ отражал специфические черты, присущие социальному и духовному облику населения Нагорного Дагестана. А его административный и культурный центр, древний Хунзах, еще хранил отпечаток могущественной некогда резиденции Аварского ханства.

Родители будущего поэта – отец Юсупил Магома и мать Бегун – считались неимущими узденями. Гамзату было 7 лет, когда умер отец, «умер, так и не узнав про нательную рубаху». Вскоре покинула свет и тяжелобольная мать. «Среди семи платков один я носил папаху», – писал поэт, вспоминая о себе и сестренках, осиротевших вместе с ним.

В те времена, пожалуй, единственным доступным учебным заведением в Дагестане была арабская духовная так называемая примечетская школа – медресе. В аулах Гиничутль, Гоцатль, Хариколо в школах этого типа волею опекуна получил образование и Гамзат. Двадцать лет скитался он из аула в аул в поисках «хороших» учителей и «состоятельных» школ и сумел накопить обширные знания по богословию, логике, этике, мусульманскому праву, по некоторым естественным дисциплинам. Поэт преуспевал и в области грамматики, лексики и стилистики арабского языка, восточного стихосложения, получил доступ к литературным, историческим и философским сочинениям Востока, творениям великих художников – представителей мусульманского Ренессанса.

Первые народные поэты Дагестана Гамзат Цадаса, Абдулла Магомедов и Сулейман Стальский. 1934 г.

И все же куда основательней и плодотворней оказалась жизненная школа Цадасы. Еще юношей пришлось ему добывать хлеб для многострадальной семьи, нередко выезжать на отхожие заработки, гнуть спину на строительстве железной дороги в г. Грозном, трудиться лесосплавщиком у отрогов Главного Кавказского хребта. «Как продолжительна ни была учеба, но главные уроки мне преподала жизнь», – писал поэт. Науку жизни Цадаса постиг в ходе последующей служебной деятельности, главным образом в годы работы в должностях сельского дибира, шариатского судьи, учителя духовной школы.

Начало творческой биографии Цадасы относится к 1891 году, когда четырнадцатилетний юноша написал и обнародовал первое самостоятельное сочинение, известное под наименованием «Собака Алибека». Едкая сатира на состоятельного соседа поэта была воспринята сельчанами с ликованием, а хозяином собаки – с кровной обидой.

На лужайке в родном ауле. 1948 г.

С самого начала поэтическому таланту Цадасы было свойственно стремление извлечь поэзию из жизни, обращение к образам и темам, подсказанным реалиями действительности, а не литературной традицией.

Не лежит моя душа к песнопениям любовным, Я хочу служить стране словом грозным, полнокровным, – писал поэт, характеризуя свое эстетическое кредо, которое получило красноречивое определение «третьей струны древнего горского пандура». Не случайно первые же стихи Цадасы своей напускной патетикой и иронией низводили предмет до смешного. Но замечательно то, что высшего эффекта Цадаса достигал пародированием не только явлений действительности, но и устоявшихся и устаревших жанровых и стилевых канонов национальной художественной практики, юмористической их стилизацией. Новаторски уловил Цадаса момент кризиса определенной модели национального художественного мышления, скажем, типа так называемых песен о набегах или песен о любовных похождениях.

Гамзат Цадаса с супругой Хандулай. Махачкала, 1950 г.

Гамзат Цадаса с сыном Расулом у родного аула Цада. 1948 г.

Гамзат Цадаса с сыном Гаджи. Буйнакск, 1950 г.

Еще дореволюционный период творческого пути Цадасы позволяет признать, что самая сильная сторона его реализма состояла в сатирическом изображении действительности. Беспощаден был поэт, например, к таким отвратительным чертам социального зла, как стяжательство, накопительство, чинопочитание, различные проявления идеологии клерикализма и патриархальщины.

К чему мне богатство, добытое всюду, Где подлость царит, где неволя тяжка? Завидовать мелкой душонке не буду, Что нагло жиреет за счет бедняка,

– писал поэт еще в конце XIX столетия в «Стихах о харчевне», утверждая нравственное превосходство честной бедности над тунеядством. В другом ключе решена проблема столкновения интересов народа и властей, проблема социальной несправедливости в стихотворении «Поход по тревоге». Аллегорично выражение Цадасы, по-эзоповски подразумевающее «сильных мира» и «послушных им рабов»:

Буйволы, сожравшие пшеничное поле, – на воле, В темницу же загнаны телята беззубые.

Вот до какого впечатляющего сатирического обобщения действительности поднялся Цадаса. Строки эти уже тогда вошли в обиход лексической идиоматики аварцев. А сейчас они звучат как написанные сегодня. Или обратимся к знаменитой басне-сатире Цадасы «Дибир и Хомяк». В ней, как и в пародии «Алил Магома – дибиру», Цадаса вплотную подошел к отрицанию пресловутого непротивления злу насилием, реакционнейшей концепции примирения с действительностью. Это не просто проявления богохульства и непочтения к слою имущих. Критикуя ханжество и лицемерие, корысть и эгоизм новоявленных предпринимателей и реакционного духовенства, Цадаса шел к утверждению положительного идеала, и этот идеал был окрылен нравственно-эстетическими критериями реализма – гуманизмом и демократизмом.

В 1944 г. Гамзат Цадаса награжден орденом Ленина в связи с 50-летием литературной деятельности.

Гуманизм и демократизм поэта лучше и ярче всего проявились в изначальной обращенности его творчества к социальным низам горского общества, обездоленным и задавленным жизнью и обстоятельствами, к людям малоприметным, слабым, безвольным, приниженным. Вместе с тем человеческая обычность и социальная конкретность как характерные черты типизации у Цадасы имеют своим подтекстом ощущение народа как потенциальной силы, ощущение тревог жизни, но не проповедь примирения, умиротворения, благополучия. Заселяя свои произведения не исключительными героями, а самыми обычными, простыми, так называемыми «маленькими людьми» из горской действительности, выписывая правдивые картины национального быта дагестанского аула, высказывая горькие истины о крестьянской психологии обреченных людей, о рабской привычке к повиновению и безмолвию, – вспомним исповедь Хасая, мол, «спина болит, коль ноша не давит», – Цадаса раскрывает горцам глаза на правду жизни, поднимает их самосознание. Обращаясь к мировоззренческим аспектам дореволюционного творчества Г. Цадасы, следует иметь в виду, что поэт принадлежал к плеяде национальной демократической интеллигенции, которая как бы ощупью, порой интуитивно шла к постижению окружающего мира в его социальных противоречиях, хотя и не представляла его в четких классовых категориях. Исходной позицией его реализма явился острый конфликт между народным самосознанием и несправедливостями современного общества. Этим обусловлен и происходивший в его дореволюционном творчестве процесс сосредоточения, накапливания и усиления элементов критического реализма. Критическое отношение Цадасы к действительности эстетически четко дифференцировано в сатире и юморе, в богатом многообразии их приемов и типов. Именно в сатире и юморе наиболее рельефно выразились верность правде жизни и народный характер видения действительности. В них же нравственный и демократический пафос творчества поэта. Сатира и юмор – творческий удел Цадасы как художника, как реалиста. Цадаса мог бы вслед за Львом Толстым повторить: «Герой моих произведений – правда».

В гостях у Гамзата Цадасы делегация Союза писателей СССР. Сел. Арани, Хунзахская крепость близ аула Цада. Слева направо: комендант крепости красный партизан А.Магомаев, Газмзат Цадаса, Н.Тихонов, ВЛуговской, П.Павленко. 1933 г.

Идейно-художественные истоки творчества Цадасы следует видеть в родном фольклоре и литературных традициях народа. Без народного творчества, без предшествовавшей национальной литературы в лице создателей новой аварской поэзии – Али-Гаджи из Инхо, Эльдарилава из Ругуджа, Чанки из Батлаича, Махмуда из Кахаб-Росо – Гамзат Цадаса как национальный поэт был бы невозможен. Но, как известно, Цадаса не перепевал, а утверждал, развивал и обогащал накопленный до него художественный опыт. Это обстоятельство, очевидно, он и имел в виду, когда писал: «Я продолжил в горах свою тропу».

II.

Сорок лет, полных забот и тревог, было за плечами Гамзата Цадасы, когда наступил семнадцатый год, ознаменовавший начало ломки современного социального и духовного уклада человека и общества. Логика всей предшествовавшей жизни с неизбежностью должна была привести и привела Цадасу к относительно безболезненному выбору в сложнейшей ситуации, когда «в течение трех зим и трех весен люди прожили в тумане», когда в Дагестане, «как стакан передают собутыльники друг другу, так один бандит и вор власть передавал другому». В переломный период истории своего края национальный поэт сумел чутко прислушаться к биению пульса родного народа. Он становится не просто сторонником, но и поэтическим глашатаем обновления жизни в горах. Поэт сотрудничает в органах новой народной власти, работает членом и председателем Аварского окружного шариатского суда, председателем продовольственного комитета и комиссаром народного хозяйства Хунзахского участка, секретарем редакции областной аварской газеты «Красные горы», секретарем Хунзахского районного и окружного исполкома.

Для Г. Цадасы это означало рубеж, за которым началась новая, несравненно более содержательная, более богатая, более вдохновенная полоса творческой и жизненной биографии. Отныне главным делом его жизнедеятельности становится литература, она определила его гражданское и общественное лицо как певца трудового народа.

«К горской бедноте» (1920) – так озаглавил Цадаса одно из первых своих послереволюционных произведений, опубликованных в 1921 г. в газете «Красные горы». Стихи эти представляли собой поэтическое воззвание к горскому крестьянину, разъяснявшее ему смысл «кровью обретенной свободы», предостерегавшее его от «дружбы с недругом».

«Кого выбирать в Советы» (1921) – ставит вопрос Цадаса в одноименном обращении к горцам, впервые за всю историю удостоенным права избирать и быть избранными в органы государственной власти, народного самоуправления, и сам же отвечает: избирайте из народа, ибо «подлинные герои таятся под овчинными тулупами».

Поищите в народе. В народе всегда найдете,

– писал поэт в своем поэтическом наставлении. Цадаса верил в смысл революции, которую еще предстояло совершить в психологии горца, в его сознании; хотел, чтобы батрак научился хозяйскому отношению к новой жизни, чтобы он усвоил то, что завоеванная свобода – это его свобода и новая власть – это его власть. И что свобода эта не сама пришла, а взята силой и стоила немалых жертв. И пользоваться ею – дано им, батракам. «Государство – наше, мы сами – государство», – говорил Цадаса.

Первая книга стихов Гамзата Цадасы на аварском языке «Метла адатов». Издание 1934 г. Даггиз. Обложка худ. М.Юнусилау.

Новый угол зрения, новое направление искусства, новые принципы рождались и складывались в горниле борьбы за преобразование социального уклада общества, в защиту завоеваний трудового народа, преодоление сопротивления низвергнутых классов в ходе всенародного движения за новую культуру и новый быт, в стремительном наступлении на бастионы невежества, в походах «культсанштурма», в энтузиазме обновления и возрождения материальной и духовной жизни народа, за становление и упрочение творческих сил нового общества. Замечательным было то, что столь безболезненным и успешным оказался процесс вхождения огромного множества национальных литератур аварцев, даргинцев, кумыков, лакцев, лезгин и др., далеко не одинакового художественного опыта, несовпадающих эстетических традиций и стилевых течений, рационалистических и романтических навыков в новое и единое русло своего развития и переключение их на принципиально иной путь функционирования, путь осознанного и целенаправленного служения интересам народа.

Согласно меткой характеристике A.M. Горького, молодая советская литература жила «в состоянии войны со старым миром и в напряженном строительстве нового мира». Можно без преувеличения полагать, что немного – и не только в дагестанских литературах – художников слова, которые бы с такой идейной непримиримостью и эстетической убедительностью вели борьбу с неправдами старого мира, отрицали мерзости жизни, бросали дерзкий и отважный вызов такому могущественному и цепкому злу, как косность и предрассудки, рутина и пережитки, отсталые взгляды и вредные обычаи, которые претендовали на роль неизменных национальных традиций, с какой это делал Цадаса. При этом поэт безошибочно отличал подлинно национальное от псевдонационального. Всем нам понятна, например, беспощадная борьба Цадасы против варварского адата кровной мести, увековеченной стародавней дедовской моралью: «Кровь не высыхает, долг не пропадает».

Москва. На 1-м съезде советских писателей. Слева направо: в первом ряду – Э.Капиев, Г.Цадаса, Б.Астемиров, С.Стальский; во втором ряду – И.-Х.Курбаналиев, Т.Мелевич, А.Безыменский, Р.Нуров, Н.Тихонов, Р.Динмагомедов, Аткай. 1934 г.

Цикл сатир поэта на тему кинжала – это смелая и умелая нравственная дискредитация злого пережитка.

Тебе здесь нечего делать: Теперь не дуло клинка, А жатвенный серп и молот — Народа мощь и рука.

Подлинный нравственно-этический суд совершил Цадаса над позорными проявлениями женского бесправия. Поэт ратовал за раскрепощение горянки, защищал ее от унижений, сетовал, что «из-за неверного взгляда на женщину мир хромает на одну ногу». В условиях, когда прошлое хотя и было перевернуто, но не изжито, а настоящее еще не проверено, не испытано, не подтверждено опытом, не закреплено, так важен сам угол зрения художника, вступающего в борьбу со старым миром.

Замечательно то, что эта борьба Цадасы с пережитками социального прошлого не сводилась к проповедничеству. Еще Эф. Капиев отмечал острую действенность сатиры аварского поэта. По свежим следам только что опубликованных стихотворных фельетонов и философско-этических наставлений Цадасы из районов и аулов гор поступали сообщения и отклики о том, как стихи поэта становились повесткой дня сельских сходов, на которых выносились решения об отказе горянок, скажем, от ношения чохто. Это же факт истории, что цикл сатир Цадасы, развенчавших культ кровной мести, возымел такой общественный резонанс, что в начале 30-х годов появилось массовое движение под девизом «Долой кинжал». Под тем же названием возникли в горах кустарные артели, занимавшиеся перековкой кинжалов на серпы. Примеры можно продолжать.

Справа налево: Сидят: Э.Капиев, Г.Цадаса, С.Милян. Стоят: Х.-Б.Аскар-Сарыджа, Н.Лаков, Р.Фатуев, М.Джемал. 1938 г.

Но бороться приходилось не только с элементами старого разложившегося общества. На пути вставали и трудности, возникновение которых связано с промахами новой власти. Сатирическое перо Цадасы развенчивало пороки бюрократизма и комчванства, всевозможные искривления и злоупотребления, проявления перерожденчества и отступничества, обывательщины и головотяпства.

На Хунзахском плато у аула Цада. 1946 г.

Создавался своего рода совокупный сатирический образ новоявленного мещанина и приспособленца, подхалима и угодника, негодяя и мерзавца, который, как метко подметил А.М.Горький, «довольно успешно начинает строить для себя дешевенькое благополучие в стране, где народ заплатил потоками крови своей за право строить свою культуру». Как это созвучно тому, о чем писал Г. Цадаса и опубликовал еще в 1921 году в газете «Красные горы»:

О благодать, хурият, Приволье-то какое! Если бы только не мерзавцы в чинах, Что рвут ее на части. О Свобода – да живет она — Как она прекрасна! Если бы не хищники среди нас, Что растаскивают добро. (Подстрочный перевод)

Поэт оставался верен своей заповеди – «срамить публично лжеца и подлеца, невзирая на чин и ранг», «разоблачать в стихах несправедливости и непорядки, злоупотребления и глупость, невежество и лень». Цадаса как бы следовал ленинскому высказыванию о том, как «жизнь заставляет смотреть на себя, не отводя глаз и от самых возвышенных и от самых низменных ее сторон». В силу этого восприятие и утверждение нового мира и нового человека сопровождалось и достигалось отрицанием старого мира и прежнего, ложного героя. В критическом сознании народа до сих пор живы созданные Цадасой отрицательные типы, такие как Яхья, Султанбек и Кодолав…

В кругу внуков. Сел. Цада, 1948 г.

В родном ауле. 1947–1949 гг.

Встреча двух заочных друзей – народного поэта Дагестана и известного уральского сказочника П.Бажова на 1-й Всесоюзной конференции сторонников мира. Москва, Дом Советов, 1949 г.

Уникальным художественным явлением стал первый сборник стихов Г. Цадасы, получивший по воле автора красноречивое наименование «Метла адатов», чем-то родственное известной сатирической практике В. Маяковского. «Метла…» – это тоже своего рода правдивая картина данной эпохи в момент ее расставания с прошлым, расставания, так сказать, со смехом. Это смелый, дерзкий, уверенный рассказ умудренного опытом художника, пропущенный через фантазию и интуицию искусного мастера, виртуозно владеющего оружием сатиры. Это талантливая критика безобразного и порочного, правда, обращенная не в прошлое, а в будущее. Бытийная основа и житейская правда – вот на чем строился художественный мир «Метлы…» Цадасы.

Произведения Г. Цадасы отличаются высокой культурой смеха. Смех у него – не порождение раздражительности, желчного, болезненного расположения духа. Цадасе чужд смех ради забавы и праздного развлечения. В его основе – комизм живой правды. Смех этот добр, благороден, честен. Он разборчив, избирателен. Он легко различает «своих» и «чужих». Одних карает, других излечивает. Смех Цадасы всегда был очистительным и по сей день остается таким. Не случайно Гамзат любил называть себя «лекарем».

Слева направо: Председатель Совнаркома ДАССР А.Д.Даниялов, народный поэт Дагестана Гамзат Цадаса, Председатель Президиума Верховного Совета ДАССР А.-Г.Тахтаров, первый секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) А.М.Алиев, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда И.И.Мещанинов, 1949 г.

Поэт со своим литературным секретарем Магомедом Кебедовым у Хунзахского водопада. 1946 г.

Как известно, искусство в своей основе всегда есть борьба «за» и «против». Если одним крылом зарождавшейся и крепнувшей новой дагестанской литературы была борьба со старым, то вторым стало утверждение новых начал действительности. «Новый мир» – это было самое распространенное сочетание слов, свойственное эпохе 20-30-х годов. Оно служило наименованием печатных органов и поэтических сборников. Как не вспомнить: «чудо света» – Чохскую коммуну, прославленный Сталинаульский колхоз, новообретения аулов и людей, переселившихся из теснин гор на просторы равнин, красочный пейзаж садов, разведенных на склонах альпийского высокогорья, первый репродуктор в горном ауле и первую лампочку Ильича в сакле горца, первый автомобиль, мчавшийся по только что проложенным горным серпантинам, первый трактор, распахавший межи пашен, первый самолет над хребтами и долинами родного края – вот они, живые свидетели социальной нови, предмет восхищения и вдохновения художников слова Дагестана. Отсюда мажорность интонации, сгущенность настроения, возвышенность восприятия, «потребность часто не сказать, а крикнуть» (А. Воронский). На весь Дагестан прозвучал тогда голос Г.Цадасы:

Мы рек поседелых смирили стремнины, И трудятся реки, вращая турбины. Мы, большевики, – вдохновенные люди, Еще и не то нами сделано будет!

Известная степень примеси романтики, идеальной трактовки явлений были свойственны в целом искусству 30-х годов. Нет, не о патетике, не о риторике в данном случае речь, а о пафосе как особом идейно-эмоциональном импульсе. Романтическая приподнятость литературы – от романтики самой действительности.

В поэзии Г. Цадасы трудовой подвиг соизмерялся с переделкой «человеческого материала», с закалкой людей, с совершенствованием личности. «Как куются люди?» – так назвал Г. Цадаса одно из лучших поэтических произведений начала 30-х годов, в котором к разработке темы труда подошел с философско-эти-ческой стороны.

Только труд растит людей, Но труд с душой, вдохновением. Если разом народ ударит, То и киркой можно сокрушить скалы. Дружное старание людей Может воздвигнуть новые горы. (Подстрочный перевод)

Незабываемое предвоенное время! Столько было в поэзии тех лет чувства любви к родине, гордости за ее защитников, уверенности в завтрашнем дне. Чутко дышала поэзия предчувствием грозных испытаний и грядущих побед. «Настанет день, настанет час, страна на подвиг кликнет нас», – писал Сулейман Стальский. Сухим держал порох и Гамзат Цадаса. И когда действительно настал час, поэт приравнял перо к штыку. И не только стихом сражался Цадаса. Он ездил по селам и аулам, живым словом ободрял людей. Не раз побывал престарелый поэт в воинских частях и на передовой фронта, вдохновляя бойцов на подвиг. Пламенное слово Цадасы звучало с трибун антифашистских митингов, со страниц центральной печати и по радио. И не только… Цадаса отправил на фронт двух своих сыновей, и они пали смертью храбрых – один в Севастополе, другой – под Сталинградом.

Особого разговора заслуживает трогательная переписка Цадасы с фронтовиками. Она была интенсивной, объемной, теплой. Письма шли не только от родных и близких, но и от далеких и незнакомых. Писали они, как говорится, и в прозе, и в стихах. Люди делились радостями и горем, спрашивали совета, «отчитывались» перед поэтом о своих боевых успехах. И Цадаса становится инициатором создания периодического печатного органа для этой переписки между фронтом и тылом. «Дагестан – своим фронтовикам» – так называлась газета, ставшая в те суровые годы явлением неповторимым и уникальным.

Однако главную роль играла, сражаясь и побеждая, все-таки поэзия Цадасы, патриотически-призывная, сатирически-изобличительная, острая, меткая, честная. Обогащенная в жанрово-стилевом многообразии, она была активной, действенной силой. И, как ни парадоксально, с особой силой заговорила в годы войны дагестанская лирика. Стихотворные послания на фронт и с фронта, письма подруги к любимому и его ответ с поля боя, песни матерей и сестер – огромен круг разновидностей лирических жанров, получивших бурный расцвет в творчестве Цадасы. Песни его пелись на фронте и в тылу.

III.

Удивительно плодотворным оказался послевоенный период жизни и творчества старейшего поэта Дагестана. Теперь, на склоне лет, умудренный богатым жизненным опытом, Цадаса создает новые вдохновенные произведения, полные любви и признательности партии, Родине, народу. Глубокие раздумья о прожитом и пережитом, серьезная озабоченность будущим вылились у него в замечательный поэтический цикл, посвященный дружбе между народами, миру на земле.

Газета «Дагестан – своим фронтовикам» с обращением народного поэта Дагестана Гамзата Цадасы. 1943 г.

Сын Гамзата Цадасы Магомед (1917–1943). Погиб под Сталинградом.

Сын Гамзата Цадасы Ахильчи (1920–1942). Погиб под Севастополем.

Поэт с первой внучкой Патимат, дочерью погибшего на войне Магомеда. Махачкала, 1947 г.

Ярко прозвучал голос поэта в 1948 г. на I Всесоюзной конференции сторонников мира в Москве. Разумеется, Цадаса не был свободен от всесильных культовых веяний, но не они определяли пафос и содержание творческого облика поэта-реалиста, остававшегося верным правде жизни и только ей.

Ярчайшей страницей в творческой биографии Цадасы этого периода следует признать создание многопланового поэтического полотна – эпической поэмы «Сказание о чабане», расцененной литературной критикой как значительное явление в современной советской поэзии и выдержавшей многократные издания в стране и за рубежом. Это правдивая поэтическая летопись коренных социальных преобразований, осуществленных в горах, образный сказ о судьбах дагестанского крестьянства, картина борьбы со старым и утверждения нового, убедительная демонстрация того, как широко раздвинулись рамки духовного мира современного горца. Устами главного героя своей поэмы Али Хирачева Цадаса говорит:

Мы не только за район — Мы за всю страну в ответе, За державу, чей закон — Справедливейший на свете. Радостно отчизну-мать Видеть в славе и расцвете, И, когда хотите знать, Мы за целый мир в ответе.

В понимании своей гражданской и патриотической ответственности за судьбы людей и общества, в утверждении этой ответственности состоит один из главных итогов творческого пути аварского поэта. Но поэт не просто декларирует свой идеал. Он дает целую программу его нравственного обоснования. Программа эта развернута поэтом в целостном цикле наставлений, обращенных к новому поколению, нравоучительных баснях и сказках, в замечательной этико-философской поэме «Уроки жизни» и др. Вот один из шедевров Цадасы:

В наших сутках есть ларцы, Их всегда двадцать четыре, Собираются туда Нашей совести созданья. В полночь ясную, когда Тишина в подлунном мире, Отопри их и взгляни, Каковы твои деянья. Сколько там никчемных дел. Сколько важных, настоящих, Сколько добрых и дурных, Сколько тусклых и блестящих? Заслужил ты похвалу Иль достоин укоризны? Сколько сделано тобой Для народа, для Отчизны?

Нас не перестает поражать широта творческого диапазона Цадасы. Выдающийся мастер поэтического слова, он явился незаурядным драматургом, трагедии и комедии которого заложили основы национального театра аварцев. Цадаса известен и как автор замечательных басен и сказок, вошедших в сокровищницу словесного искусства народов Дагестана. Перу народного поэта принадлежит ценное исследование о творчестве бессмертного классика аварской лирики Махмуда из Кахаб-Росо и его современников. Исключительно плодотворной оказалась увлеченная работа Цадасы над переводами большого цикла политической лирики и поэмы «Руслан и Людмила» А.С.Пушкина, признанными лучшими образцами поэтического перевода на аварский язык.

В одном из интервью для прессы в 30-х годах Цадаса сетовал: «Мне как воздух нужна помощь, нужно больше общения с большим миром, с нашей великой страной, больше видеть людей и их жизнь». И помощь эта пришла к аварскому поэту прежде всего от далеких русских собратьев по перу – Николая Тихонова, Владимира Луговского, Петра Павленко и многих других, которые побывали в том далеком 1933 г. в Дагестане, в Ашага-Стале, в Цада. Это благодаря заботе и вниманию представителей русской культуры многие дагестанские художники слова получили выход на всесоюзную арену. Вошел в большой мир поэзии и Гамзат Цадаса.

Гамзат Цадаса, писательница Кравченко и аварский поэт М.Сулейманов в Ташкенте на юбилее Алишера Навои в 1948 г.

На всю великую страну расширился круг его общения и дружбы. Близкими и родными стали для него имена С. Айни и Лахути, Джамбула и Гулиа, Купалы и Коласа, Табидзе и Леонидзе, Безыменского и Погодина… В переводе аварского поэта на русский язык приняли участие такие замечательные русские поэты, как Д. Бедный, Н. Асеев, Н. Тихонов, В. Казин, Н. Ушаков, Л. Пеньковский, особенно С. Липкин, с которым поэта связывала добрая дружба. Цадасу никогда не покидало чувство признательности великой русской культуре, русской художественной интеллигенции.

Незаурядной была личность Г. Цадасы, незаурядным был его талант. Они и принесли поэту всенародное признание. В 1934 г. одновременно с С. Стальским и А. Магомедовым Цадасе как «старейшему поэту, любимому широкими массами трудящихся горцев, сатирику, беспощадному разоблачителю пережитков старого быта и активному общественнику» присваивается только что учрежденное почетное звание «Народный поэт Дагестана». Тогда же поэт избирается членом Даг ЦИКа. Член Союза писателей СССР, Цадаса принимает участие в работе первых Вседагестанского и Всесоюзного съездов советских писателей в качестве делегата. Имя и дела Цадасы становятся достоянием всесоюзного читателя. В 1939 году Цадаса в числе видных советских писателей удостаивается высокой награды Родины – ордена Трудового Красного Знамени, а в 1944 и 1947 годах – орденов Ленина. В 1950 году народному поэту присуждается Государственная премия СССР. Цадаса избирается депутатом Верховного Совета ДАССР и Верховного Совета СССР.

Гамзат Цадаса достиг самых высоких ступеней признания и славы. Вместе с тем путь поэта не был сплошь усыпан розами, не всегда и не на всех этапах он был гладким и парадным. На этом пути были и крутые подъемы, и встречные ветры, и подводные рифы. Порой тяжело преодолевались барьеры и наскоки. Было время, особенно в 30-х годах, когда пролеткультовские ниспровергатели объявили поэта лишенным реальной перспективы. Вульгаризаторы зачисляли Цадасу в разряд попутчиков, дискредитировали его как выходца из чуждой среды, имея в виду духовное прошлое поэта. Со страниц республиканской газеты выдвигались хлесткие обличения Цадасы в «политической близорукости», а стихов его – в «контрреволюционной сущности». Непревзойденного мастера национального стиха высокомерно поучали, как писать стихи, и делали это случайные, малообразованные, окололитературные дельцы, карьеристы от искусства. Было время, когда поэт находился в полной изоляции. Как свидетельствовал Эф. Капиев в 1937 г., за полтора года не увидело света ни одно новое стихотворение Цадасы. Стихи его или браковались, или просто терялись в Союзе писателей Дагестана. То и дело занимались мелким подсиживанием народного поэта, а то и прямой травлей его.

Но Цадаса был испытанный борец. И он карал клеветников и пером, и словом.

Если кто спросит, скажи тихо и нежно, Что нет покоя от воробьев да сорок. Расскажи, что нет отбоя от своры клеветников, Что запутан в паутине уличных склок. То открываю, то закрываю двери судебных палат, Сюда я не был вхож до нынешних седин. Родословную деда взялись расследовать, Того, кто слег под плитой за век до революции. (Подстрочный перевод)

И в последующем широко в ходу были различного рода надуманные упреки и претензии, искусственно увязанные с известными «установками» по так называемому безродному космополитизму, по преодолению раболепия перед Востоком, по пресечению апологии «реакционного прошлого», «идеализации Шамиля и мюридизма». То и дело выдвигались стандартные обвинения в отсутствии в сатирах Цадасы положительного героя и преобладании отрицательных типов. Вкусовщина в оценках, перехлест в суждениях, ниспровергательский ажиотаж, страсть неусыпно бдеть – все это создавало ложные стереотипы реального процесса, а Гамзату Цадасе как сатирику доставалось больше всех. Но поэт оставался непоколебимым. Смело отстаивал он свои убеждения, хотя это было не всегда безопасно для его благополучия.

Гамзат Цадаса. Последняя фотография во время болезни. 1951 г.

В республике помнят, например, публичные выступления Цадасы в защиту легендарного героя Хочбара, которого в 30-х годах пытались опорочить как одиночку-разбойника, в защиту народно-освободительного характера движения горцев Дагестана, которое пытались в конце 40-х годов представить как реакционное и инспирированное из-за рубежа, в защиту подлинно национальной природы творчества знаменитого Махмуда из Кахаб-Росо, неповторимый талант которого пытались поставить в полную зависимость от средневековой арабской поэтической традиции. Цадаса с большим тактом, чуткостью и редкостной разборчивостью обращался с исторической и духовной памятью народа и умел отличать подлинно национальные, прогрессивные, гуманистические традиции от псевдонародных, реакционных наслоений и искажений. В этом проявился светлый облик Цадасы как убежденного гуманиста и просветителя, как подлинно народного поэта.

* * *

«Способность творчества есть талант, – писал В. Г. Белинский в статье, посвященной И. А. Крылову, – а способность быть народным в творчестве – другой талант, не всегда, а, напротив, очень редко являющийся вместе с первым». Гамзат Цадаса обладал и одним, и «другим». Творчество его – о народе и для народа. Он был народным поэтом в самом глубоком, широком, истинном смысле этого понятия. «Я поэт, рожденный народом, и оружие у меня, отточенное народом. И библиотекой у меня был народ, и аудиторией у меня был народ. У народа брал, народу отдавал», – говорил поэт в 1950 году в речи перед избирателями.

Наследие Гамзата Цадасы продолжает свою жизнь. Оно всегда современно. Оно живо и сегодня. Он как убежденный борец против косного и рутинного, как сторонник всего передового и прогрессивного – вместе с нами, в числе подлинных борцов за преодоление зла, за оздоровление нравов, за обновление жизни.

Памятник Гамзату Цадасе, установленный в центре столицы Дагестана Махачкале. Скульптор – заслуженный деятель искусства Дагестана Хас-Булат Аскар-Сарыджа.

…В маленьком аварском ауле Цада, расположенном у подножия скалистых обрывов на высокогорном Хунзахском плато, в скромной горской сакле, сложенной из простого местного камня, там, где родился и провел многие десятки лет жизни Гамзат Цадаса, вот уже четыре десятка лет функционирует Государственный литературно-мемориальный музей дагестанского поэта. Идут в этот музей люди из самых разных краев – из родной Аварии и многоликого Дагестана, из дальних и близких областей и республик страны, нередки и гости из-за рубежа. Идут поколения за поколениями. И вспоминаются слова, сказанные в 1977 году на юбилейном вечере Гамзата Цадасы замечательной русской поэтессой Людмилой Татьяничевой: «Юношей и девушек в далеком двухтысячном и трехтысячном году ожидает радостная встреча с вечно молодым, жизнеутверждающим талантом Гамзата Цадасы.

Вечное да живет вечно!».

Саид Араканский. (Краткий очерк жизни и творческой деятельности)[1].

А. Р. Шихсаидов.

XVII–XIX вв. – эпоха расцвета дагестанской арабоязычной литературы, дальнейшего развития собственно дагестанкой художественной и исторической традиции. Литературное наследие трех веков неразрывно связано с именами Шабана из Ободы, Мухаммада из Кудутля, Таййиба из Харахи, Дамадана из Мегеба (ал-Мухи), Мухаммада из Убры, Дауда из Усиши, Мирзаали из Ахты, Дибиркади из Хунзаха, Мухаммада сына Манилова, сына Араба, Исмаила из Шиназа, Мухаммада Яраги, Гасана из Кудали, Муртазаали из Урады, Джамалудина из Гази-кумуха, Саида из Аракани, Зейда из Куркли, Курбанали из Аргвани, Абдурахмана из Газикумуха, Мухаммадтахира ал-Карахи, Гасана Алкадари, Абусуфьяна Акаева из Нижнего Казанища, Джамаладдина Карабудахкентского, Назира из Дургели, Али Каяева и многих других.

Тематически это наследие дагестанских авторов охватывало многие дисциплины в сфере науки того времени – грамматику арабского языка, мусульманское право, комментарии к Корану, историю, догматику, этику, суфизм, поэзию, математику, медицину и др.

Как отмечал академик И.Ю. Крачковский, литература, созданная дагестанскими авторами, писавшими в XVII–XIX вв., носила универсальный характер: «… она энциклопедична, но в центре ее внимания лежат науки канонические, особенно экзегез и право… Дагестанские ученые того времени владели уже всей полнотой общеарабского наследия своих веков. В равной степени их интересовали и науки… и трактаты по математике… или по астрономии». При таком, казалось бы, богатом литературном арсенале приходится с огорчением отметить, что ни об одном из названных дагестанских авторов нельзя сказать, что его творческое наследие собрано хотя бы наполовину.

В этом контексте наиболее выгодно выгладит творчество Сайда Араканского (1763-4-1834), крупного дагестанского ученого, известного религиозного деятеля, преподавателя медресе, блестящего знатока арабского языка, арабской литературы, духовной культуры мусульманского мира, неутомимого переписчика рукописей, владельца уникальной библиотеки, автора научных работ по истории, грамматике арабского языка, арабской поэзии.

Сел. Аракани. Общий вид.

Сайд Араканский родился в селении Аракани (ныне Унцукульского района) в 1177 г. хиджры (этот год хиджры начался 12 июля 1763 г. европейского летоисчисления). Его отец – Мухаммад (ум. в 1764 г.), сын Хаджи Абубакра Аймакинского, видного и популярного в Дагестане ученого, поэта, основателя и преподавателя медресе, автора большого числа трудов. Сайд рано приобщился к чтению, получил блестящее образование по многим дисциплинам (Коран, тафсиры, турецкий язык, персидский язык, грамматика арабского языка, мусульманское право, хадисы, риторика). Становление Сайда – человека широкой эрудиции – определялось тем, что он учился у двух выдающихся алимов того времени – Абубакара Аймакинского и Гасана Старшего Кудалинского.

Генеалогию Сайда Араканского традиция возводит к курай-шитам, племени пророка Мухаммада (Саид-Мухаммад-Абубакар Аймакинский – Муавия – Муавия II – Абдулдибир Буцринский, Алеппский, Мекканский, Курайшитский).

Возведение рода к курайшитам принадлежит исторической традиции, достоверность которой следует еще подтвердить. Эту генеалогию лично записал Абубакар в конце рукописи под названием «Минах ал-Маккийа» Ибн Хаджара ал-Хайсами. Но это была генеалогия по восходящей линии.

Сел. Аракани. Старая часть села.

Обратимся к генеалогии нисходящей. У Абубакара Аймакинского и у его жены-араканинки по имени Хаджи-баба, или Айшат (дочери Гитинаваса), было четверо детей (Ахмад, Аминат, Абдурахман и самый младший по имени Мухаммад). Мухаммад родился в Аракани в 1144/1736, получил хорошее образование, в 20 лет уже хорошо знал «ал-Фава’ид ад-Дийа’ийа» Абдаррахмана Джами (ум. в 1492 г.) и другие грамматические сочинения. Мухаммад умер в селении Аракани в молодом возрасте в 1764 г., незадолго до этого у него родился сын, которому дали имя Саид.

Многие видные деятели науки и образования (Гасан Алкадари, Али Каяев, М. Гайдарбеков, М.-С. Саидов, Н.И. Покровский и др.) высоко ценили творчество ученого, его практическую деятельность по сохранению памятников письменной культуры, неутомимые усилия по приобщению своих учеников к знаниям и нравственному совершенствованию.

Литературное наследие Саида Араканского огромно. Однако оно не изучено, не собрано в полном объеме, не издано. Списки его сочинений разбросаны по всему Дагестану, попали в Америку, Европу, в страны Ближнего Востока. Но, тем не менее, литературному наследию Саида Араканского повезло больше, чем наследию других его современников. Благодаря усилиям М.Г. Нурмагомедова сохранено 500 писем ученого, в большинстве автографов, более 70 сочинений из его книжной коллекции. Али Каяеву, Магомед-Саиду Саидову, Магомеду Нурмагомедову, Мансуру Гайдарбекову принадлежит заслуга по выявлению ценных биографических сведений о нем, о литературном наследии ученого.

Мансур Гайдарбеков писал о следующих сочинениях Саида Араканского, дошедших до нас:

1) «Ад-Дурра аз-закийа фи шарх ал-Васийа ас-Сарсарийа» (). Это комментарий к касыде религиозного, дидактического характера (Rudolf Mach. 1977. № 2867). Касыда написана в 1196/1781 г., когда автору было 19 лет. Автограф этого сочинения принадлежит М.Г. Нурмагомедову.

2) «ал-Хаватир ал-лавами‘ фи асрар ал-каса’ид ал-джавами‘» () («Сверкающие идеи о тайнах всеобъемлющих касыд»). Это комментарии и объяснения, которые Саид Араканский дал к стихам своего деда Абубакара Аймакинского на арабском языке. Касыд всего 13, все они на аварском языке, это в основном проповеди и дидактические тексты. Саид выбрал для комментирования только пять касыд. Эта работа выполнена в 1783 г., когда был жив еще его знаменитый дед, который одобрил работу внука, но выражал сожаление, что ряд аварских касыд остался без комментариев.

Относительно комментариев М.Г. Нурмагомедов писал: «Такое или подобное такому никто не слышал от людей науки в Дагестане, кроме как от Саида, который был юношей 20 лет. Оба этих сочинения, написанные собственноручно Саидом, хранятся у меня на правах наследника, так как я шестой «по генеалогии» Саида: мой отец Нурмухаммад, сын Каримат, дочери Кади Саду, сына Хаджи-баба, дочери выдающегося ученого Саида, а я шестой в этом перечне)».

3) «Касыда о порядках и методах обучения, она встречается почти во всех библиотеках дагестанских алимов и знатоков арабской литературы».

4) Касыда о «сердечных заболеваниях» () чисто суфийская тема. (РФ ИИАЭ, ф. 14. № 2092(и).

5) «Нисф ал-иман», () текст чисто религиозного содержания. Рукопись также хранится в фонде восточных рукописей Института ИАЭ, в копии Хасана аш-Шукди (Ф. 14. № 106).

6) «Танбих ал-талиб ан тазйин умрихи-л-галиб» () (об артикуляции в арабском языке, об относительных прилагательных. Рукопись хранится в фонде восточных рукописей (РФ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 104). Переписчик – Хасан аш-Шукди, 1272/1855.

7) «ан-Наджат фи тахридж ал-махаридж ва-с-сифат» () – сочинение по фонетике, о месте и способах артикуляции. Рукопись хранится в фонде восточных рукописей (Ф. 3. Оп. 1. Д. 193). Автограф хранится у М.Г. Нурмагомедова.

8) Грамматический анализ и искусство чтения суры «ал-Фатиха» под названием «ал-Вадиха фи таджвид ал-Фатиха» ().

9) Материалы продолжительной письменной полемики по самым разным вопросам между Саидом Араканским и Махди-

Мухаммадом Согратлинским. Они хранились, по словам Мансура Гайдарбекова, в библиотеке Махди-Мухаммада в Согратле и в других рукописных собраниях.

10) «ал-Кавл ас-садид фи джаваб Саид» () (РФ. Ф. 14. № 654). Переписчик Джамаладдин ал-Гумуки.

11) Завещание Саида Араканского, оно переписано в 1291/1874 г. Али из Усиши (Фонд М.-С Саидова № 55 (34). Копия завещания отмечена 1305/1837.

12) Наибольшей популярностью пользуется его историко-биографический трактат «ал-Джавахир ар-рафийа фи хакикат мазхаб ахл ас-сунна () – «Благородные драгоценные камни об истинности мазхаба суннитов») – это история раннего халифата, точнее, жизнеописание пророка Мухаммада, рассказы о знаменитых религиозно-правовых школах. Однако содержание трактата гораздо шире (например, много места уделено обязанностям имама, характерным чертам имама – он должен быть справедливым, благородным, сильным сердцем; имеется экскурс на тему об имамах в истории).

Сочинение было широко распространено в Дагестане, но до сих пор не изучено, не издано. Лучший рукописный список «ал-Джавахир ар-рафийа» хранится в США, в Принстонском университете. Он переписан в 1240/1824 г., а написан Саидом в 1818 г. по просьбе Махди-шамхала, предложившего ученому составить книгу относительно «мазхаба суннитов». Археографическая экспедиция обнаружила в Дагестане другой список этого сочинения, который переписал «лучший из кадиев, крупный ученый Газимухаммад из Йерси, кади Маджалисского участкового суда».

Кстати, в библиотеке Принстонского университета хранятся два ранее неизвестных сочинения, принадлежащих перу Саида Араканского. Первое (Robert Mach, № 5160) носит название «Аджвиба ан ас’илат ад-Дарбанди» ()

– «Ответы на вопросы ад-Дарбанди») – это ответы Саида на вопросы дербентского ученого по проблемам права, морали, этики, догматики. Второе – это ответы Араканского на вопросы местного правителя – шамхала по проблемам теории власти халифата, легитимности имамата.

Сел. Аракани. Район старого селения.

Сел. Аракани. Старая улочка.

Мы можем проследить истоки интереса Саида Араканского к этой теме. И.Ю. Крачковский обратил внимание на то, что знаменитый историк и историограф Шамиля Мухаммадтахир ал-Ка-рахи (1809–1880) упомянул книгу «Инсан ал-уйун» – очень популярную биографию Мухаммада, составленную ал-Халаби, иначе называемую «ас-Сира ал-Халабийа» (GAL II, 307). Эта рукопись была переписана Саидом Араканским. Когда Шамиль вынужден был покинуть Ахульго, «он вышел из дому в боевом снаряжении, оставив свои книги и все пожитки там. Он ударил рукой по рукописи «Инсан ал-уйун», переписанной известным ученым Саидом ал-Харакани, и воскликнул: «Какому врагу в руки ты попадаешь!». Впоследствии эта рукопись опять оказалась в библиотеке Шамиля. Как писал ал-Карахи, «Аллах Всевышний своим прекрасным могуществом вернул эту книгу в руки Шамиля: он овладел ею вновь через некоторое время». Ныне эта рукопись хранится в библиотеке Принстонского университета США.

Перед исследователями творчества Саида Аракансакого стоит задача как адекватного академического перевода с арабского языка всех сочинений ученого, так и сравнительного анализа различных списков, обнаруженных в последнее время. Подобного рода работа не проведена. Однако этому должна предшествовать еще одна работа – издание библиографических исследований и переводов текстов, выполненных М. Гайдарбековым и М.Г. Нурмагомедовым и находящихся в настоящее время в Рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН.

Саид Араканский оставил богатое эпистолярное наследие. М.Г. Нурмагомедов пишет о находящихся у него 500 письмах ученого, но не уточняет, идет ли речь об автографах или же о копиях. Эти письма – ценное наследие ученого. Именно в них отразились многогранный литературный талант автора, его жизненная позиция, его огромные знания, интерес к реальной жизни. Письма эти – самые актуальные, самые злободневные отклики на общественно-политические события и на обыкновенный быт времени.

Они обращены как к правителям (Махди-шамхал, Аслан-хан, Сурхай-хан, Ахмед-хан), знаменитым ученым (Мухаммад ал-Йараги), так и к простым людям, к джамаатам, жителям многих селений (Урахи, Урма, Салта, Могох, Усиша, Аракани, Акуша, Губден, Кудутль, Кумух, Харахи, Чох, Гимры). Ряд писем Араканского хранится в РФ ИИАЭ (Ф. 16. Оп. 2. № 719, 738, 908, 1052; Ф. 16. Оп. 3. 1330–1347) и в Фонде М.-С. Саидова.

Тема писем адресатам или ответы на письма – злободневные общественные отношения и обычно бытовые заботы: продажа земельного участка, назр у мусульман, порядок принятия шахадата, возвращения долга, проблема ишкиля, получения жира для освещения мечети, «принципы» развода, определение начальных дней месяца, наследственное право, полнолуние, судьба рукописей «ас-Сахих» ал-Бухари и «Тафсир ал-Джалалайн» – т. н. «Комментария к Корану двух Джалалов», т. е. Джаладдина ал-Махалли (ум. в 1459 г.) и Джаладдина ас-Суйути (ум. в 1505 г.), наставление правителю с призывом к справедливости, жалоба по поводу уничтожения богатой библиотеки ученого.

Мансур Гайдарбеков дал прекрасную характеристику переписке Саида. «Это настоящий клад, своими бесчисленными, красноречивыми, написанными замечательным, своеобразным почерком письмами он прямо наводнил весь Дагестан. Кому только он ни писал: он писал ханам и шамхалам, богачам и беднякам, алимам и невеждам, аулам и обществом – это письма любых форм и содержания… все они написаны со вкусом, простым, плавным классическим арабским языком, не допуская не только малейший грамматической ошибки, но и стилистических и риторических несоответствий и неясностей». Мансур Гайдарбеков писал также, что Саид прекрасно знал арабскую поэзию, в частности, макамы Бади‘ аз-Заман (ум. 1007) и цикл новелл ал-Харири.

В коллекции М.-С. Саидова хранятся фотокопии писем, написанных Саидом Араканским (от своего имени и от имени других лиц, от сельских обществ). В числе адресатов – ученые, духовные, политические деятели, частные лица – письма первому имаму Газимухаммаду, правителю Ахмед-хану, правителю Тарковского шамхальства Махдихан-шамхалу, выдающемуся дагестанскому ученому, устаду накшбандийского тариката Джамаладдину Газикумухскому, сельским кадиям.

Перевод нескольких писем Саида Араканского издан Гаджиевым В.Г. и Рамазановым Х.Х. В Фонде восточных рукописей хранится также около 20 писем ученого (РФ. Ф. 16. Оп. 1. № 379, 843, 1579, 1976, 1685; Оп. 2. № 234, 238, 519, 722, 877, 1457, 1640; Оп. 3. № 1330, 1347).

Среди них – письмо ученому ал-Азхара Шафи ас-Сугури (Согратлинскому) – ответ по проблемам назра; кади Нурмухаммаду ал-Кудуки (из сел. Кудутль) о наследовании имущества; кади Хасану (Гасану) с просьбой вернуть книгу «Шарх Шама’ил» ат-Тирмизи; записки об ишкиле «в наши дни» и др.

В чем феномен Саида Араканского? Что лежало в основе становления его личности? Как известно, XVIII век занимает особое место в истории письменной культуры и духовной жизни дагестанского общества, в формировании особого характера литературной традиции. Для Дагестана это была эпоха универсализации научной мысли, четкого обозначения научных школ (школы Мухаммада из Кудутля, Дауда из Усиши, Гасана Старшего из Кудали, Дамадана Мегебского, Дибир-кади Хунзахского, Саида Шиназского), время повышенного интереса к некораническим наукам – арифметике, математике в целом, медицине, практической астрономии.

Это было время значительного роста письменной культуры, ориентированной на дагестанское селение. Политическая децентрализация, своего рода демократизация общественной жизни, выдвинув сельские общества и их союзы на гребень политической жизни, не прошли бесследно и для сферы культурной жизни. Как никогда раньше, крупные населенные пункты стали очагами культурных традиций. Административные, политические и экономические центры выполняли функции интеллектуальных лидеров. Эти крупные селения выступали в роли городов. В них была сосредоточена интеллектуальная жизнь микрорегиона, связи микрорегионов в сфере культуры были обычным явлением.

Цахур, Рутул, Ахты, Могох, Хучни, Кумух, Корода, Эндирей, Мачада, Унцукуль, Хунзах, Цудахар, Акуша, Гапшима, Кахиб, Тарки, Карата, Урахи, Хуштада, Кубачи, Цугни, Курах и многие другие селения – в них существовали большие мечети, медресе со значительным фондом разнообразной книжной продукции. Кстати, в XVIII в., особенно в его середине, в связи с разгромом Надир-шаха вырос престиж медресе (в Мегебе в 1744 г. построена, например, мечеть в честь разгрома «грозы Вселенной»).

Бигорафия Сайда Араканского, составленная М.Г. Нурмагомедовым. Начало. Рук. фонд ИИАЭ.

Список писем Сайда Араканского, составленный М.Г. Нурмагомедовым (фрагмент).

Одним из таких селений является Аракани, древний аварский населенный пункт, имевший устойчивые литературные традиции. Здесь жил Мухаммад, сын Дибирилава Араканского (умер в 1743 г.), ученик Мухаммада из Кудутля, автор грамматического комментария к толкованию Динкузи «Марах ал-ар-вах» Ибн Масуда. В коллекции М.-С. Сидова (№ 67(58) имеется сборник астрологических и математических трактатов и текстов различных авторов, в том числе и Мухаммада, сына Дибирилава Араканского, составленный в 1154/1739-40 г.

Здесь жил другой Мухаммад, сын Дибирилава Араканского, который в 1783 г. написал трактат по теории стихосложения «Рисала фи ‘илм ал-‘аруд» (), копия которого хранится в Принстонском университете.

В 1188/1793 г. Кебед, сын Газиява из Аракани, переписал «Дербенд-наме» – важное историческое сочинение, составленное в Эндирее в конце XVI в., но посвященное событиям V–X вв. Имеются и другие сочинения, переписанные им же. Например, 25 сафара 1227/10 марта 1812 г. он переписал «ал-Мавахиб ал-ладунийа» Ахмада ал-Аскалани. Д.М. Алхасова обнаружила в РФ Института ИАЭ текст «Футухат ал-Маккийа», переписанный им в Аракани в 1204/1790 г.

В Аракани жил Мухаммад, сын Мусита, который переписал в 1778 г. два грамматических трактата – сочинение Хасана ал-Астарабади (ум. в 1315 г.) под названием «ал-Вафийа ли-Шарх ал-Кафийа» и комментарий дагестанского ученого Мухаммада, сына Манилава (XVII в. – начало XVIII в.) под названием «Истиара» ( «Метафора»). В свое время оба этих сочинения были куплены Шамилем в 1845 г., с собственноручной записью имама: «Из книг Шамиля. Она куплена законным путем у наследников Мухаммада, сына Мусита». Именно в Аракани написано сочинение по морфологии арабского языка «Ха-шийат Дибирилав» Дибиром Араканским (РФ ИИАЭ. Оп. 14. Ф. 1. № 140), переписчик – Мухаммад б. Нурмухаммад ал-Уради. 1271/1854 г.).

Так выглядело в XVIII в. Аракани, в котором учился, жил и творил Саид Араканский, селение, где традиции арабо-му-сульманской научной жизни заняли надежные позиции. Но был еще один фактор, не менее значимый, чем факторы, уже названные. У Саида были замечательные учителя. Он учился у нескольких преподавателей, но становление Саида – человека широкой эрудиции – определилось прежде всего под влиянием двух выдающихся алимов своего времени – Абубакара Аймакинского и Гасана Старшего Кудалинского.

Абубакар Аймакинский, дед Саида и «один из наиболее известных в Дагестане правоведов» (М.-С. Саидов), умер в 1791 г., похоронен в селении Аракани. Надмогильная эпитафия гласит:

Перевод: «Это усыпальница шейха имама, обладающего знаниями (о Боге) Хаджжи Абубакара ал-Аймаки (Аймакинского) – по месту рождения, ал-Аракани (Араканского) – по месту жительства, ал-Макки ал-Курайши (Мекканского, Курайшитского) – по происхождению и генеалогии 1205 год». Этот год соответствует 1791 г.

Ниже имеется следующий текст:

«Это надмогильное сооружение поставили Мухаммад, сын Хаджиява и Мухаммад, сын Мухаммы, сына Атилава. 1127 (очевидно, 1227/1812 – А.Ш.). [Это] могила шейха, выдающегося ученого, его внука [Саида…]». Продолжение текста не сохранилось.

Сравнение различных текстов показало, что наиболее точная дата смерти Абубакара Аймакинского – 10 июня 1791 г. В рукописи, принадлежащей жителю селения Охли Левашинского района, мы нашли (1971 г.) следующую запись:

Перевод: «Истинный ученый ал-Хаджж Абу Бакр (Абубакар) ал-Аймаки скончался 8 шавваля 1205. Его могила находится на кладбище (селения) Аракани». 8 шавваля 1205 г. хиджры соответствует 10 июня 1791 г. Дата рождения Абубакара Аймакинского точно неизвестна, но М.Г. Нурмагомедов сообщал, что ученый жил более 82 лет.

Абубакар Аймакинский учился в Аймаки, Аргвани, Зирих-геране, Акуша, Аракани, его учителями были Ибн Дибирилав, ученик Мухаммада из Кудутля, Али Хаджияв, Аишил Али. Он получил блестящее образование (сначала он учился в медресе деда, где изучал грамматику, фикх, хадисы, завершил свое образование у Гасана Старшего из Кудали, у которого прошел курс риторики), был одним из самых известных и влиятельных правоведов (он был кадием в Могохе, Кудутле, Аракани, Кубачи), пропагандистом арабо-мусульманской культуры в Дагестане, поэтом. Он основал медресе, где и преподавал.

Абубакару Аймакинскому принадлежит ряд трудов, среди них:

1) «Васа’ил ал-лабиб Шарх Фада’ил ал-хабиб» – биография Мухаммада, написанная в селении Акуша. Копия 1272/1839 г.

В селении Дибгалик Дахадаевского района, в коллекции Кадила (Раджаба) имеется экземпляр «Васа’ил ал-лабиб», переписанный сыном ученого Абдаррахманом: «Завершил бедняк Абдаррахман (переписку) книги «Васаил ал-лабиб», принадлежащей перу его отца Абубакара ал-Аймаки в зу-л-када 1182 (март или апрель 1769 г.). Переписка выполнена для его брата Хаджж… Али Зирихгеранского в Большом Кубачинском медресе». В Рукописном фонде ИИАЭ имеется текст 1284/1867-8 г., переписанной Мухаммадом ал-Кулзи (Кульзеб, ныне Кизилюртовского р-на), и другие более поздние списки.

Сел. Аракани. Северо-восточная часть селения.

2) Написанный в 1191/1777 или в 1194/1780 г. юридический трактат «И‘лам ат-тилмиз би ахкам ан-набиз» () – об отношении к употреблению вина (РФ. Ф. 14. оп. 1. № 88, 1910 а, 2069 а). Автограф хранится у М.Г. Нурмагомедова. Сочинение закончено в 1191/1777 г. у «достойного, совершенного, истинного, тонкого ученика Мухаммада, сына Багучилава ал-Мачади. В колофоне так и указано: «Сочинение Илам ат-тилмиз би-ахкам ан-набиз в 1191 г. (переписанное у достойного, совершенного, истинного, глубокого алима Мухаммада, сын Багучилава из Мачады».

В РФ ИИАЭ (Ф. 14. № 2069 а) – копия 1224/1966-7, выполненная Гази ал-Карати (из сел. Карата, ныне Ахвахского района). Имеется также список 1194/1780 г.

3) Несколько полемических трактатов, в том числе и «аз-За-джир ан мавалат ал-фаджир» (РФ Ф. 14. Оп. 1. № 1656 а) – трактат, направленный против идеи несправедливости. Сочинение это известно в нескольких списках (в сборной рукописи, принадлежащей жителю сел. Охли Левашинского района Расулу Мирзагаджиеву – список 1327/1909 г., в копии ал-Хаджж Дибир ал-Ма‘али (из селения Маали, ныне Гергебильского района). Автором сочинения («составил и сочинил») назван Абубакар Аймакинский («с Муавиивии Буцринского» из сел. Буцра, ныне Хунзахского района). В этом же сборнике стихотворение Аймакинского.

4) 13 стихов на аварском языке. Они изданы Мухаммад-Мирзой Мавраевым.

Абубакар Аймакинский был хорошо знаком с известным ученым Ибрахим-Хаджиявом из Урады, Мухаммадом и Пати-матилавом из Мачады. Дагестанские востоковеды обнаружили ряд ценных рукописей, переписанных Абубакаром или же в его медресе:

1. В 1170/1756-57 г. «Али, сын Мирза ал-Варайми переписал у великого устада, выдающегося ученого Хаджжи Абубакара ал-Аймаки «Тафсир ал-Джалалайн» («Комментарий двух Джалалов»)» – знаменитый комментарий, написанный двумя знаменитыми Джалалами – учителем и учеником Джамаладдином Мухаммадом ал-Махалли (ум. в 1459) и Джаладдином Абдаррахманом ас-Суйути (ум. в 1505).

2. Во время учебы у Аишил Али аз-Зирихгерани в Кубачи Абубакар переписал «Шарх Джам‘ ал-джавами‘», о чем сделана соответствующая запись в конце рукописи. Это сочинение шафиитского законоведа Абдалваххаба Таджаддина ас-Субки (ум. в 771/1370) по проблемам мусульманского права.

3. Известно письмо Абубакара Аймакинского жителям Эндирея, Аксая и др. с призывом вести борьбу за чистоту ислама, против неверующих (хранится в Дагестанском объединенном историческом и архитектурном музее).

4. Во время археографической экспедиции автор этой статьи видел в селении Дургели третью часть «Тухфат ал-мухтадж Шарх ал-Минхадж» известного правоведа Ибн Хаджара ал-Хайсами (ум. в 974/1567), переписанную «с почерка» Абубакара Аймакинского в 1212 (1803).

5. В 1907 г. в Темир-Хан-Шуре, в типографии М.-М. Мавраева был издан популярный трактат «Минхадж ат-талибин» ан-Навави (ум. в 1277). Переписчиком литографического издания был известный каллиграф Мухаммад ал-‘Ури (из сел. Уриб), который сверял текст с рукописью Абубакара Аймакинского, считавшейся особо надежной.

6. В библиотеке Абубакара Аймакинского имеется экземпляр «Минхадж ал-абидин» ал-Газали, переписанной в 1088/1677-78 Хамзатом, сыном Хасана ал-Кухури (из Гоора).

7. В 1984 г. археографическая экспедиция обнаружила в акушинской мечети сочинение Ибн Хаджара (восьмая четверть «Тухфат ал-мухтадж»), переписанное в 1170/1777 Мухаммадом Акушинским «у его шейха, подвижника, (глубокого как) море, превосходящего своих сверстников, уникума эпохи шейха (единственного в своем роде) Абубакара Аймакинского».

8. В Дагестанском объединенном историческом и архитектурном музее имеется рукопись «Тафсира», переписанного у Абубакара Аймакинского.

9. В коллекции М.Г. Нурмагомедова хранится сборная рукопись, почти полностью переписанная (или написанная) Аймакинским. Состав сборника: Завещание Абубакара Аймакинского, без даты; Рассказ Аймакинского о его пребывании в хадже в 1160/1747 г., автограф; часть «Китаб ал-идах» ан-Навави, переписанная Абубакаром в 1160/1747 г.; «Китаб аз Заваджир ан ифтирак ал-каба-ир» – книга Ибн Хаджара о 467 тяжких грехах, переписанная им же в 1160/1147 г.; большое число стихов, касыд, принадлежащих средневековым арабским поэтам. Завершает книгу переписанный Аймакинским «Чудесный рассказ, легенда о сказочных событиях, имевших место в сел. Ириб в 1076/1667-8 г.».

10. В РФ Института ИАЭ хранится рукопись (Ф. 14, № 145) «Хашийат Дауди» с предисловием Абубакара ал-Аймаки.

Абубакар Аймакинский передал Саиду не только свои обширные знания, к внуку по праву перешли его рукописное наследие, богатая библиотека и, конечно, его медресе. М.Г. Нурмагомедов, потомок Саида, рассказывал, что в его коллекции имеется 72 рукописи, переписанные Аймакинским (рукописная коллекция изучается А.Р. Шихсидовым, Н.А. Шихсаидовой и А.М. Нурмагомедовым).

Во времена Саида Араканского союз знаний и учебы был обычным явлением. Ученый одновременно создавал свое медресе, руководил им, преподавал там. Все видные дагестанские алимы считали само собой разумеющимся единство научного знания и образования. Отсюда – особый престиж отдельных медресе, преподавателей, широкая практика передачи способного ученика от преподавателя к преподавателю.

Медресе Саида Араканского пользовалось огромной популярностью, считалось одним из лучших в Дагестане, в нем прошли обучение представители многих народов Дагестана. В их числе видные впоследствии политические деятели, ученые, преподаватели мусульманских школ, имамы Газимухаммад, Гамзат, Шамиль, идеолог освободительного движения в Дагестане и Чечне Мухаммад (Магомед) ал-Яраги, историограф и единомышленник Шамиля Мухаммадтахир ал-Карахи, известные алимы, наибы, политические деятели Даитбек из Голотля, Загалав из Хварши, Ташев-хаджи и Идрис-хаджи из Эндирея, Нурмухаммад-хаджи из Хунзаха, Йусуф из Аксая, Мирзаали из Ахты, Абдурахман из Казанища и многие другие. Как рассказывает М.Г. Нурмагомедов, Сайд Араканский говорил, что только хороших учеников у него было 400. У Сайда были ученики из Ширвана и Карачая. В медресе преподавали фикх, логику философию, астрономию, языки. Рассказывали, что он любил преподавать на четырех языках (арабском, кумыкском, тюркском, кубачинском).

Он отличался исключительным трудолюбием, жаждой знаний, высоко ценил памятники письменной культуры. Его библиотека – богатейшая на Кавказе (900 рукописей). Книжная коллекция хранила произведения лучших представителей научной мысли народов Ближнего Востока, Средней Азии, Дагестана. К сожалению, эта уникальная коллекция до нас не дошла в полном объеме, вернее, до нас дошли ее жалкие остатки.

В своем письме к Мухаммаду ал-Яраги Сайд Араканский жаловался на печальную судьбу рукописей во время нападения Гамзатбека на селение Аракани: «разрушили дом, ограбили имущество и множество драгоценных книг».

Письмо Сайда Араканского Сурхай-хану (фрагмент).

В личной беседе с автором статьи М.Г. Нурмагомедов рассказал (1975), что библиотека Саида Араканского была разрушена в 1830 г. отрядом во главе с Газимухаммадом, который «ворвался в дом Саида в Аракани, когда тот был в гостях у Аслан-хана Кюринского, разрушил дом ученого, вылил вино, бросив в него рукописи (их было до тысячи). Передают, что по пути в Аракани Саид встретил одну старуху, которая ехидно сообщила ему о гибели библиотеки: «Саид, что-то твои рукописи плавают в вине». Саид не выдал своего горя и ответил: «Ну и пусть! Это им по заслугам – они же противоречили друг другу».

Впоследствии (1980 г.) М.Г. Нурмагомедов рассказал, что «внук Саида собрал остатки разгромленной коллекции – 71 книгу, и все они находятся сейчас у меня».

Переписка книг была одним из важных путей пополнения книжного собрания. Мы пока мало знаем о Саиде Араканском как о переписчике. Исследователи отмечают, что он скопировал 200 рукописей. Однако мы знаем около десятка рукописей, переписанных им или же в его медресе.

В одной из частных библиотек Махачкалы мы нашли рукопись по практической астрономии, переписанную в 1325/1907 г. Ханмухаммадом Аварским, но с копии, выполненной Саидом. В свое время это сочинение было в руках знаменитого Мухаммада Кудутлинского, который записал в конце, что он скопировал ее с авторского экземпляра в 1115/1700 г.

В Принстонском университете (Rudolf Mach, № 2136) хранится знаменитое сочинение Мухаммада ал-Биркави (ум. в 1573) по мусульманской догматике «ат-Тарикат ал-Мухамадийа», переписанное Саидом Араканским в 1221/1806 г. В 1241/1825 г. он переписал «Хайат ал-вусул ила Шарх Лубб ал-усул» Закарийи ал-Ансари (материалы археографической экспедиции).

В политической жизни Саида Араканского были, однако, действия, которые вызывали острую критику многих современников, получили неоднозначную оценку. В частности, по отношению к движению 20-50-х гг. XIX века на Северо-Восточном Кавказе Саид Араканский и имамы стояли на различных, явно противоположных точках зрения. Он был противником активных военных действий против царских войск, пропагандировал мирное решение взаимоотношений с Россией. Его многочисленные ученики разделились также на два противоположных лагеря: одна часть из них активно участвовала в народно-освободительном движении (Газимухаммад, Гамзат, Шамиль, Саид Игалинский, Мухаммадтахир ал-Карахи, Дайтбек Гоготлинский, Идрис Эндиреевский, Загалав из Хварши, Ташев-хаджи Эндиреевский и др.), а другая часть выступала сторонниками царских властей (Нурмухаммад-кади Хунзахский, Йусуф ал-Йахсави, Кади из Ак-сая, Мамакиши Эндиреевский, Мирзаали Ахтынский, Абдаррахман Казанищенский, Аййуб-кади Дженгутаевский).

Он вынужден был бежать в Дженгутай под покровительство Ахмед-хана Мехтулинского. Скончался он в 1834 г. в селении Аракани, где и похоронен. В одном из своих писем к Мухаммаду ал-Йараги он писал: «Моему любимейшему ученику… Мое желание – быть похороненным в могиле, которую выкопал рядом с могилой моего деда».

Значение Саида Араканского в культурной, идеологической жизни дагестанского общества огромно. Политическую, духовную, идеологическую жизнь Дагестана конца XVIII – и всего XIX века невозможно представить без личности Саида Араканского. И.А. Казем-Бек писал: «В номенклатуре ученых Востока более пятидесяти громких имен принадлежат Дагестану; там были, как и есть ныне отличные (по мусульманской оценке) филологи, философы и законоведы».

Выдающийся востоковед определил место дагестанских ученых в общей системе арабо-мусульманской культурной традиции. Саид Араканский занимает ведущее место в рядах представителей духовной элиты Дагестана последней четверти XVIII – первой четверти XIX вв.

Предстоит значительная текстологическая и источниковедческая работа, выявить все сочинения и письма Араканского, осуществить сравнительный анализ различных списков его основных сочинений. Конечно, большие трудности встанут на пути тех, кто возьмется за перевод многочисленных арабских текстов Саида Араканского с учетом идеологических приоритетов того времени и политических взглядов ученого. Особое внимание следует уделить изучению сельской общины и духовного облика селения в XVIII в., работы араканского медресе, творческого наследия Абубакара Аймакинского, его рукописной коллекции, т. е. тех факторов, которые определили становление личности и творческого наследия одного из самых ярких представителей дагестанской науки и культуры второй половины XVIII – первой трети XIX вв.

Сел. Аракани. Главный вход в старое здание мечети.

Сел. Аракани. Мечеть и медресе.

Творчество Саида Араканского давно стало предметом всевозрастающего внимания исследователей официальных царских властей, современной историографии.

Историограф Шамиля Абдурахман Газикумухский одним из первых в дагестанской историографии обратил внимание на «известнейшего из дагестанских ученых, наиболее сообразительного и искуснейшего из них во всех науках Саида Араканского». Абдулла Омаров среди известнейших ученых в Дагестане называет Абубакара Аймакинского, Дауда Усишинского, Мухаммада Кудутлинского и продолжает: «Потом Дамадан Мухинский… Затем известен Саид Араканский, явный враг шариатистов и противник бывшего своего ученика Кази-Магомы (Казимуллы), который вызвался первый восстановить в народе шариат и уничтожить адат…» Абдулла Омаров обратил также внимание на «свободомыслие» Саида в некоторых вопросах мусульманских предписаний: «Саид Араканский, по словам одного из горских писателей, позволял себе и даже другим курить, пить хлебную водку и бузу, доказывая, что это не запрещено шариатом. Я сам видел также Муртузали Гидатлинского, как он иногда курил. Он не был отступником шариата, но, тем не менее, терпеть не мог тех из мулл, которые соблюдали слишком строго всякие мелочи религиозных правил».

Секретарь и историограф Шамиля Мухаммедтахир ал-Кара-хи (1809–1880) в своем знаменитом трактате «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах» передает, что после смерти Газимухаммада Саид Араканский давал советы относительно останков первого имама: «Известный ученый Саид ал-Харакани приказал русским не оставлять трупа для захоронения в гимринской земле, доказывая им, что если они похоронят его в Гимрах, то мюриды будут посещать его могилу, собираться и приводить в движение междоусобицы и пороки». Его совета послушали: Газимухаммад был похоронен в Тарках.

Эпитафия на могилах Абубакара Аймакинского и Сайда Араканского.

Сел. Аракани. Сооружение над могилами Абубакара Аймакинского и его внука Сайда Араканского.

Духовное завещание Сайда Араканского.

Члены археографической экспедиции у сел. Аракани.

О научном наследии Саида и его знаменитого деда Абубакара упомянул известный дагестанский ученый, поэт и просветитель Гасан Алкадари (1834–1910): «К числу ученых писателей в Дагестане относится также Гаджи Абубакар-эфенди Ибн Мо-авия. Этот просвещенный житель селения Аймаки Аварского ханства был весьма правдивой и благочестивой личностью. У него есть несколько самостоятельных произведений по юриспруденции. Умер он в 1205 (1791). Также к числу настоящих ученых писателей в Дагестане относятся Гаджи-Ибрагим-эфенди Урадинский, Гасан-эфенди Кудалинский, Салман-эфенди Тлохский, Хадис-эфенди Мачадинский, Богчалау-эфенди Мачадинский, Харад-эфенди Арчинский, Саид-эфенди Шиназский, Гасан-эфенди Салтинский, Юсуф-эфенди Салтинский, Саид-эфенди Араканский и Магди-Магомед-эфенди Согратлинский. У каждого из них есть свои произведения. В частности, Араканский Саид-эфенди много преподавал, написал собственноручно много арабских книг и оставил много трудов своих. Почерк у него был весьма убористый и красивый; у него много стихотворений и прозаических произведений».

Исследователи творчества Гасана Алкадари справедливо отметили, что ученый не только писал о творчестве Саида Араканского, но также впервые в дагестанской историографии поставил вопрос о культурном наследии XVIII–XIX вв. как неотъемлемой части дагестанской арабо-мусульманской литературной традиции.

Политический же аспект творческой деятельности Саида Араканского ясно прозвучал в книге известного историка Н.И. Покровского. В разделе, посвященном дагестанскому ученому, он писал: «Среди мусульманских ученых мулл были не только сторонники тариката, а тем более – его радикальных мер. Нашлось много мулл, которые предпочли не участвовать в проповеди газавата. Наиболее видным представителем этой группы явился кадий Араканский Саид. Он вообще не был склонен к слишком точному следованию шариатским правилам… Саид Араканский был широко известен в Дагестане как ученый и пользовался большим авторитетом. Но он нисколько не сочувствовал отмене адатов и готов был выступить против Курали-Магомы и его учеников. Уже это одно обстоятельство сближало Саида с позициями ханов и царизма».

Российская официальная печать также уделила серьезное внимание жизни и творческой деятельности Саида Араканского.

Наиболее обстоятельную характеристику жизни и творческой деятельности с использованием большого числа местных источников на арабском языке и богатого полевого материала, на базе изучения сочинений Саида Араканского и его деда Абубакара Аймакинского дали сотрудники Института ИЯЛ (ныне Институт ИАЭ) М. Гайдарбеков (РФ Ф. 3. Оп. 1. Д. 162. С. 161–180) и М.Г. Нурмагомедов (РФ Ф. 3. Оп. 1. Д. 9436). Подробно о вкладе этих двух замечательных знатоков дагестанской литературной традиции и арабской поэзии будет изложено в самостоятельной статье. М.-С. Саидов также интересовался творчеством Саида. В фонде его рукописей хранится около 100 фотокопий, в том числе копий его писем (имаму Газимухаммаду аварскому, правителю Ахмад-хану, правителю Тарковского шамхальства Махдихан-шамхалу, устаду накшбандийского тариката Джамалуддину Газикумухскому, сельским кадиям и т. д.). М.-С. Саидов озаглавил этот набор фотокопий «Переписка Саида Араканского и других».

В коллекции М.-С. Саидова имеются также сборник назиданий и наставлений «Йакутат ал-мава‘из» Абу-л-Фарадж Ибн Джавзи, переписанный Саидом Араканским в 1239/1824-25 н.; сочинение Абдалмалика ал-Саалиби (ум. в 1038 г.) по грамматике арабского языка «Самар ал-кулуб фи-л-мадаф ва-л-мансуб» (), переписанный Саидом в том же году.

В 2004 г. в селении Аракани Гергебильского района состоялась научная конференция, посвященная 140-летию со дня рождения Саида Араканского. В ее работе приняли участие ученые, преподаватели вузов Дагестана и земляки ученого. Затем юбилейная научная конференция прошла в Махачкале, в актовом зале Дагестанского научного центра РАН.

Обстоятельному анализу жизненного пути и деятельности Саида Араканского посвящена работа ведущего сотрудника.

Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН профессора А.С. Гаджиева, опубликованная в 2006 г.

А.С. Гаджиев на основе материалов официальной прессы и литературы XIX в., сведений дагестанских авторов, еще не введенных в научный оборот (Мансур Гайдарбеков), известных страниц русской литературы первой четверти XX в. (Николай Залетный) дал обзор жизни и общественно-политической деятельности Саида Араканского, в том числе и сведения об участии Саида Араканского в освободительной борьбе народов Дагестана.

Автор привлек большое число опубликованных работ российской прессы, сочинения дагестанских авторов (в том числе и хранящиеся в Рукописном фонде Института ИАЭ ценные опубликованные материалы Мансура Гайдарбекова, Магомеда Нурмагомедова), впервые ввел в научный оборот текст стихотворения русского поэта Николая Залетного, посвященного Саиду Араканскому.

Литература.

1. Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний Саййида Абдурахмана, сына устада шейха тариката Джамалуддина ал-Хусайни о делах жителей Дагестана и Чечни. Пер. с араб. М.-С. Саидова. Редакция перевода, подготовка фиксимального издания, комментарии и указатели А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова. Махачкала, 1997.

2. Гаджиев А.Г. Саид Араканский – выдающийся ученый арабист, общественно-политический деятель, пропагандист прогрессивной роли России, русского народа в истории Дагестана. Махачкала, 2006.

3. Гайдарбеков М. Саид из Аракани. РФ ИИАЭ. Ф. 3. Оп. 31. Д. 162, 1965.

4. Гамзатов Г.Г., Саидов М.-С., Шихсаидов А.Р. Арабо-мусуль-манская литературная традиция в Дагестане. Проблемы изучения // Гамзатов Г.Г. Дагестан: историко-литературный процесс. Вопросы истории, теории методологии. Махачкала, 1990.

5. Гамзатов Г.Г., Шихсаидов А.Р. Алибекова П.М. Антология дагестанской арабоязычной поэзии. Текстологические исследования. // Словесная культура Дагестана. Махачкала, 2006.

6. Гасан-эфенди Алкадари. Асари Дагестан. Перевод и комментарии Али Гасанова. Махачкала, 1929.

7. Крачковский И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе // Избранные произведения. М, 1960, Т. VI.

8. Мухаммед Тахир ал-Карахи. Хроника о дагестанских войнах в период Шамиля. Пер. с арабского А.М. Барабанова. М.-Л., 1941.

9. Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля. М., 2000.

10. Саидов М.-С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. на арабском языке // Труды Двадцать пятого международного конгресса востоковедов. М., II., 1963.

11. Шихсаидов А.Р., Тагирова Н.А., Гаджиева Д.Х. Арабская рукописная книга в Дагестане. Махачкала, 2001.

12. Шихсаидов А.Р., Омаров Х.А. Каталог арабских рукописей (коллекция М.-С. Саидова). Махачкала, 2005.

13. Rudolf Mach. Catalogue of Arabic manuscripts (Yahuda Section in the Garret collection. Princeton University Library. Princeton Studies on the wear East. Princeton, 1977.

Сокращения:

GAL – Brockelmann C. Geschichte der arabischen Litteratur. Bd. I–II. Weimar-Berlin. 1898–1902.

РФ ИИАЭ – Рукописный фонд Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН.

Мухаммад-хаджи и Шарапуддин Кикунинские – суфии, мухаджиры.

З.Б. Ибрагимова.

Жизнь и творческое наследие шейхов суфийского братства, суфийского накшбандийа Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских остаются в настоящее время малоизученными. С их личностями связано множество народных преданий, до сих пор представители духовенства не пришли к общему мнению: являлись ли они истинными шейхами или же «ложными».

Мухаммад-хаджи был одним из многочисленных учеников влиятельного накшбандийского шейха Абдурахмана-хаджи Согратлинского, от которого получил иджазу на иршад (разрешение на руководство мюридами). Именно наличие этой иджазы и оспаривается представителями духовенства.

Мухаммад-хаджи принимал активное участие в восстании против царизма 1877 г. в Дагестане, во главе которого стоял его наставник. В частности, Мухаммад-хаджи Кикунинский возглавил известное нападение горцев на Георгиевский мост.

После подавления восстания некоторое время шейх скрывался в горах. Однако 29 сентября 1889 г. Мухаммад-хаджи был схвачен царскими властями и препровождён в крепость Гуниб. 11 октября 1889 г. он был отправлен в пожизненную ссылку в город Иркутск.

Известно, что аналогичной была участь многих уцелевших участников восстания 1877 г. В местных дагестанских источниках указывается от 17000 до 30750 дагестанцев, высланных за пределы Родины. Среди них было большое количество представителей мусульманского духовенства: Хаджияв Гунухский, Абубакар Цулдинский, Мухаммад Телетлинский, Мухаммад Игалинский, Исмаил-кади, Шамсуддин, Абдурахман-хаджи, Абубакар, Апанди Кумухские, Ага-Мирза из Кагани и многие другие.

В ссылке Мухаммад-хаджи Кикунинский женился на вдове одного из участников восстания (уроженке селения Гергебиль). Оказавшись беспомощной на чужбине, с ребёнком на руках, женщина, как гласит предание, сама попросила Мухаммада-хаджи взять её в жёны. Когда в 1893 г. мюриды устроили ему побег из ссылки, шейх вернулся в Дагестан вместе со своей семьёй.

Однако возвращаться в родное селение было рискованно, и Мухаммад-хаджи некоторое время остался жить в соседнем сел. Гергебиль. Там он некоторое время прожил в родительском доме своей жены. Возможно, причина выбора убежища заключалась в том, что большинство мюридов и доверенных лиц шейха проживало в близлежащих селениях – в самом Гергебиле, Кикуни, Хаджалмахи, Аймаки и др. Из Гергебиля также было легче поддерживать связь со своими односельчанами и родными.

Наиболее частым гостем в доме Мухаммада-хаджи и Хавы (его жены) был в то время племянник шейха – Шарапуддин. Шарапуддин получил мусульманское образование не только у своего дяди, но и у других дагестанских алимов, в частности, он обучался в медресе селения Гоцоб (ныне Гергебильский район). Ему, в то время ещё молодому человеку, шейх предрекал большое будущее и связывал с ним огромные надежды. В народной памяти сохранились предания о том, как с самого рождения Шарапуддин отличался от своих сверстников. Он слыл ребенком неординарным, необычайно набожным, даже «святым».

Селение Гергебиль.

Сохранились также воспоминания старожилов о том, каким уважением пользовался сам шейх Мухаммад-хаджи среди гергебильцев (вплоть до того, что каждое утро подметалась дорога, по которой он ходил в джума-мечеть и т. д.). Существует также множество преданий о его караматах выбора места для поселения дагестанских мухаджиров (эмигрантов). Была выбрана местность с наиболее выгодным географическим положением и благоприятными климатическими условиями. Первоначально поселение называлось Рашадийа, затем было переименовано в Гюней-кёй.

Будучи в эмиграции, племянник шейха Мухаммада-хаджи Шарапуддин женился на его дочери. Позже, незадолго перед смертью, шейх Мухаммад-хаджи передал ему иджазу на руководство мюридами. Уже тогда шейх Шарапуддин Кикунинский, как и его дядя, являлся одним из духовных лидеров дагестанских мухаджиров в Турции.

Селение Кикуни.

Со временем Гюней-кёй стал одним из крупнейших поселений выходцев с Северного Кавказа, в основном дагестанцев. В настоящее время в нём проживает около 350 семей – потомков мухаджиров.

Шарапуддин Кикунинский.

В Турции Гюней-кёй называют «малым Дагестаном». Компактное расселение и сплочённость помогли дагестанцам выжить вдали от Родины, сохранив при этом свой язык, культуру и традиции.

Население Гюней-кёя (в то время Рашадийи) увеличивалось за счёт прибываемых переселенцев, эмигрировавших под воздействием писем-воззваний как самих шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина, так и ранее последовавших за ними мюридов. В этих письмах были призывы к переселению в «страну единоверцев», рассказывалось о лучшей жизни мухаджиров в Турции, в сравнении с затруднительным положением оставшихся на Родине. Поддерживалась связь со своими «духовными» братьями, им, как представителям своих шейхов, давались всякого рода поручения.

В 1913-14 г. шейх Мухаммад-хаджи Кикунинский, будучи уже в преклонном возрасте, умер. Его дело продолжил шейх Шарапуддин. Он лично руководил постройкой селения, дорог к г. Ялова (15 км). Благодаря его дальновидности турецкие «дагестанцы» имеют обширные орошаемые земельные угодья. Рядом с Гюней-кёем есть родник с минеральной водой, средства, получаемые от ее реализации, жители и в настоящее время используют для дальнейшего благоустройства селения.

Во время греко-турецкой войны шейх Шарапуддин организовал эвакуацию жителей Гюней-кёя и тем самым спас жизнь не одному дагестанцу. К сожалению, поселение было полностью разрушено, всё имущество мухаджиров погибло в огне, потеряны и рукописные документы. Но в 1923–1924 гг. Гюней-кёй был восстановлен, и в настоящее время большую часть его населения составляют потомки дагестанских мухаджиров.

15 августа 1936 г. шейх Шарапуддин Кикунинский умер. Он был похоронен в селении Гюней-кёй рядом с шейхом Мухаммадом-хаджи.

С именами шейхов Кикунинских связано три зийарата (места поклонения), где верующие выполняют обряд зийара (посещения).

Зийара (посещение) – паломничество к могилам пророков, «святых», шейхов, посещение живых суфийских шейхов и других «святых» мест. Это явление в мусульманской религиозной практике специалистами рассматривается как сравнительно позднее, сложившееся в связи с появлением и развитием культа «святых».

Зийаратом (местом поклонения) может являться как место захоронения, так и место, каким-либо образом связанное со знаменательным событием или же с периодом жизни шейха.

Во время зийара верующие совершают обряд, включающий в себя чтение отдельных сур Корана, раздачу милостыни. Сердечные мольбы, произнесенные во время зийара, считаются наиболее предпочтительными Аллаху.

С именем одного суфийского шейха могут быть связаны несколько зийаратов: например, как шейхов Шуайба Багинубского, Абдурахмана Ассабского, так и в случае шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских.

В Дагестане – на родине шейхов – сохранены два зийарата. Один из них находится в их родном селении Кикуни, другой – в с. Гергебиль.

Зийарат в с. Кикуни – это хорошо сохранившийся до наших дней дом, в котором родился и жил шейх Шарапуддин. Дом расположен на горе в старой части селения, представляет собой трехкамерное строение и внешне ничем не отличается от окружающих его домов. В одной из комнат находятся очаг и столб, подпирающий несущую балку. Рядом с этим столбом, согласно преданию, мать родила шейха Шарапуддина. Среди местного населения распространено поверье о чудотворных свойствах этого столба, приносящего исцеление при бесплодии.

Дом Шарапуддина Кикунинского.

В доме шейха местными жителями поддерживаются чистота и порядок, проводится необходимый косметический ремонт. На стенах зийарата висят полотна с сурами из Корана, фотографии шейхов. Здесь же хранится рукописный Коран, принадлежащий шейху Шарапуддину и перевезенный из Турции на его родину. Можно сказать, что в настоящее время дом представляет собой небольшой музей шейха Шарапуддина Кикунинского.

Второй зийарат, посещаемый мюридами шейхов Кикунинских, находится в с. Гергебильдом, в котором жил шейх Мухаммад-хаджи после побега из сибирской ссылки. В настоящее время, в отличие от Кикунинского зийарата, это не пустующий, а жилой дом. В нем проживает внучатый племянник жены шейха Мухаммада-хаджи – Далгат Курахмаев.

Очевидно, что дом подвергался реконструкции. Комната, в которой жил шейх, находится на втором этаже, в правом крыле дома, а левое крыло было пристроено позже. Столб, подпиравший несущую балку в комнате шейха, был вынесен во двор и в настоящее время служит опорой для навеса. В целом же комната шейха сохранилась нетронутой. Это небольшое помещение с соответственно небольшим оконным отверстием, в настоящее время представляет собой своего рода молельную комнату.

Могила шейха Мухаммада-хаджи.

В доме Далгата Курахмаева хранится предмет, являющийся для последователей шейха реликвией. Это туфля Мухаммада-хаджи. Сохранилась лишь одна из пары, да и та изрядно пострадала. Кусочки кожи от туфли мюриды просили для себя в качестве талисмана. Последователи шейхов верят в то, что от вещей суфийских шейхов и даже от предметов, к которым прикасались шейхи, исходит барака (благодать). Поэтому с целью получения барака совершающие обряд зийара дотрагиваются до ручки ворот дома, т. к. к ней часто прикасался сам шейх.

Третий зийарат Кикунинских шейхов находится на территории Турции (с. Гюней-кёй). Этот зийарат представляет собой мраморный мавзолей, сооруженный в середине 60-х годов на месте скромной усыпальницы (худжры) над могилой шейха Мухаммада-хаджи. В письме к своему мюриду, датируемом 1919 г., шейх Шарапуддин сообщает о намерении «…начать на священной могиле шейха Мухаммада-хаджи постройку добротного мазара, воздвигнуть на его усыпальнице высокое здание с комнатами для халвата (уединения) мюридов, а над зданием – высокий купол, радующий смотрящих…» Также сообщается о закладке фундамента зийарата шейха Мухаммада-хаджи (письмо из личного архива Х.А. Омарова). По каким-то причинам планы шейха Шарапуддина при его жизни не осуществились, однако в какой-то мере были исполнены его мюридами. В современном мавзолее находится 11 могил – самих Кикунинских шейхов, их сестер, дочерей и сыновей.

Дагестанцы в настоящее время пользуются возможностью совершить паломничество к могилам шейхов Кикунинских, а потомки дагестанских мухаджиров приезжают из Турции в Дагестан для посещения местных зийаратов.

Сохранились стихи религиозного содержания шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина на аварском и арабском языках. Шейху Мухаммаду-хаджи принадлежат сочинения, в которых он отмечает огромное значение суфизма в жизни мусульманской общины. Наибольшую известность в Дагестане получило сочинение Мухаммада-хаджи «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» («Светило в обучении народа»).

В ходе археографических экспедиций Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук в сотрудничестве с Дагестанским государственным университетом в рамках программы «Интеграция» в частных коллекциях было обнаружено несколько печатных и рукописных экземпляров этого сочинения.

В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН также хранится сборник, составленный М.-С. Саидовым в 1975 г. В него входят 19 самостоятельных частей – отрывки из сочинений дагестанских ученых, среди которых и «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам». В кратком каталоге арабских рукописей Института востоковедения РАН упоминается еще один рукописный экземпляр этого сочинения, переписанный в 1896 г.

В Темир-Хан-Шуринской типографии М.-М.Мавраева «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» с параллельным свободным переводом на аварский язык (аджам) Мухаммада Салтинского был издан в 1905 г. В это же издание включены восхваление шейха Мухаммада-хаджи Кикунинского, написанное на аварском языке Газимухаммадом Урибским, и два произведения Али-Гаджи из с. Инхо.

Факт выхода в свет печатного издания произведения бывшего ссыльного, нелегально покинувшего страну, говорит о недосмотре цензуры или же о лояльном отношении властей, что более вероятно.

«Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» – сочинение религиозного характера, написанное в форме наставлений, что в целом очень характерно произведениям духовной литературы, в особенности суфийским произведениям. От начала до конца в сочинении повторяется обращение «Йа валади» («О сын мой!»). В тексте оно выделяется крупным написанием и красными чернилами (в рукописном варианте). Это обращение стоит в начале каждого смыслового отрезка и придает эмоциональную окраску всему сочинению, благодаря чему создается эффект тесной связи между читателем и автором.

В «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» шейх Мухаммад-хаджи дает указания по этике поведения мусульманина. Он призывает наставляемого быть воздержанным от мирских утех, быть немногословным, иначе его сердце будет закрыто завесой от Всевышнего. Лишь в тарикате Мухаммад-хаджи видит лучший путь к укреплению шариата.

Сочинение по сути своей предназначено мусульманину, только вступившему в суфийское братство, направлено на разъяснение той важной роли, которую играют суфийские шейхи как наставники простого народа. Шейх приводит хадис пророка Мухаммада о том, что мусульманин должен стремиться к сближению с «людьми Аллаха», чтобы и самому быть близким к Всевышнему. Необходимо отметить, что все сочинение изобилует высказываниями пророка Мухаммада, которые автор приводит как неоспоримые доказательства своей правоты.

В одном из писем шейха Шарапуддина Кикунинского своему мюриду Маккашарипу Игалинскому (письмо из Турции в Дагестан) упоминается другое произведение шейха Мухаммада-хаджи – «Манакиб ал-махрум». Шейх поручает использовать его в обучении мюридов для «вовлечения их в наилучшее».

В 1997 г. на аварском языке (перевод с арабского языка М. – Р. Мугумаева) издан 1-й том книги «Хикматазул асарал» – составитель Салман-эфенди ар-Рашади, верный мюрид шейха Шарапуддина. Это сборник жизнеописаний суфийских шейхов как самых ранних, так и поздних, входящих в силсилу Кикунинских шейхов. Данное произведение представляет собой огромный интерес, так как в нем содержатся различные сведения из жизни суфиев, описания их внешности, случаи из жизни и т. д. Как указывает сам Салман-эфенди, сборник составлен «мин фамм» (т. е. со слов) его шейха – Шарапуддина Кикунинского. Несомненно, присутствуют и дополнения от составителя, как, к примеру, рассказ о самом шейхе Шарапуддине.

В настоящее время продолжается работа по выявлению материалов, относящихся к творческому наследию Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских.

Последователи шейхов Кикунинских в настоящее время проживают не только в Дагестане, но и за его пределами. Таким образом, силсила (цепь преемственности) не только не прервалась, а, наоборот, получила множество ответвлений. Так, силсила одного из влиятельных суфийских шейхов – Мухаммада-Назима ал-Кипруси восходит к шейхам Кикунинским. Во время посещения Республики Дагестан в 1997 г. шейх Мухаммад – Назим передал свою иджазу дагестанским последователям шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских. В настоящее время его преемниками в Дагестане являются Мухаджир Атаев и Фатах-Мухаммад из с. Дургели, Муртазали Карачаев из с. Тарки, Абдулвахид из с. Апши и Идрис-хаджи Идрисов – имам одной из мечетей г. Махачкалы.

Конечно, продолжатели силсилы Кикунинских шейхов были в Дагестане и задолго до визита шейха Мухаммада-Назима (Мухаммад-хаджи Балаханский, Сулейман-хаджи Апшинский, Маккашарип Игалинский, Мухаммад-хаджи Чиркейский, Талхат и Осман-хаджи Хаджалмахинские др.).

В настоящее время мюриды Кикунинских шейхов на территории Дагестана проживают в основном в селениях Кикуни, Гергебиль, Хаджалмахи, Доргели и Апши.

Несмотря на то, что иджаза Мухаммада-хаджи и Шарапуддина оспаривается последователями других ветвей братства накшбандийа в Дагестане, в сердцах их последователей они остаются истинными шейхами. Неоспоримо то, что и Мухаммад-хаджи и Шарапуддин Кикунинские сыграли не последнюю роль в жизни дагестанской диаспоры в Турции. В памяти народа надолго останутся предания, связанные с их жизнью.

В ходе полевой работы в селениях Кикуни и Гергебиль нами выявлено около 10 стихотворных панегириков, принадлежащих разным авторам, в честь Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских, которые и в настоящее время исполняются на различных собраниях, религиозных празднованиях.

Литература.

1. Айтберов Т.М., Дадаев Ю.У., Омаров Х.А. Восстание дагестанцев и чеченцев в послешамилёвскую эпоху и имамат 1877 г. Книга 1. Махачкала, 2001.

2. Бобровников В.О. Ал-Кикуни//Ислам на территории бывшей Российской империи. Энциклопедический словарь. Вып. 2. М., 1999.

3. Ибрагимова З.Б. Зийараты шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина ал-Кикуни.\\ Наш Кавказ. Сборник научных статей о Кавказе. Вып.2. Махачкала, 2003.

4. Исаев А.А. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана. (Дореволюционный период). Махачкала., 1989.

5. Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991.

6. Магомеддадаев А.М. (составитель) Эмиграция дагестанцев в Османскую империю. Книги I–II. Махачкала, 2000–2001.

7. Магомедова З.Б. Шейхи Кикунинские – основатели турецкого «малого Дагестана» //Материалы Всероссийской научной конференции 11–14 сентября 2001 г. Москва-Ставрополь, 2001.

8. Мусаев М.А. Мусульманское духовенство 60-70-х годов XIX века и восстание 1877 года в Дагестане. Махачкала, 2005.

9. Рощин М. Современный суфизм в Дагестане. Россия и мусульманский мир. 2003 (12). Бюллетень реферативно-аналитической информации. М.,2003.

10. РФ ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. 3. Оп. 1. № 236 Гайдарбеков М. Хронология истории Дагестана. (Переводы с арабских документов) 1970-71 гг. Т. 14; Ф.14. Оп.2 № 2178; ФМС № 62; ФМС № 95.(Назир из Дургели. Нузхат ал-азхан фи тараджим уламаи Дагистан).

11. Халидов А.Б. Краткий каталог арабских рукописей Института востоковедения АН СССР. Москва, 1986. Т.2.

12. Шарапуддин Устар из Кикуни. Сборник чудес. Т.1. Махачкала, 1997.

13. Шейх Абдурахман-Хаджи ас-Сугури. Ал-Машраб ан-накшбан-дия. Пер. с араб. Наврузова А. Комм. и прим. Мухаммада Хани ал-Мисри. //Абдуллаев М.А. Деятельность и воззрения шейха Абдурахмана-Хаджи и его родословная, Махачкала, 1998.

14. Шихалиев Ш.Ш. Из истории появления в Дагестане последователей накшбандийского и шазилийского тарикатов. // Государство и религия в Дагестане. Информационно-аналитический бюллетень Комитета Правительства РД по делам религии. № 1 (4). Махачкала. 2003.

15. Nadr ad-Durgils Nuzhat al-adhan f taraim ‘ulama’ Daistan / herausgebgen, bersetzt und kommentiert von Michael Kemper und Amri R. Sixsaidov // Muslim Culture in Russia and Central Asia. Vol. 4: Die Islamgelehrten Werke. Berlin, 2004.

Памятники письменной культуры.

Шамиль в России (Глазами историографа Шамиля Абдурахмана Газикумухского).

Н.А.Тагирова.

В 1859 году завершилась героическая, продолжавшаяся десятилетиями освободительная борьба горцев Северо-Восточного Кавказа против царских колонизаторов. Вдохновителем и руководителем этой борьбы был имам Шамиль, выдающийся государственный деятель и полководец, храбрый воин, имя которого было широко известно на Кавказе и далеко за его пределами.

Как известно, в августе 1859 года русские войска, руководимые генералом А.И.Барятинским, направились из Чечни в Дагестан. Шамиль вынужден был отступить в Гуниб. Построив ряд оборонительных сооружений, мюриды Шамиля превратили это высокогорное селение в почти неприступную крепость. Однако судьба Гуниба была решена. Окруженные 360-тысячной армией генерала Барятинского, Шамиль и 400 самых преданных его сподвижников после предпринятого царскими войсками штурма были вынуждены сложить оружие. 25 августа того же года Шамиль сдался в плен. Недалеко от Гуниба, последнего оборонительного укрепления Шамиля, в березовой роще имама принимал командующий войсками и наместник царя на Кавказе генерал, князь А.И. Барятинский. Освободительная борьба горцев против колониального и феодального гнета завершилась поражением. Императору Александру II было направлено срочное донесение: «Гуниб взят, Шамиль в плену». Для царской России это было событием огромной важности. Оно отмечено мемориальной записью на стене храма «Спас на Крови» в Санкт-Петербурге:

1859 и 1864,

Покорение Кавказа.

Взятие Гуниба и пленение Шамиля.

25 августа 1859 года.

Окончание Кавказской войны.

25 мая 1864 года.

После пленения имаму Шамилю были оказаны всевозможные почести. Вместе с семьей и близкими ему людьми Шамиль был отправлен в столицу Российского государства – Санкт-Петербург для представления царю. Маршрут пленных пролегал через Темир-Хан-Шуру Ставрополь, Чугуев, Харьков, Тулу, Курск, Москву. По дороге, во время кратковременных стоянок в городах и населенных пунктах, всюду почетному пленнику оказывали тёплый прием и знакомили с достопримечательностями. В Чугуеве он был принят императором Александром II, прибывшим сюда на смотр войск. В Туле Шамиль осматривал оружейный завод, оснащенный паровыми машинами. В Москве ему показали главные достопримечательности – Кремлевский дворец, Оружейную палату, Царь-колокол и Царь-пушку, а также Большой театр. В Москве состоялась встреча Шамиля с бывшим кавказским наместником, генералом А.П.Ермоловым. После двухнедельного пребывания в Петербурге, где знаменитый пленник был представлен императрице, местом жительства Шамилю был определен, по высочайшему соизволению, город Калуга, обычный провинциальный город того времени.

Гуниб – последний оплот Шамиля.

Шамиль и его сыновья Газимухаммад и Мухаммадшафи. Калуга, 1869 г.

В числе спутников Шамиля был и молодой Абдурахман Газикумухский (род. в 1837 г.), его сподвижник и родственник, будущий автор воспоминаний о жизни Шамиля и его семьи в России. Абдурахман так описывает начало нового периода в жизни Шамиля и его ближайшего окружения[2]*: «В 1276/[1859] году Шамиль со своей семьей остановился на горе Кегер (Кухир)¹ по соседству с генералом Барятинским в превосходной палатке, устланной коврами, в которой также было много других превосходных и дорогих предметов обстановки, которые трудно описать словами. Нам сразу дали повара-мусульманина, так как полагали, что их пища не понравится нам. Нам приносили вкусную еду и различные восхитительные фрукты на золотых и серебряных блюдах…

В то время как имам находился в таком благоприятном положении, пришел к нему полковник Алибек Аксаевский², бывший переводчиком между Шамилем и главнокомандующим (сардар), и сказал: «Меня послал к тебе генерал, который поручил мне переписать членов твоей семьи, чтобы сделать им достойные подарки и высокие награды». Получив нужные сведения от имама, Алибек вернулся обратно.

На следующий день пришел опять этот переводчик к имаму с подарками от генерала, разложил эти подарки перед ним и, показывая их один за другим, приговаривал: «Это для того-то, это для того-то». И так далее. Среди подарков были двое часов, украшенных бриллиантами, а бриллианты – это драгоценные камни, известные у нас под названием «алмаз», – для каждой из жен имама – нашей сестры Захидат³ и госпожи Шуанат⁴. Каждые из этих часов стоят в среднем по тысяче рублей. Два перстня для двух замужних дочерей Шамиля – моей жене Нафисат⁵ и жене моего брата Фатимат⁶. Две броши, прикалываемые к платью на груди, также украшенные бриллиантами, как и перстни, для двух жен двух сыновей имама – Каримат и Аминат⁷. Самому имаму подарили меховую шубу стоимостью в 2 тысячи рублей. Эта шуба принадлежала главнокомандующему, и он пожаловал ее имаму в знак особого уважения».

Далее Абдурахман продолжает свой обстоятельный рассказ: «Затем мы отправились с горы Кегер в крепость Темир-Хан-Шура, и пока мы жили там, русские оказывали нам такой почет и уважение, что даже и рассказать невозможно. Отсюда имам отправился [дальше] вместе с Газимухаммедом, двумя его мюридами – Хаджиявом, сыном Газиява ал-Карати⁸ и Тавуш Мухаммедом⁹, бывшим секретарем имама Абдулкеримом¹⁰, сыном кади Тахмас-хана ал-Чиркави и переводчиком полковником Алибеком Аксаевским. Семья имама оставалась в крепости вместе с его сыном Мухаммедшафи. Меня не было с ними в это время, однако я описываю со всеми подробностями все то, что они видели во время поездки к царю, как если бы я присутствовал при этом, со слов имама.

Они ехали, сидя в карете главнокомандующего, подобной которой не видели в России, не считая кареты царя, но нет необходимости упоминать об этом, пока не прибыли в город Чугуев¹¹ и встретили там царя… Император встретил Шамиля и сказал ему: «Не беспокойся, ты не пожалеешь, что прибыл ко мне». И действительно, то, что было, превзошло ожидания».

Как же сложилась дальше судьба легендарного имама Шамиля, более 25 лет отстаивавшего независимость и свободу в своем государстве, а теперь направлявшегося в центр Российского государства вместе с членами своей семьи и некоторыми другими лицами в качестве почетного царского пленника? Многие события этого периода жизни Шамиля отражены в упомянутом сочинении Абдурахмана Газикумухского. Оно посвящено последнему периоду деятельности имама Шамиля на Кавказе и его жизни в России после пленения и было написано Абдурахманом Газикумухским в Калуге в 1281/1864-65 г. на арабском языке. Полное название этого труда «Хуласат ал-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил» («Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля автора саййида Абдурахмана ибн Джамалуддина ал-Хусайни ал-Кибуди ал-Гази-гумуки ад-Дагестани. – В Калуге. Год 1281/1864-65»). Идея создания произведения была подсказана ему приставом при Шамиле в Калуге Аполлоном Руновским, о чем автор сообщает читателю в самом начале сочинения: «Попросил меня, – а я, добивающийся милости Господа моего саййид Абдурахман, сын Джамалуддина ал-Хусайни ал-Кибуди, – тот, кто занимал в моём сердце почётное место… Аполлон Руновский, который был приставлен великим императором… при имаме Шамиле ал-Гимрави…, чтобы я написал для него небольшой рассказ о некоторых шамилевских событиях в последние дни священной войны в Дагестане, а также упомянул об императорских милостях по отношению к Шамилю…».

Абдурахман Газикумухский.

Сам Аполлон Руновский восторженно отзывался об авторе: «…Абдурахман, сын известного дагестанского муршида Джемал-эддина и зять Шамиля, женатый на его старшей дочери Нафисат. Это очень умный молодой человек, имеющий, впрочем, наклонность к схоластическому образованию, которое он и продолжает в Калуге под непосредственным руководством Шамиля. Будучи ревностным мусульманином и исполняя поэтому все самые мелочные требования религии в точности, Абдурахман находит, однако, в промежутках намазов и чтения богословских книг достаточно свободного времени для занятий литературой, которой он отдает полное предпочтение перед всеми удовольствиями калужской праздной жизни».

Образованность Абдурахмана и склонность к занятиям литературой снискали ему расположение и любовь Шамиля, ему было доверено быть его секретарем, а фактически – историографом. Абдурахман прожил в Калуге более 6 лет вместе со своей женой Нафисат и другими лицами, сопровождавшими Шамиля в Россию. Здесь он и составил свою книгу, ставшую ценным источником по истории Шамиля, его семьи и ближайшего окружения, особенно в период их пребывания в России.

Абдурахман начал записывать свои воспоминания по частям около 1279/1862 г., как уже указывалось, по просьбе пристава при Шамиле А.Руновского и закончил их в 1281/1864-65 г. Впоследствии он внес в свои записки небольшие вставки и комментарии, касающиеся более поздних событий. Последней из дат, встречающихся в приписках, является 1300/1883 г. В период создания этого произведения Абдурахману было приблизительно 25–27 лет.

Сочинение Абдурахмана композиционно разделено на две части. Первая часть содержит описание событий последнего периода деятельности Шамиля на Кавказе и обстоятельств его сдачи. Она начинается кратким описанием событий, предшествовавших переходу Шамиля на Гуниб, рисует сложную внутриполитическую ситуацию в имамате и раскол в окружении Шамиля.

Невский проспект у Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова).

Сюжет, посвященный обороне Гуниба, ставшей последней трагической страницей в многолетней мужественной борьбе народов Дагестана за свою независимость, – одно из наиболее сильных, впечатляющих и драматичных описаний в сочинении Абдурахмана. Абдурахман был очевидцем описываемых событий, сам лично пережил их и поэтому смог передать их столь выразительно («Если вы спросите про утро осады, то лучше не спрашивать, потому что это – день Страшного суда»).

Литография Иванова по рисунку Садовникова.

Следуя арабской литературной традиции, Абдурахман самые острые и драматичные жизненные ситуации передает в стихотворной форме, усиливая тем самым эффект самовыражения, а также и восприятия читателем:

«Превратности этих ночей преградили дорогу назад, И смертоносная стрела пущена в разные стороны. Несправедлива эпоха в эти дни, когда стали отдавать правителей земли под заклад. Есть ли кто-нибудь, кому не изменила судьба? Были враждебны по отношению к нему эти ночи, придя на смену радости. Напоили нас эти ночи из чаш, в каждом глотке которых перемешались удары судьбы. Сколько раз поили они нас из водоемов, наполненных до краев бедствиями и великими несчастьями. Сколько раз обрушивался на нас проливной дождь, И как наполнилось море до краев несчастьями. И какой поток бедствий устремился [на нас] — его источники подобны бескрайним морям. Они затопили нас штормами, и громы судьбы ревели с небес трагедии. Молнии стремительно преследовали цель, и их быстрые [вспышки] тревожили темноту мрака. Сколько обрушилось ударов грома, сотрясавших своими раскатами высокие горы…».

Эту эмоциональную касыду автор вложил в уста Шамиля, переживающего трагический, переломный момент в своей жизни.

Императорская Публичная библиотека.

Прогулка Шамиля по Санкт-Петербургу. В.Тимм.

Вторая часть сочинения посвящена «калужскому», мирному периоду жизни Шамиля и его семьи, его взаимоотношениям с представителями местных властей, описанию местных достопримечательностей и поездке в Петербург, имевшей место в месяце мухаррам 1277/июле 1860 г. Абдурахман с восторгом и удивлением описывает увиденное в С.-Петербурге и его окрестностях, рассказывает о поездке в Кронштадт, где Шамиль осматривал военные корабли, о посещении Шамилем Адмиралтейских верфей, Петропавловской крепости, Монетного двора, обсерватории. Подробно описывает он фонтаны Петергофа, железную дорогу из Москвы в С.-Петербург и телеграф, парад в Красном Селе, где происходит встреча Шамиля с императорской семьей. Детально описаны дом в Калуге, где был поселен Шамиль с семьей и сопровождавшими его лицами, а также различные промышленные и культурно-бытовые объекты (сахарный и стекольный заводы, бумажная фабрика, зоологический сад, цирк и др.).

В России перед Абдурахманом открылся совершенно иной, незнакомый ему, новый мир со своими обычаями и нравами, с развитым хозяйством, успехами промышленности, военного дела, блестящим столичным городом Петербургом с его прекрасными архитектурными ансамблями и окрестностями. Всё ему было в диковинку – и фонтаны Петергофа, и Петропавловская крепость, телеграф и железная дорога, цирк, зоопарк, военные корабли, пароход, на котором пленники плывут по морю в загородную резиденцию императора. Абдурахман не скрывает своего восторга от увиденного. Его наблюдения точны, высказывания искренни, хотя, с точки зрения образованного европейца, порой и наивны.

Академик И.Ю. Крачковский писал, что сочинение Абдурахмана одинаково интересно и для биографии Шамиля, и для бытовой картины России в начале 60-х годов XIX в.

Кратко описывает Абдурахман маршрут пленного Шамиля по пути следования в Петербург. В Харькове состоялась встреча Шамиля с императором Александром II, прибывшим сюда на смотр войск. Император встретил Шамиля и пригласил сопровождать его в месторасположение военного лагеря. Здесь бывший имам воочию смог убедиться в военной мощи Российского государства. Военные маневры, свидетелем которых стал Шамиль, произвели на него и его спутников огромное впечатление:

«Затем царь верхом выехал в степь для смотра своих конных войск, которые находились в Харькове и его окрестностях постоянно, что он делал, по своему обыкновению, каждый год. Это были его лучшие войска. И среди них – различные подразделения: гусарский полк, уланы и пр. и пр. В тот день их было около 15 тысяч. Они устроили там взаимное состязание, разделившись на два лагеря, и тренировались, стреляя из пушек и ружей одни в других так, что издалека казалось, что там происходит большое кровопролитное сражение. А царь проезжал на своем коне то справа, то слева, осматривая войска. Имам сопровождал его, сидя в дорогой коляске, а царь спрашивал его: «Как ты находишь это и это?». Шамиль отвечал ему соответственно положению их обоих. Затем царь велел ему отправиться в местожительство царя, город Петербург, к госпоже царице, исполняя данное ей обещание сделать это, если он победит его. Шамиль отправился со своим любимым сыном, сопровождающими его лицами (букв.: товарищами) и переводчиком.

Когда царица увидела Шамиля, то справилась о его здоровье и спросила, как он чувствовал себя в пути, хорошо или плохо. Она сказала ему то же самое, что сказал царь во время первых встреч с ним. От неё он вернулся туда, где он поселился.

Затем ему показали все достопримечательности дворцов царя, красота которых не поддается описанию. Какое там оружие, сокровища и постройки! Не слыхивали совершенно, чтобы подобное было у [других] царей. Таково же прочее снаряжение – пушки и мортиры и так далее, а также церковь – одно из чудес света по своим размерам и высоте.

Посещение Шамилем Императорской Публичной библиотеки. В. Тимм. Из книги «Ленинград. Из истории города».

А вся красота ее в гладком мраморе. Построил этот собор покойный император Николай – отец нынешнего царя. И говорят, что не было счёта деньгам при её строительстве. И если ты спросишь: «Можно ли нам входить в этот собор без их разрешения?», – я скажу: «Нет, это запрещено без разрешения с их стороны, как это установлено в надлежащем месте…».

Абдурахман не дает подробного описания этой поездки Шамиля в Петербург в сентябре – начале октября 1859 г., т. к. его самого в тот момент с ним не было. Зато визит прославленного пленника в Петербург подробно освещался в прессе. Все газеты того времени расписывали буквально каждый день пребывания имама в столице, где он провел около двух недель.

Шамиль прибыл в Петербург ранним утром 26 сентября 1859 г. по железной дороге из Москвы и был поселен в Знаменской гостинице. Сначала он, «как это положено», нанес визит дежурному генералу и генерал-губернатору. Затем совершил прогулку в открытом экипаже по Невскому проспекту, Большой Морской, Английской набережной, осматривал памятники Петру I и Николаю I. На следующий день он был представлен императрице в Царском Селе, где также встретился с князем В.И. Барятинским, братом генерала князя А.И.Барятинского, и другими известными лицами. В Петербурге он осматривал Музей Академии наук (Кунсткамеру), побывал в Исаакиевском соборе, проявив интерес к истории храма и событиям, связанным с его строительством. Шамиль побывал в итальянской опере, а также в Большом театре (старом Большом театре в Петербурге), где с интересом посмотрел два комических спектакля.

В один из дней Шамиль по приглашению генерал-адмирала совершил поездку в Кронштадт, где внимательно осматривал различные сооружения. Он также побывал в Инженерном замке, где генерал-майор фон Кауфман продемонстрировал Шамилю различные модели крепостей и давал разъяснения, связанные с их обороной. В Военно-топографическом депо он внимательно рассматривал рельефную карту Кавказа и пожелал уточнить местоположение на ней его родного аула Гимры. Шамиля сфотографировали в фотографическом отделении Главного Штаба. В Академии художеств состоялось его знакомство с известным художником академиком В.Тиммом, который впоследствии сделал несколько зарисовок, иллюстрировавших пребывание Шамиля в Петербурге.

Шамиль посетил также I Кадетский корпус, в котором воспитывался его покойный сын Джамалуддин, отданный в заложники после взятия Ахульго в 1839 г. и получивший образование в Петербурге. Шамиля интересовало здесь буквально все: от аудиторий, где обучались кадеты, и он даже принял участие в опытах «над электрической машинкой», до уроков по фехтованию, гимнастике, занятий танцами и посещения столовой, где он отведал кушанья.

1 ноября Шамиль посетил Императорскую Публичную библиотеку, где был встречен ее директором бароном М.А.Корфом. Он осматривал залы и книжные витрины библиотеки, проявил живой интерес к одной из древнейших русских рукописей – «Остромирову Евангелию» и внимательно просматривал его. В отделении иноязычных писателей Шамилю показали 22 сочинения о нем, изданных на русском, английском, немецком. французском, итальянском, голландском, шведском, польском, венгерском, латышском языках.

Автографы Шамиля и его сына в книге читателей Императорской Публичной библиотеки.

Директором библиотеки в дар Шамилю был вручен богато украшенный Коран XVIII в., один из великолепных дублетов Императорской Публичной библиотеки, что очень тронуло имама. Шамиль и его сын Газимухаммед оставили записи в Книге записи посетителей библиотеки по-арабски: «Смиренный Шамиль вошел в этот дворец 15 [числа] месяца раби'-ал-уля 1276 года [1 ноября 1859 г.]», а сын его приписал внизу: «И я, смиренный Гази-Мухаммед, его сын, был с ним в это время».

Шамиль в гостях у профессора Казем-Бека. В. Тимм.

В пятницу, 3 ноября, Шамиль посетил своего выдающегося земляка, первого декана и профессора Восточного факультета Санкт-Петербургского университета Мирзу Александра К. Казем-Бека. Они беседовали на различные темы, Шамиль рассматривал рукописи и книги, проявил живой интерес к сочинениям самого А.К.Казем-Бека, о которых он был хорошо осведомлен. Среди многочисленных рукописей университетской библиотеки, показанных Шамилю, особое внимание имама обратила на себя рукопись известного египетского философа и мистика XVI в. Абдал-ваххаба аш-Ша'рани «Мизан» («Весы») о разногласиях четырех школ суннитского вероисповедания. Шамиль произвел огромное впечатление своей образованностью, учтивостью, блестящим знанием арабского языка, юриспруденции, богословия, мусульманской традиции, других наук и рукописного наследия в целом. Казем-Бек подарил Шамилю несколько рукописей. Он писал об имаме: «Вообще поведение Шамиля в продолжение его пребывания в Петербурге отмечается замечательным тактом и делает честь его уму, что и оценено достойно нашей публикой».

Насыщенный, полный впечатлений двухнедельный визит Шамиля в Петербург подходил к концу. Последний день перед отъездом он провел в уединении в своем номере в гостинице Знаменской, занимаясь чтением книг и в молитвах. Можно только догадываться, какие чувства испытывал легендарный имам и что происходило в душе почетного пленника. Именно в этот день издатель «Русского Художественного Листка», академик В.Тимм смог сделать с него портрет, который понравился Шамилю. 7 ноября Шамиль отбыл из Петербурга к месту ссылки в Калугу.

Дальнейшие события нашли подробное отражение в труде Абдурахмана «Хуласат ат-тафсил».

После встречи с императором на смотре войск недалеко от Харькова и недолгого пребывания в Петербурге, где произошло знакомство Шамиля с императрицей, он был поселен, по величайшему соизволению, в Калуге, обычном провинциальном городе того времени. Абдурахман детально описывает дом Шамиля в Калуге: «Затем царь определил ему местом жительства город Калугу, который похож на наши места во многих отношениях – чудесным воздухом, красивым обликом, обилием лесов, рек, холмов и так далее. Говорят, что когда заболела мать этого царя, она переехала туда и жила там некоторое время, вылечилась там от болезни и возвратилась обратно в место своего основного жительства… И поселили его в превосходном доме, лучше которого не было в Калуге. Этот дом был арендован для него за тысячу рублей из средств казны. А перед этим домом – редкий по красоте огромный сад с плодами, цветами и обильной растительностью для того, чтобы можно было выходить в него погулять, когда захочется. И сад этот скрыт от посторонних [взглядов]. В саду есть баня для тех, кто хочет искупаться и быть чистым зимой.

И было приказано правителю города восстанавливать за счёт казны всё, что придёт в негодность. И когда мы въехали в этот дом, мы нашли все помещения подготовленными, обставленными всем необходимым – стульями, креслами, скамейками, домашней обстановкой, коврами, одеялами, подушками, зеркалами, часами и пр. – всего в количестве, сумма которого превышает 7 тысяч рублей, по меньшей мере. И помимо того, дров для отопления из средств казны больше, чем на двести туманов ежегодно. Приставили также при имаме человека, которому Шамиль сообщал бы о своих нуждах, а тот писал бы о них царю, а также двух переводчиков – русского и казанского [татарина] – с жалованием, превышающим четыре тысячи рублей… А то, что было назначено имаму ежегодно, составляет 20 тысяч рублей в соответствии со всем этим, т. е. чтобы обеспечивали его всем необходимым. Вызывает удивление беспрецедентный почет, подобно которому не было по отношению к кому-либо во времена других царей… Через некоторое время после поселения имама в Калуге великий царь подарил ему великолепную дорогую карету. Говорят, что она стоит тысячу рублей, если её оценить. И были куплены для имама две великолепные быстрые лошади за семьсот рублей. Хвала Аллаху – владетелю миров!».

Абдурахман сообщает о назначении в качестве пристава при Шамиле в 1277/1860-61 г. А.Руновского, с которым у Шамиля сложились очень дружеские, доверительные отношения: «Что касается приставленного к имаму человека, капитана Аполлона Руновского, то он проявлял заботу об имаме всё время, пока он был с ним, охранял его неприкосновенность и исполнял его желания. И я слышал в то время, когда мы с ним находились во дворце царя во время нашей поездки в Петербург, что царь сказал ему в устной беседе: «Я доволен тобой за твою верную службу».

Дом Шамиля в Калуге.

Калуга. Вид на церковь Георгия «за верхом». Худ. В. Манаенков.

С интересом, вниманием и любопытством был встречен прославленный пленник жителями Калуги. Абдурахман описывает доброжелательность и гостеприимство её обитателей. Любопытный взгляд обывателя фиксировал буквально всё: внешний вид, благообразный облик, гордая осанка, экзотическое одеяние бывшего «грозного» имама вызывали восхищение горожан, с нескрываемым любопытством изучавшим Шамиля и его окружение.

«А теперь опишем вкратце, какой почет был оказан имаму жителями города Калуги и всеми, кто посетил его из начальников (раисов) и правителей (эмиров), генералов и других знатных лиц населения [города]. Мы жили среди них [достаточно] времени, чтобы многое узнать об их образе жизни и качествах, однако человеку не дано понять истинного положения вещей, …как сказал Аллах Всевышний: «Даровано вам знание, только немного». Аят (Коран, 17, 87). Но, несмотря на это, полагается постоянно человек на знание. И за всё это время мы не видели от них – ни от старых, ни от малых – ничего, что было бы нам неприятно или обидело бы нас словом или делом, тайно или явно, кроме уважения и почета во всём и во всякое время (букв.: и днём, и ночью). Даже когда мы их встречали на улицах и в обществе, они приветствовали нас, снимая головные уборы, рукопожатиями, приятной беседой на устах и тому подобное. А если мы приходили к ним в гости по приглашению или без него, они оказывали нам уважение и предлагали нам то, что было у них из еды и питья. Даже если мы желали совершить молитву в их присутствии, когда наступало время [молитвы], они освобождали для нас помещение – а это [проявление] уважения к нам с их стороны…Затем, когда к имаму приходили посетители отовсюду из числа знатных людей и лиц, особенно тех, у кого имеется какой-либо высокий сан у царя, великого императора, источника великодушия и благородства, они любезно обходились с ним, доброжелательно беседовали и обращались к нему с хвалебными речами, скрашивая [своим приходом] имаму одиночество и отдаленность от родины. Они подбадривали его трогательными утешениями и увещеваниями положиться на решение могущественного владыки…Затем, при прощании с имамом, они желали ему добра от того, в чьих руках ключи добра и зла, и проявляли по отношению к нему уважение и почёт. Они говорили ему: «Мы любим тебя за хорошие качества характера и достоинства, которыми ты прославился среди людей и в странах мира среди всех народов».

Так начался «калужский период» жизни Шамиля, который продлился чуть более 10 лет. Статус почётного пленника не ограничивался чередой спокойных, скучных будней. Шамилю предоставили возможность знакомиться с достопримечательностями небольшого российского города и его окрестностей, столичного Санкт-Петербурга и его знаменитых пригородов, а также встречаться с чиновничеством, городской элитой и простыми горожанами. Он посетил Калужское дворянское собрание, внимательно осматривал город, общался с людьми, интересовался их жизнью и бытом. Добрые слова и пожелания горожан, встречавшихся с Шамилем, удивили пленника – на улицах повсюду его окружали люди, с ним знакомились, проявляя расположение и дружелюбие. Шамиль видел, что простой народ не был настроен против горцев, долгие десятилетия воевавших против царской России за свободу и независимость. К Шамилю неоднократно приходили и побывавшие у него в плену в горах русские солдаты, выражавшие ему свою благодарность и расположение за доброе отношение к ним в плену. Городская элита устраивала в его честь обеды, балы и вечера. Повсюду прославленный пленник и его спутники находились в центре внимания.

Для того чтобы скрасить досуг Шамиля, перед ним выступил известный фокусник «француз Кери», демонстрировавший «чудеса чёрной магии и экспериментальной физики». Он был приглашен также на цирковое представление заезжим английским акробатом, и этому посещению Абдурахман посвятил целый рассказ, где он попутно сообщает также о социальной и сословной иерархии российского общества: «…Утверждают, что он (акробат) – самый искусный из людей в выполнении упражнений с различными предметами. Назначил этот англичанин день для выступления во дворцах Калуги, построенных для того, чтобы в них могла собираться знать города для совещания или по другому поводу, и называются эти дворцы на их языке дворянское собрание, а значение его – собрание эмиров для совещания или для развлечения. А они (эмиры) – это те, которые отличаются от остальных наличием подчиненных, при том разнообразии сословий людей, которое существует в России, от самых низших к самым высшим. Самый низший из людей по положению – мужик. Они (мужики) – подчиненные эмиров и слуги их во всем. Они (эмиры) возложили на них поземельный налог (харадж), взимаемый с них каждый год, и они платят им его безропотно. Однако теперь они, по их соизволению, подобны другим свободным людям и вместе с тем платят им этот налог, возложенный на них высочайшим императорским указом после того, как освободил их великий царь…

Калуга. Усадьба купца Золотарева (краеведческий музей). Худ. В. Манаенков.

Затем тот, кто выше его (мужика) по сословному положению, называется мещанином, а он подобен мулу, рожденному от лошади и осла. Затем – те, кто выше по положению, чем они (мещане), – это торговцы. Затем – более высокие, чем торговцы, те, кого называют дворянином. Потом – граф, потом – князь, т. е. эмир, и над ним нет никого [выше], кроме царя. И эти люди, т. е. упомянутые мужик, мещанин, торговец, граф и т. д., различаемые по сословиям, не имеют возможности переходить из одного сословия в другое, кроме как по велению закона.

А этот вышеупомянутый англичанин пригласил Шамиля в тот дворец. Мы были вместе с ним, и, кроме нас, не было больше никого из жителей Калуги. И он продемонстрировал нам свое искусство…». В своем рассказе Абдурахман даёт подробное описание разнообразных акробатических упражнений и цирковых номеров, свидетелями которых они стали.

По приглашению Аполлона Руновского Шамиль посетил бумажную фабрику и сахарный завод: «…Когда мы прибыли на фабрику, мы нашли ее владельца готовым принять нас, как будто он знал о нашем приезде к нему за месяц до этого. А это было ему известно благодаря стараниям Аполлона. Хозяин фабрики показал [нам] все находящиеся там диковинки, созданные благодаря его искусству. Мы упоминаем о некоторых из них.

Во-первых, они установили на фабрике большие круглые котлы, подобные шару, постоянно вращающиеся, а около них множество тряпья и лохмотьев. Они бросают это тряпье в котлы, чтобы очистить его от грязи. После очистки котлы выбрасывают это тряпье в другой отсек – «резальню», подобно тому, как выбрасывается зерно из жерновов, а в нем [этом отсеке] установлено устройство наподобие топора, который размельчает тряпье подобно нарезанной траве, и то, что нарезано, помещается в другие котлы, в которых [находится] вода, для того, чтобы оно очищалось тщательным мытьём путём вращения в них. Затем то, что получилось, перерабатывается в других [котлах], так что, наконец, становится наподобие похлёбки. На этой фабрике есть железные колёса, канаты и другие приспособления, изготовленные руками искусных мастеров… А в конце этих колёс и вокруг них видны листы бумаги, которые падают сверху вниз в виде квадратов, готовых для письма. И там, где они падают, [стоят] два мальчика, не достигшие совершеннолетия, которые собирают падающую с жёлоба, подобного мельничному, на пол бумагу. И вся работа там осуществляется при помощи железных колес, не требующих никакой помощи со стороны, кроме бросания в котлы тряпья, о чём упоминалось раньше. Затем владелец этой фабрики пригласил нас в гости. И мы возвратились от него, удовлетворённые тем, что мы там увидели».

Как сообщает Абдурахман, по прошествии некоторого времени Шамиль получил приглашение посетить также сахарный завод: «Этот завод был расположен в двенадцати верстах от города Калуги. На завод имам отправился вместе с нами. Когда мы прибыли туда, то нашли владельца завода Жукова приготовившимся, как будто он ожидал прибытия к себе почётного гостя, и перед ним стояли накрытые столы… Сразу после нашего прибытия нас повели на завод. И вот на этом заводе такие же, как и на бумажной фабрике, колеса, канаты и котлы, без какого-либо отличия, разве только этот завод значительно грязнее, чем бумажная фабрика. Мы немного расскажем вам о нем. Например, мы видели там много разных сортов свеклы, которая называется на нашем языке «чакулта». На этом заводе все время стоят рабочие, которые бросают эту свеклу в котлы, вращающиеся подобно жерновам. Они размельчают ее, пока она не станет подобно похлёбке. Затем эта масса процеживается через льняные полотна, и сок стекает вниз, а на полотне остается нечто вроде осадка. Сок кипятится до тех пор, пока он не загустеет и не станет полузатвердевшей крепкой массой наподобие мёда. Потом эту вскипяченную массу выливают в другие котлы, быстро вращающиеся, и, наконец, она становится как застывшее масло. Затем эту вскипячённую массу выливают в формы из белого железа для приготовления сахарных головок. Потом кладут их в очень холодное помещение на открытом ветру для того, чтобы сахар стал твёрдым, таким, как ты сейчас видишь. И это почти готовый сахар, только в нём остается желтизна, которую необходимо очистить. А это можно сделать следующим образом: нужно взять кости, хорошо пережечь их, растолочь пережжённое так, чтобы оно стало таким же мягким, как мука. Затем использовать такое его количество, которое необходимо для отбеливания, – так нам сказали на этом заводе, но мы не видели этого [процесса] своими глазами…».

Одними из удивительных достопримечательностей и достижений науки и техники того времени стали для пленников телеграф и железная дорога, которые произвели на Абдурахмана огромное впечатление. Железная дорога настолько его удивила и восхитила, что он дает ее схематическое изображение. Чертеж сопровождается пояснениями в деталях, без которых, как кажется автору, не всё будет понятным неискушенному читателю, ведь у него на родине и не слышали ни о чём подобном.

«В 1277/[1860-61] году поступил по телеграфу высочайший фирман из города Петербурга, в котором царь приглашал Шамиля к себе. А телеграф – это полый железный провод, протянутый от одного города к другому. Например, они провели такой провод из Москвы в разные стороны – на восток и на запад, на юг и на север, и из Петербурга в Москву, Варшаву, Харьков,

Одессу и во многие другие большие города для того, чтобы узнать в скорейшее время посредством телеграфа о том, что происходит хорошего или плохого [в мире] и о важных делах. И я думаю, что такие провода дойдут скоро и до наших краёв, т. е. до Кавказа…

Мы отправились с Шамилем, и нас сопровождали капитан Руновский и фельдъегерь, присланный из города Петербурга для сопровождения имама в пути, а фельдъегерь – это посланец от имени царя, которого срочно посылают по какому-либо особо важному делу. Имам ехал со своим старшим сыном в великолепной коляске, а мы – в другой, пока не достигли Москвы. Затем мы поехали по железной дороге, построенной между Москвой и Петербургом. И было это путешествие в месяц мухаррам. Давайте дадим краткое описание рассказа о ней (железной дороге)… Они протянули эту дорогу из города Москвы в город Петербург, выравнивая возвышенные места и засыпая впадины и прокладывая железные мосты через водоёмы и русла рек. Затем засыпали эту дорогу мелким гравием, чтобы сделать её прочной, и утрамбовали ногами. Затем положили поперёк дороги квадратные (четырёхугольные) обтёсанные брёвна (шпалы) и укрепили поверх в длину, вплоть до самого Петербурга, железные полосы (рельсы) в виде двух линий, между которыми расстояние размером в локоть. Ширина этих линий не превышает двух исб‘а (мера длины, равная 3,125 см). Вот изображение этой дороги:

Линия в длину в центре – это изображение дороги, а линии, которые начерчены поперёк, – это обтёсанные брёвна (шпалы), а две линии вдоль дороги – это железные полосы (рельсы), на которых установлена железная повозка, а на ней – квадратные дома над протянутыми полосами (рельсами) по обеим сторонам дороги. Подлинно, я не могу здесь дать изображение этих домов, которые летают поверх дороги с большей скоростью подобно быстрой молнии, потому что я не умею хорошо рисовать, как это необходимо [в данном случае]. Кто желает увидеть её, пусть обращается к русским книгам. А суть заключается в том, что после того, как они сделали квадратные дома, одинаковые по форме вверх и вниз, в длину и в ширину, выкрашенные в различные цвета, каждый из которых вмещает около десяти человек или больше, со всем тем, что необходимо, – а в них зеркала, стулья, подушки и места для хранения всех постельных принадлежностей, – они сделали для каждого из этих домов короткие железные цепи для сцепления одного дома с другим. Затем соорудили впереди них огромный круглый котёл из меди, похожий на самовар, в котором кипит чай. У этого котла есть дымоход. В котёл наливают воду и разводят под ним огонь, и при сильном кипении воды он (поезд) бежит подобно пароходу по поверхности воды. Во время отправления поезда этот котёл издает ужасный звук, то сильный, то слабый, т. е. у него есть рукоять, за которую держится машинист, и если он повернёт её немного в сторону, то раздается звук, неприятный для слуха, а если в другую сторону, не раздается звука. И удивительно, что дома, которые вмещают тысячи мужчин и женщин, едут со скоростью при помощи воды и огня, а этот человек (машинист) между тем держится за рукоять и опускает её, когда пожелает. Хвала тому, кто создал подобное, и велика его сила, поскольку он подчинил воду и огонь человеку. И то, и другое – самые большие силы, и обе они служат человеку.

Затем они выстроили великолепные дворцы между двумя городами – Москвой и Петербургом, чтобы пассажиры, которые едут из одного города в другой, [могли делать] остановки, а в них [этих дворцах] есть всё, что только пожелаешь и что радует глаз из еды, фруктов, одежды и всевозможных вещей, однако всё это за деньги, не бесплатно. А чтобы сделать остановки для пассажиров в местах, где это необходимо, [назначено] определённое время по часам. Например, в одном месте – десять минут, в другом – двадцать, в третьем – четверть часа, полчаса, одна восьмая часа, одна шестая часа, одна седьмая часа и так далее… А для посадки тех, кто едет по этой дороге в Петербург или из Петербурга в Москву, [существует] определенное время, ни раньше, ни позже, а кто опоздает сесть на поезд в соответствии с упомянутым временем, тот остаётся в этом месте до следующего дня, пока не приедет следующий поезд».

В своем сочинении Абдурахман упоминает и полковника Богуславского, с которым пленники встретились по прибытии в Петербург и который был первым приставом при Шамиле, впоследствии состоял драгоманом Министерства иностранных дел с 1862 по 1870 гг.: «После того, как имам и мы сошли с железной дороги, мы встретили на окраине города Петербурга (сразу как только вышли) друга имама и его любимца, умного и сметливого, искусного переводчика, [находящегося] теперь в качестве посланника его величества в хранимом [Аллахом] городе Стамбуле, полковника Богуславского, который говорит и переводит на арабском, персидском, английском, французском, турецком и других европейских языках. Тогда он был адъютантом у дежурного генерала, помощника царского министра, который управлял всеми военными делами русского государства. Богуславский был человеком, которому принадлежит первенство в уме, проницательности и верности. Поэтому его неоднократно назначали переводчиком между имамом и великим падишахом, а также между имамом и генералом-фельдмаршалом князем Барятинским. Мы нашли при нем (Богуславском) великолепную коляску, приготовленную для имама. Этот полковник подошел к имаму, поздоровался с имамом за руку, поприветствовал его в связи с его прибытием и предложил свое гостеприимство. Он говорил с имамом на арабском языке, и с каким необыкновенным искусством он говорил! А сказал он следующее: «Добро пожаловать, благородный уважаемый гость, приглашенный остановиться у справедливого, великого государя, который никогда не перестает быть щедрым. Вы прибыли в добрый час». Таким образом, они вдвоем поехали в этой коляске, сыновья Шамиля – во второй, а его спутники – в третьей [и ехали] до тех пор, пока не прибыли к дворцам, пятиэтажным или шестиэтажным, а у них большинство домов таких, даже некоторые из них семиэтажные, и остановились в них. Они очень хорошо обставлены и украшены различными тканями – столами и стульями, обтянутыми разноцветной парчой. На них различные яства и множество фруктов, «которые не прекращаются и никогда не запрещаются» (Коран, 56, 32), и возвышающиеся постели. Как будто это какой-то рай, и «гроздья его близки» (Коран, 69, 23).

Богуславский сказал нам: «Ешьте и пейте на здоровье. Это уважение специально тебе оказал царь, о имам!..».

Встреча Шамиля с императором, состоявшаяся во время второго визита имама в Петербург, а точнее в июле 1860 г., описана Абдурахманом со всеми предшествовавшими этому событию необходимыми процедурами:

«На следующий день утром он (полковник Богуславский) пришел к нам и сказал: «Сейчас мы сначала отправимся к дежурному генералу – помощнику министра, как это положено». Мы отправились к нему, а с нами и наш друг капитан Руновский. Когда мы прибыли к дежурному генералу, он поднялся навстречу имаму и приветствовал его словами: «Добро пожаловать! Вы прибыли весьма кстати». И встретил его доброжелательными и подбадривающими словами…Имам изложил ему свое желание отправиться к министру и [спросил], когда ему будет можно это сделать. Генерал ответил ему: «Когда пожелаешь».

Получив разрешение на встречу, Шамиль отправился к министру Милютину в его дом. Нас встретили у него так же, как встретили до этого у его помощника дежурного генерала, с уважением, почтением и приятными беседами. Имам попросил у министра довести до сведения царя о том, что он хочет встретиться с ним, и [спросить], когда это будет ему разрешено».

Далее Абдурахман сообщает о встрече Шамиля с императором в Красном Селе во время приготовлений последнего к военному параду: «Через день или два пришел высочайший фирман [с приглашением] явиться к царю. И вот мы прибыли в Красное Село. А это селение близ Петербурга, в нескольких верстах от него, в котором великий падишах живет летом из-за свежего воздуха. Это селение окружено садами и деревьями, в нем – неисчислимые красоты. Царь занимался тогда приготовлениями для выезда в военный лагерь, [расположенный] в обширной степи, где находились войска в течение двух времен года – весны и лета. [Когда мы прибыли туда], то мы нашли царя в великолепных дворцах, а у ворот – толпу знатных людей и государственных вельмож, дожидающихся у дверей, когда царь выйдет к ним, как это принято у знати, а особенно тогда, потому что он был занят приготовлениями к выезду. Ему не представилось удобного случая пригласить нас в свой дом, и мы стояли поэтому вместе со всеми [собравшимися] у дверей. Как только император случайно брошенным взглядом увидел имама с лестницы дворца, он направился прямо к нему, не обращая внимания на тех, кто находился вокруг. Он остановился перед Шамилем, а люди, находившиеся там, смотрели на них и удивлялись тому, с каким огромным уважением отнесся царь к Шамилю. Царь спросил имама о его здоровье. Имам выразил свою радость и счастье по поводу того, что видит его снова здоровым и невредимым под [всеведущим] взглядом смотрящего на него глазами милосердия и заботы. Беседа продолжалась недолго. Царь посоветовал имаму поехать в военный лагерь, если он желает полюбоваться зрелищем парада, который Шамиль хотел посмотреть в прежние дни…». «Немного позже из этих дворцов вышел брат великого императора высокочтимый князь Николай или Михаил, затем – царица со свитой из знатных женщин. Все они направились вслед за царем в военный лагерь».

Парад в Красном Селе, куда был приглашен Шамиль, и встреча с императором и императрицей также подробно описаны Абдурахманом. Взору Шамиля и его спутников предстали последние достижения военного дела, различные подразделения войск – конные войска, пехота и др., прекрасное обмундирование и золоченые головные уборы с изображениями златоглавых орлов – герба Российского государства. Особое внимание Абдурахмана и его спутников привлекли великолепные кони, послушно исполнявшие свои обязанности во время парада. Абдурахман воспевает их в стихах, цитируя древних арабских поэтов. Все увиденное не оставляло никаких сомнений в могуществе царя и Российского государства, о чем неоднократно повторяет автор.

«Когда мы прибыли в лагерь, мы сошли с колясок и сели верхом на лошадей, специально приготовленных для верховой езды. Мы остановились, будучи верхом, в стороне, неподалеку от царя, а он объезжал на коне справа и слева между [рядами] солдат и говорил: «Здорово, молодцы!». Они отвечали ему в один голос: «Здравия желаем Вашему императорскому величеству!». После чего он объезжал расположение солдат таким образом, сидя на своем коне… И всякий раз, когда проходила перед ним группа верховых или пехотинцев, он говорил: «Здорово, молодцы!». И они отвечали ему в один голос: «Здравия желаем Вашему императорскому величеству!». А группы эти не походили одна на другую в средствах передвижения, одежде и форме. Более того, у каждой из этих групп был особый вид формы, отличающийся один от другого. Например, среди них [есть такие], головные уборы которых позолочены, сделаны спереди с изображениями орлов, и издалека кажется, будто на головах у них птица из чистого золота в сиянии, великолепии и блеске. Одежда их также позолочена в большом количестве. И лошади их все как одна по цвету и величине, как будто бы их отливали по форме. Таким образом перед ним прошло множество групп, различающихся одеждой, вооружением и лошадьми…

Затем великий император объявил благодарность начальнику войск за то, что он нашел в хорошем порядке их организацию. И другим так следует. После того, как прошли всадники, вслед за ними вышла пехота. Среди них (пехотинцев) находился его сын (т. е. сын императора. – Авт.). Он шел так же, как и все, и делал то же, что делали они. Когда царь увидел его в рядах пехоты, он показал Шамилю на него и сказал: «Видишь этого мальчика? Это мой сын». Прошел перед ним также [другой] его сын в другом ряду, и царь указал на него имаму, как и в первый раз с такими же словами. Затем вышел отряд всадников, лучше предшествовавших оружием, лошадьми и выправкой. Нам сказали, что это лучшая часть из находившихся там войск. В их авангарде находился старший сын царя – наследник высочайшего императорского престола – в отличном обмундировании. Он проехал перед ним на коне, а за ним [другие] всадники. И вот, когда он приблизился к [тому] месту, где находился его отец, [оказавшись] сзади него, тот отдалился немного от него, довольный им, отдавая должное ему и его положению.

Затем великий император, его сыновья, братья и все войска возвратились… с поля. Мы тоже сели в коляски и прибыли в Царское Село, а значение его на их языке – селение, принадлежащее царю. Он живет здесь вместе со своей семьей большей частью летом по причине хорошего воздуха в нем. От него до самого Петербурга [проходит] железная дорога. Император [может] добраться по ней в мгновение ока, если пожелает. Затем мы возвратились из этого прекрасного селения в Петербург после того, как завершился смотр войск».

Увлекательным путешествием стала для пленников поездка в Петергоф, расположенный на Балтийском побережье между Петербургом и Кронштадтом. Пароходом, еще одним из «чудес» времени, прибыли они в царскую резиденцию на самом берегу моря. Прогулка пленников по аллеям роскошного сада с бесчисленными, необыкновенной красоты фонтанами и дворцовыми комплексами не оставила никого из гостей равнодушными. Абдурахман описывает палаты дворцов, великолепные ансамбли фонтанов с их мощными каскадами, золоченые и мраморные статуи, сверкающие на солнце. Огромное впечатление на посетителей произвели уникальные каскады и аллеи фонтанов, протянувшиеся к самому берегу моря, каналы и пруды, многочисленные скульптуры с изображениями мифологических персонажей, античных богов и героев и особенно «Большой каскад» с фигурой Самсона, раздирающего пасть льва, в самом центре парка. В подробностях и не без чувства юмора поведал он читателю и о впечатлениях посетителей от фонтана-шутки в виде зеленого дерева, который ввел в заблуждение спутников Шамиля.

Рассказывая об увиденном в Петергофе, Абдурахман проявляет интерес к мельчайшим деталям и инженерно-техническим достижениям, благодаря которым стали возможными подобные «чудеса». Его внимание привлекла и оригинальная гидротехническая система – самотечный водовод, построенный с учетом природного ландшафта и бесперебойно снабжающий фонтаны Петергофа без всяких насосных устройств, только силой естественного напора воды.

«По прошествии двух или трех дней после этого мы отправились к генералу – фельдмаршалу князю Барятинскому, который всегда уважал имама и любил его. Он находился тогда в селении, выстроенном на морском берегу, протянувшемся до Петербурга. Оно называется Петергоф, что означает на их языке селение, принадлежащее прежнему царю Петру Великому. Подобным образом увековечивались имена основателей селений и городов, к примеру, Александрии и Маджидийи. А первый – это город, известный благодаря основателю его Искандару зу-л-Карнайну (Александру Македонскому), а второй – покойному султану Абд-ал-Маджиду, оба они [находятся] во владении великого султана Османского государства Абд ал-Азиз-хана.

После того, как мы увидели в этом превосходном селении то, что удивляет слушающего, не говоря уже о смотрящем, я упомяну здесь о некоторых из его диковинок для того, кто желает. Мы прибыли туда из Петербурга по морю на пароходе, принадлежащем брату величайшего императора великому князю Константину Николаевичу, а он был командующим всеми военно-морскими силами России. А пароход – это удивительное двухэтажное сооружение, в котором есть все, что пожелает душа и что радует глаз. Обстановка его из красного бархата ослепляет великолепием. Нас расположили во дворце великого царя, окруженном тем, что не поддается описанию. После того, как мы пообедали, нас пригласили к генералу, находившемуся в других императорских дворцах. Имам вошел к нему с полковником Богуславским. Мы оставались в прилегающем к нему помещении до тех пор, пока не окончилась их беседа…».

Рассказывая об императорских дворцах Петергофа и их внутреннем убранстве, Абдурахман не забывает сообщить важную, на его взгляд, информацию об их прежнем владельце императоре Петре I и его законодательной деятельности, о царице Екатерине, «которая управляла делами Российского государства после смерти Петра», а также о царе Николае I:

«Затем, когда мы вышли от генерала, мы вошли в сад великого царя, который находился на берегу моря. В этом саду [находятся] дворцы, принадлежавшие прежнему царю Петру, упомянутому выше, известному у них необыкновенным умом и дипломатией. Ему приписывается также большинство мероприятий, касающихся порядков, которых требуют их законы. Мы видели в этих домах обстановку и даже чашки, из которых Петр пил чай, а также другие предметы, которые остались от него и [сохранились] до нашего времени. Они хранят их как память для последующих поколений. В этих домах хранятся его мантия, шарф и туфли его жены Екатерины, которая управляла делами Российского государства после смерти Петра [т. е. когда она стала царицей у них]. Там же находятся старые монеты, на которых изображена женщина в короне. Они были отчеканены во времена Екатерины. В этом же саду находится и оружие, инкрустированное драгоценными камнями, такими, как яхонт, изумруд и им подобными. Там же находится лошадь покойного царя Николая, вернее, чучело лошади. Она стоит подкованная, оседланная, как будто живая. Жилы ее проступают в положенных местах под шкурой. Безусловно, нас удивило то, что хранилась эта лошадь в великолепном дворце, и мы даже пришли в замешательство от того, что ей не надо давать корм. Слава тому, чья мощь велика настолько, чтобы создать подобное. В этом дворце находятся знамена мусульман, захваченные в наших краях или в других местах во время битв, а также там находятся серебряные медали, которые обычно прицепляются на грудь тех, кто проявил отвагу в битвах. На них выгравированы выражения, известные у нас: «Кто думает о последствиях, тот не храбр» или: «Это знак храбрости», «Этот юноша – совершенна в битвах его отвага», «В битвах подобен льву» или: «Эта медаль – дал ее имам тому, кто проявил храбрость среди людей» и тому подобное…».

Знаменитым фонтанам Петергофа Абдурахман посвятил увлекательный рассказ: «.. Упомянем вкратце о диковинках этого сада… В нем есть различные позолоченные фигуры, каких не увидеть на всей земле, как мы слышали. Среди них – фигура, стоящая на огромном камне в пруду с водой, пристально смотрящая в небо. Из нее ключом бьёт вода подобно столбу, высота которого в воздухе превышает двадцать локтей. У другой вода бьёт из ноздрей, у третьей – из пробора её головы, у четвертой – из пальца… Есть фигура в виде лягушки, из неё тоже бьёт фонтан. И множество других подобных фигур. Они как будто сделаны пустыми, затем установлены с помощью железных колес. Затем были сделаны круглые желоба и проложены под землёй наподобие провода. По ним подвели к этим фигурам воду, и она бьёт из них, как из пустых, через отверстие, обмазанное смолой… Как много создано умом человека, и нет сомнения в существовании того, чему не перестаешь удивляться.

Между тем, пока мы ходили по этому саду, обращая свое внимание то на одно, то на другое, то направо, то налево, мы подошли к деревянной скамейке, установленной в этом саду, чтобы сидеть. Мы стали садиться под взглядами присутствовавших [людей]. И тогда брызнул на нас лёгкий дождь. Мы удивлённо посмотрели и сказали: «Что за чудо! Сегодня солнечный день, на небе нет ни одного облачка, откуда же этот дождь?». Тогда сказал один из нас: «Этот дождь из этого дерева». Другой счел его глупцом и произнес: «О глупец! Как может идти дождь из этого зелёного дерева. На нём нет ничего, кроме листьев». Тот ответил: «Это ты – глупец. Поистине, русские заставили идти дождь из сухого дерева, не говоря уже о зелёном, или ты не видишь, что они заставили течь воду из медных фигур, на которых нет совершенно влаги, и уж тем более из дерева, в котором есть естественная влага. И разве одно не удивительнее другого?». Затем, после того, как нам не удалось разрешить их спор и снять завесу невежества и непонимания с того, что они пытались постичь, они подошли к этому дереву, протёрли свои глаза и поняли, что на них пелена, которая мешает им видеть. Они увидели, что у дерева полые ветви и листья, сделанные из железа, окрашенные в зелёный цвет. Клянусь Аллахом, оно – как будто одно из деревьев этого сада! А хитрость заключается в том, что вода льётся наподобие дождя из его ветвей. Оно сделано с полыми корнями под землёй. У основания его, в том месте, где корни сходятся, сделан кран. К нему подведена издалека вода. Когда они хотят, чтобы из него шел дождь, то поворачивают кран в сторону. Корни впитывают воду, пока она не достигнет ветвей, и под силой собственного давления в местах выхода вода выливается из ветвей. Когда же они хотят прекратить движение воды, то поворачивают этот кран в другую сторону…».

Также по морю отправились гости в Кронштадтскую крепость. Шамиль и его спутники осматривали корабли, пушки и военное снаряжение, потом посетили «кузницы» (доки) Адмиралтейства:

«Затем, после того, как мы возвратились из Петергофа, упомянутого выше, в город Петербург, мы отправились на пароходе по морю в крепость, укрепленную для них (т. е. для русских. – Авт.), построенную руками заключенных посреди моря. Она называется Кронштадт. Между нею и Петербургом небольшое расстояние. Пароход тот принадлежал славному князю Константину – брату нашего царя. На нем мы ездили в Петергоф вместе с главнокомандующим. Об этом было упомянуто.

А теперь я расскажу вам вкратце об этой крепости для того, чтобы этот рассказ был свидетельством мощи русского государства. Когда мы прибыли туда, мы были доставлены на большие корабли, которые стояли там в семь рядов и которые были снабжены большими орудиями. Эти орудия расположены одно над другим по [всем] четырем сторонам, чтобы было удобно стрелять в противника в любом его положении. Нам сказали, что количество орудий на одном корабле больше ста, но мы точно не знаем их количество. Мы только не видели в России других орудий, подобных этим по толщине и длине. У нас тоже были большие орудия в Дагестане, но они уступали этим по величине. Они были оставлены в селении Аргвани (Аргуна) и в крепости Цатаних¹², в крепости Зирани¹³ и в крепости Каркиб¹⁴, в селении Карата¹⁵ и в селениях Ириб¹⁶ и Чох¹⁷.

После того, как мы осмотрели эти корабли и то, что на них из огромных пушек и военного снаряжения, подобно которым не существует, будь то винтовки или орудия, и все то огромное количество всего того, чем заполнены эти корабли летом и зимой, нас привели в помещение, в которых неисчислимое множество кузнецов. Одни из них изготовляют только болты (гвозди?) для кораблей, другие – листовое железо [для обшивки кораблей]. Часть из них делает другие заготовки для кораблей, пушек и тому подобное, т. е. у каждого из них есть определенное занятие, которое они не прекращают ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой, укрепляя эту крепость день за днем. Сейчас она подобна стене Александра зу-ль-Карнайна (Александра Македонского), о которой упомянул Аллах Всевышний в благородном Коране, а рассказ о ней известен, и поэтому я не привожу его здесь. У этих кузнецов есть огромный молот весом, как нам сказали, в тысячу пудов или больше. И, несмотря на его вес, его приводит в движение с легкостью один человек при помощи железных колес. Этот молот разбивает громадный, докрасна раскаленный кусок железа немногими ударами так, что делает его тонким. Мы видели там множество подобного этому и удивительного».

Потом последовали экскурсия на стекольный завод и посещение Петропавловской крепости и Монетного двора. Абдурахман подробно описывает производственные процессы, связанные с чеканкой монет:

«Затем мы отправились на Монетный двор. Он находится в крепости в Петербурге, которая называется Петропавловская крепость, укрепленной большими каменными стенами, а вокруг нее – глубокая гладкая вода, по которой ходят корабли. А в центре крепости – превосходная, высокая церковь, превышающая сто локтей в высоту. Похоронен там император Николай, отец нынешнего великого императора, а рядом с ним – могилы остальных русских царей. На Монетном дворе [работает] большое количество искусных мастеров. И среди них – те, которые кладут в огонь плитки чистого серебра, и когда они покраснеют, помещают их между двумя большими железными катками, которые вращаются подобно колесу, прессуют эти плиты и раскатывают их до известной им величины. Затем они (вынимают) их после раскатывания и разрезают на вес аб-баси[3] и шести шахи[4] или двух шахи или полтинника (букв.: половина маната[5]) с помощью других железных валов, чтобы отчеканить на плитках точно так, как кузнец продырявливает подковы лошадей при помощи железного орудия. После этого другие их шлифуют, остальные лудят их с обеих сторон, потому что сначала их чеканят черными при помощи этих двух валиков. Потом взвешивают их на многих весах, которые находятся одни над другими или в три этажа – верхний, нижний и средний. И монеты, отчеканенные указанным образом, одинаковые по весу, падают со средних весов подобно тому, как падают зерна пшеницы в маленькой мельнице из желоба. А остальные – более тяжелые и легкие – падают с верхних и нижних. И то, что падает с них, собирает служащий и возвращает мастерам, чтобы отчеканить их вторично до тех пор, пока они не станут одинакового веса и размера.

У каждого из этих рабочих есть самостоятельное занятие, в котором не принимает участия никто другой из них, т. е. согласно этому порядку одни из них, например, делают только серебряные плиты, другие – разрезают их, третьи – просеивают то, что отчеканено с помощью удивительных железных сит. Четвертые только считают монеты, пятые наполняют посуду [различной] емкости и [специальные] сумки и относят их в другое помещение, чтобы отчеканить монеты и их качество (достоинство), т. е. чтобы отчеканить монеты в деньги. Некоторое количество денег они помещают в [специальное] отверстие, пока оно не заполнится, после чего монеты сбрасывают (ся) на нижний [уровень], постепенно, [проходя таким образом последовательный процесс] чеканки. Большая часть [работы] при чеканке монет осуществляется при помощи железных машин, т. е. рабочие не обременены большим количеством работы».

Довольно любопытен рассказ Абдурахмана о посещении зоологического сада и описание им различных животных и птиц – обитателей зоопарка:

«Когда мы возвращались с Монетного двора, то встретили по пути зверинец, т. е. помещения, в которых находятся ручные звери – различные виды птиц и диких животных, обезьян, крокодилы, змеи, тигры, медведи, шакалы, ласки, гиены, быки, удивительные видом и нравом, дикие кошки, дикобразы и тому подобное, всех видов и пород, будь то птица или животное, даже попугай, одна из его разновидностей, а это птица, которая знает язык, т. е. понимает то, что ей говорят, и [сама] произносит иногда слова. Мы видели в этих помещениях медведя белого, как снег, и черного, как уголь, и обезьян, и обезьян с детенышами, и другие их разновидности. Шкура у них, как у летучей мыши, а лицо, как у человека, без каких-либо [признаков] различия. А живут они в клетках, подобно птицам. Что касается льва – царя зверей, то мы не видели среди них кроткого и терпеливее, чем он. И поэтому сравнивают с ним благоразумного храбреца…».

Поездка Шамиля и его спутников в Петербург завершается аудиенцией у Александра II: «Когда имам вознамерился возвратиться из Петербурга, он захотел вторично встретиться с великим императором, который оказал ему великую честь, что не скрыто от разумного и проницательного… И вот фирманом властным и постановлением славным было разрешено имаму то, о чем он просил, и велено прибыть к царю. А я, мой брат Абдурахим¹⁸ и друг имама, приставленный к нему от высокого государства, капитан Руновский остались в помещении, находящемся перед тем, куда ввели имама.

Царь беседовал с имамом долго. Я не знаю, о чем они тогда разговаривали, только когда имам вышел от царя, его лицо сияло от большой радости и удовлетворения, вызванных тем почетом и царской щедростью, которые он увидел. [Это было] такое огромное уважение, которое превосходит все упомянутое прежде. Среди подарков царя имаму была очень дорогая золотая сабля, подаренная рукой уважения и почитания. И известно, что среди живущих в Калуге не было никого, кроме Шамиля, кому была бы преподнесена в дар такая сабля в то время.

Затем царь пригласил к себе меня и капитана Аполлона Руновского, который был тогда со мной. Когда мы приблизились к нему, то мы приветствовали его по обычаю русских, т. е. наклоном головы. И вот я увидел признаки веселья и радости на его лице и природной живости, по причине чего называют его обычно люди царем с добрым сердцем, [верным] слову и делу. Он побеседовал со мной кое о чем. Например, он спросил: «Как ты нашел Петербург?» – и прочее, и прочее. Я отвечал ему в меру своих знаний и ума. Затем он обратился к Руновскому и сказал ему: «Поистине, я доволен твоей службой». [Затем] он вышел, мы также вышли вслед за ним из его дома и отправились в Петербург.

Через день после этого пришли посланцы царицы с дорогими подарками для жен имама и его дочерей. Они показывали имаму все подарки, которые были с ними, приговаривая: «Это – для такой-то, это – для такой-то», называя имена каждой из них по отдельности. Я перечисляю здесь эти подарки, чтобы они выглядели более наглядно в глазах внимательного и любознательного слушателя. Среди подарков были трое четок из жемчуга стоимостью каждой из них в триста рублей. Две четырехугольные коробки, в каждой из которых – птица из золота, издающая удивительные трели. Мы не видели подобного прежде никогда в жизни. Эти коробки были сделаны из бумаги. Две булавки из золота, украшенные драгоценными камнями, прикалываемые к платью на груди, которые предназначались для двух жен имама, и такие же – для всех его дочерей. Забыть эти непрекращающиеся милости со стороны царя и царицы мог только тот, кому недостает справедливости и мужества. И как еще может отблагодарить их Шамиль в ответ на это почитание, кроме как пожеланием добра им обоим… С этими подарками и великим почетом возвратился имам из Петербурга, скованный и плененный цепями оказанных ему милостей и связанный по рукам путами проявленного по отношению к нему почитания…».

Находясь в ссылке в России, Шамиль большую часть свободного времени проводил в чтении книг, занятиях с членами своей семьи. Абдурахман, например, продолжает в Калуге свое образование под непосредственным руководством Шамиля. В Калугу Шамиль привез и свою библиотеку, а точнее, ее сохранившуюся часть. Долгое время находившаяся в пути и прибывшая туда со значительным опозданием, библиотека стала предметом обеспокоенности имама. Обоз с книгами, постоянно следовавший за Шамилем по дорогам войны, и без того уже значительно поредел, подвергаясь нападениям и разграблению. М.Казем-Бек в своей работе «Мюридизм и Шамиль» писал о Шамиле: «Хотя он вовсе не из сентиментальных, но часто он вздыхал при упоминании о прошедшем. Два раза меня поразил его глубокий вздох. Первый раз у меня, когда при обзоре моей восточной библиотеки он вспомнил, что и у него также была большая библиотека, которую совершенно разграбили его мюриды». Библиотека Шамиля и без этих утерянных книг была значительной по количеству и составу. Рукописи, бывшие при Шамиле в Калуге, доставлены из Дагестана «…вместе с семейством Шамиля. Для них одних назначена была тройка.

Зато кроме книг, да еще подушек, никакого другого имущества не вывезено». «Утром 5 января, – пишет А.Руновский в «Записках о Шамиле», – на дворе занимаемого Шамилем дома явилась почтовая тройка с багажом, состоявшим из нескольких огромных тюков, обшитых персидскими коврами. Это была библиотека Шамиля, о потере которой он получил ложное сведение, погрузившее его в почти такую же печаль, какую наводила на него неизвестность об участи его семейства. Зато и радость его была велика». Шамиль посещает Императорскую Публичную библиотеку, встречается с образованными людьми, профессурой, в т. ч. и с деканом Восточного факультета С.-Петербургского университета М.Казем-Беком, своим земляком. Беседы, встречи, общение с интересными людьми и ближайшим окружением Шамиля, внимание и почтительное отношение к прославленному пленнику со стороны царских властей, частые выезды в свет и прогулки по городу – все это должно было скрашивать Шамилю тяготы жизни в плену. Пристав при Шамиле А.Руновский, узнав, что Шамиль очень любит слушать музыку, незамедлительно приобретает для него орган. «Публика проявляла к Шамилю большое внимание и симпатию, он поразил всех своей общительностью, утонченной светскостью, необыкновенным тактом, умом и рассудительностью» (Шамиль. Иллюстрированная энциклопедия. С.173).

И все-таки Шамиль отдавал предпочтение скорее затворническому образу жизни, частые выезды в свет и долгие вечера в обществе утомляли его. Ему нравился более естественный, природный и гармоничный образ жизни, а также занятия литературой, научные беседы и чтение рукописных текстов и книг, чему он посвящал всё своё свободное время. В сочинении Абдурахмана мы находим любопытные эпизоды, свидетельствующие о прекрасном знании Шамилем арабской классической литературы, поэзии, произведений известных средневековых арабских авторов и дагестанских ученых.

Описание событий, связанных с жизнью Шамиля в плену, автор завершает рассказом о посещении пленниками обсерватории и сообщает об исцелении ног дочери Шамиля, которое стало возможным благодаря искусству российских врачей.

В конце книги он пишет о своем отце Джамалуддине Газикумухском, одном из крупнейших мусульманских ученых и религиозных деятелей Дагестана эпохи Шамиля, и приводит его письма, адресованные Шамилю и сыну.

На этом события обрываются. Поэтому остались недописанными важные страницы жизни Шамиля: его дорога в хадж через Киев, Турцию, Египет, Саудовскую Аравию в Мекку и Медину. Шамиль, достигший преклонного возраста и стремившийся исполнить священный долг каждого мусульманина – совершить паломничество в Мекку, отправляется к святым местам. А сам Абдурахман остается в Дагестане после приезда сюда в 1866 г. для похорон дочери Шамиля Нафисат, своей жены. Впоследствии он оказывается в Тифлисе в Кавказском конном полку, а затем возвращается в Темир-Хан-Шуру, где он и скончался в самом начале XX в. В Тифлисе в 1869 г. он завершит еще одно сочинение – «Воспоминания» («Тазкира»), историко-этнографический труд о Дагестане, о его селениях, жителях, хозяйстве, ставший настоящей энциклопедией по истории, этнографии и культуре дагестанского общества того времени.

А теперь немного о судьбе самой рукописи «Хуласат ат-таф-сил». Сочинение, посвященное жизни Шамиля в России, было задумано и написано Абдурахманом в Калуге. Долгое время, почти двадцать лет, рукопись находилась в руках ее автора, который продолжал работать над ней, дополняя и комментируя. Следовательно, она находилась при нем и в момент возвращения из Калуги в Дагестан, а затем и в Тифлисе. Впоследствии рукопись снова оказывается в Санкт-Петербурге. Судя по инвентарной записи, рукопись поступила в Азиатский музей в 1908 г.

Этот уникальный памятник дагестанской историографии хранится ныне в Санкт-Петербургском отделении Института востоковедения РАН. В сопроводительной записке академика В.В.Бартольда, процитированной И.Ю.Крачковским в статье, посвященной изучению данного памятника, содержится следующая информация: «Рукопись пожертвована для Азиатского музея Академии наук Евгением Густавовичем Вейденбаумом, членом совета наместника Его Величества на Кавказе (Тифлис. Ул. Петра Великого, д. 1).

«История последних действий Шамиля и его пребывания в России; автор – зять Шамиля, Абд ар-Рахман ибн Джамал ад-дин из Гази Кумуха; впоследствии казий в том же селении; занимал эту должность еще в 1308 (1890–1891) г… Абд ар-Рахман часто упоминается в «Дневнике» приставленного к Шамилю полковника А.И.Руновского (Акты, собранные Кавказской археографической комиссией, т. XII, с. 1395–1526). Рукопись по заглавному листу есть автограф автора».

Неизвестно, каким образом рукопись попала к Е. Г. Вейденбауму Можно предположить, что она была передана ему Абдурахманом Газикумухским для подготовки ее к изданию. Однако это только предположение.

Академик Игнатий Юлианович Крачковский, впервые определивший общенаучное значение данного сочинения как важного памятника дагестанской историографии и арабоязычной литературы и посвятивший ей обстоятельную статью, поставил перед учеными задачу изучения и подготовки сочинения Абдурахмана к изданию: «Издание и перевод этого памятника представляется делом осуществимым, хотя и потребует немалого труда. Нужно положить начало опубликованию этих памятников, и записки Абд ар-Рахмана имеют право на одно из первых мест в такой серии». Эти слова были высказаны более 60 лет назад, однако все эти годы никто так и не взялся за изучение и перевод уникального памятника. Краткое археографическое описание рукописи содержится в Каталоге арабских рукописей, подготовленном А.И.Михайловой в 1965 г.

Титульный лист и начало сочинения Абдурахмана Газикумухского.

«Хуласат ат-тафсил» Абдурахмана Газикумухского. фрагмент.

Идея подробного изучения этого памятника возникла у автора данной статьи еще в период учебы на восточном факультете Ленинградского государственного университета. Сочинение Абдурахмана было положено в основу сначала курсовых, а потом и дипломной работы, которая так и называлась: «Арабская рукопись воспоминаний о Шамиле». Работой руководил выдающийся отечественный востоковед, заведующий кафедрой истории стран Ближнего Востока ЛГУ, проф. И.П.Петрушевский. Начатое исследование впоследствии было продолжено сначала в стенах Ленинградского университета под руководством заведующей кафедрой арабской филологии, проф. О.Б.Фроловой, а потом в.

Ленинградском отделении Института востоковедения РАН, где автор проходила учебу в аспирантуре под руководством проф. О.Г.Большакова. Перевод сочинения Абдурахмана Газикумухского с обстоятельными историко-филологическими комментариями был издан на средства гранта «Интеграция» в Москве в издательской фирме «Восточная литература» РАН в 2002 г.

Сочинение Абдурахмана – это не только историческое и этнографическое произведение, содержащее уникальный материал для биографии Шамиля и истории Дагестана XIX в., в особенности обстоятельств его присоединения к России, но и оригинальный памятник дагестанской литературы на арабском языке. Написанное вдали от родины и имевшее своим объектом российскую действительность, оно представляет интерес прежде всего тем, что позволяет нам взглянуть на Россию глазами мусульманина, человека, воспитанного в сугубо мусульманской среде, получившего традиционное схоластическое образование, а таких свидетельств на арабском языке немного.

По своему характеру сочинение Абдурахмана представляет собой «типичное произведение «арабской» литературы, насквозь традиционное, в которое автор хотел вложить всю проникавшую его книжную мудрость». «Автор переполнен традиционным арабским материалом, он цитирует стихи, пословицы, приводит исторические рассказы… Свои собственные стихи он сочиняет по всякому поводу и без особого труда, приводя и короткие отрывки, и образцы больших пьес-касид» (И.Ю.Крачковский). Изобилующее поэтическими вставками и стихотворными цитатами из произведений арабских и дагестанских авторов, изречениями и пословицами, многочисленными философскими отступлениями и размышлениями, сочинение Абдурахмана дает интересный материал не только для историка местной культуры, но и для истории арабской литературы в целом. Все приемы, используемые автором, основаны на «давней и хорошо известной литературной традиции», с которой связана и композиция произведения, и сама форма изложения. Большая часть изречений и стихотворных цитат, приводимых Абдурахманом, также как и другими дагестанскими авторами, представляют собой, по мнению И.Ю. Крачковского, «блестки того общего золотого фонда арабской литературы, который был хорошо известен во всех странах, отражавших арабскую культуру. Важно то, что они вошли здесь в обычный, каждодневный обиход жизни. Они с большой яркостью показывают, что эта литература для Кавказа не была экзотикой или завозным украшением внешней учености: ею действительно жили. Эти хроники в самом деле читали и перечитывали, с волнением переживая вновь отраженные там события. Эти стихи действительно находили отзвук в живых чувствах каждого человека, отвечали его настроению в определенные моменты жизни».

Сочинение «Хуласат ат-тафсил» написано человеком, прорусская ориентация которого уже определилась, который значительно «русифицировался» за время долголетнего пребывания в России (И.Ю.Крачковский). В произведении Абдурахмана встречаются многочисленные заимствования из других языков, вполне объяснимые новыми условиями, в которых оказались Шамиль и его окружение. В основном это термины военно-административного и социального характера, географические названия, а также русские имена. К некоторым из этих новых терминов и слов, которые Абдурахман старается точно воспроизвести в арабской передаче, он дает краткие объяснения (например, «дворянское собрание» – «а значение его – собрание эмиров для совещания»; «фельдъегерь» – «а это посланец от имени царя»; слово «князь» сопровождается объяснением «над ним нет никого, кроме царя», а слово «мещанин» автор иронически толкует как «мул, рожденный от лошади и осла»).

Характеризуя арабскую литературу на Северном Кавказе, академик И.Ю.Крачковский писал: «…эта местная провинциальная арабская литература на Кавказе приобретает общее и широкое значение – не только исторического источника, не только литературоведческого материала, но и живого человеческого документа, настоятельно требующего к себе внимания современности».

Арабская литература на Северном Кавказе представляет собой, по мнению академика И.Ю. Крачковского, своеобразную линию развития «как бы боковой ветви арабской литературы, параллели к которой было бы трудно подыскать.

Памятники ее гораздо более разнообразные, чем казалось издали по первому взгляду, представляли интерес не только для местной истории, но и для арабистики, для общей истории арабской литературы».

Примечания.

1. Кегер (Кухир) – гора и селение (ныне в Гунибском р-не) близ Гуниба, где располагались позиции русских войск под командованием ген. – адъют., кн. Барятинского.

2. Алибек Аксаевский (ал-Яхсави, Алибек из Аксая) – полковник царской армии. В 1859 г. при осаде Гуниба и пленении Шамиля был переводчиком у главнокомандующего Кавказской армией кн. А.И.Барятинского. См.: Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи о дагестанских войнах в период Шамиля. М.-Л., 1941. С. 278–279.

3. Захидат (Загидат) – третья жена Шамиля, дочь Джамалутдина Газикумухского (ал-Газигумуки), ученого и духовного наставника Шамиля.

4. Шуанат – четвертая жена Шамиля, дочь богатого армянского купца, в христианстве – Анна Ивановна Улусова, была взята в плен при нападении на Моздок в 1840 г. и привезена в имамат.

5. Нафисат – старшая дочь Шамиля, жена Абдурахмана Газикумухского. Умерла в Калуге.

6. Фатимат – вторая дочь Шамиля, жена Абдурахима, родного брата Абдурахмана Газикумухского.

7. Аминат – дочь чохского наиба Инкав Хаджи (Энькау-Хаджио), жена Мухаммедшафи (Магомед-Шафи), третьего сына Шамиля. Умерла в Калуге.

8. Хаджияв, сын Газиява ал-Карати (из Караты) – ученый, мюрид, сподвижник Шамиля, сопровождал его после пленения в поездке в Россию.

9. Тавуш Мухаммед ал-Карати (из Караты) – мюрид Шамиля, находился с Шамилем в ссылке в России.

10. Абдулкерим, сын кади Тахмас-хана ал-Чиркави (из Чиркея) – бывший секретарь Шамиля, сын Тахмас-хана, кадия Чиркея.

11. Чугуев – город, расположенный недалеко от Харькова (ныне в Харьковской области).

12. Цатаних – селение (ныне в Унцукульском р-не).

13. Зирани – селение (ныне в Унцукульском р-не).

14. Каркиб – очевидно, сел. Гергебиль (ныне в Гергебильском рне).

15. Карата – селение (ныне в Ахвахском р-не).

16. Ириб – селение и крепость (ныне в Чародинском р-не).

17. Чох – селение и крепость (ныне в Гунибском р-не).

18. Абдурахим (Абдаррахим) – сын Джамалуддина Газикумухского, младший брат Абдурахмана, зять Шамиля, женатый на его дочери Патимат.

Литература.

1. [Абд ар-Рахман ибн Джамал ад-Дин ал-Хусайни ал-Кибуди ал-Гази-Гумуки ад-Дагестани]. Хуласат ат-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил («Резюме подробного изложения о том, что касается имама Шамиля. Калуга. 1281/1864-5 г.). Отдел рукописей Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН. Шифр А.710. (На арабском языке).

2. Саййид Абдурахман, сын Джамалуддина ал-Хусайни ал-Газигу-муки ад-Дагестани. Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля. Калуга, 1281 г.х. Хуласат ат-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил. Перевод с арабского, введение, комментарии и указатели Н.А.Тагировой. М., 2002.

3. Казем-Бек М.-А. Мюридизм и Шамиль. – В кн.: Казем-Бек М. Избранные произведения. Баку, 1985.

4. Крачковский. И.Ю. Арабская рукопись воспоминаний о Шамиле. – Избр. соч. Т.VI. М.-Л., 1960.

5. Крачковский. И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе. – Избр. соч… Т.VI. М.-Л., 1960.

6. Крачковский И.Ю. Над арабскими рукописями. М., 1965.

7. Михайлова А.И. Каталог арабских рукописей Института народов Азии Академии наук СССР. Вып. 3. История. М., 1965. С. 143–145.

8. Руновский А. Записки о Шамиле. СПб., 1860.

9. «Русский Художественный Листок», № 31. 1 ноября 1859.

10. Шарафутдинова Р.Ш. Имам Шамиль в Петербурге. К юбилею.

Шамиля (1797–1997). Кунсткамера. Этнографические тетради. Вып. 11. Санкт-Петербург, 1997.

11. Шарафутдинова Р.Ш. Шамиль и Публичная библиотека. – Восточный сборник. Вып. 6. Санкт-Петербург, 2003.

12. Tagirova N.A. und ixsaidov A.R. ‘Abdarrahman al-Gazigumuqi und seine Werke // Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18-th to the Early 20-th Centuries. Hrsg. von Michael Kemper, Anke von Kgelgen, Dmitry Yermakov. Berlin, 1996.

В статье использованы рисунки художников Б.М. Калаушина, Я.И. Крестовского, Ю.В. Смольникова из книги «Ленинград. Из истории города». Ленинград, 1957 г.

О художественном оформлении дагестанских литографированных книг.

А.А.Исаев.

Искусство создания и оформления книги является составной частью духовной культуры народа. Проникновение и распространение арабо-мусульманской культуры обогатило традиционное искусство Дагестана. Говоря об этом, М. Маммаев справедливо отмечает: «Исламское искусство Дагестана формировалось на основе синтеза арабо-мусульманского искусства и богатых традиций доисламского декоративно-прикладного искусства, народной архитектуры и словесного художественного творчества», а также графического искусства древних охотников и земледельцев.

Изобразительное искусство Дагестана своими живительными корнями уходит в далекое прошлое. К числу наиболее древних произведений искусства Дагестана относятся сохранившиеся до наших дней на поверхности каменных скал, пещер, а также на гончарных и других бытовых изделиях дагестанских художников и мастеров многочисленные рисунки диких зверей, домашних животных, людей, орудий труда и охоты и другие замысловатые изображения. Одни из них доступными древним художникам средствами графического искусства (точки, штрихи, линии, кресты, овалы, круги и т. д.) нарисованы разноцветной (красной, желтой, черной, белой) охрой, а другие вырезаны острым твердым предметом.

Исторический процесс дальнейшего развития изобразительного искусства Дагестана нашел свое яркое отражение в художественном и каллиграфическом оформлении зданий мусульманской культовой архитектуры (мечети, минареты, михрабы), а также надгробных памятников, стен медресе, жилых домов, боевых башен, предметов быта и т. д. Так, стены, двери, окна, порталы, михрабы, минареты мечетей, стены архитектурных сооружений изящно украшены резными растительными, геометрическими и ленточными орнаментами и узорами в искусном сочетании с художественными особенностями арабографического письма. Многие надгробные памятники и архитектурные сооружения Дагестана на высоком профессиональном уровне расписаны разными орнаментами и аккуратно вырезанными текстами аятов Корана, арбоязычных афоризмов, а также исторического и строительного содержания надписями (имена, даты кончины и другие сведения о покойниках – на надгробных памятниках; имена мастеров-строителей, дата построения или ремонта мечетей и других сооружений).

При этом многие культовые и исторические памятники украшены также изображениями животных, птиц, людей, а также рисунками оружия и других предметов, которыми пользовался покойный при жизни.

В связи с этим следует отметить, что в востоковедческой научной литературе говорится о «запрете ортодоксального ислама изображать живых существ». Так, О.Г.Большаков отмечает, что, «несмотря на то, что в Коране запрета изображать живых существ не содержится», «в IX веке мнение запретности изображения приобрело право гражданства». Известный востоковед А.Б.Халидов отмечает: «Как бы ни объясняли нам историки, почему в арабо-мусульманском мире не было принято изображать живые существа, почему там не знали скульптуры и слабое развитие получила живопись… факт остается фактом: запрет действовал эффективно».

В статье «Почему мы отстаем от других народов», опубликованной в газете «Мусават» (Равенство) (№ 4 от 4 мая 1917 г.), М.-М.Мавраев писал: «Некоторые люди говорят, что знания об искусстве у нас не получили развитие из-за того, что якобы ислам не разрешал заниматься им и это послужило причиной тому, что наши люди отстали в своих познаниях от других народов». Далее, критикуя такие взгляды, М.-М.Мавраев писал: «Нет ничего более бросающего грязь на нашу религию, на наши знания и мастерство, чем эта клевета… Такие сплетни и клевету пускают и распространяют те, кто не знаком с сущностью нашей религии. Наша религия, наоборот, требует от людей овладевать наукой и искусством. Об этом сказано во многих стихах (аятах) Корана и хадисах пророка Мухаммада».

Подвергая аргументированной научной критике тех, кто отрицает «в мусульманской культуре традиций» наличие портретного, изобразительного искусства, Гарун Курбанов в своей статье приводит большое количество памятников монументального и изобразительного искусств скульпторов и художников багдадской, тебризской (XIII в.), ширазской, гератской (XVI в.), исфаханской, бухарской, азербайджанской (XVI–XVIII вв.), каирской (начала ХХ в.) и других арабо-мусульманских школ живописи и изобразительного искусства. К числу таких произведений относится, например, скульптура в алжирском городе Оране шейха Абд ал-Кадира, возглавившего в 1832–1847 годах национально-освободительную борьбу против французской колонизации в Алжире, скульптуры других исторических лиц в городах мусульманского Востока, а также многочисленные изображения животных, птиц и людей. Более того, мастерами тебризской школы живописи была создана серия изображений пророка Мухаммада и его ближайших сподвижников. Это иллюстрации к рукописи «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, переписанной в 1306–1314 годах.

Для подтверждения своих наблюдений и выводов Г.Курбанов далее отмечает, что «в аяте Корана: «Вы поклоняетесь вместо Аллаха идолам и говорите ложь», – речь идет о скульптурных изображениях божества, а не о скульптуре вообще, как некоторые склонны думать… Более того, коранические аяты не исключают применения скульптуры, рельефов в светских и мирских целях. Свидетельство тому – многочисленные скульптурные памятники раннего халифата, украшавшие дворцы, замки и средневековые города».

Изображения живых существ и людей имеются и на многих надгробных памятниках, на стенах различных архитектурных сооружений, а также на страницах литографированных книг и в других изданиях дореволюционного Дагестана. При этом следует отметить, что у ряда обнаруженных мною изображений животных, зверей и людей разбиты головы и другие части тела.

По этому поводу Саид-афанди ал-Чиркави пишет: «Изображения на бумаге, в том числе и фотографии, не являются запретными». По его мнению, запретными являются изображения, имеющие форму человека и животных (памятники, скульптуры, идолы) и «дающие тень». Говоря о фотографиях, он далее пишет: «Я видел, и у меня тоже есть фотографии таких богословов и суфиев, как Мухаммад Бухари (шейх Бахаудин), имам ал-Газали, Мухиддин Араби…, Нажмуддин из Гоцо, Узун-хаджи вместе с большим количеством людей и другие».

Говоря об отношении ислама к искусству, Е.Г.Яковлев отмечал: «Несмотря на враждебность, откровенно проявленную исламом по отношению к изображению, творческий дух народов, его эстетическое сознание, художественное видение мира нельзя было окончательно и бесследно заглушить». Об этом свидетельствуют не только высокохудожественное оформление и изящное украшение сохранившихся до наших дней многочисленных надмогильных памятников, а также культовых и других архитектурных сооружений, предметов домашнего обихода и т. д. Дагестана, но и наличие в составе их художественного убранства изображений людей, животных, зверей и птиц.

Традиции изобразительного искусства Дагестана нашли свое яркое отражение и развитие в искусстве каллиграфического и художественного оформления дагестанских рукописных и печатных (литографированных) книг.

В каллиграфическом и художественном оформлении рукописной и литографированной книг имеется много общего. Дагестанские мастера книжного искусства при оформлении литографированной книги творчески использовали принципы и методы, сложившиеся в течение веков в процессе зарождения и развития дагестанской рукописной книги, а также практический опыт и достижения в искусстве оформления книги народов восточных стран и России.

Главную роль в создании как рукописных, так и литографированных книг, а также в их каллиграфическом и художественном оформлении в условиях дореволюционного Дагестана играли переписчики (катибы).

Благодаря кропотливому, настойчивому и трудному, но поистине благородному труду катибов произведения дагестанских и других авторов распространялись среди населения Дагестана, и многие из них, миновав пламя огня столетий, в том числе и 1920-1930-х годов, сохранились до наших дней.

Почти все необходимые для каллиграфического и художественного оформления рукописных и литографированных книг инструменты и материалы (разноцветные чернила, туши, ручки (каламы), кисточки, линейки, ножи, разные трафареты (мистар), пеналы (каламдар) и т. д. изготавливали сами переписчики по определенным образцам. Каждый катиб имел специальную коробку для хранения письменных принадлежностей. Говоря о дагестанских катибах, мастерах книжного искусства, П.Пржецлавский в 1867 г. писал: «Каждый писец носит в кармане жестяной, раскрашенный, длиною в 10 и шириною вершка ящичек для хранения ножика и камышовых перьев. В одном конце этого ящика есть нечто вроде чернильницы с крышкой, в которой лежит напитанная разведенною водою тушью хлопчатая бумага, заменяющая чернила».

Профессиональные катибы Дагестана по определенным рецептам изготавливали устойчивые к воздействию влаги и света разноцветные сорта чернил, туши, красок, а также жидкое серебро и сусальное золото. Их рецептура представляет собой сложные химические смеси из множества компонентов: соков разных растений и фруктов, продуктов питания, цветных металлов, кислот и т. д.

Об изготовлении и широком применении в Дагестане устойчивых к воздействию воды и света разноцветных сортов чернил, туши, красок, кроме прочего, ярко свидетельствуют написанные и переписанные мастерами книжного искусства Дагестана в XV–XVIII веках и в дальнейшем черными, красными, зелеными, желтыми чернилами и тушью и украшенные киноварью и жидким золотом и сохранившиеся до наших дней со всей свежестью и яркостью многочисленные рукописные книги.

В начале ХХ века наиболее квалифицированные дагестанские мастера книжного искусства работали катибами (переписчиками) в «Исламской типографии» («Матбаа Исламиййа») М.-М.Мавраева в Темир-Хан-Шуре и в типографии «Каспий» А.М.Михайлова в Порт-Петровске. К их числу относятся Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля (ныне Хунзахский район), Абусуфьян, сын Акая из Н.Казанища (ныне Буйнакский район), Асадулла, сын Магомеда из Амуши (ныне Хунзахский район), Газимагомед, сын Магомедали из Уриба (ныне Шамильский район), Хасан, сын Ибрагима (Катиб Хасан) из Н. Казанища (ныне Буйнакский район), Давудгаджи, сын Магомеда из Урари (ныне Дахадаевский район), Иса, сын Магомедмирзы из Куллы (ныне Гунибский район), Исмаил, сын Абакара из Шулани (ныне Гунибский район), Магомед, сын Абдулазиза из Хаджалмахи (ныне Левашинский район), Маллапачах, сын Рамазана из Сумбатля (ныне Кулинский район), Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты (ныне Унцукульский район), Нурулислам, сын Курбанали из Унчукатля (ныне Лакский район) и другие.

Катибы получали от владельцев типографий заказ переписать и художественно оформить то или иное сочинение дагестанских и недагестанских авторов, написанное на их родных и неродных языках, и они аккуратно и без ошибок переписывали и подготавливали их к литографскому изданию за определенное вознаграждение.

Первопечатник и просветитель Дагестана Мухаммадмирза, сын ученого Мухаммадали, сына ученого Мухаммадмирзы, сына Мухаммадали, сына Хаджиали, сына Мавра из Чоха из рода Нахибашевых (1878–1964). Фото 1914 г.

Мастера книжного искусства Дагестана работали упорно и настойчиво, прилагали все свои физические усилия, профессиональные познания к тому, чтобы книги были в каллиграфическом и художественном отношениях оформлены и подготовлены к литографскому изданию на высоком профессиональном уровне. Говоря об этом, в конце изданной в 1915 году в типолитографии М. – М.Мавраева двухтомной книги «Тафсир ал-Куран» Газимагомед, сын Магомедали из Уриба писал: «Я приложил все усилия, чтобы красиво издать ее… В типографии я работаю 12 лет. В течение этих лет чернила не высыхали на моей ручке и ручка не удалялась от моих пальцев».

Гасан Ибрагимов (Катиб Хасан) из Н.Казанища (1875–1942).

Отдельные высокопрофессиональные катибы Дагестана носили поэтические псевдонимы, а также титулы, показывающие степень профессионального мастерства. Так, замечательного дагестанского мастера книжного искусства Гасана, сына Ибрагима из Н.Казанища звали «Катиб Хасан», и в колофонах и титульных листах написанных им книг вместо «Хасан, сын Ибрагима» нередко написан его скромный псевдоним – Катиб Хасан. Талантливый мастер книжного искусства Дагестана Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля носил титул Ахсан ал-Куттаб («Лучший из переписчиков»).

Многие дагестанские катибы, в том числе Абусуфьян, сын Акая и Гасан, сын Ибрагима из Н.Казанища, Газимагомед, сын Магомедали из Уриба, Давуд-хаджи, сын Магомеда из Урари, Магомед, сын Абдулазиза из Хаджалмахи и другие, занимались не только перепиской рукописей и подготовкой их к литографическому изданию, но и сами создавали различного содержания и разных жанров произведения на арабском и дагестанских языках, собирали и публиковали произведения дагестанской письменной литературы и фольклора, а также переводили с арабского и других недагестанских и дагестанских языков на свой родной язык произведения дагестанских и недагестанских авторов и издавали их в типографиях Дагестана.

Книга – синтезированный продукт духовной и материальной культуры и искусства народа. В ее содержании, в каллиграфическом и художественном оформлении отражаются уровень социально-экономического развития народа, его духовные потребности, эстетические вкусы, творческие способности.

Искусство оформления рукописной и литографированной книги охватывает собой каллиграфию, орнаментально-декоративное искусство, переплетное дело и другие области художественного творчества.

Важное значение в создании рукописной и печатной книги имеют переплет, его оформление, а также материал, из которого он сделан.

Для дагестанской рукописной и литографированной книги характерны два основных вида переплета: картонный и кожаный. Картонный переплет обычно изготавливали путем склеивания один на другой около десяти листов писчей, нередко использованной (исписанной) бумаги.

Кожаный переплет изготавливался из твердого картона или деревянной доски, с внешней стороны обтянутой обработанной телячьей или козлиной кожей (сафьян). Изнутри переплет склеивался бумагой или более тонкой кожей.

В целях предохранения книги со стороны ее наружного поля переплет обычно снабжали трапециевидным клапаном, который как бы продолжал нижнюю крышку переплета и укладывался под верхнюю крышку. Если переплет и клапан были изготовлены из картона, то клапан укрепляли на наружном поле крышки с помощью кожаного загиба. С помощью кожаных загибов иногда аккуратно закрепляли также края верхнего, наружного, и нижнего полей картонных переплетов. На наружных полях крышек отдельных книг помещали застежки для закрепления верхней и нижней крышек переплета.

На переплете, как правило, никаких записей не делали, но зато немало внимания уделялось художественному оформлению кожаного переплета. Наиболее распространенный образец художественного оформления переплета дагестанских книг имеет тисненый декор, обычно состоящий из центрального медальона удлиненной формы с фестончиками по краям и четырех угловых виньеток, представляющих четвертую часть центрального медальона. Эта композиция обычно заключена в орнаментальный бордюр, исполненный в виде переплетенного шнура с двумя и более прямыми линиями по бокам.

В темно-красного цвета кожаный переплет обычно переплетали Коран, Тафсир ал-Коран и другие произведения по вероучению ислама и мусульманскому праву. Цена книги также зависела от ее переплета: книга с кожаным переплетом стоила дороже. Например, изданная в 1911 году в типографии М. – М. Мавраева на арабском языке на средства шейха Маммала Алихаджи из Аку-ша четырехтомная объемистая книга по мусульманскому праву «Шарх ал-Махалли» в кожаном переплете стоила 11 рублей, а в картонном – 10 рублей; однотомная «Шарх Джами ал-Джавами» – соответственно 3 рубля и 2 рубля 80 копеек.

В отличие от рукописной книги, для литографированной книги характерным становится наличие титульного листа. В рукописных книгах название произведения, имя автора и другие краткие сведения об авторе и сочинении, как правило, писали в предисловии, а сведения о переписчике – в колофоне, то есть в конце произведения (книги).

На титульном листе литографированной книги фиксировали название сочинения, сведения об авторе, переводчике и составителе, название и местонахождение типолитографии, имя ее владельца, год и номер издания книги. На титульных листах многих изданных в 1904–1907 гг. книг указано, что она издана с разрешения Санкт-Петербургской цензуры от такого-то числа; что данная книга издана на средства автора, переводчика, составителя, переписчика и других лиц. Здесь же изредка указывалось, что право на переиздание данного произведения принадлежит тому-то. Иногда на титульном листе в форме стихов или в прозе вкратце сказано о содержании данной книги.

Мухаммадали, сын Мухаммадмирзы. Масаил ва ажвабат. (Вопросы и ответы). Бахчисарай. 1902 г. (На араб. яз.).

Здесь и далее имена авторов, переводчиков, составителей книг написаны так, как они написаны на титульных листах книг:

Мухаммадали, сын Мухаммадмирзы, но не Магомедали Магомедмирзаев.

Соблюдая традиции дагестанской арабоязычной литературы, записи на титульных листах и колофонах большинства книг, изданных на языках народов Дагестана, сделаны на арабском языке.

Записи на титульных листах производились по стандартизированной форме. Для дагестанских каллиграфов стало традицией писать название книги (произведения) в верхней части титульного листа. Чтобы название литографированной книги легче отделить от остальных записей, его писали крупными и жирными буквами. При этом нередки случаи, когда слова и буквы названия книги (произведения) написаны не в строку, а «этажами», то есть слова над словами и буквы над буквами. Такой метод написания заглавия книг, а также записей на надмогильных памятниках придает художественность и воспринимается как сложное и искусное произведение графического искусства, но порождает излишние трудности при их чтении.

Ниже названия книги мелкими буквами (по сравнению с почерком заглавия) писали сведения об авторе, о сочинении и другие сведения. Эти записи производились в ровных строках и текст записей писался в форме прямоугольника, треугольника, трапеции, круга. В самой нижней части титульного листа писали сведения о типографии, ее владельце, а также указывали местонахождение типографии и дату издания книги.

Дагестанские катибы при оформлении титульных листов старались не только аккуратно и каллиграфическим почерком писать заглавия и другие сведения, но и путем умелого сочетания орнаментальной вязи арабографического письма с растительным узором и геометрическим орнаментом со вкусом, художественно оформлять их.

Для художественного оформления титульных листов абсолютного большинства написанных, переведенных и переписанных для литографирования Абусуфьяном Акаевым (их около 50) книг характерна такая художественная композиция. Титульный лист во всю длину и ширину обрамлен прямоугольной рамкой из двух или трех линий. Во всех четырех углах этой рамки аккуратно нарисованы ветки с листьями и цветами. На верхней части рамки жирными, крупными буквами написано название книги (произведения), и эта запись заключена в круглые скобки, украшенные растительным или геометрическим орнаментом.

Ми 'радж ан-наби. (Восхождение к небесам пророка Мухам м ад а). Темир-Хан-Шура. 1913 г. (На араб. яз.).

Будаймухаммад из Куппы и Таджудин из Цудахара.

Талмиз ал– авам (Ученик народа).

Петровск: тип. А.М.Михайлова. 1327 г. х./1909 г. (на дарг. яз.).

В центре верхней половины рамки красиво нарисована круглая, иногда и овальная виньетка с растительным мотивом. Внутри виньетки написаны сведения об авторе, произведении и т. д. Ниже виньетки сделаны записи об очередности издания (издание 2-е, 3-е и т. д.) и другие сведения в прозе или в стихах.

Говоря о художественном оформлении литографированных книг Дагестана, следует отметить, что не все книги, изданные в дагестанских типолитографиях, украшены изобразительно-выразительными средствами. Титульные листы многих литографированных книг ничем не украшены, за исключением прямоугольной рамки на всю их длину и ширину.

Важное место в оформлении дагестанской литографированной книги занимало художественное и каллиграфическое оформление унвана, т. е. начальных страниц произведений, а также первых страниц глав и разделов.

В оформлении унвана дагестанские мастера книжного искусства путем умелого сочетания растительных и геометрических мотивов и орнаментов с художественными особенностями арабографического письма нередко создавали сложные композиции. Эту композицию они обрамляли с трех или четырех сторон орнаментальным бордюром или простой рамкой из двух или более параллельных линий. Такая художественная композиция обычно занимала верхнюю половину или одну третью часть верхней половины начальной страницы произведения.

Из изданных в дагестанских типолитографиях книг наиболее красочно в художественном и каллиграфическом отношении выполнен Коран, изданный в 1913 г. в типолитографии М. – М. Мавраева под названием «Калам шариф». Это объемистая (682 с.) и крупного формата (25хЗ6 см) книга написана на желтой толстой бумаге и представляет собой замечательное произведение художественного мастерства и каллиграфического искусства. Каллиграфическое и художественное оформление этого фолианта осуществил великолепный мастер книжного искусства Дагестана Газимагомед, сын Магомедали из Уриба.

Бужылтны ичинде уьч китап бардыр. (В этом сборнике имеются три произведения). Перевод и составление Абусуфийана, сына Акая из Н.Казанища. Темир-Хан-Шура, 1908 г. (На кумык, яз.).

На 2-й и 3-й страницах Корана путем умелого использования растительных мотивов, геометрических узоров, элементов архитектурного стиля и художественных особенностей арабографического письма, а также удачного подбора цветов красной, желтой, зеленой, синей, черной туши (краски) выполнена весьма сложная и очень продуманная сюжетная композиция с богато обрамленными бордюрами. Газимагомед, сын Магомедали богато украсил не только начальные страницы «Калам шариф», но и начала каждой суры, внешние поля, а также страницы.

Так, все 114 сур священной книги начинаются с красочно выполненных художественных полос-аншлагов, внутри которых каллиграфическим почерком «дагестанский насх» написаны название суры, количество стихов (аятов) в ней, а также название местности ее создания (мекканская, мединская).

Внешние поля данного издания украшены 128 довольно крупного формата и разной формы миниатюрами, выполненными, как и аншлаги, черными красками в удачном сочетании растительных и геометрических узоров, а также арабесок.

В конце каждого стиха (аята) черными чернилами нарисованы довольно большого формата и ярко заметные шестилепестковые цветочки с кружочками в центре. Эти изображения выполняют двоякую функцию: а) отделяют аяты (стихи) Корана друг от друга, тем самым выполняя роль знаков препинания; б) с другой стороны, являются важнейшими элементами художественного оформления всей книги.

По сведениям дагестанского ученого-арабиста Магомедра-сула Мугумаева, в 1955 году на Всемирной выставке печатных Коранов в индийском городе Калькутте первое место было присуждено Корану, изданному на высоком профессиональном уровне художественного мастерства и каллиграфического искусства в «Исламской типографии» М.-М.Мавраева в 1913 году.

Изданные в типолитографиях Дагестана и восточных стран на арабском, персидском, тюркском и дагестанских языках на арабографическом письме и ныне хранящиеся в фонде восточных рукописей Института ИАЭ ДНЦ РАН, в личных и мечетских библиотеках Дагестана и других книгохранилищах книги показывают, что в Коране и в целом книгах религиозного содержания отсутствуют изображения живых существ, в том числе человека. Однако в рамки этой традиции не укладывается оформление произведений художественной литературы, трудов по истории, географии, биологии, учебных пособий и других светских произведений дагестанских и других авторов, изданных литографским и наборным способами.

В 1915 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на кумыкском языке была издана повесть «Лайла и Маджнун». К литографированию ее подготовил известный дагестанский катиб Хасан, сын Ибрагима из Н.Казанища.

На ее титульном листе сделана нехарактерная для титульных листов дагестанских литографированных книг запись: «Он ерде суратларыда бар» («В десяти местах имеются рисунки»). Действительно, на ее 10, 22, 40, 52, 65, 79, 88, 93 и 111-й страницах мы находим 10 рисунков, выполненных весьма посредственно, но реалистично ручкой и черными чернилами. По своему содержанию и композиции рисунки носят иллюстративный характер и помогают наглядно воспринять те или иные моменты повести. Поэтому рисунки сопровождаются комментариями, раскрывающими их содержание. Рисунки обрамлены прямоугольными рамками из двух параллельных линий.

Так, на 10-й странице нарисован момент учебы Лайлы и Маджнуна в мектебе. Лайла, Маджнун и еще двое других учеников сидят за столом, на котором лежат их учебники и листы с записями, а напротив них сидит мударрис (учитель). Над изображениями Лайлы и Маджнуна написаны их имена, а внизу запись: «Лайла и Маджнун в мектебе».

На 22-й странице изображены Маджнун вместе с его отцом; на 40-й странице – Лайла в своей комнате; на 52-й странице – Маджнун с воином; на 65-й странице – Маджнун вместе со зверями; на 79-й странице – Лайла разговаривает с Луной; на 88-й странице – прислуги Лайлы; на 93-й странице – Маджнун с дикими оленями и птицами; на 111-й странице имеются два рисунка: на одном из них нарисован сон Заида, а на другом – Лайла и Маджнун, стоящие вместе.

В 1911, 1914 гг. в той же типолитографии дважды была издана в переводе Газимагомеда, сына Магомедали из Уриба на аварский язык повесть «Тахир и Зухра». На 31-й странице в обоих изданиях имеются изображения Тахира и Зухры.

Абдулгалим Ибрагимов. Лайла и Маджнун. Темир-Хан-Шура, 1915 (колофон).

В дагестанских типолитографиях в 1910–1915 годах массовыми тиражами были изданы крупноформатные цветные плакаты, наглядные пособия для дагестанских школ, а также портрет имама Дагестана и Чечни Шамиля.

Портрет имама Шамиля форматом 36x50 см с четырех сторон обрамлен широким бордюром из геометрических и растительных узоров. Внутри бордюра красными и синими красками крупными буквами на арабском языке написаны стихи, посвященные имаму Шамилю. Каллиграфическое оформление портрета осуществил Асадуллах, сын Магомеда из Амуши.

Внутри бордюрной рамки нарисован портрет Шамиля. На портрете имеется арабографическая запись: «Х.Мусаюф». Следовательно, портрет Шамиля нарисовал Халилбек Мусаев из Чоха.

Халил Мусаев работал художником выходившего в типолитографии М.-М.Мавраева в Темир-Хан-Шуре с 20 августа 1917 по сентябрь 1918 гг. на кумыкском языке общественно-политического и литературно-художественного журнала «Танг чолпан» («Утренняя звезда»).

В журнале было опубликовано довольно большое количество рисунков, сюжетов и зарисовок Х.Мусаева. На многих из них имеются написанные на арабографическом письме его автографы: «Халил», «Мусаюф», «Мусаюф Халил» или же просто первые буквы его имени и фамилии. Наряде работ сведения об авторе не зафиксированы.

Отмечу некоторые из них. На страницах журнала опубликованы портреты К.Маркса, Г.В.Плеханова, членов.

Социалистической группы Дагестана Махача Дахадаева, Джалалутдина Коркмасова, Алибека Тахо-Годи, Магомед-Мирзы Хизроева. В разных ситуациях даны рисунки Шамиля, Кази-Магомеда, Хаджи-Мурада, Степана Разина и других исторических личностей.

В журнале помещен ряд портретов женщин: внучки Шамиля, издателя на аварском и кумыкском языках газеты «Заман» («Время») Написат Дахадаевой, девушки-андийки в ярком национальном костюме, такой же портрет девушки-курдианки.

В «Танг чолпане» в качестве иллюстраций опубликовано и много других рисунков, эскизов и зарисовок из жизни и быта горцев и природы Дагестана.

Высокого совершенства в оформлении литографированной книги дагестанские мастера книжного искусства старались достичь не только путем искусного художественного оформления, но и за счет каллиграфического почерка, а также аккуратного и рационального расположения текста произведения на странице.

Исследователи письменной культуры народов Востока отмечают, что у мусульман письмо и книга считались священными. Представление о священности арабографического письма было широко распространено и среди населения дореволюционного Дагестана. Буквы арабского алфавита употребляли в качестве талисманов, им приписывали лечебные, предохранительные и др. волшебные свойства. По этому поводу Умар Алиев писал, что в сознании масс арабская письменность «окружена была ореолом святости, так что, к примеру, если правоверный горец находил брошенный клочок бумаги, газеты и др. на арабском алфавите, то он бережно поднимал, прикладывал его к устам и ко лбу и нес домой, как молитвенник».

Учитывая бытовавшее среди населения представление о священности арабографического письма, а также в целях дальнейшего развития каллиграфического мастерства дагестанские каллиграфы большое внимание уделяли внешнему виду и рисунку письма, безошибочной и грамотной передаче в письме текста и т. п.

Подчиняя письмо требованиям удобочитаемости и художественности, талантливые катибы развивали каллиграфическое искусства. Так, на основе общераспространенного почерка «насх» дагестанские каллиграфы создали новый и очень красивый стиль этого почерка под названием «дагестанский насх». Этим почерком написаны почти все написанные и переписанные дагестанскими переписчиками рукописные и литографированные книги (произведения).

Искусство художественного, четкого и красивого почерка считалось важной областью духовной культуры, поэтому его высоко ценили и превозносили в Дагестане, его считали даже мерилом учености и таланта. Одним из признаков своего счастья или удачи горцы Дагестана считали, как отмечал известный ученый и просветитель Дагестана Гасан Алкадари, «достать себе Коран, написанный выдающимся почерком».

Дж. Коркмасов отмечал, что в Дагестане широкое распространение получили такие арабские изречения, как: «Чернила ученого столько же достойны уважения, как и кровь мученика», «Рай столько же существует для тех, кто владеет пером, столько для тех, кто пал от меча».

Исходя из общественного спроса, многие дагестанские мастера книжного искусства писали каллиграфическим почерком и на высоком профессиональном уровне оформляли рукописные и литографированные книги.

Труд каллиграфа был тяжелым и продолжительным, требующим не только грамотности и умении писать, но и таких навыков, как быстрота переписки, четкость и аккуратность почерка. От написанной каллиграфическим почерком рукописи требовалось, чтобы она была переписана от начала до последней строки единым, каллиграфически совершенным почерком, с соблюдением единой пропорции букв и их соединений, «худобы» и «полноты» линий, компановки букв в слове и слов в строке.

Важным моментом оформления рукописной и литографированной книги выступало композиционное комплектование печатных полос и всей книги.

В начале многих произведений имеются написанные на арабском и на местных языках предисловия авторов, составителей, переводчиков. В них содержатся очень ценные сведения об истории Дагестана, общественно-политической и духовной жизни его населения. Из дагестанских авторов особенно широко писал предисловия Абусуфьян Акаев. Почти все его произведения начинаются предисловиями, посвященными той или иной проблеме истории или духовной культуры населения Дагестана.

В рукописной книге отсутствовала пагинация, т. е. нумерация страниц. Последовательность страниц устанавливалась тем, что на левой стороне нижнего поля предыдущей страницы писалось начальное слово или его часть следующей страницы.

В литографированной же книге все ее страницы стали нумеровать арабскими цифрами. В отдельных сборниках произведений (конволют) нумерация страниц каждого произведения осуществлялась раздельно. Цифру, обозначающую порядковый номер страницы, писали в середине верхнего края и редко – в середине наружного поля. При этом цифру, обозначающую порядковый номер страницы, обрамляли в круглые скобки, иногда украшенные каким-нибудь геометрическим орнаментом.

При пагинации лицевые стороны листов обозначали нечетными цифрами, а оборотные стороны – четными.

Вместе с тем, продолжая традиции оформления рукописной книги, на левой стороне нижнего поля оборотной стороны листа литографированных книг продолжали писать начальное слово следующей лицевой стороны листа (ректо). Такая запись, называющаяся кустодом или хафизом (хранитель), облегчала чтение, а также обеспечивала правильную подборку листов в тетради (джуз) при переплете.

В середине нижнего поля лицевой стороны каждого печатного листа (джуз) литографированной книги писали краткое название данного издания (норма). Норма обозначала принадлежность печатного листа к данной книге. С другой стороны, при отсутствии титульного листа норма помогает определить название данной книги.

Перед нормой писали порядковый номер печатного листа (сигнатура). Сигнатура служила для контроля правильной последовательности комплектования тетрадей (джузов) в книжный блок.

В 1913 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на даргинском языке был издан сборник стихов Абдулла-хаджи из Урахов под названием «Таргиб ас-саликин ила матлаб Рабб ал-аламин». Объем книги – 151 страница, формат – 17х25 см. Книга состоит из 9 джузов. Соответственно с этим на нижних полях 9 левых страниц (17, 33, 49, 65, 81, 97, 113, 129 и 145) данной книги написана арабская буква дж, что означает джуз. За этой буквой написана цифра 2, на следующих (33, 49, 65, 81, 97, 113, 129, 145) страницах соответственно цифры (3, 4, 5, 6, 7, 8, 9), что означает порядковый номер джуза. После цифры идет запись: «Мин тар-гиб ас-саликин». Таким образом, написано краткое название книги с добавлением предлога «Мин» («Из»).

Если же книга представляет собой издание из нескольких томов или частей, изданных отдельными книгами, то в области сигнатуры производили те же самые записи, только после буквы дж в скобках писали порядковый номер джуза, а за скобками писали цифру, обозначающую порядковый номер данного тома, а затем – краткое название книги с добавлением предлога «Мин».

Печатная полоса каждой страницы большинства литографированных книг обрамлена прямоугольной рамкой из одной и более параллельных линий. С внешней стороны рамки оставляли свободные места – поля: корешковое, нижнее, верхнее и наружное. На верхнем, иногда и на наружном полях писали цифры пагинации, а на нижнем поле – норма, сигнатура и кустод. Размеры полей определялись содержанием и форматом книги. Для Корана, коранических изданий, а также для книг большого формата, как правило, оставляли широкие поля.

В печатных полосах текст произведения укладывали в прямые строки, на равных и одинаковых расстояниях (интерлиньяж) друг от друга. Чтобы на страницах литографированной книги было одинаковое количество строк, одинаковый интерлиньяж, прямые строки и одинакового формата поля, дагестанские каллиграфы, продолжая традиции оформления рукописной книги, использовали специальные трафареты (мистар).

В центре печатной полосы литографированных книг, как правило, писали текст самого произведения, а на верхних, наружных и нижних полях – комментарии (шарх) на данное произведение или текст другого произведения. При этом нередки случаи, когда тексты в центральной части печатной полосы и на полях одной и той же книги написаны разными катибами. С другой стороны, в практике книгоиздательского дела в Дагестане были случаи, когда один переписчик начинал переписку произведения, а другой заканчивал. Так, в 1903 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на арабском языке была издана объемистая (519 с.) книга под названием «Шарх Джам ал-джавами». Как отмечено на ее 264 и 519 страницах, до 264-й страницы включительно ее переписал Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля, а с 265 до конца (519 с.) – Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты.

С особой тщательностью и аккуратностью осуществлялось художественное и каллиграфическое оформление сборников поэтических произведений.

В 1904–1917 годах в дагестанских типолитографиях на местных и арабском языках было издано довольно значительное количество сборников поэтических произведений дагестанских и недагестанских авторов.

Каждый переписчик старался как можно аккуратнее оформить их страницы. Печатные полосы с поэтическими текстами разбивали на две, три, четыре вертикальные колонки, каждую из которых обрамляли в аккуратную прямоугольную рамку из двух и более линий.

Во многих сборниках поэтических произведений перед каждым стихотворением начерчена прямоугольная картуш-рамка, а внутри нее крупными буквами написано название произведения. Притом названия стихотворений, как правило, написаны на арабском языке, а тексты самих поэтических произведений – на местных языках.

С большой аккуратностью и на высоком профессиональном уровне оформлены изданные в дагестанских типолитографиях 4-х, 5-ти, 6-ти, 7-язычные переводные словари арабского, аварского, даргинского, кумыкского, лакского, русского и чеченского языков, а также различные календари.

Лексический материал каждого языка в этих многоязычных словарях расположен в прямоугольниках аккуратно начерченной на всю длину печатной полосы схемы из тонких и прямых линий. В начале каждого раздела на всю ширину печатной полосы начерчена прямоугольная рамочка, внутри которой более крупными и жирными буквами написано название каждого раздела.

Традиционным элементом оформления как рукописной, так и литографированной книги Дагестана и стран Востока выступал колофон (последняя страница, концовка произведения).

89-я страница сборника стихов (тулкни) Абдуллаххаджи, сына Мамата из Урахов.

2-я страница семиязычного словаря.

При оформлении колофона переписчик, руководствуясь эстетическими соображениями, путем искусной компоновки текста и рамок создавал колофон в форме треугольника, ромбика, прямоугольника, трапеции, полукруга и т. д.

В том случае, когда на печатной полосе последней страницы литографированной книги оставалось много свободного пространства, переписчик, стараясь заполнить всю длину печатной полосы, растягивал колофон путем компоновки его текста в два, три и более между собой связанных треугольников и ромбиков, размеры которых постепенно уменьшаются по направлению к нижнему полю.

Колофоны многих литографированных книг Дагестана обрамлены бордюрами и украшены геометрическими узорами и растительными мотивами.

Колофоны содержат ценнейшие сведения о переписчике, авторе произведения, о времени его написания и переписки и т. д.

Свое имя переписчик дает, как правило, развернуто, то есть после своего имени перечисляет имена своего отца, деда, прадеда с добавлением впереди слова «ибн» или «валад» (сын).

Некоторые колофоны помогают нам установить родословную переписчиков, авторов произведений. В колофоне изданной в 1915 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на кумыкском языке книги «Лайла и Маджнун» написано: «Переписал Хасан, сын Ибрагима родом из Гуниба и проживающий в Казанище». Запись показывает, что предки знаменитого дагестанского каллиграфа Хасана, сына Ибрагима (Катиб Хасан) жили на территории Гунибского округа, а затем переселились в Н. Казанище.

После своего имени переписчик писал название населенного пункта, в котором он живет. При этом нередки случаи, когда переписчики указывали название не только своего села, но и округа, области, края и т. д. Так, в колофоне изданной в 1905 г. на арабском языке книги «Шарх ал-Иззи» Абу Исхак Исмаил из Шулани писал о себе: «Переписал Абу Исхак Исмаил ад-Дагес-тани, ал-Андали, ал-Чухи, аш-Шулани».

При этом следует отметить, что, фиксируя в рукописных и изданных книгах краткие сведения о себе, дагестанские ученые и катибы не указывали свою национальную принадлежность. Но зато хорошей традицией стало для них называть себя «дагестанским», что свидетельствует об их стремлении подчеркнуть свою принадлежность к общедагестанской исторической, этнокультурной общности, то есть для них чуждо было не только националистическое, но даже узконациональное чувство.

Об этом свидетельствует не только то, что они называли себя «дагестанским», но и то, что дагестанские ученые занимались разработкой вопросов истории и культуры всего Дагестана, а также религиозно-духовных проблем общемусульманского характера. А дагестанские катибы подготавливали к литографскому изданию произведения, написанные как на своих родных языках, так и на других дагестанских и недагестанских языках.

Вслед сведениям о себе переписчики в колофоне указывали время завершения переписки данной книги. В подаче таких сведений у дагестанских переписчиков не было единства. Сведения о числе, месяце и годе в одних колофонах написаны цифрами, в других – словами; в одних колофонах писали по хиджре, в других – по христианскому летоисчислению, в третьих – по хиджре и по христианскому летоисчислению. В ряде колофонов, что нам особенно ценно, указано время, когда переписчик начал переписывать данную книгу, и время ее завершения.

Для литографированной книги характерным структурным элементом становится оглавление. Оглавление, как правило, давали в конце книги, но иногда его писали и в начале произведения. Так, например, в 1909–1910 гг. в Темир-Хан-Шуре на лакском языке была издана двухтомная объемистая книга Курбанали, сына Ибрагимхалила из Унчукатля «Насихат ал-анам». Книгу переписал для литографирования его сын Нурислам. К первому тому книги предпослано подробное оглавление на 13 страницах, ко второму – на пяти страницах. Притом в оглавлении названия глав и разделов даны одновременно на двух языках: арабском и лакском.

Творческие поиски дагестанских мастеров книжного искусства отразились и в написании и оформлении оглавлений книг. Отдельные из них писали оглавления своих книг стихами.

В период зарождения книгоиздательского дела в Дагестане практиковались рецензирование произведений и публикация рецензии в начале или в конце данного произведения. В начале или в конце некоторых произведений встречаются по 5–6 кратких рецензий-отзывов на данное произведение.

Таким образом, сравнительный анализ художественного и каллиграфического оформления дагестанской рукописной и литографированной книг показывает, что в литографированной книге получил свое дальнейшее развитие ряд моментов художественного и каллиграфического оформления ее предшественницы – рукописной книги.

Вместе с тем, исходя из технических особенностей издания в сравнительно больших тиражах книг в типолитографиях, не все традиционные формы и методы оформления рукописной книги были использованы в оформлении литографированной книги. Так, позолота, цветные чернила и краски во многих литографским способом изданных книгах были заменены черными чернилами, все реже и реже становилось художественное оформление обложек печатных книг и т. д.

При этом в литографированной книге появился и стал широко применяться ряд новых структурных элементов, а также моментов оформления. К числу таких новшеств относятся титульный лист, предисловие, рецензии-отзывы, пагинация, норма, сигнатура, оглавление и др.

Для многих дагестанских литографированных книг характерны скромность, строгость и профессиональное мастерство в их каллиграфическом и художественном оформлении. Они производят хорошее впечатление аккуратностью и тщательностью своего оформления, четкостью, гармонией и симметричностью всех элементов арабографического письма.

Литература.

1. Акаев Абусуфьян. Пайхамарны ёлу булан. Махачкала, 1993. С. 53–69 (Сост. Оразаев Г.М.-Р.). На кумыкском языке.

2. Алиев У. Латинизация письменности, борьба за новый алфавит и наши успехи // Революция и горец. 1928. № I. С. 29.

3. Алкадари Гасан. Асари Дагестан. Махачкала, 1929.

4. Большаков О.Г. Ислам и изобразительное искусство // Труды Государственного Эрмитажа. Л., 1969. С. 144.

5. Дебиров П.М. Резьба по дереву в Дагестане. М., 1982.

6. Исаев А.А. Магомедмирза Мавраев – первопечатник и просветитель Дагестана. Махачкала, 2003.

7. Исаев А.А. Предметы и материалы письма // Ас-салам, 1995. № 13–14.

8. Исаев А.А. Книжная культура Дагестана. Махачкала. 2008.

9. Исаев А.А. Три километра и 15 тысяч лет // Советский Дагестана. 1977. № 6. С. 76–77.

10. Коркмасов Дж. Роль и значение печати в Дагестане. Махачкала, 1926.

11. Котович В.М. Древнейшие писаницы горного Дагестана. М., 1976.

12. Курбанов Г. Память в «рамках шариата» // Дагестанская правда. 15 января 1997 г.

13. Лавров Л.И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецких языках, Ч. I. М., 1966; Ч. 2. М., 1968; Ч. 3. М., 1980.

14. Маммаев М.М. Декоративно-прикладное искусство Дагестана. Махачкала, 1989.

15. Маммаев М.М. Исламское искусство Дагестана – весомый вклад в историю мировой культуры // Дагестанская правда. 11 января 1997 г.

16. Омаров Абдулла. Воспоминание муталима // ССКГ. Вып. II. Тифлис, 1868. С. 36–67.

17. Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи // Вестник Европы. Т. 3. Петербург, 1867. С. 162.

18. Розентал Ф. Функциональное значение арабской графики // Арабская средневековая культура и литература. М., 1978.

19. РФ ИИАЭ ДНЦ РАН: Ф. 15. №№ 1203, 734, 758, 1021; Ф. 30. Оп. 2. № 21, 38; Ф. 30. Оп. 1. № 50, 78, 128; Оп. 2. № 86; Ф. 2. Оп. 21.

20. Саид-афанди ал-Чиркави. Сокровищница благодатных знаний. М., 2003.

21. Фихрист ал-кутуб. Темир-Хан-Шура, 1914.

22. Халидов А.Б. Книжная культура // Очерки истории арабской культуры V–XV вв. М., 1982. С. 292–293.

23. Шихсаидов А.Р. Надписи рассказывают. Махачкала, 1969.

24. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана. М., 1984.

25. Яковлев Е.Г. Искусство и мировые религии. М., 1985.

Дагестанские катибы.

М.Н. Османова.

В начале ХХ века в Дагестане функционировало около 10 типографий, однако книги на арабском языке печатались только в трех из них: в типографии А.М. Михайлова «Каспий» в Порт-Петровске (с 1904 г.), типографии «ал-Матба‘а ал-исламийа» М.-М. Мавраева в Темир-Хан-Шуре (с 1907–1908 гг.), типографии И. Нахибашева в слободе Хасавюрт (с 1910 г.).

Книги в типографии М.-М. Мавраева «ал-Матба‘а ал-исла-мийа» в большинстве своем издавались литографским способом. Наборный способ, введенный в действие М.-М. Мавраевым в 1911 году, не стал популярным и не прижился, поскольку дагестанские покупатели книг хотели видеть в них произведения каллиграфического искусства.

Качество литографированных книг зависело от мастерства переписчиков (катибов), поэтому невозможно говорить об оформлении книг, не затрагивая деятельность катибов.

Слово «катиб» первоначально возникло как термин, обозначающий в Арабском халифате чиновника, секретаря, в чьи обязанности входило составление официальных писем и документов административного характера; также он применялся к личным секретарям сановников, хранителям документов в канцелярии («диван») визирей (Халидов А.Б.). Известия о первых переписчиках книг восходят ко времени Умаййадов. Уже тогда различались 2 категории переписчиков: профессиональные и непрофессиональные (любители). Ко второй категории прежде всего относились учащиеся, поскольку сам процесс обучения в арабо-мусульманском мире включал переписку учебной литературы как обязательное условие. Широко была распространена любительская переписка Корана: переписать один раз в жизни его текст считалось богоугодным делом и едва ли не обязанностью каждого верующего, если только он овладел грамотой.

В Средние века на Востоке труд переписчика считался высококвалифицированным и оплачивался на уровне мастеров художественных ремесел. Люди стремились заполучить переписанные известными переписчиками книги и готовы были отдать самую высокую плату за их труд. В эпоху рукописного размножения книг требования к отчетливости и добротности письма были весьма высокие. С хорошего почерка в юности начиналась карьера у ряда известных лиц, по почерку судили о профессиональной пригодности при поступлении на самые различные чиновничьи должности.

Интересны также данные о производительности труда переписчиков книг: обычная норма составляла 10 листов в день; 40 листов в день – очень большая норма. Самые известные переписчики Средневековья за год изготовляли копии 3–4 книг.

Катиб считался человеком ученым, к нему относились с уважением.

В типолитографии М.-М. Мавраева работали лучшие дагестанские каллиграфы, которых он разыскивал по всему Дагестану. В «Каталоге печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период)», составленном А. А. Исаевым, перечислены следующие катибы: 1) Гасан Ибрагимов из Нижнего Казанища; 2) Гази-Магомед, сын Магомед-Али из Уриба; 3) Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля; 4) Гаджи-Дауд, сын Магомеда из Урари; 5) Исмаил, сын Абакара из Шулани; 6) Асадулла, сын Магомеда из Амуши; 7) Магомед, сын Абдул-Азиза из Хаджалмахи; 8) Абусуфьян Акаев из Нижнего Казанища; 9) Иса, сын Магомед-Мирзы из Куллы; 10) Моллапа-нах, сын Рамазана из Сумбатля; 11) Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты; 12) Нурулислам, сын Курбанали из Унчукатля; 13) Джанай из Хубара; 14) Магомед-Карим, сын Карима из Мехельты.

При рассмотрении литографий на арабском языке появилась возможность дополнить перечень катибов, приведенный в «Каталоге печатных книг…» А.А. Исаевым:

1) Хаджи-Али из Акуша;

2) Йунус, сын Магомед-Мухтара из Хучни;

3) Муртазаали, сын Магомеда из Шодроды;

4) Муджахид из Казанища;

5) Магомед, сын Хаджи-Урдаша из сел. Кулла;

6) Абдаллатиф Гоцинский (возможно, он не работал переписчиком, но сам переписал текст своего сочинения при подготовке его к литографированию).

Таким образом, становится очевидным, что в типографии М.-М. Мавраева разновременно работали более 20 переписчиков, хотя вполне вероятно, что даже при этом дополнении число переписчиков было значительно большим, учитывая размах деятельности типографии.

В настоящий момент на основании материалов, полученных при изучении литографированных книг (автор сделала своеобразный «срез» коллекции старопечатных книг, собранных в Рукописном фонде Института ИАЭ ДНЦ РАН), изданных на арабском языке в начале ХХ века в типографии М.-М. Мавраева, типографии А.М. Михайлова в г. Порт-Петровске, а также изданных М.-М. Мавраевым и М.Х.Асадовым за пределами Дагестана (в типографиях Бахчисарая, Симферополя, Казани), можно говорить о деятельности следующих переписчиков:

1) Абусуфьяна Акаева; 2) Гази-Магомеда (Газимухаммада) из Уриба; 3) Исмаила из Шулани; 4) Гасана Ибрагимова из Нижнего Казанища (Катиба Хасана); 5) Абдаллатифа из Накитля (ал-Гамами); 6) Исы из Куллы; 7) Магомеда (Мухаммада) из Куллы; 8) Михахилава из Ашильты; 9) Муртазаали из Шодроды; 10) Йунуса из Хучни; 11) Хаджи-Али из Акуши; 12) Ильдархана из Эрпели; 13) Асадуллы из Амуши.

Прежде чем говорить об отличительных чертах работы каждого переписчика в отдельности, следует заметить, что их труд был подчинен общим требованиям и принципам оформления, сохранившимся с того времени, когда все книги переписывались только от руки, то есть со времен Средневековья.

Формат средневековой арабской рукописи мало отличается от нынешних печатных книг, отражая некую норму, диктуемую практическим удобством. Форматы большинства рукописей обычно укладываются в пределах от 18 до 35 см в высоту и от 13 до 25 см в ширину, но иногда в небольшом количестве встречаются миниатюрные и крупноформатные рукописи (А.Б. Халидов).

Поля у рукописей широкие – от 4–5 до 10–11 см. Текст на странице укладывается в прямоугольную рамку, строки ровные и прямые, одинаково отстоят друг от друга, так как переписчик все вымерял и расчерчивал.

Арабские рукописи строги в оформлении. Заголовки и подзаголовки выделяются более крупным почерком, надчеркиванием, цветными чернилами (обычно красными) либо комбинацией этих элементов.

Арабская рукописная книга не знает таких элементов, как заглавная буква, красная строка и деление на абзацы. Титул и имя автора помещаются на отдельной, первой странице или перед текстом. Название части, раздела, главы или иной структурной единицы сочинения выделяется обычно более крупным почерком и пишется на отдельной строке, иногда – на отдельной странице; оно может быть написано с использованием орнамента, или цветными чернилами, или взято в рамку, которая тоже бывает украшена орнаментом.

Знаки препинания в арабском письме применяются крайне мало и редко. Таковыми служат кружочки, овалы, сердечки, звездочки, цветочки, которые ставятся в конце книги, главы, отрезка текста, так как понятие «предложение» не было выработано в арабской филологии. Знаками препинания отделялись смысловые отрезки текста, на которые сплошной текст делился весьма произвольно.

Старейший способ количественного исчисления объема арабской рукописи – тетрадями (курраса, джуз, дафтар, муджаллад) по 4, 5, 6 парных листов; порядковый номер куррасы пишется в начале, в верхнем левом углу первой страницы, словами или цифрами.

Часто рукописи лишены какой-либо пагинации, и определить порядок страниц помогают хафизы-кустоды. Однако в дальнейшем появляется постраничная пагинация.

Главным украшением арабской рукописной книги считалось само письмо, качеству выполнения которого придавали большое значение.

То же самое можно сказать и о дагестанских рукописях. При сравнении рукописной и литографированной книги становится очевидным, что, хотя многое в литографированной книге взято из рукописной, в ней также встречаются новые элементы и черты.

Приведу такой пример.

В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ имеется рукопись «ал-Фаваид ад-Дийаийа», переписанная в 1758 году переписчиком Мухаммадом б. Абдаллахом ал-Гулуди ал-Джари (араб.)

При сравнении ее с литографией «Мулла Джами», переписанной в 1330 г. хиджры (1912 г.) Асадуллой, сыном Мухаммада из Амуши, данный экземпляр является единственным в работе образцом письма этого переписчика (араб. ), изданным в типографии Мавраева в г. Темир-Хан-Шуре, можно обнаружить в этой рукописи некоторые черты, которые отсутствуют в литографии, и наоборот.

Хотя основной текст у рукописи и литографии совпадает, встречаются различия в сносках (или подсказках) и их расположении. В рукописи гораздо больше сносок, чем в литографии.

Естественно, в литографии отсутствуют цветные украшения и выделения в тексте ввиду способа ее изготовления; отсутствуют также кустоды при наличии арабской пагинации, хотя в большинстве литографий кустоды присутствуют как один из элементов рукописи.

Текст литографии расположен на листе более компактно: при формате листа 27,5 х 17,5 см основной текст, будучи написанным в 13 строк, уложен в рамку размером 15 х 10 см; основной текст рукописи форматом 22 х 11 см написан в 14 строк при формате листа 34,5 х 22 см.

Существенно отличается и колофон – в рукописи он представляет собой целое произведение искусства с использованием самых ярких и насыщенных цветов в характерной манере исполнения в виде треугольника величиной почти на страницу; в литографии он занимает небольшое место на поле страницы за пределами текста (который отделен от полей двойной рамкой) в левом нижнем углу; такой колофон, выполненный в трапециевидной форме, почти не привлекает к себе внимание и на первый взгляд смотрится как продолжение комментария. Однако, как мы увидим ниже, далеко не все переписчики прибегали к такому «незаметному» способу подписи.

Теперь об оформлении печатных книг. Одним из главных носителей информации о книге, изданной в какой-либо типографии, является титульный лист. Обобщая свои наблюдения по оформлению печатных книг, можно подчеркнуть, что структура титульного листа большинства книг, изданных в начале XX века на арабском языке, содержит определенный набор сведений (сверху вниз):

1) название книги (иногда на самом верху, над названием, указывалось, к какой отрасли науки относится данное произведение);

2) имя автора:

А) в случае, если книга представляла собой учебник, составленный с использованием нескольких произведений, относящихся к одной и той же отрасли науки, имя автора не указывалось (например, учебник по грамматике «Дурус нахвийа»);

Б) в случае, если книга представляла собой комментарий или супракомментарий какого-либо произведения, то указывались все относящиеся к книге авторы – автор матна, шарха и хашийа (матн – основной текст, шарх – комментарий, хашийа – субкомментарий); иногда указывались только авторы шарха и хашийа и т. д.;

В) иногда имя автора указывалось как название книги, например: «Мулла Джами», «Ташкубри», «Нуман», «Аджурру-мийа», «Динкузи» и т. д.;

3) сведения о повторности издания (встречаются эти сведения только в том случае, если книга представляет собой второе или третье издание; «первое издание» зафиксировано нами только в одном случае – «Матн Кифайа» ал-Биркави, 1917–1918 гг.);

4) краткая аннотация на титульном листе:

А) у большинства рассмотренных книг имеется краткая аннотация на титульном листе, где вкратце говорится о содержании данного произведения;

Б) иногда краткая аннотация содержит сведения о комментаторах и субкомментаторах данного произведения;

В) встречаются краткие аннотации в стихотворной форме;

5) выходные данные книги – место издания, дата издания, издатель:

А) у большинства экземпляров указаны выходные данные книги;

Б) встречаются экземпляры без указания либо даты, либо места издания, либо типографии;

В) в большинстве случаев издатель указан тогда, когда он издает книгу в чужой типографии;

Г) надпись «издана с ведома…», как и надпись «издана на средства…», означает, что это лицо и есть издатель – в этом случае обычно указывалась типография;

Д) при рассмотрении арабских литографий нами выявлено несколько человек, издававших книги в типографии М. – М. Мавраева за свой счет: Мухаммад-Хусейн Асадов; переписчик Муджахид из Казанища; купец Курбан, сын Абдулкады-ра из Инхо; шейх Имам-хаджи Мамма-Али из Акуши; Нажмуддин Гоцинский;

6) сведения о разрешении цензуры:

А) примерно в 1/3 рассмотренных книг титульная страница содержит запись, что книга издана «с разрешения цензуры С. – Петербурга» от такого-то числа;

Б) в типографии М.-М. Мавраева сведения о цензуре обычно указаны тогда, когда книга является первым изданием произведения, во втором и третьем изданиях этого же произведения сведения о цензуре уже не указаны;

В) в книгах, изданных за пределами Дагестана (в Симферополе, Казани, Бахчисарае), сведения о разрешении цензуры указаны всегда (даже в случае, если книга является вторым изданием);

Г) в разных экземплярах одного и того же произведения, изданных за пределами Дагестана в разное время, встречаются идентичные сведения о разрешении цензуры, то есть по одному разрешению цензуры издана одна и та же книга дважды – в разных типографиях и разными издателями. Скорее всего, процедура получения разрешения цензуры С.-Петербурга за пределами Дагестана была более простой;

7) пагинация и кустоды есть в большинстве книг:

А) в экземплярах книг, изданных за пределами Дагестана, а также в типографии А.М. Михайлова встречается параллельная пагинация (восточная и обычная арабскими цифрами – на одной и той же странице);

Б) в книгах, изданных наборным способом, нет кустодов;

8) сведение о том, что право на издание принадлежит владельцу типографии М.-М. Мавраеву, в рассмотренных нами книгах зафиксировано только один раз – в экземплярах литографии «Хашийа Давуд ‘ала Шарх ал-Марах» Давуда ал-Усиши, изданной в 1909 году;

9) большинство книг имеет введение, где говорится о характере данной книги (иногда содержатся сведения об авторе и комментаторах).

Оформление колофонов, также как и оформление титульных листов, подчинено определенным принципам:

1) в колофонах переписчики указывали свое имя, имена ближайших предков (иногда и потомков, как указывал, например, Исмаил из Шулани – «Абу Исхак Исмаил»….. и т. д.), а также место рождения или проживания (часто давалось полное наименование села, округа, области и т. д.);

2) в большинстве случаев указывалась дата переписки (часто переписчики указывали дату по мусульманскому и христианскому летоисчислению, иногда только по одному из них, сочетая цифры и слова; встречаются случаи, когда указано время суток, к примеру, «… после полуденной молитвы…»), а также с какого оригинала переписано данное произведение (кое-где указано, кто предоставил оригинал для переписки); иногда указывали, чьим заказом является данное издание;

3) иногда переписчик изобретал определенный «штамп» подписи, присущий только ему (например, Газимухаммад из Уриба);

4) часто переписчики говорили о себе в уничижительных выражениях типа «бедняга», «печальный», «несчастный» и т. д., соблюдая мусульманский традиционный этикет, и превозносили своих учителей и наставников – «солнце науки», «опора ислама» и т. д.

Говоря о переплетах книг, следует отметить тот факт, что встречаются случаи, когда одинаковые экземпляры переплетены по-разному. Это можно объяснить тем, что первоначально книги выпускались в мягких бумажных переплетах, что стоило дешевле. Покупатель книги мог по своему вкусу заказать переплет: либо картонный (самый дешевый), либо матерчатый, либо самый дорогой – кожаный (экземпляры с таким переплетом встречаются в наименьшем количестве).

О том, что можно заказать любой переплет для книги, говорится в рекламном торговом каталоге «Фихрист ал-кутуб» за 1914 год: «Для принятия заказа необходимо с предельной точностью указать название книги, а также объяснить, какая форма переплета необходима или она вообще не нужна (по выбору заказчика)».

Однако большая часть сохранившихся переплетов сделана кустарным способом – очевидно, в целях экономии покупатели книг предпочитали не тратиться на переплеты и обклеивали бумажные обложки книг ненужными исписанными листами бумаги в несколько слоев.

Еще одна, пожалуй, самая главная общая черта – все рассмотренные экземпляры литографий написаны почерком, называемым «дагестанский насх», разработанным на основе широко распространенного в арабском письме почерка насх, самого популярного почерка рукописных книг. Насх остается самым распространенным почерком на всем мусульманском Востоке вплоть до наших дней. В настоящее время почти все печатные шрифты (газеты, журналы, книги) создаются на его базе. Всеобщее признание почерк получил благодаря присущей ему четкости, ясности, сбалансированности и соразмерности буквенных начертаний и соединения их в слове, а также, что весьма важно, сравнительной легкости обучения.

Соотношение прямолинейных и криволинейных элементов в этом почерке приблизительно равное.

В переписке книг обычно употребляется насх мелкий, реже – среднего размера и очень редко – крупный.

Впервые он упоминается под названием «почерк переписчиков» («калам ан-нассах»), выделившись как отдельный стиль письма уже в конце VIII века и получив распространение к концу следующего. Насх (или насхи) возник как ясный, открытый и округлый почерк; он стал еще изящнее, когда стал употребляться в переписке Корана и лицевых списков других сочинений.

Традиционная этимология этого термина – «уничтожение, отмена, перечеркивание» в смысле «отменяющий другие почерки». Однако ряд арабских и персидских авторитетов объясняет его как «новый», «свежий».

Изобретателями почерка насх один из ведущих востоковедов России А.Б. Халидов называет братьев Ибн Мукла один из которых, Мухаммад б. Али ал-Хасан ибн Мукла, был реформатором арабской каллиграфии и ввел также «пропорциональное письмо» («хатт мансуб»), при которой все буквы арабского алфавита приводятся в соответствие с геометрическими фигурами, а их величина соотносится с длиной первой и ключевой буквой арабского алфавита – алифа.

Арабская традиция, однако, различает множество самостоятельных почерков, которые классифицировались по функциональному признаку. Основными видами округлых курсивных канцелярских почерков, применявшихся при переписке книг и составлении документов, считались джалил, рихани, мухаккак, рика’, тавки’, йакути, хотя на самом деле их было более 20 видов.

Художественное оформление арабских рукописных книг было относительно скромным и непритязательным. Распространенным элементом оформления служил унван в начале книги, выполняемый в красках в половину, треть или четверть страницы перед текстом (на оборотной стороне первого листа); преобладают синий, красный, золотой и зеленый цвета; форма унвана – в виде купола (овального, полукруглого) или прямоугольная. Поле унвана расчерчивается и обрамляется. Изредка унван делается в развернутый лист и повторяется дважды. Обычно унван лишен надписей, но иногда в него вписывают название сочинения.

На долю иллюстрированных книг приходится небольшой процент арабских рукописных книг. Миниатюрами снабжали крайне ограниченный круг сочинений, в их числе: «Макамат» («Макамы») ал-Харири, сборники сказок, басен и притч, космографии, ботанико-медицинские разделы некоторых научных трудов, книги по военному делу. Наиболее популярные арабские книги лишены иллюстраций. Чертежи, схемы, таблицы как изображения абстрактные, не антропоморфные не были запрещены, поэтому встречаются в научных сочинениях довольно регулярно. Однако в Дагестане они распространения не получили.

Теперь постараюсь, насколько это возможно, остановиться на творчестве некоторых упомянутых выше переписчиков.

Из рассмотренных нами книг самый ранний экземпляр книги, изданной М.-М. Мавраевым в г. Бахчисарае в 1902 г. в типолитографии газеты «Тарджуман» (правильное название газеты – «Терджиман» (транскрипция с татарского языка)), – «Масаил ва аджвибат» – был переписан Абусуфьяном Акаевым (1872–1931), сподвижником и другом М.-М. Мавраева, снискавшим себе славу не только выдающегося ученого, но и переписчика (из рассмотренных выше книг 2 экземпляра были выпущены в типолитографии газеты «Терджиман», второй экземпляр – «Шарх ал-Мафруд» Мухаммадтахира ал-Карахи, изданный в 1903 г., – не содержит сведений о переписчике, хотя почерк переписчика очень похож на почерк Абусуфьяна Акаева и отличается большой четкостью и разборчивостью).

Книги, изданные М.-М. Мавраевым в Бахчисарае, оформлены по-особому: на титульных листах книг имеется издательский знак М.-М. Мавраева. Композиционно он состоит из круглой небольшой виньетки диаметром 2 см с растительным орнаментом в виде венка. На верхней части виньетки выведено слово «нашир» (издатель), в центре – «Мухаммад-Мирза», в нижней части – «Маврайуф» (иллюстрации 1–2).

Оформление титульных листов бахчисарайских изданий практически одинаковое: титульные листы взяты в двойные рамки так же, как и листы в тексте (за исключением того, что на экземпляре литографии «Масаил ва аджвибат» название книги и сведения об авторе «взяты в венок», а в книге «Шарх ал-Маф-руд» эти сведения «взяты в круг»); структура титульного листа также совпадает. Еще одна деталь – у экземпляра «Масаил ва аджвибат» в тексте отчеркнуты углы, чего нет в экземпляре «Шарх ал-Мафруд».

Точно такой же издательский знак имеется на литографии «Шарх ал-Унмузадж» Мухаммада ал-Ардабили, изданной М. – М. Мавраевым в Симферополе в хромолитографии и фототипии В.И. Якубовича в 1903 г. (эта литография также не содержит сведений о переписчике).

Однако на титульном листе литографии «Шарх ал-Иззи» ат-Тафтазани, изданной в той же типографии в Симферополе в 1905 г., такой издательский знак отсутствует. Переписчиком этой литографии является Исмаил из Шулани. Исмаилом из Шулани приблизительно в 1904 г. переписаны также 2 литографии: 1) «ал-Иззи фи т-тасриф» аз-Занджани; 2) «Авамил миат» ал-Джурджани, объединенные в один грамматический сборник. На титульных листах этих книг не указаны место и дата издания; написано только, что они изданы с разрешения М.-М. Мавраева.

Оформление титульных листов литографий, переписанных Исмаилом из Шулани в 1904 и 1905 гг., можно назвать похожим: тройные рамки, отчеркивание углов, структура титульного листа, написание названия сочинения.

Начало текста он украшал или растительной виньеткой, или сочетанием геометрических фигур, по форме напоминающих башню, т. е. отличался художественной изобретательностью.

Отличаются колофоны: в изданиях 1904 г. они просто написаны углом без подчеркиваний в характерной для большинства катибов манере, а в изданиях 1905 г. они расчерчены на геометрические фигуры, а имя переписчика вписано внутри треугольника в центре листа.

Почерк Исмаила из Шулани, на мой взгляд, отличается некоторой неразборчивостью, хотя А.А. Исаев считает, что Исмаил из Шулани «на основе «дагестанского насха» в начале XX века создал новый стиль почерка, по рисунку похожий на «наста-лиг». Как известно, стиль почерка «насталик» (или «насталиг») не был характерен для арабских рукописей – он считался довольно популярным у иранских каллиграфов и использовался обычно в персидской рукописной книге.

По мнению специалистов в области теории художественного письма, стиль почерка «насталик» (или «таликовый насх») появился в результате органического соединения наилучших черт, присущих насху (математическая пропорциональность, четкость, ясность и удобочитаемость) и та’лику (экономная и курсивная скоропись, т. к. все буквы в слове соединялись друг с другом). Традиция приписывает создание этого стиля почерка знаменитому тебризскому каллиграфу Мир Али б. Хасан ас-Султани Тебризи, жившему во 2 пол. XIV – 1 пол. XV вв. в Тебризе. Насталик был популярен у иранских каллиграфов, которых привлекали в нем такие качества, как убористость, быстрота письма, удобочитаемость, элегантность, импульсивность и четкость. Особенно удобным насталик оказался для передачи поэтических строк (Акимушкин С.Ф.). О том, что насталик был широко распространенным стилем персидского письма вплоть до начала XX в., свидетельствуют описания литографий в «Каталоге литографированных книг на персидском языке в собрании ЛГУ» (Щеглова О.П.).

Исмаил из Шулани был человеком образованным и знал персидский язык, как и Абусуфьян Акаев. Вполне возможно, что, изучая персидские рукописи, он «взял на вооружение» и позже использовал такие элементы насталика, как соединение всех букв в слове друг с другом, курсивная скоропись. Однако эти элементы письма варьировались им по-разному, поэтому, на мой взгляд, можно говорить скорее об использовании элементов почерка «насталик», а не о выработке стиля «дагестанский наста-лик». Кроме того, у Исмаила из Шулани не было последователей – все остальные катибы пользовались стилем письма насх, поэтому говорить о стиле «дагестанский насталик» преждевременно.

Подписывался он также вариативно: 1) в изданиях 1904 г. – Абу Исхак Исмаил аш-Шулани ал-Чухи; Абу Исхак Исмаил ад-Дагистани аш-Шулани; 2) в изданиях 1905 г. – Абу Исхак Исмаил ад-Дагистани ал-Андали ал-Чухи аш-Шулани; у него не было выработано определенного штампа.

Мухаммад, сын хаджи Урдаша из с. Кулла – еще один катиб, сотрудничавший с М.-М. Мавраевым с самого начала его деятельности за пределами Дагестана (хотя возможно, что М.-М. Мавраев взял с собой в Крым текст, переписанный в Дагестане).

Литография «Хадаик ад-дакаик» Сададдина ал-Бардаи, изданная М.-М. Мавраевым в г. Симферополе в хромолитографии и фототипии В.И. Якубовича в 1905 г., была переписана Мухаммадом из Куллы. Оформление можно охарактеризовать как самое обыкновенное – начало текста украшено скромным растительным орнаментом, листы взяты в тройные рамки с отчеркиванием угла; на титульном листе указаны название произведения, имя автора, имя издателя, сведения о разрешении цензуры на арабском и русском языках, наименование типографии и дата издания.

Колофон тоже ничем не примечателен – написан в 5 строчек «треугольником» с использованием характерных для катибов самоуничижительных фраз; происхождение переписчика подробно расписано: (араб. )

Литография «Вафийа шарх Шафийа» Ахмада б. Мухаммада б. Аби Бакра, изданная М.-М. Мавраевым в 1904 или 1905 г. без указания выходных данных (возможно, тоже в Симферополе), оформлена Мухаммадом из Куллы практически точно так же, за исключением подписи переписчика на колофоне, которая немного отличается, а именно: (араб. )

Внимание привлекает топонимика названия села Кулла: в первом случае он пишет «ал-Куллави» , а во втором случае «ал-Кулли» .

Мухаммад из Куллы продолжает свое сотрудничество с Мавраевым, и в его типографии в г. Темир-Хан-Шуре в 1910 г. на средства купца Курбана, сына Абдулкадыра из Инхо была издана литография «Динкузи» Ахмада Динкузи ар-Руми, переписчиком которой был Мухаммад.

Данная литография сильно отличается своим оформлением от предыдущих его работ: титульный лист красиво оформлен рамками с растительным орнаментом в углах; на титульном листе указано, что книга снабжена супракомментариями Дауда ал-Усиши; листы текста взяты в рамки с отчеркиванием угла.

Подпись на колофоне на этот раз несколько укороченная: (араб. ).

Наибольшее количество литографий написано рукой Газимухаммада из с. Уриб, по датам они охватывают от 1905 по 1911 гг. Вполне возможно, что Газимухаммад из Уриба начал свою деятельность в качестве катиба в типографии А.М. Михайлова, поскольку все литографии, изданные М.-М. Мавраевым в типографии Михайлова, были переписаны Газимухаммадом; либо Газимухаммад одновременно работал в 2-х типографиях, однако в типографии М.-М. Мавраева он начал работать не раньше 1907–1908 гг., поскольку эта типография официально начала свою работу в Дагестане не ранее этого периода. Это подтверждают литографии, переписанные Газимухаммадом, с полными выходными данными, датированные 1908 г., к примеру, книга «Шарх ал-Иззи» ат-Тафтазани.

Почерк Газимухаммада из Уриба отличался четкостью и красотой. У него совершенно по-разному оформлены титульные листы, но, как правило, все они – с элементами геометрического орнамента. Начало текста всегда оформлено одинаково. Что касается его колофона, то тут мы имеем несколько разновидностей:

1) В литографиях, изданных в 1905–1906 гг. в типографии А.М. Михайлова, Газимухаммад пользовался довольно сложным колофоном (например, при оформлении литографии «Шарх Мулла Джами»), включающим элементы геометрического орнамента; подписывался он таким способом: Газимухаммад, сын Мухаммадали, сына Амирхана ал-Ури и т. д. Иногда он также писал свое имя, но без геометрического орнамента (см. книгу «Шарх Исагуджи фи ‘илм ал-мантик», Петровск, 1905–1906 гг.). Он подписался точно таким же способом в колофоне литографии «Тухфат ал-мутаваджидин» Хаджи-Кади ал-Ала-хи, изданной М.-М. Мавраевым в той же типографии;

2) Литография «Шарх ал-Иззи», изданная в типографии М. – М. Мавраева в 1908 г., дает нам возможность увидеть еще один вариант оформления титульного листа, опять же с использованием геометрического орнамента (тройные рамки, отчеркивание углов), только в более усложненном исполнении. Здесь Газимухаммад показал себя как искусный художник: титульный лист окаймлен рамкой в виде многочисленных, затейливо переплетенных линий; начало текста украшено растительной виньеткой, чего не встречалось ранее; что касается колофона, то сведения о переписчике даны в той же манере, что и ранее;

3) В 1910 г. мы наблюдаем появление интересного штампа колофона у Газимухаммада – что-то вроде двустишия:

(араб.

Означающего, что это «переписано наибеднейшим из рабов Творца Газимухаммадом ал-Ури». При этом основные элементы оформления титульного листа и текста остаются теми же.

В дальнейшем это двустишие становится постоянным штампом колофона Газимухаммада из Уриба.

Следующий катиб, заслуживающий пристального внимания, – Гасан Ибрагимов из Нижнего Казанища (Катиб Хасан).

Гасан Ибрагимов активно сотрудничал с Мухаммад-Хусей-ном Асадовым, известным издателем и распространителем книг, хозяином книжного магазина «Иттихад», который, однако, не имел своей типографии и издавал книги как в Дагестане, так и за его пределами.

Так, литографии, переписанные Катибом Хасаном, были изданы Мухаммад-Хусейном Асадовым в разных типографиях: в типохромолитографии В.В. Вараксина в Казани; в типолитографии А.М. Михайлова в г. Петровске; в исламской типографии М.-М. Мавраева в г. Темир-Хан-Шуре.

Складывается впечатление, что для издания книг в пределах Российской империи М.-Х. Асадов пользовался услугами только одного переписчика – Катиба Хасана, однако это пока нельзя с точностью утверждать.

Скорее всего, Катиб Хасан выполнял заказы для литографирования, находясь в одном месте, т. е. в Темир-Хан-Шуре, либо он работал в разное время во всех трех типографиях, либо он работал в какой-то одной типографии, но выполнял заказы на переписку и для других типографий.

Отличительные черты литографий, переписанных Катибом Хасаном, следующие (иллюстрации 5–7):

1) титульные листы, как правило, совершенно по-разному, но очень красиво и затейливо оформлены, название книги обрамлено растительным орнаментом – «венком» (иногда в «венок» брались имена авторов матна и шарха);

2) оформление колофонов также отличалось разнообразием и ни в одном случае не совпадает друг с другом (кроме того, что во всех случаях применен геометрический орнамент);

3) почерк отличается исключительной разборчивостью и красотой;

4) подписи Катиба Хасана на колофонах литографий не имели какого-либо определенного штампа, а всегда несколько отличались друг от друга, например: «Катиб Хасан, сын Хаджи Ибрахима ад-Дагистани ал-Казанищи» (иногда он менял местами слова ад-Дагистани и ал-Казанищи) («Валадийа», автор – Сачакли-зада ал-Мараши, Казань, 1907), или «Хасан ад-Дагистани ал-Казанищи» («Ташкубри», Темир-Хан-Шура, 1908); иногда он подписывался так: «… Рукой бедняги, нуждающегося в милости Всемогущего Аллаха катиба Хасана, сына Хаджж Ибрахима ад-Дагистани ал-Казанищи…» («Шарх ас-Суллам фи-л-мантик», Темир-Хан-Шура, 1908 г.) (араб. )

Еще один вариант подписи: «Бедняга Хасан ад-Дагистани ал-Казанищи, сын Хаджи Ибрахима…» («Шарх Адаб ал-бахс», Казань, 1907).

Следующий катиб, о деятельности которого следует рассказать, – Абдаллатиф из Накитля. Он начал работать в типолитографии М.-М. Мавраева в 1907 г. Имеется литография «Дурус нахвийа» (учебник по грамматике), переписанная им в 1907 г.

Оформление этой литографии – крайне простое: никаких орнаментальных украшений, за исключением двойной рамки. Почерк отличается четкостью и легко читается. На титульном листе написаны только название книги, год и место ее издания (с указанием типографии). Колофон также очень просто оформлен – никаких украшений, геометрических фигур, бывших излюбленным средством катибов по украшению рукописей и литографий. Имя свое он подписывал так: «…рукой скорбящего в печали Абдаллатифа ал-Гамами (из Накитля)…» (араб. ).

Подпись дана в несколько строчек, скомпонованных «под треугольник».

В 1909 г. Абдаллатиф переписал грамматическое сочинение «Хашийа Давуд ала Шарх ал-Марах» Давуда ал-Усиши, которое было издано на средства М.-М. Мавраева.

Здесь наблюдается уже более сложный вариант оформления – название книги написано «лестницей», на титульном листе дана краткая аннотация произведения, но и тут Абдаллатиф остается верен себе – не использует украшения и орнаменты, только двойные рамки на титульном листе и в тексте. Зато на этот раз катиб Абдаллатиф упростил колофон, написав свое имя одной строчкой: (араб. ).

Смысл подписи остается тем же, зато последовательность слов отличается от предыдущей подписи, то есть отсутствует «штамп» подписи.

Имеется экземпляр книги «Валадийа», автор Сачакли-зада ал-Мараши, изданный в 1912 году, переписчиком которого был Абдаллатиф (переписан 11 мая 1330 г. хиджры). Переписывая это произведение, Абдаллатиф несколько усложнил оформление титульного листа и листов текста – они окаймлены многочисленными рамками с отчеркиванием угла. На титульном листе даны сведения об авторе и выходные данные книги. Колофон также не совпадает с предыдущими вариантами – имя переписчика написано очень мелким почерком, чего не наблюдалось раньше.

Особенность этого колофона – Абдаллатиф впервые пишет «ал-Авари» (т. е. из Аварии) – (араб.)

Обращает на себя внимание то, что Абдаллатиф в основном не упоминает имени своего отца.

Впервые он упоминает имя своего отца (Нур-Мухаммад) в колофоне экземпляра «Шарх ал-Унмузадж», изданого в 1908 г., подписавшись следующим образом:

)

Единственная общая у всех его подписей черта – это то, что в качестве названия своего села Накитль (по-аварски «облако») он писал «ал-Гамами» , что в переводе с арабского языка означает «заоблачный» (иллюстрации 8–9).

Другой переписчик, также любивший простоту в оформлении, был Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты. Литографии, переписанные им, также отличаются отсутствием орнаментов, двух-трехлинейными рамками и очень похожи на литографии, оформленные Абдаллатифом.

Мною рассмотрено небольшое количество экземпляров литографий, переписанных Михахилавом. Они датированы 1913–1914 годами, поэтому невозможно сказать, работал ли он у Мавраева с момента основания типографии или нет (возможно, он выполнял отдельные заказы М.-М. Мавраева).

В 1913 году им переписаны: «Идах ал-мубхам» Ахмада ад-Даманхури; «Асас ад-дин» Хаджи Абдаррахмана ал-Ахти.

В обоих случаях колофоны отличаются друг от друга:

В первом случае подпись упрощена: «…рукой Ашильтинского Михахилава, сына Муртазаали….».

(араб. )

Во втором случае Михахилав использует цветистые выражения, принятые у катибов: «… рукой, предопределенной милостью господа, бедняги Михахилава, сына Муртазаали из Ашильты…».

(араб. )

Точно такая же подпись – в литографии «Дурус нахвийа» и «Хадаик ад-дакаик» Сададина ал-Бардаи, изданной в 1914 г.

Складывается впечатление, что Михахилав усложнил свою подпись после того, как некоторое время проработал катибом в типолитографии М.-М. Мавраева.

Иса, сын Мухаммад-Мирзы из с. Кулла также относился к числу известных переписчиков, работавших в типографии М. – М. Мавраева.

Автору данной статьи довелось рассмотреть 9 литографий, переписанных им, самая ранняя из которых датирована 1909 годом. Это книга по основам религии «Асас ад-дин ва л-иман» Хаджи Абдаррахмана ал-Ахти. Книга написана четким мелким почерком, оформлена очень просто, без использования каких-либо видов орнамента. Единственное, что показалось примечательным на титульном листе, – это то, как Иса из Куллы написал имя М.-М. Мавраева.

(араб. )

Свое имя он подписал так: «… милостью божьей бедняга Иса, сын Мухаммад-Мирзы ал-Куллави ал-Андали ад-Дагистани….».

В этом же 1909 году он уже применяет другие способы оформления: титульный лист сборника «Мухтасар фи байан ал-иман ва л-ислам ва-с-сунна» больше напоминает картину – так изысканно и затейливо он оформлен.

Подписался Иса из Куллы уже несколько по-другому: «Переписал данную книгу Иса, сын Мухаммад-Мирзы ал-Куллави ал-Андали ад-Дагистани».

(араб. )

Однако постоянного «штампа» подписи у него не появилось: достаточно взглянуть на колофон литографии «Мухтасар ал-кабир» Али ал-Гази-Гумуки, чтобы увидеть третий вариант подписи.

Муртазаали, сын Мухаммада из Шодроды – один из катибов, имя которых ранее нигде не упоминалось. При работе с литографиями, напечатанными в типолитографии М.-М. Мавраева, было обнаружено 3 книги, переписчиком которых был Муртазаали, сын Мухаммада из Шодроды; все они датированы 1915 годом, поэтому не представляется возможным определить дату начала его сотрудничества с М.-М. Мавраевым.

Одна из них – «Вафийа шарх Шафийа» Ахмада б. Мухаммада б. Аби Бакра – является вторым изданием этого произведения. Титульный лист этой литографии ничем особенным не отличается: «ступенчатое» написание названия книги; под ним отдельно друг от друга указаны авторы матна и шарха (матна – слева); еще ниже идет краткая аннотация произведения с указанием отличительных черт данного второго издания; в самом низу – выходные данные книги. Одна интересная деталь: имя владельца типографии взято в скобки, чего в других литографиях не встречалось, а также указаны точная дата издания (в мусульманском и христианском летоисчислениях: 28 января 1915 г. или 26 дня месяца раби’а ал-аввал 1333 г. хиджры).

Колофон книги имеет стандартное для дагестанских катибов оформление, имя свое Муртазаали из Шодроды подписал так: «…рукой бедняги Муртазаали, сына Мухаммада аш-Шудру-ди ал-Андали ад-Дагистани….».

(араб. )

Другой экземпляр переписанной им книги – «Тахрир ал-кава‘ид ал-мантикийа» Махмуда б. Мухаммада ар-Рази, изданной на средства М.-М. Мавраева 2 мая 1915 г. (или 5 дня месяца раджаб, 1333 г. хиджры) и являющейся вторым изданием данного произведения. Титульный лист и колофон оформлены точно так же, как и в первом случае, вплоть до мелочей.

О деятельности Йунуса, сына Мухаммад-Мухтара из Хучни мы можем судить по единственному экземпляру литографии «Тахрир ал-каваид ал-мантикийа» Кутбаддина ар-Рази, изданному в типографии М.-М. Мавраева 1 мая 1907 г. Его почерк, на мой взгляд, отличается некоторой неразборчивостью: при оформлении он использует прием ступенчатого написания слов, который затрудняет чтение. Подпись на колофоне не отличается какой-либо оригинальностью: «…рукой Йунуса, сына Мухаммад-Мухтара Хаджиява ал-Хушни ал-Багичи…».

Хаджи-Али из Акуши также является переписчиком, о котором прежде нигде не упоминалось. Его почерк отличается красотой, изяществом и разборчивостью. Удалось выявить и проанализировать 4 идентичных экземпляра (в разной степени сохранности) книги «Хамс каса’ид» Мухаммада ал-Араджа ал-Каи, изданной в 1913 г. в типографии М.-М. Мавраева.

Титульный лист оформлен очень просто, без украшений и содержит набор стандартных сведений; интерес, на мой взгляд, представляет колофон: имя переписчика написано внутри цветка, который является продолжением колофонного треугольника, и не сразу бросается в глаза: «… написано бедным познавателем наук Хаджи-Али вторым ал-Акуши».

(араб. )

В 1325 г. хиджры (ориентировочно в 1907 г.) в типографии М.-М. Мавраева работал Ильдархан, сын Дакая из Арфали (Эрпели). Об этом свидетельствует литография «Шарх ал-Адудийа» Касима ас-Самарканди, переписанная им «…в 9 день месяца джумада аввал 1325 г. хиджры…».

Сочинение по грамматике «Масаил ва аджвиба».

Автор – Мухаммадали Чохский (XIX в.), переписчик – Абусуфьян Акаев из Нижнего Казанища.

Колофон сочинения по грамматике «Масаил ва аджвиба», переписано в 1320 г.х. (1902 г.).

Титульный лист сочинения по грамматике «Шарх ал-Иззи», автор – ат-Тафтазани (ум. 1390 г.).

Колофон сочинения «Шарх ал-Иззи», переписчик – Абу Исхак Исмаил аш-Шулани ад-Дагистани.

Колофон сочинения «Шарх Адаб ал-бахс» по искусству диспута (илм алмуназара, издано в Казани в 1907 г, переписчик – Катиб Хасан 1325 г (1907 г).

Титульный лист сочинения «Нуман» по логике, издано в г. Темир-Хан-Шуре, в исламской типографии М.-М.Мавраева, 1908 г. Переписчик – Катиб Хасан.

Колофон сочинения по логике «Нуман», переписчик – Катиб Хасан (1326 г.х.).

Сочинение по грамматике «Шарх ал-Унмузадж», автор – ал-Ардабили (ум. 1249 г.), издано в 1912 г. вг. Темир-Хан-Шуре, в исламской типографии М.-М.Мавраева, переписчик-Абдаллатиф из Накитля (ал-Гамами).

Колофон сочинения «Шарх ал-Унмузадж», переписчик– Абдаллатиф из Накитля.

Титульный лист сочинения «Хадаик ад-дакаик» по грамматике, издано в г. Темир-Хан-Шуре, в исламской типографии М.-М.Мавраева (1914 г.), переписчик-Михахилав из Ашильты.

Колофон сочинения «Хадаик ад-дакаик».

Сададдина ал-Бардаи (нач. XV в.), переписчик – Михахилав из Ашильты.

Оформление отличается простотой: тройные рамки, отчеркивание угла, указаны авторы комментируемого произведения и комментария. Интересным показалось написание слова «Темир-Хан-Шура», что означает «крепость Темир-Хан-Шура» – (араб. , в отличие от стандартного написания «город Темир-Хан-Шура» (араб. ).

К сожалению, данная литография является единственной из числа рассмотренных нами работой Ильдархана из Эрпели, поэтому невозможно определить, как долго он работал у Мавраева и работал ли еще в какой-либо другой типографии, издававшей книги на арабском языке.

Подписался он так: «… бедняга, милостью, предопределенной Господом Ильдархан, сын Дакая, сына Мурадхана, сына Баммата ал-Арфали…».

(араб. )

В конце XIX – начале XX вв. в Египте и Казани типографии переходят на наборный способ книгопечатания как на более эффективный, дешевый и менее трудоемкий. Что касается книг, издаваемых в Турции, то среди них продолжают преобладать литографированные издания. В Дагестане литографский способ книгопечатания долго оставался популярным еще и потому, что здесь были очень сильны традиции рукописной книги. Читатели хотели видеть в покупаемой книге не безликое творение машины, а произведение каллиграфического искусства какого-либо определенного переписчика. Старопечатные литографированные книги не менее интересны, уникальны и важны, чем рукописи, а творчество известных дагестанских переписчиков продолжает восхищать нас и по сегодняшний день.

Литература.

1. Акимушкин С.Ф. Персидская рукописная книга. // Рукописная книга в культуре народов Востока. Книга I. М., 1987. С 330–406.

2. Исаев А.А. Искусство оформления рукописной и литографированной книги Дагестана //Письменные памятники Дагестана XVIII–XIX вв. Махачкала, 1989. С. 76–92.

3. Исаев А.А. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период). Махачкала, 1988.

4. Каталог арабских рукописей ИИЯЛ им. Гамзата Цадасы Дагфилиала АН СССР. Вып. I. М., 1977.

5. РФ ИИАЭ ДНЦ – Ф. 14. Оп. 1. Инв. № 253; Ф. 15. (старопечатные книги на арабском языке).

6. Фихрист ал-кутуб. Темир-Хан-Шура, 1914.

7. Халидов А.Б. Арабские рукописи и арабская рукописная традиция. М., 1985.

8. Халидов А.Б. Рукописная книга в арабской культуре // Рукописная книга в культуре народов Востока. Книга 1. М., 1987. С. 241–300.

9. Щеглова О.П. Каталог литографированных книг на персидском языке в собрании Восточного отдела научной библиотеки им. А.М. Горького Ленинградского государственного университета. М., 1989.

10. Te Encyclopaedia of Islam. New edition. Leiden, 1976. Volume I V. Fasc. 71–72.

Газета «Джаридат Дагистан» как историко-культурный памятник.

А.Р.Наврузов.

Основные задачи и назначение газеты.

Газета «Джаридат Дагистан» начала издаваться 7 января 1913 года.

Согласно законам царского правительства, каждый из сельских судов Дагестанской области должен был осуществлять подписку на официальную газету. Среди официальных газет в г. Темир-Хан-Шуре (ныне Буйнакск) была газета «Дагестанские областные ведомости», где публиковались распоряжения и приказы царского правительства, которые оно хотело довести до сведения жителей Дагестанской области. Однако царское правительство не могло обязать население сел и аулов.

Дагестана подписаться на нее, так как большинство населения не знало русского языка. Издание же официальной газеты на дагестанских языках никак не входило в планы военной администрации. Был и другой язык, который был распространен в большей или меньшей степени повсеместно в селах Дагестана – арабский, который под видом заботы о благе мусульман области военная администрация хотела использовать для сдерживания растущего самосознания мусульманских народов Дагестана и проведения своего влияния среди них.

Бадави Саидов.

По имеющимся исследованиям – Ю.В.Меджидова, публикации Ильяса Каяева – внука А.Каяева, а также согласно воспоминаниям известного знатока арабского языка и арабоязычной литературы М.Г.Нурмагомедова инициатива издания газеты принадлежала Бадави Саидову (1877–1927), служившему начальником канцелярии военного губернатора Дагестанской области.

В № 1 за 1918 г. газеты «Джаридат Дагистан» в передовице под названием «Биография газеты», посвященной началу шестого года ее издания, указывается, что первым из правителей Дагестана, кому пришла в голову идея издания газеты на арабском языке, был военный губернатор Дагестанской области.

Эта версия (об инициативе генерала Сигизмунда Викторовича Вольского в издании газеты на арабском языке) кажется нам наиболее правдоподобной. Генерал Вольский, а не Бадави Саидов, как это сказано у Ю.В.Меджидова, будучи ставленником царской администрации, усматривал в этом выгоду для государства, а именно – «представить в розовом цвете политику царского самодержавия в кругах арабо-мусульманской интеллигенции и привлечь, тем самым, на свою сторону эту влиятельную среди горцев прослойку населения».

Губернатор Дагестанской области С.В.Вольский.

Генерал Вольский отдает распоряжение своему начальнику канцелярии Бадави Саидову издавать ее с тем, чтобы она была переводом с русского «Дагестанских областных ведомостей». А также приказывает сельским судам подписаться на нее.

Бадави Саидов ответил на его распоряжение согласием и начал работу по ее изданию, но, поставив условие, что она будет не переводом с русского, а самостоятельной газетой. И публиковал в ней только те приказы царского правительства, в которых была необходимость для народов Дагестана. Он же был официальным редактором газеты до 19 января 1918 г.

С 7 января 1913 г. по 31 января 1914 г. газета издавалась на средства царской администрации, а когда она оказалась убыточной и не оправдала возложенных на нее областной военной администрацией надежд, ее перестали финансировать. С 31 января 1914 г. по 19 января 1918 г. газета издавалась на личные средства Бадави Саидова, а с 19 января 1918 г. еще и при финансовой поддержке Мухаммад-Мирзы Мавраева (1878–1964).

То, что редактором газеты был Бадави Саидов и что она находилась под его опекой и заботой, а также то обстоятельство, что она издавалась на литературном арабском языке – все это повлияло на то, что газета не стала объектом пристального внимания цензуры… Поэтому газета не только смогла сохраниться в течение относительно долгого времени, но и публиковать на своих страницах статьи по самым животрепещущим вопросам жизни народов Дагестана, давать объективную оценку политике царской администрации в Дагестане до революции, а также положению в Дагестане в послереволюционный период.

Али Каяев.

Большой удачей для газеты явилось то, что к работе в газете был привлечен Али Каяев (в газете он подписывался как Али ал-Гумуки, Али б. Абдулхамид, Али б. Абдулхамид ал-Гумуки. В дальнейшем для удобства мы будем называть его Али Каяев), который выполнял фактически всю работу по подготовке издания к печати. Об этом свидетельствует и большая часть статей, опубликованных им в научном разделе газеты, а также его критические ответы и рецензии от имени редакции, помещаемые в конце статей.

Али Каяев работал в газете с 7 января 1913 г. в качестве неофициального, а с 19 января 1918 г. – официального редактора газеты. С этого времени газета называется «Дагистан».

Необходимо отметить и третье лицо, роль и поддержка которого были значительными в издании газеты «Джаридат Дагистан», – это Мухаммад-Мирза Мавраев, в паровой типолитографии которого издавалась газета и к которому, как к своему другу, в январе 1918 г., в один из самых тяжелых периодов газеты, за помощью обращается Бадави Саидов. К чести М.-М.Мавраева, он взял на себя решение проблем по изданию газеты в необходимые сроки, как финансовых, так и организационных.

Газета с благодарностью была принята населением Дагестана, которые подписывались на нее, присылали многочисленные статьи и благодарственные письма (о них подробнее в разделе писем настоящей статьи). Она распространялась не только в Дагестане, но и среди многочисленных читателей Чечни, Черкесии, Притеречья, Кубани, Ставрополья, Туркестана, Азербайджана, которым она доставлялась по подписке.

Общие сведения о газете.

Газета на арабском языке «Джаридат Дагистан» четырехполосная, размером 42х29 см.

Первую полосу, или, вернее, половину ее размера (полосы), занимает титульный лист. В верхнем правом углу указан порядковый номер газеты. В этой же строке – год издания, Григорианский и лунный (хиджры), затем – место издания Темир-Хан-Шура (ныне Буйнакск). Ниже, крупным планом, по-арабски, почерком «дагестанский насх», дается само название газеты. Под названием следует строка, указывающая, что газета является еженедельной и издается по понедельникам[6] на русском[7] и арабском языках.

Затем ниже в двух столбцах, обведенных орнаментной рамкой и расположенных с правого и левого края газеты дается информация следующего характера:

«Администрация газеты, канцелярия губернатора в г. Темир-Хан-Шуре Дагестанской области. Двери администрации открыты для каждого желающего переписываться с ней. Администрация принимает заявку на подписку и объявления каждый день с 10 часов утра до 2 часов дня, кроме праздников.

«Объявления» – плата за строку одного объявления, помещенного в газете – 15 коп; за 2 (два) или 3 (три) объявления сразу – соответственно 20 и 25 копеек. Стоимость одного экземпляра газеты – 5 коп.; 3 рубля за год, 1 руб. 50 коп. – на полгода, 5 руб. – на арабском и русском вместе.

Каждый, кто не получил своевременно газету, должен без промедления известить об этом редакцию и потребовать её у неё. А в отношении того, кто не сделает это сразу, редакция вправе оставить без внимания подобные требования.

Редакция принимает только ту корреспонденцию, где указаны имя отправителя, его адрес и т. д. и оставляет за собой право внесения поправок, в т. ч. право сокращения материала корреспонденций и т. д.».

С 1 июня 1917 г., № 21, цена стала 4 рубля за год; 2 рубля за полгода; 1,5 рубля за 4 месяца; 1 руб. 20 коп. за 3 месяца; стоимость 1 экземпляра и строки объявлений остались прежними;

С 19 января 1918 г. стоимость газеты стала 6 руб. за год, за полгода 4 рубля; плата за строку объявлений 30 копеек.

Между столбцами, на одном с ними уровне, изображен герб Дагестанской области, утвержденный 5 июля 1878 года, в виде связанных в нижней части двух венков, внутри которых в прямоугольной рамке – в виде круглой скобки снизу различаются открытые ворота крепости с возвышающимися над ней четырьмя башнями, двумя высокими по обе стороны ворот и двумя пониже, поодаль.

На уровне высоких башен между ними находится полумесяц. Над ним профиль головы льва с открытой пастью и вытянутым языком. На уровне верхних концов венков над рамкой расположена царская корона. С 15 июня 1917 г., т. е. с 23 номера газеты, рисунок с башнями, львом и короной уже отсутствует.

В нижней части пространства, под эмблемой, между столбцами под двумя линиями указаны число, месяц, год издания газеты – сначала по григорианскому летоисчислению, ниже – по мусульманскому (хиджра).

В самом низу титульного листа, под жирной чертой, имеется справка о том, что все приказы, распоряжения и объявления, напечатанные в официальном разделе газеты, по своему статусу, изданы самими правителями согласно статье № 543, II тома свода законов Дагестанской области и согласно приказам первых лиц Дагестанской области и др. и имеют законную силу после опубликования в этом разделе, а что касается того, кто проявит попустительство в этом, это считается небрежностью с его стороны и не принимаются никакие извинения о якобы незнании его об этом.

С 3 января 1915 г., т. е. с 1 номера третьего года издания, газета стала «еженедельной арабской газетой, издаваемой по субботам».

С 19 января 1918 г. газета стала уже частной, а не государственной и стала называться «Дагистан». Титульный лист также изменил свой вид. Строка под названием газеты указывала, что газета является еженедельной, литературной, научной, общественно-политической.

Ниже, в одной большой рамке, следовал текст: «Редакция принимает статьи, приходящие к ней, в которых усматривает общественную пользу, без оплаты с условием, что отправитель указывает свое имя и адрес. У нее право исправления того, что она считает нужным. Редакция не возвращает неопубликованные статьи авторам, не принимает корреспонденции, присланные без марки. Не принимает подписку на срок менее чем полгода. Это адрес редакции тем, кто хочет переписываться и подписываться на газету (по-арабски)». Затем дается адрес по-русски: «Город Темир-Хан-Шура, Дагестанская область, М. – М. Мавраеву. Редакция газеты «Джаридат Дагистан». Также на последней (четвертой) странице газеты после объявлений в левом нижнем углу газеты указываются: редактор газеты по-русски и по-арабски – место печатания газеты: паровая типолитография М.-М.Мавраева, г. Темир-Хан-Шура.

Официальный раздел.

Здесь публиковались приказы, распоряжения, объявления официального характера, имевшие место быть изданными как на территории Дагестанской области, так и за его пределами (в пределах России), обязательные для исполнения после опубликования в газете. Это было основным побудительным мотивом и основной причиной издания газеты на арабском языке со стороны царской администрации. Это с одной стороны.

С другой, находясь в составе царской России, нельзя было быть не в курсе приказов и распоряжений по Дагестанской области, издававшихся царской администрацией. Их публиковали все газеты, в т. ч. и «Джаридат Дагистан». К чести Бадави Саидова, он поставил себе задачей публикацию и разъяснение событий, фактов, приказов и распоряжений, которые имели непосредственное отношение к Дагестану, а не просто их перепечатку из «Дагестанских областных ведомостей». Среди них, например «Закон о прекращении зависимых отношений поселян к бекам в Дагестанской области и Закаталах», о реализации планов создания института мировых посредников и назначения таковых, ряд материалов о реформе (горских) адатных судов в правовые и связанных с ними мероприятиях, к примеру, приказ губернатора Вольского о введении письмоводительства на русском языке в судах Дагестана, об образовании новых территориальных округов и о формировании новых органов местного управления в них; о создании правовых судов и назначении судей в них вместо судов по адату и другие.

Отражение событий и их публикация на страницах газеты само по себе имело объективно-прогрессивное значение. Газета просвещала народы Дагестана, причем делала это на близком и относительно доступном им арабском языке.

«Джаридат Дагистан» старалась объективно информировать обо всех изменениях в общественно-политической жизни страны. В частности, газета приветствовала победу Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. и свержение царизма, на ее страницах публиковались многочисленные материалы о раскладе общественно-политических сил, партий и движений в этот период, о провозглашении Дагестанского Временного и постоянного исполнительного комитетов. Как видно из материалов газеты, она была ориентирована и выражала в основном интересы трудовых крестьянских масс, к пробуждению которых к активной общественно-политической жизни она стремилась. Вопросы ликвидации частной собственности и превращения ее в общественную, ликвидации аренды, наследования земли, передачи ее в руки тех, кто ее обрабатывает, – вот основные проблемы, которые часто обсуждались на страницах газеты и решение которых крестьянские массы возлагали на Учредительное Собрание..

Али Каяев, освещая внутриполитическую обстановку в России и Дагестане, публикует многочисленные материалы и о деятельности большевиков. Так, в частности, он переводит из газеты «Правда» и публикует некоторые материалы Апрельской партийной конференции большевиков, приход их к власти, материалы о формировании правительства большевиков во главе с Лениным, о подписании условий и утверждении Всероссийским Съездом Советов мирного договора с Германией.

Неофициальный раздел.

В этом разделе публиковались сообщения из стран Европы, Ближнего и Среднего Востока; новости, полученные из-за рубежа по телеграфу, в т. ч. перепечатки из других газет («Дагестанские областные ведомости», «Терек», «Русское слово», «Терские ведомости», «Петербургские ведомости», «Голубой журнал», «Тифлисский листок», «Народная воля» и др.). Здесь же печатались местные новости неофициального характера в пределах страны и области.

Литературный раздел.

Здесь публиковались статьи литературоведческого плана. Например, даны обзор истории арабской литературы и ее периодизация от Аббасидов до настоящего времени, состояние арабского языка и литературы в эпоху правления Аббасидов и после, развитие прозы и поэзии в эту эпоху Аббасидов, серия статей на нравственную тематику Ибн Хазма. Так, в № 23 газеты автор пишет, что человек должен думать о жизни, обстоятельствах, которые происходят с ним. После смерти остаются только его деяния, и было бы хорошо, если бы говорили о нем только хорошее; в № 24 газеты некто ругает другого, что тот потратил свою жизнь на изучение грамматики, составление комментариев к книгам. «Повернись к жизни! – призывает он его. – Твоя жизнь не вечна! Ты уже потратил молодость на это!» В № 25 автор приводит сатирическое стихотворение на тему лицемерия. «Религия не для показухи, – говорит он. – Ты открыл магазин для продажи вещей, а не для продажи религии» и т. д.

В этом разделе встречаются стихи как арабских, так и дагестанских авторов: стихи о любви к родине и привязанности к ней (без автора); «Бейты о шейхах тариката» и их последователях из книги «Сады прекрасных сердец» – стихи на суфийскую тематику шейха Хасана Ризвана ал-Хусейни, суфия из Египта, стихи Абу Бакра ал-Йамани «О дьявольских проделках» – о хитроумных уловках, к которым прибегают люди в правовых вопросах, о ростовщичестве, о том, как Аллах Всевышний запрещал давать деньги в рост, стихи Абдуллаха из Согратля о Мухаммаде, Коране и Сунне и др.

В этом разделе публиковались пословицы, поговорки.

Письма.

Через этот раздел была налажена теснейшая связь газеты со своими читателями. Редакция газеты оперативно реагировала на нужды и запросы читателей, их пожелания, выражая в конце статьи свое мнение по тому или иному вопросу. Очень много было писем-статей, благодарящих за издание газеты на арабском языке. Приведем некоторые из них.

Так, Абусуфьян Акаев писал: «Одним из плодов усилий нашего губернатора является арабская газета, которая призвана распространять знания среди нас. Мы должны благодарить Его Превосходительство и оценить его усилия. Да продлит Аллах срок его пребывания губернатором и умножит его успехи в распространении знаний и науки среди нас».

Или письмо Мухаммада Дибирова из Темир-Хан-Шуры, в котором он просит редактора газеты «Джаридат Дагистан» опубликовать его письмо и выражает благодарность военному губернатору генерал-лейтенанту Вольскому за открытие газеты и желает ему здоровья и благополучия.

В своем письме Хаджи Кунш из Ругуджи пишет: «Мы благодарим губернатора нашей области за издание им арабской газеты, которая является основной причиной и величайшим средством прогресса для нас, дагестанцев, нашего подъема к высотам знаний и совершенству, нашего знакомства с изменениями, происходящими в мире, а также знакомства с нациями и народами и политикой государств».

Хаджиали сын Мухаммада из Согратля (тухум из Гапшимы) [Буйнакский р-н Республики Дагестан. – А.Н.] пишет: «Не секрет для всякого здравомыслящего человека, что потребность наций и отдельных лиц в газетах, в чтении их подобна потребности еды в соли и еще сильнее…».

Через газету была налажена обратная связь редакции с читателями. Так, спустя год после начала издания газеты, когда газета испытывала большие трудности, Бадави Саидов, как редактор, обращается к своим читателям: «Газета – пионер прогресса, без ее чтения не может обойтись тот, кто хочет быть в курсе событий эпохи, диковинках бытия и извлекать уроки из них. И поэтому предъявляет спрос на неё тот, кто стремится к культуре и науке. Мы сделали эту нашу газету на арабском языке, который знают большинство ученых Дагестана и не могут читать на другом языке, кроме него, несмотря на трудность его и несмотря на то, что газета нуждается в больших затратах и не несет их ни один, ни второй.

Если бы не помогло нам государство и не снабдило тем, в чем нуждаемся из затрат, то мы бы потерпели большие убытки в прошлом году и были бы вынуждены остановить ее издание в этом… Мы просим господ благородных ученых помочь нам в этом нашем деле и побудить людей подписаться на газету и писать в нее каждого, кто может помочь людям советом и наставлением, кто пробудит их от их спячки, в которой они еще пребывают. Двери газеты открыты для таких людей все время. Лучший из людей тот, кто помогает людям, и мир тому, кто идет верным путем».

Объявления.

В этом разделе, обычно располагавшемся в левом крайнем столбце газеты на четвертой странице, печатались объявления о пожертвованиях. Например, некий «Джабраил Дахадаев из Унцукуля преподнес в дар гимринской школе Макка Шариф, которая открыта в Темир-Хан-Шуре, 1000 рублей и обещал еще 2000 рублей на расходы как благодеяние. Аллах Всевышний принял его милость и сделал это уроком для подобных ему богатых людей».

В газете помещались объявления о продаже книг, календарей. К примеру: «В конторе Мухаммад-Мирзы Мавраева продается календарь на 1914 г. (Григорианского летоисчисления), соответствующий 1332 г. по хиджре, по цене 30 копеек. Этот календарь очень точный, на нем написаны дни года хиджры на арабском, а дни солнечного года на русском языках. Числа, обозначающие мусульманские дни и русские праздники, выделены красными чернилами».

Или объявления о пропаже: «Хаджи Мухаммад сын Али из Гимры нашел на дороге, что между г. Темир-Хан-Шурой и с. Каранай, деньги на сумму от 50 до 100 руб. Пусть потерявший эти деньги ищет их в с. Гимры».

Объявление о разыскиваемых беглецах выглядело так: «Бежали Истакай сын Арсланали, житель села Алисултан-Янги-юрт и Абудурауф сын Абулатифа Таркинского из Темир-Хан-Шуринского округа, сосланные в с. Каякент. Необходимо их разыскать и прислать обоих к правителю Нижнего Кайтага». Объявление о происшествии: «15 января Бинт Динмухаммад, супруга писаря начальника местечка Сирха Даргинского округа, шла на рынок и встретила по дороге Фирдавсу Динмухам-мад, у которой в руках было 2 кинжала и два ружья из оружия ее гостей, которые она взяла у них на сохранение, пока они вернутся с рынка. Они обе остановились на дороге поболтать о своих делах. Одно из ружей в руках последней выстрелило и тяжело ранило в живот ее подругу».

Порой на страницах появлялись объявления о лечебной практике: «Зубной врач и стоматолог Убайдуллах сын Хаджи Абдурахмана из Кумуха прошел освидетельствование в «Обществе зубных врачей» Тифлиса и Владикавказа на предмет лечения и изготовления зубных протезов. Ему вручен диплом – «Аттестат» и разрешение протезировать в том городе, где он захочет.

Все знают, что он занимается протезированием в своем доме в Газикумухе и установил плату за протезирование одного отдельного зуба 4 рубля и 2 рубля – не отдельного. Оплата за обычный (съемный в любое время) протез 30 руб., а протез более высокого качества 45 руб.» Или, например объявление хирурга Будэ, сына Али из Согратля: «Больные и раненые в нашей стране (здесь Дагестане) занимаются самолечением или лечением у врачей невысокого уровня. А зовут опытных и искусных врачей и хирургов только после того, что произошло и когда больной на грани смерти. И становится очень трудно исправить то, что «вытворено» такими горе-врачами. И пусть знают поэтому люди, что каждый, кто хочет позвать меня для лечения своей болезни или раны, пусть позовет меня до того, как начнут лечиться у таких (горе. – А.Н.) – врачей и усугубят болезнь или рану, особенно, если это рана на голове. Пусть знают люди также, что я лечу бедных и несчастных бесплатно, во имя Аллаха Всевышнего».

Научный раздел.

Этот раздел был наиболее интересным для читателей. Здесь печатались статьи научно-просветительского характера. Газета в этом плане являлась своеобразным учебным пособием и источником, откуда читатели могли черпать информацию научного характера по самым различным вопросам светской и духовной жизни. Многие из них продолжают оставаться актуальными и по сей день. Спектр охватываемых проблем этого раздела был очень широк и разнообразен – статьи по проблемам образования и просвещения, исламу, истории ислама, суфизму, литературе, географии, медицине, климату, экологии, положению сельского хозяйства в Дагестане, астрономии, философии и т. д. В этом разделе, кроме Али Каяева, который, наряду с написанием статей, отвечал от имени редакции на запросы читателей или комментариями по той или иной проблеме, также публиковались очень многие из дагестанцев. Ниже мы попытаемся дать обзор наиболее важных, с нашей точки зрения, статей этого раздела. Для удобства пользования статьи будут систематизированы по тематическому признаку.

Образование и просвещение.

В статьях Али Каяева и других авторов в газете «Джаридат Дагистан» показано, как впервые в истории дагестанской литературной общественной мысли так четко, конкретно, целенаправленно и убедительно зафиксированы мнения передовых мусульманских деятелей об отсталости дагестанского общества, их озабоченность судьбой культуры и духовного развития дагестанцев, необходимостью совершенно новых подходов в овладении знанием, грамотой, приобщения к памятникам духовной культуры народов мира.

На страницах «Джаридат Дагистан» выступала плеяда сторонников просветительских идей, просвещения народа на новом уровне и в новых условиях. Не отрываясь от основных принципов ислама, они в то же время видели недостатки, которые тормозили поступательное движение дагестанского общества. Это пренебрежение «крупных ученых» к деятельности ученых нижнего звена, схоластический характер «упорной работы» авторов комментариев и субкомментариев и непонимание сущности научных знаний (прежде всего рационалистических), упорное нежелание изучать историю, географию и другие науки, неправомерное деление наук на науки для мусульман и немусульман. И один из главных недостатков – нищее, бедственное положение населения, когда, в принципе, пропадает всякий интерес не только к науке, но и ко всему вообще.

Одной из основных причин застоя, отсталости и невежества народов Дагестана в этот период явились устаревшие методы обучения подрастающего поколения. Эта мысль проходит красной нитью во многих статьях, опубликованных на страницах «Джаридат Дагистан». Авторы статей остро переживают создавшееся положение и предлагают пути выхода из него путем реформы старых и создания новых методов обучения в школах Дагестана.

Проблема языка обучения в школах Дагестана возникла, как следует из статьи Али Каяева, когда дагестанцы достоверно убедились, что языки, на которых они разговаривают сегодня, не годятся для изучения наук, и потому необходим другой язык, научный – такой, как арабский, турецкий или русский. Однако, считает Али Каяев, дагестанцы расходятся в выборе одного из этих трех языков. В первую очередь, как считает А.Каяев, надо, чтобы начальное обучение было на дагестанских родных языках, чтобы дагестанские (родные) языки утвердились в молодых сердцах, чтобы молодые люди знали, кто они, а кто другие. Когда родной язык утвердится, то пройдет страх перед обрусением, отуречиванием или арабизацией. А затем их можно обучать и арабскому, и турецкому, и русскому, и всем европейским языкам.

Женский вопрос.

Среди проблем, волновавших дагестанских просветителей, был и женский вопрос. Это было неизбежно, потому что они мечтали о новом обществе и новом человеке, а в начале жизненного пути нового человека – мать.

В последней четверти XIX начале XX века отмечается всплеск интереса к женскому вопросу. Газета «Джаридат Дагистан» также не могла обойти вниманием этот вопрос. Али Каяев писал, что «женщины – это начальные школы для детей и первые учительницы для своего потомства». Он считает, что рационалистические и исторические науки просвещают, очищают умы от всяческих вымыслов и иллюзий и пробуждают людей для счастливой жизни. Это беда, с сожалением пишет он, что среди дагестанцев есть люди, которые считают, что занятие женщиной наукой является большим грехом, что непростительно никому. Обучение женщин чтению и письму некоторые считают явным грехом, а оставление их в невежестве и незнании обо всем на свете – обязательным предписанием шариата. Упаси боже от этого, с возмущением пишет Али Каяев, чтобы божественный шариат был ниспослан, чтобы распространять невежество, глупость и заблуждение.

Хотя по некоторым вопросам, таким как равенство супругов в браке, многоженство, редакция газеты придерживалась традиционных исламских взглядов, однако газета была открыта и для выражения других точек зрения, связанных с женской эмансипацией и общим всплеском интереса к женскому вопросу и положению женщины в обществе в этот период. Это было связано также и с приверженностью Али Каяева, как редактора газеты, идеям исламского модернизма.

Адаты.

Адаты в Дагестане наследовались от старшего в роде к старшему в семье, от своих отцов и дедов. Они были стержнем существования народов Дагестана в мирской жизни. Степень уважения народов Дагестана к своим адатам можно проследить на таком факте, приведенном в газете «Джаридат Дагистан»: «… когда появился шейх Шамиль и начал жестоко преследовать адаты и тех, кто следует им и приобретает какие-либо книги по адату, один мужчина из народа «авар» спрятал книгу адатов, унаследованную им от своих отцов, в корнях дерева и оставил ее там насколько повелел ему Аллах; и когда шейх Шамиль был пленен и ослабла его мощь, этот мужчина вынес эту книгу к людям и подарил ее жителям своего села, а они радовались ей и благодарили его за это».

В газете «Джаридат Дагистан» можно было найти письма респондентов с описанием самых различных адатов и их отношения к ним. Например, адат, связанный с завещанием, делаемым завещателем при смерти или до этого; или адат завещать умирающим денежные суммы на чтение Корана на своей могиле или на могиле другого и нанимание чтеца Корана для этого; или обычай вычитания не совершенных покойным при жизни молитв определенным количеством дирхемов, которые специально определяют ему. Среди дел, касающихся приверженности дагестанцев адатам и наносящих им огромный вред, называюся пожертвования сельчан после смерти, т. е. когда умирает дагестанец, на равнине или в горах, то пожертвования бывают не менее двухсот и более и доходит до четырехсот и пятисот рублей, и затем расходуется это все на еду для скота.

А школы и мечети подобны развалинам, нет в них ни учителей, ни ковров, ни ламп, нет ученых из-за низкой оплаты их труда и малого уважения к ним со стороны людей. Все пожертвования расходятся обычно на еду. Никто не завещает ничего из того, что остается, в интересах школы, для студентов, на обучение детей правильному чтению Корана (таджвиду), для создания благотворительных обществ, чтению маулидов и на исследования духовных проблем.

Широко распространены были среди дагестанцев обычаи уплаты махра, платы за кровь – «дийа», время которых давно уже прошло, но которые остались незыблемыми и почитаемыми среди дагестанцев.

В статьях Али Каяева и других респондентов газеты «Джаридат Дагистан» содержалась острая критика этих адатов и обращение к дагестанцам отказаться от них и не следовать им.

Астрономия.

В связи с практической необходимостью мусульман в определении начала месяца Рамадан, 9-го месяца мусульманского лунного календаря, и связанного с ним поста у дагестанцев возникало много вопросов по этому поводу, и это нашло отражение на страницах «Джаридат Дагистан».

Среди них статьи Мухаммада Дибирова из Темир-Хан-Шуры о лунном месяце, большое количество остатей дагестанского астронома Муртадаали из села Кудали о возможности видения полумесяца Рамадан ясно, высоко на горизонте Дагестана.

Статьи Али Каяева показывают разницу между условным исчислением, используемым в календарях (так называемые Рузнамат), и реальным исчислением по видению полумесяца.

Али Каяев пишет, что редакция газеты получает много писем от имамов деревень, где они спрашивают, когда же точно считать начало месяца Рамадан в этом (т. е. 1916) году.

В редакционной статье Али Каяев выражает сожаление, что мусульмане Дагестана издавна продолжают придерживаться различных мнений в определении дней начала поста, разговения и других религиозных праздников, когда, например, население одной деревни держит пост сегодня, другой – завтра, третьей – послезавтра. Также разнятся и дни праздников разговения. Это было бы оправдано, если бы они обосновывали это каким-то образом. Однако, считает автор, в оправдание этого у них нет ни одного правильного аргумента или довода.

Эта проблема сохраняется в Дагестане и по настоящее время.

География.

Этой теме посвящено более 30 статей в «Джаридат Дагистан». Автором являлся сам Али Каяев. Первая статья является вступительной, где дается определение науке географии и составляющих ее поднаук: что представляет собой география физическая, политическая, экономическая, математическая и историческая и какую пользу извлекает человек из их изучения.

Затем Али Каяев знакомит нас с первыми арабскими географами и их трудами по географии. Другие статьи посвящены географическим терминам: даются краткие определения более 30 географических терминов по-арабски, таким как государство – республиканское, монархическое и конституционное; народ, нация, колония, остров, полуостров, мыс, пик, залив, гора, вулкан, порт, море, озеро, архипелаг и т. д.

Более 20 статей Али Каяев посвящает экономико-географическому, политико-историческому и этнографическому обзору ряда стран Европы, Азии и Африки по следующей схеме: географическое положение страны, полезные ископаемые, население – его численность, нации и народности, проживающие в стране, их официальный язык, вероисповедания, традиции, обычаи, ремесла, форма управления, уровень образования и просвещения, степень развития промышленности и финансов, вооруженные силы, внутренняя и внешняя политика государства, краткая история страны со времени образования и до наших дней (до 1913 г.).

Отдельной статьей даются страны африканского континента с указанием, какие из них являются независимые, а какие – колониями европейских государств, с численностью населения в них и количеством мусульман.

В этих статьях особенно ярко проявилась деятельность Али Каяева как просветителя и популяризатора географических знаний.

Медицина и здравоохранение.

Ряд статей «Джаридат Дагистан» посвящены теме медицины и правилам, которые должен соблюдать каждый человек для сохранения своего здоровья.

Али Каяев пишет, что ислам опередил все человечество в установлении подлинных принципов относительно здоровья человека, которое строится на взаимосвязи здоровья ума и здоровья тела, и сделал их одними из основ веры. Но ислам не ограничивался этим, считает он, а, кроме того, установил одним из первых принципов сохранения здоровья чистоту и гимнастику тела и души. А что касается болезней, то ислам считает их наказанием от Аллаха, которое ниспослано больному в знак возмездия за ослушание и нарушение установленных принципов по сохранению здоровья.

В разделе статьи Али Каяева о перевороте в науке, сделанном Луи Пастером с открытием микробов, врачебные советы тем, у кого выпадают волосы, плохое зрение, кто страдает бессонницей, болями в желудке и зубов. Пишет о вреде использования никелированной посуды, о пользе яблок и груш для пищеварения, о вреде спиртного, курения, о важности дыхания для организма человека, значении сна в его жизни, правильном питании, освещает и многие другие вопросы сохранения здоровья. В этих статьях во весь рост предстает образ Али Каяева – ученого, деятеля просвещения и популяризатора медицинских знаний.

Климат и положение сельского хозяйства в Дагестане.

На страницах газеты «Джаридат Дагистан» публиковались и статьи посвященные климату и положению сельского хозяйства в Дагестане. В основном это статьи агронома Дагестанской области Вартанянца. Указанные им проблемы – вырубка лесов, ведущая к высыханию родников, облысению гор, оползням и, как следствие, засушливости климата Дагестана, – имеют место и сейчас.

На наш взгляд, нужна комплексная программа мер, которая была бы направлена на приостановление этих пагубных для климата и жизни людей процессов. Это, прежде всего, газификация этих районов; обеспечение водой, прекращение вырубки лесов в качестве топлива населением Дагестана; планомерная высадка саженцев в местах прежних вырубок и местах облысения гор; проведение соответствующей разъяснительной работы среди населения, чтобы восстановить естественный баланс между природой и человеком, который был в старину и который был нарушен в результате неправильной хозяйственной деятельности человека в последующие годы. Многие из указанных проблем находятся в настоящее время в стадии реализации различных проектов.

Общая история и история ислама.

Обзор статей «Джаридат Дагистан» по данной теме было бы целесообразней начать со статьи Али Каяева, где он пишет, что история – одна из славнейших наук у всех наций и народов, которую изучают во всех учебных заведениях. Автор статьи дает представление о предмете изучения науки истории, ее принципах. Упоминает о том, что многие ученые-историки, предшественники и позднейшего периода, составили многие тома по общей истории, о народах и поколениях, известных выдающихся ученых; по истории главных городов ислама; жизнеописания.

Пророка, четырех праведных халифов, четырех имамов, а также по истории Мекки и Медины, Иерусалима, Багдада, Египта, Сирии; труды о разрядах халифов, комментаторов (Корана), хадисоведов, факихов, кадиев; разрядах ханафитов, шафиитов, маликитов, ханбалитов, богословов, аш‘аритов, му‘атазилитов, святых, языковедов, грамматистов, стилистов, писателей; труды историков Ибн Халдуна, Ибн Халликана (1211–1282), ал-Макризи, Абу-л-Фида (1273–1331) на арабском языке и неоднократно переведенные на многие иностранные языки. Несмотря на это, высказывает свое сожаление Али Каяев, это наиболее пренебрегаемая со стороны людей наука. Они, считает он, не воздают должное ей, не считают ее полезной, и мало найдется среди них тех, кто знал бы события прошлого, пусть даже самые важные и значительные из них, которые являлись бы поучительным уроком и назиданием.

Таким образом, газета также являлась распространителем и популяризатором и исторических знаний: по общей истории, истории ислама, истории философии, истории арабского языка и литературы и др. Отдавая должное науке истории, Али Каяев, автор всех статей по данной теме, призывал к вдумчивому отношению к событиям прошлого, пробуждал умы дагестанцев, учил их думать, сопоставлять, делать выводы из прошлого, чтобы лучше разбираться в событиях реальной действительности.

Богословские и правовые проблемы ислама.

Эта тема научного раздела вызывала у читателей газеты «Джаридат Дагистан» не меньший интерес, ибо здесь они находили ответы, разъяснения и комментарии по богословским, правовым (фикх) и др. практическим вопросам ислама, возникавшим в их повседневной жизни и требовавшим своего решения.

Уплата заката с бумажных денег – «ассигнаций» или «банкнот».

Среди них вопрос уплаты заката с бумажных денег или «ассигнаций», казначейских обязательств, которые выпускались царским правительством и которые были в тот период на руках у многих дагестанцев.

Закат (закят) – налог в пользу нуждающихся мусульман. Мусульманские правоведы толкуют этот термин как «очищение» (уплата очищает, делает безгрешным пользование богатством, с которого он уплачен).

Эта проблема затрагивается в многочисленных статьях на страницах газеты в полемике между Гамзатом ал-Черкеси и Али Каяевым, а также в статьях кадия Гамзата Цадасы и ответах на них Али Каяева и других респодентов.

Али Каяев считает, что владельцу бумажных денег (ассигнаций) следует платить закат с них, все равно использовал он их в торговых целях или нет.

О пятничной молитве и повторении полуденной молитвы после нее.

Другая проблема, вызывавшая споры в духовной жизни мусульман Дагестана (расхождение и споры по данному вопросу сохранились среди мусульман Дагестана и по настоящее время) и нашедшая отражение на страницах газеты «Джаридат Дагистан», – это проблема повторения полуденной молитвы после пятничной.

Муртада из Кудали пишет, что повторение полуденной молитвы после пятничной в селениях Дагестана не выходит за пределы того, чтобы быть обязанностью. И следует кадиям, муэдзинам и др. разъяснять невежественным массам месяц за месяцем, что повторение полуденной молитвы после пятничной не есть долг, предписание, «фард», а только для того, чтобы выйти из противоречия, следуя за выдающимися имамами; разъяснять, что это делается в качестве предосторожности во время совершения самой величественной религиозной церемонии (обряда), чтобы массы не уверовали, что это дополнительная обязанность «фард», т. е. два «фарда» – пятничная и полуденная молитва.

А тот, считает А.Каяев, кто совершает пятничную молитву, а затем после нее полуденную, т. е. в обязательном порядке, в равной степени ханафит он или шафиит, он совершает ересь по отношению к религии, делает то, чего нет в ней, добавляет к пяти (5) предписанным молитвам шестую, без никакого законного аргумента на это, ссылаясь на слабые доводы и условия, которых нет ни в Коране, ни в сунне.

В целом, заключает другой автор-Ахмед Рида, полуденная молитва после пятничной – есть ересь «бид‘а», которую совершают люди после пророка, ересь, которую запрещали Аллах и пророк нам.

О «хутбе» не на арабском языке.

Следующий вопрос, вызвавший оживленную дискуссию читателей на страницах газеты «Джаридат Дагистан», – можно ли читать «хутбу» не на арабском, а на местных языках?

Один из авторов статей по данному вопросу замечает, что «хутба» имеет две стороны. Одна – упоминание и приветствие, вторая – увещевание, наставление. Первую ее часть, по его мнению, разрешается читать по-арабски, даже если присутствующие не знают и не понимают смысла проповеди. Здесь тот случай, считает автор, когда непонимание смысла упоминаний и приветствий не вредит. Однако основная цель «хутбы», заключает автор статьи, – это наставление, и нельзя читать ее иначе, кроме как на языке собравшихся, так как наставление достигает цели при понимании смысла, а не при отсутствии его.

О вакфах и их использовании.

Другой вопрос, интересовавший читателей газеты «Джаридат Дагистан» в письмах, адресованных и опубликованных на ее страницах, как надлежит использовать вакфы.

Вопрос использования вакфов очень интересно, на наш взгляд, рассмотрен в одной из статей Али Каяева на страницах «Джаридат Дагистан». Он пишет, что добропорядочные люди в Дагестане стали часто завещать имущество на частные и общественные благотворительные цели, даже стали завещать вакфы на различные виды благ и общественные и частные интересы. Однако, замечает А.Каяев, большинство дагестанцев неправильно делают выбор банков для своих вакфов, не удается им вложить их в места наиболее выгодные, полезные и нужные для людей, как, например, школы; ученых из студентов и учителей; бедняков, сирот, несчастных, как это имеет место в традиции за пределами нашего Дагестана.

И в заключение Али Каяев пишет, что нет ничего не только ни в Коране и сунне, но и в «иджма», в «кийасе», где был бы запрет на продажу вакфа, чтобы купить за стоимость проданного то, что является вчетверо больше этого, и это будет вместо предыдущего вакфа. Али Каяев добавляет, что он говорит о разрешенности продажи вакфа и т. д., что он упомянул, в правильных целях, которые имеют длительность и непрерывность.

О посте.

Среди вопросов, также вызывавших интерес читателей и затронутых на страницах газеты «Джаридат Дагестан», – это мудрость установления поста в исламском культе.

Пост – одно из пяти основных обязательных предписаний ислама.

Кроме поста, в месяц Рамадан считается богоугодным делом поститься добровольно[8] в другие дни, особенно в течение белых дней, т. е. 13, 14 и 15 числа каждого месяца, затем по понедельникам и четвергам каждой недели, 9 и 10 Мухаррама, во время солнечных и лунных затмений, большой засухи и т. п., но поститься в дни празднования большого и малого праздников, ровно как и в так называемые «аййам ат-ташрик»[9] положительно запрещено.

Али Каяев пишет, что Аллах Всемогущий установил пост и сделал его общей обязанностью в культе мусульман не зря и не ради только измора их голодом и водой, безо всякой для них пользы, а установил для знания сокровенного, высоких целей, смысла и великих интересов людей.

Среди них – тренировка души держащего пост, чтобы управлять злом [в себе] и подчинять свою душу: уметь держать ее в своих руках так, чтобы облегчить обуздание ее, подчиняясь дисциплине; удерживать от плохих дел и от ненависти, если они постигли тебя. И это для того, что кто привык подчинять свою душу и удерживать ее от сильных желаний, приучил к голоду и жажде в жару и холод в течение целого месяца каждый год, тот овладел собой и тому легче удерживаться от своих капризов и удержать ее от возбуждения и не во время поста также, т. е. и в другое время.

Далее Али Каяев пишет, что пост побуждает постящегося человека к состраданию к бедным и несчастным.

Суфизм.

Статьи, опубликованные в газете «Джаридат Дагистан», посвящены суфиям современности. Среди них статья Шарафутдина сына Кади Мухаммада из Кумуха.

Дагестанские суфии, укоряет автор статьи, не могут отказаться от своих стремлений и притязаний, а их любовь к Аллаху – есть не что иное, как «стремление к высокому положению, деньгам, славе среди людей».

Он продолжает свою мысль, что «в суфизме есть большая польза для людей в направлении и воспитании их морали». Сетует, что суфии сегодняшнего дня несведущи в Коране и сунне, истории, небесных науках, подобно имамам ал-Газали и ал-Фахр ар-Рази, шейху Мухидину Ибн Араби, которые «овладели суфизмом, науками и знаниями и выправляли в них то, что было подпорчено суфиями-невеждами до них в здании суфизма».

Таким образом, делает он вывод, пагубно и вредно для людей и религии, если имеют отношение к суфизму «люди несведущие, неподготовленные в науках.

О хидре.

У мусульман есть святой, своего рода покровитель всех мореходов по имени Хидр, но не все верят в него. Он персонаж мусульманских преданий, праведник, один из первых людей, человек, которому дарована вечная жизнь, чтобы поддерживать в людях веру в Аллаха. Один из четырех бессмертных в мусульманской мифологии наряду с Исой, Ильясом, Идрисом. Для суфиев он – вали (святой), один из самых почитаемых и могущественных. Иногда его считают самым главным из них. Ал-Хидр пользуется огромной популярностью в бытовом исламе, во многих мусульманских странах есть места поклонения ему, включающие в себя реликты доисламских верований, часто связанных с божествами плодородия.

Большинство комментаторов Корана идентифицируют с ал-Хидром раба из рабов Аллаха, обладающего от Аллаха знаниями и опекаемого им.

Али Каяев остановился на этом вопросе на страницах газеты. Он приводит высказывания ученых, которые говорят, что он жив, а также ученых, которые говорят о его смерти. Али Каяев упоминает о шейхе Ахмаде Фаруки ас-Сарханди ан-Накшбанди, известном как имам Раббани и названном новатором второго тысячелетия, что он также отрицает видение суфийскими шейхами ал-Хидра. Али Каяев пишет, что ал-Хидр из мира духов, но Аллах Всевышний придал ему силу, с помощью которой ал-Хидр принимает многочисленные различные формы. Али Каяев полагает, что если такой накшбандийский имам признает смерть ал-Хидра и что он из мира духов, то не следует обращать внимания на высказывание тех, кто утверждает, что он жив со времен Моисея до сегодняшнего дня.

Ал-иджтихад и традиция.

Среди вопросов, нашедших отражение на страницах газеты, проблема ал-иджтихада и ат-таклида.

Али Каяев, автор статей по проблеме ал-иджтихада и ат-таклида, опубликованных в «Джаридат Дагистан», будучи в Египте в ал-Азхаре и обучаясь у Мухаммада Рашид Рида, ученика Мухаммада Абдо, проникся этой проблемой. Являясь их последователем, он призывал к абсолютному ал-иджтихаду, а также смело изучать Коран и сунну и выводить из нее заповеди в соответствии с требованиями эпохи.

За то, что Али Каяев отвергал традицию и призывал к абсолютному ал-иджтихаду, консервативная часть духовенства совершенно необоснованно навесила на него ярлык «ваххабита».

Маулид.

Маулид ан-Наби – «место рождения», «время рождения» пророка Мухаммада, отмечаемый 12 раби‘ ал-аввал. Поскольку точная дата рождения Мухаммада не известна, то маулид ан-Наби приурочен ко дню его смерти. Согласно суннитским источникам, первый маулид ан-Наби был организован Музафар ад-Дином Кёкбюри, зятем Салах ад-дина, в городе Ирбиле в Верхней Месопотамии в 1207 г.

Маулид – праздники дней рождения или смерти (т. е. рождения для вечной жизни) «святых», имамов, шейхов суфийских орденов, в которые считается наиболее предпочтительным паломничество к местам их погребения. Такие паломничества часто становятся массовыми народными праздниками.

Эту проблему затрагивает и Али Каяев в газете, где пишет, что люди нашли его нужным и считали хорошим новшеством из-за обилия в нем благ, а также из-за того, что он свободен от пагуб дурного и отвергаемых поступков. День рождения пророка, продолжает Али Каяев, – это день, заслуживающий почитания и уважения, и не запрещается празднование его, но в рамках шариата и исламской этики.

Среди недостатков в праздновании маулидов, пишет Али Каяев, то, что многие дагестанцы расточают на них большие суммы денег, не заботятся о бедных, несчастных и нуждающихся, вдобавок к этому имеет место смешение мужчин и женщин, слушание возбуждающих песен и стихов, побуждающих к соблазнам и низменным страстям.

Основное в маулиде, пишет Али Каяев, – это то, что люди собираются в мечетях для благодарения Аллаха Всевышнего, воскрешения в памяти образа жизни пророка, напоминания того, какие муки, невзгоды, лишения он претерпел от язычников (мушриков). Какое бремя пророчества и миссии он выполнил, какими мистическими талантами наделил его Аллах Всевышний, какие превосходные чудеса он явил перед ним. И поэтому, считает Али Каяев, ученые этих веков согласились с людьми в том, что они устраивают маулид, так как он содержит в себе великие положительные качества.

На современном этапе в Дагестане празднование маулида несколько отошло от своего первоначального значения, так как его празднование не обязательно связывают только с днем рождения пророка. Празднование его приобрело более обобщенный смысл, и сегодня маулиды устраивают в связи с поминовением усопшего, рождением ребенка, наступлением круглой даты, в связи с празднованием других знаменательных событий в жизни мусульман.

Роль и заслуга газеты «Джаридат Дагистан» в пропаганде мусульманских идей просвещения в силу ряда причин по достоинству не оценены до сих пор. Её роль, место и значение трудно переоценить. Газета по праву занимала достойное место в пропаганде просветительских идей среди мусульманских народов Дагестана и Северного Кавказа.

Созданная по инициативе царской колониальной администрации, газета «Джаридат Дагистан» не стала перепечаткой «Дагестанских областных ведомостей», а смогла стать вполне независимой, имеющей самостоятельное направление газетой. Она не была органом помещичье-клерикального блока, не проповедовала пантюркистские и исламистские идеи, тем более не была печатным органом «Общества исламистов» и органом милликомитета. Она старалась объективно информировать читателей обо всех изменениях в жизни страны.

Возникшая в периоды зарождения и развития революционного просветительства, для которого просвещение – необходимое условие сознательного изменения существующей действительности, газета «Джаридат Дагистан» способствовала культурному развитию и классовому осмыслению явлений действительности. Она, несомненно, способствовала внутреннему сближению различных общественных групп, формированию общественного мнения и складыванию прослойки либеральной интеллигенции на почве общих интересов, культуры и просветительских идей вообще.

Благодаря деятельности Бадави Саидова, стоявшего у истоков создания газеты, Али Каяева, являвшегося фактически ее редактором (сначала неофициальным, а затем официальным), и Мухаммад-Мирзы Мавраева, оказывавшего финансовую и организационную помощь, газета сплотила вокруг себя наиболее прогрессивных деятелей арабоязычной интеллигенции, таких так Абусуфьян Акаев, Аскер Кади из Дженгутая, Гамзат из Цада, Мухаммад Дибиров из Караха, Масъуд из Могоха, Муртада из Кудали, Масъуд из Чечни, Ахмед Каради Закуев из Кумуха, Сайд Габиев, Сейфулла Башларов, Тут ал-Баруки и Яхйа аш-Шафари из Черкесии, Хаджиали из Согратля, Кади Мухаммад Алхасов из Урахов, Хаджи Идрис из Костека, Муса из Сумбатля, Ахмед Рида из Бакуги, Гази Мухаммад из Аварии и многих других.

Газета, действительно, стала притягательным центром, очагом и организатором всего мусульманского, просветительского движения в Дагестане и на всем пространстве Северного Кавказа в период с 1913 по 1918 годы. Благодаря ее деятельности у передовой части интеллигенции формировались представления о дальнейших путях развития дагестанского общества, из его среды была подготовлена и вышла плеяда выдающихся организаторов и руководителей его дальнейшего переустройства.

Газета «Джаридат Дагистан» не потеряла своей актуальности и значимости и в наши дни. По культуре оформления и насыщенности подаваемого материала она могла бы соперничать со многими современными светскими периодическими изданиями в Дагестане и на Северном Кавказе. Написанная на литературном арабском языке, газета является ценным научным, справочным, методическим пособием с охватом широкого круга вопросов как светского, так и духовного характера. Статьи научного раздела газеты содержат арабские термины почти по всему спектру знаний, которые являются ценным подспорьем для изучения арабского языка. Газета служит объективным источником для исследования истории и культуры Дагестана и Северного Кавказа в 1913–1918 гг.

Ниже приведены фотографии активных респондентов и подписчиков газеты «Джаридат Дагистан.

Абусуфьян Акаев.

Сейфулла Башларов.

Сайд Габиев.

Мухаммад Дибиров.

Гасан Гузунов.

Литература.

1. Газета «Джаридат Дагистан». Темир-Хан-Шура.1913–1918 гг. (на арабском языке).

2. Каяев И. Али Каяев – выдающийся дагестанский ученый // Молодежь Дагестана, 30 октября 1998 г. № 43.С.9.

3. Коран. 18:59/60-81/82.

4. Левин З.И.Развитие общественной мысли на Востоке. Колониальный период. М.1993.

5. Магидов Ш.Г. Проблемы языка обучения и письменности народов Дагестана в культурной революции. Махачкала, 1971. С.52.

6. Меджидов Ю.В., Абдуллаев М.А. Али Каяев. Махачкала,1993.

7. Мухаммад Абдалмуним Хафаджи. Ал-Азхару 1000 лет. Бейрут-Каир, 1988.

8. Пиотровский М.Б. Ал-Хадир // Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991. С.262.

9. Резван Е.А. Маулид // Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991. С.163.

10. Степанянц М.Т. Мусульманские концепции в философии и политике XIX–XX вв. М., 1988.

11. Фан Ден Берг Л.В.С. Основные начала мусульманского права согласно учению имамов Абу Ханифы и Шафии. СПб,1882.

12. Халидов А.Б. Ас-саум // Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991. С.208.

Средневековые памятники Чихтиля.

З.Ш. Закарияев.

Дагестан славится памятниками истории и культуры, многие из которых находятся под открытым небом. Однако далеко не все из них широко известны. К числу подобных объектов относится комплекс средневековых памятников в Чихтиле.

Чихтиль – название местности в историческом «Верхнем» Табасаране, на территории современного Хивского района Дагестана, практически на границе с Табасаранским районом. Здесь, на плоской вершине холма, вблизи табасаранских селений Вертиль, Фурдаг, Джули, Кулик, в старину входивших в состав союза сельских общин Сувак (Сувккар), находится обширное старинное кладбище, среди надмогильных памятников которого наибольший интерес представляют обнаруженные нами в 2006 г. средневековые надгробия XII–XIII вв. с арабскими куфическими надписями.

Не меньший интерес представляют также средневековые памятники ансамбля открытой (так называемой «летней») мечети, расположенной на южной окраине чихтильского плато.

Чихтильские памятники сооружены в разные века и отличаются удивительным типологическим разнообразием. Здесь встречаются прямоугольные, трапециевидные, крестообразные, квадратные плиты; памятники в форме колонны, полукруга и даже ступенчатой лесенки. Некоторые плиты одновременно являются прекрасными образцами средневекового искусства резьбы по камню. Ниже приводится комплексное описание лишь некоторых, наиболее интересных, на наш взгляд, чихтильских памятников.

На северной окраине Чихтиля нами обнаружена и исследована группа из трех надгробий весьма редкого в Дагестане, на Восточном Кавказе в целом так называемого «крестообразного» типа. Отличительной особенностью антропоморфной формы этих подтрапециевидных надгробий являются ярко выраженные остроконечные «плечики». Другой характерной особенностью внешнего облика этих плит является наличие верхнего и боковых полукруглых выступов. В научной литературе надгробия этого архаичного типа получили также название «крестовидных» (стеловидных) плит.

Всего в Дагестане до недавнего времени было выявлено и описано лишь шесть крестовидных памятников: один в селении Джули (Табасаранский район), один в Цахуре (Рутульский район) и четыре в Хиве (Хивский район). За пределами Южного Дагестана памятники этого типа не обнаружены.

Наиболее ярко и выпукло маркирующие признаки крестовидных плит выражены в самом древнем и монументальном из них – известном памятнике из селения Джули, расположенном неподалеку от Чихтиля. Джулинская стела не датирована, однако по совокупности датирующих признаков, в первую очередь палеографических, датируется специалистами самое позднее XII–XIII вв. Цахурский памятник сооружен в 1396 году, а датированные плиты из Хива – во второй половине XIV – первой половине XV века.

Крестообразные плиты Чихтиля обнаруживают полное типологическое сходство с хорошо известным памятником кладбища «Асккан никьар» в селении Джули. Во многом эти памятники идентичны. Общие черты прослеживаются в палеографии арабских текстов эпитафий, особенностях формы, композиции и декора памятников.

Самый крупный памятник группы чихтильских крестообразных надгробий поражает своей мощью и монументальностью, имея внушительные размеры: высота – 282 см, ширина – 168 см, толщина – 28 см, что даже превосходит показатели джулинской плиты. Таким образом, этот чихтильский памятник является самым крупным среди выявленных памятников крестовидного типа и относится, безусловно, к числу самых монументальных средневековых надгробий Дагестана.

Как и все другие чихтильские памятники, плита высечена из местного серого песчаника. Она наклонена назад и подпирается у основания с тыльной стороны двумя крупными камнями. Памятник имеет выраженную антропоморфную форму и увенчан полукруглым выступом, почти на одном уровне с которым находятся «плечики» в виде остроконечных выступов, скошенных внутрь. Полукруглые выступы имеются также на боковых частях плиты.

Углубленное центральное поле (186/39 см) вытянуто в длину и антропоморфно. В верхней части поле соединяется с углубленным, слегка заостренным рельефным кругом. Высота центрального поля не имеет аналогов в Дагестане.

Главной деталью декора лицевой поверхности плиты являются крупные рельефные розетки. На джулинской плите таких фигур пять, и все они круглые, на нашем памятнике – семь, причем круглые лучевые розетки (они идентичны нижней паре джулинского памятника) помещены внутри трех полукруглых выступов. Верхний выступ обрамлен «веревочным» орнаментом. Остальные четыре розетки помещены внутри квадратов. Одна пара этих квадратных фигур расположена под «плечиками», а другая – под боковыми выступами. Кроме того, небольшие треугольные фигуры вырезаны на выступах «плечиков».

Надо отметить, что лучевая розетка с радиальными лучами, непосредственно связанная с древней солярной символикой, весьма популярна в искусстве горцев Дагестана, Северного Кавказа и Закавказья. Однако именно в орнаменте Дагестана данный мотив получил наибольшее распространение и композиционную разработку.

Второстепенное значение в декоре лицевой части плиты играют также мягко утопленные относительно поверхности небольшие пуговицеобразные шишечки и гофрированные круги.

Арабский текст эпитафии глубоко врезан в центральное поле и выполнен архаичным почерком «куфи», который характерен для эпиграфических надписей Дагестана VIII–XIV вв. Палеографические особенности надписи, манера письма имеют много общего с надписями на памятнике из Джули. Характерными чертами арабского письма являются строгое, угловатое начертание букв, переносы слов и отсутствие огласовок. Надпись (не менее 9 строк) полустерта, и чтение ее затруднено. Уверенно читаются первые три строки – басмала.

Ввиду отсутствия даты на первый план в качестве датирующего материала надписи выступают данные палеографии, а также орнаментальные мотивы. Джулинскую надпись специалисты датировали по-разному. Э.В. Кильчевская и А.С. Иванов датировали ее IX–X вв. (1959 г.). Этой же датировки вначале придерживался и искусствовед П.М. Дебиров (1966 г.), однако впоследствии датировка надписи была изменена им на XI–XII вв. (2001 г.). Л.И. Лавров (1966 г.) относил этот памятник к текстам не позднее XIII века. А.Р. Шихсаидов (1984 г.) на основе анализа и сопоставления палеографических данных надписи с датированными текстами относит джулинский памятник к XII–XIII вв.

Бесспорное типологическое родство, схожесть почерковых особенностей текста и орнаментальных мотивов нашего памятника и плиты из селения Джули позволяют нам датировать данный чихтильский памятник в пределах XII–XIII вв.

Как известно, тыльная сторона джулинской плиты лишена декора. На нашем же памятнике задняя поверхность богато орнаментирована, причем по богатству декора эта сторона даже превосходит лицевую поверхность. Здесь также присутствует вытянутое центральное поле в форме стрельчатой арки, которое имеет выраженную трапециевидность. Поле лишено текста и трактовано в двух разных плоскостях относительно поверхности плиты. Оно увенчано углубленной, сильно заостренной кверху фигурой, напоминающей шлем средневекового воина.

В верхнем полукруглом выступе вырезан рельефный круг с выпуклой центральной частью и окаймленный «веревочным» мотивом. Под остроконечными выступами «плечиков» расположена пара прямоугольников с помещенными внутри лучевыми розетками. Правая из розеток четырехдольчатая, а левая – восьмидольчатая. В боковых полукруглых выступах находятся четырехдольчатые лучевые розетки. Под ними помещена еще одна пара аналогичных розеток, только меньшего размера.

Наконец, в самой нижней части плиты по обе стороны от центрального поля вырезаны квадраты с трехполосными ромбами внутри. Эти геометрические фигуры перекрещены крестообразно и Х-образно также трехполосными лентами. Помимо этих крупных деталей декора, в «плечиках» надгробия выбиты две розетки небольшого диаметра.

Таким образом, по своей монументальности данный крестовидный памятник Чихтиля легко соперничает с известной аналогичной плитой кладбища Асккан никьар из селения Джули, а по богатству декоративно-художественного оформления превосходит ее.

Рядом находится и другой крестообразный памятник группы, аналогичный по форме. Подтрапециевидная плита 195/122/20 см наклонена вперед. Здесь также имеется крупное антропоморфное поле в углублении размерами 98/38 см. Внутри круглой части поля рельефные круги с ямочкой в центре.

На примере данного памятника представляется возможность проследить трансформацию формы антропоморфного поля. Помимо уменьшения в размерах, меняются и его очертания. Если в предыдущем памятнике круг имел едва заметную связь с основной, вытянутой частью поля, существуя как бы отдельно от него, то на данной плите эта связь становится более очевидной. Это достигается путем расширения «шеи» антропоморфного поля и соединения, таким образом, «головы» и «туловища» углубленного поля в единую фигуру. В дальнейшем, на более поздних памятниках, форма поля продолжает эволюционировать в указанных направлениях, выкристаллизовавшись в итоге в классическую форму антропоморфного поля плит Табасарана и других соседних областей Дагестана. В результате нижняя часть поля получает прямоугольную форму.

Еще одним новым элементом в оформлении поля данного памятника является орнаментальная кайма в виде двухленточного «жгута». В три полукруглых выступа помещены рельефные лучевые розетки, идентичные по конфигурации розеткам предыдущей плиты. Аналогичные розетки расположены под «плечиками». Еще ниже, по обе стороны от центрального поля, вырезаны выпуклые кружки с выпуклой центральной частью. Кружки окаймляет жгутообразный орнамент.

Врезной арабский текст эпитафии в 10 строк выполнен куфическим почерком. Письмо сохраняет присущую данному почерку угловатость. Хорошо сохранились и уверенно читаются лишь первые две строки (басмала) и начало третьей:

Крестовидный памятник XII–XIII вв.

Тыльная сторона.

Одна из крестообразных плит.

Антропоморфное поле крестообразной плиты с куфическими надписями.

1) «Бисмиллахи ар-

2) Рахмани ар-Рахим.

3) Аллах…».

Возможное чтение последней строки: «Мухаммад сын Умара».

Остальные строки эпитафии либо полустерты, либо стерты совершенно. Первые строки отличаются большим размером букв. Имеют место и переносы.

По совокупности датирующих признаков, в первую очередь палеографических, памятник отнесен нами к XIII веку.

Типологически однороден с двумя предыдущими и третий крестовидный памятник группы. Плита размерами 147/135/22 см наклонена назад. Она также имеет вытянутое, закругленное кверху поле, не сохранившее надписей и элементов декора. Предположительно датируется XIII–XIV вв.

Недалеко от группы крестовидных надгробий расположены памятники круглой формы с отверстием посередине. Надписи на них отсутствуют. В Южном Дагестане памятники подобного типа получили наименование «чарх» (колесо).

Следует отметить, что территория Чихтиля и окрестных селений относилась раньше к исторически значимой части оборонительного комплекса «Дарпуш» и считалась частью земель, подвластных Дербенту.

Куфические надписи встречаются не только на крестовидных памятниках чихтильского комплекса. Они нанесены, в частности, на плиту прямоугольной формы 213/72/14 см, находящуюся на земле на полубоку. По обе стороны от глубокого антропоморфного поля расположены четыре пары крупных розеток, аналогичных по форме и технике исполнения розеткам на крестовидных плитах Чихтиля. Более крупные розетки находятся в верхней части памятника. Над антропоморфным полем выбита квадратная восьмилепестковая розетка.

Глубоко врезанный текст поля выполнен крупным почерком «куфи». Техника нанесения надписей и манера письма аналогичны надписям на крестообразных памятниках. Характерными чертами письма являются отсутствие огласовок и переносы слов.

Нижняя часть эпитафии находится в земле, поэтому читаются лишь верхние 5 строк. Первые три строки занимает традиционная формула «басмалы». Далее читаем: «Это могила Ибрахима, сына…».

Стилистические особенности письма позволяют датировать плиту XIII–XIV вв.

В 10 метрах от группы крестовидных плит расположено надгробие трапециевидной формы 130/76/13 см. Глубоко трактованное антропоморфное поле (71/20 см) вытянуто в длину. Его окаймляет (исключая нижнюю часть) широкая орнаментальная полоса в виде «жгута». Над полем, в верхней части плиты, крупная, глубоко врезанная фигура с завитками (символ «Великая матерь природы», по П.М. Дебирову). В центре завитков врезные многолистники.

Справа от центрального поля стилизованная врезная надпись – басмала. Эпитафия в 10 строк врезана в антропоморфное поле и сохранилась полностью. Она выполнена почерком «полукуфи», характерным для арабоязычных эпиграфических надписей Дагестана XIV–XV вв. Несмотря на очевидное влияние «насха», особенно заметное в написании начального «айна», начальной «ра», срединной «йа» и других букв, письмо сохраняет в целом угловатость. Зубцы «сина» скошены влево, соединены горизонтальной чертой и резко теряют в высоте по мере перехода влево. «Каф» имеет ромбовидную форму, конечный «заль» в виде острого угла. Буквы «ха» и «мим» трактованы в форме треугольников, а начальная «ха» исполнена в виде овала, пересеченного горизонтальной чертой. Конечные «нуны» в форме дуги и открыты слева. Для начальной «ха» характерен отросток наверху.

В тексте присутствуют огласовки и ташдиды. Дважды отмечены над буквами вертикальные «алифы» долготы. Особенностью начертания огласовок «фатха» и «кясра» является исполнение их в виде горизонтальных черточек. Характерны переносы слов. Надпись гласит:

1) «Во имя Аллаха 2) Милостивого, Милосердного 3) Нет Бога, кроме Аллаха 4) Мухаммад – посланник 5) Аллаха, истинно. 6) Это могила 7) Азиза, сына 8) Сиха (вариант: Синха) 9) [да будет] милость Аллаха 10) над ними обоими».

Надгробие XIV–XV вв. с эпитафией полукуфи.

Имя владельца эпитафии (Азиз) начертано без долготы «йа». Имя отца покойного «Сиха» немусульманское. Палеографические особенности почерка позволяют отнести надпись к XIV–XV вв.

В центре тыльной стороны плиты расположена крупная круглая композиция в характерной «плетеной» манере, традиционный для табасаранских памятников последующих веков, в виде расходящихся из центра за пределы круга четырех «лепестков», органично вплетенных в ткань круглой композиции. В углах задней стороны помещены многодольчатые розетки.

Следует отметить, что так называемый «плетеный» мотив – один из излюбленных в орнаментике не только каменных памятников, но и деревянных конструкций Табасарана и соседних областей.

Следующее надгробие (200/82/12 см) имеет прямоугольную форму. Глубоко врезанная эпитафия заключена в центральном антропоморфном поле, рядом с которым расположены еще два небольших антропоморфных поля, лишенные надписей.

Основное поле окаймляет орнамент в виде двухленточного «жгута». Аналогичный орнамент нанесен и по бордюру плиты. Декор плиты дополняется различными «плетеными» мотивами.

Врезной текст эпитафии в 6 строк выполнен почерком, сохраняющим угловатость. Вместе с тем почерк смягчен влиянием «насха».

1) «Это 2) могила 3) Б.л. (Бала?), сына 4) Мухаммада 5) [да будет] милость 6) Аллаха над ними».

Особенности почерка эпитафии характерны для эпиграфических надписей Дагестана XIV–XV вв.

Неподалеку расположено небольшое приземистое надгробие 100/79/8 см прямоугольной формы. Плита наклонена назад. Удлиненное центральное поле клиновидной формы углублено. Над полем крупная «плетеная» композиция с «лепестками» с мотивом «Великая матерь природы». По обе стороны от поля вертикальные жгутообразные полосы. Декор памятника дополняют круглые дольчатые розетки.

Врезной текст поля сильно поврежден и сохранил следы эпитафии почерком «полукуфи». Памятник датируется в пределах XV в.

Надгробие с клиновидным полем.

На чихтильском кладбище нам удалось обнаружить еще один памятникик крестовидного типа с ярко выраженными остроконечными «плечиками». Размеры памятника – 160/78/20 см. Он имеет все типологические признаки крестовидных плит, кроме боковых полукруглых выступов. Сильно вытянутое углубленное поле антропоморфно. Художественное оформление плиты состоит из нескольких пар многодольчатых розеток.

В отличие от описанных выше крестовидных памятников, врезной текст поля нанесен почерком насх без признаков угловатости. Надпись трафаретна, читается частично:

«[Это] могила Мухаммада, сына М.р. ху (?)».

Предположительно XV в.

Следующий средневековый памятник кладбища – прямоугольной формы с антропоморфным полем в углублении. Орнамент плиты состоит из «плетеных» окружностей с узелками. Эпитафия в 5 строк глубоко врезана в поле. Почерк переходный от «куфи» к «насху».

1) «Это могила 2) Адама, сына 3) Мухаммада 4) милость 5) Аллаха…».

Памятник датируется не позже XV в.

Прямоугольную форму имеет и другое надгробие кладбища 116/62/11 см. Длинное углубленное поле закруглено сверху. Декор отсутствует. Врезная эпитафия в 7 строк нанесена почерком «полукуфи». Характерной особенностью манеры письма является начертание арабской буквы «тамарбута» в виде кружка с двумя точками.

1) «Обитательница (сахиба) 2) могилы 3) К.д. б 4) дочь Мухаммада 5) [да будет] милость Аллаха 6) над ними 7) …».

Палеографические особенности надписи позволяют датировать надгробие предположительно XV в.

Единственное датированное надгробие чихтильского мемориального комплекса расположено на северной его окраине, в отдалении от прочих памятников и представляет собой плиту трапециевидной формы 180/92/16 см. Углубленное антропоморфное поле имеет размеры 90/26 см.

Декор плиты состоит из крупных Х-образных фигур. Центральное поле заполнено арабским текстом-эпитафией в 10.

Строк. Надпись врезная и выполнена размашистым «насхом». Эпитафия гласит:

1) «Во имя Аллаха.

2) Милостивого.

3) Милосердного. [Это].

4) могила бедняги.

5) Шабана.

6) Он умер в [году].

7) девятьсот.

8) и девять.

9) от хиджры.

10) пророка».

Девятьсот девятый год хиджры соответствует 1503–1504 гг. по григорианскому календарю.

Изучение и анализ эпиграфических памятников Дагестана привел А.Р.Шихсаидова к весьма интересному выводу о том, что общее количество обнаруженных памятников эпиграфики XVI–XVII вв. значительно меньше надписей XI–XV вв. По мнению ученого, одной из главных причин этого факта является процесс образования крупных населенных пунктов. Дело в том, что крупный аул, сложившийся в основном к XV веку, в последующем разрастался, занимая новую территорию, в том числе и ту, что была занята надписями-эпитафиями XVI–XVII вв.

Еще реже встречаются датированные надписи XVI–XVII вв. Что же касается датированных надписей начала XVI в., то в Дагестане их обнаружены единицы. Выявленный нами памятник Шабана из Чихтиля – в их числе.

Считается, что на заброшенных поселениях эпиграфический материал сохранился в более удовлетворительном состоянии, чем в населенных пунктах, ныне функционирующих. Это положение в полной мере относится к памятникам Чихтиля. На территории комплекса в настоящее время не сохранилось материальных следов поселения, но, вполне возможно, оно существовало здесь в прошлом.

Что касается памятников XVIII века, то на территории чихтильского комплекса нами обнаружено лишь одно датированное надгробие. Оно расположено вблизи группы крестовидных памятников, рядом с так называемым «священным» деревом (ясень). Жители окрестных селений избегают здесь рубить и собирать дрова. Считается, что нарушившего этот запрет постигнет несчастье.

Надгробие представляет собой крупную плиту прямоугольной формы 222/70/19 см. В нижней ее части глубокое (3 см) антропоморфное поле размерами 60/18 см с врезной эпитафией в 8 строк, выполненной арабским почерком «насх». Текст эпитафии имеет огласовки.

Лицевая поверхность памятника имеет оригинальный декор – кресты в обрамлении геометрического орнамента, состоящего из выемчатых черточек. Орнамент нанесен с сохранением окружающего фона.

Эпитафия гласит:

1) «Нет помощи, кроме как от Аллаха!

2) Обладатель этой.

3) могилы Мухаммадали.

4) сын Мухаммада, сына Шахаба.

5) да простит Аллах их грехи!

6) Он переселился из.

7) здешнего мира в обитель милости.

8) в 1194 году».

1194 год хиджры соответствует 1780 г. христианского летоисчисления.

Как известно, ранний ислам в противоположность христианству тяготел к идее богослужения под открытым небом. Открытые мечети получили и в некоторых районах Кавказа широкое распространение; местное население называло их летними или праздничными. По мнению А.К. Аликберова, первые мечети мусульманских переселенцев в горах, прилегающих к Дербенту, скорее всего, были открытыми.

Следы летних мечетей до сих пор сохранились в горах Дагестана на территории заброшенных поселений. Одна из таких мечетей находится в южной части чихтильского плато. Ее ансамбль довольно хорошо сохранился. Чихтильская открытая мечеть представляет собой огороженный камнями прямоугольный участок площадью примерно 100 кв. м, южная сторона которого ограждена плотно установленными друг к другу крупными плитами различной конфигурации, обращенными на север. Некоторые из плит имеют арабские надписи и орнамент.

Данная огороженная камнями площадка являлась в прошлом открытой, так называемой «летней» мечетью. Об этом пишут П.М. Дебиров, исследовавший орнаментику отдельных плит участка, и А.К. Аликберов, который называет мечеть «вертильской» по названию одного из окрестных селений. Р.И. Сефербеков приводит народное название этой открытой мечети – Машкврин гъулгнин мист (Мечеть праздничной молитвы).

От местных жителей мы слышали, что в данном месте происходили также сходы жителей этого магала Табасарана. Окрестные селения составляли в прошлом союз сельских общин Сувак (Сувккар). Сходы жителей собирались здесь для решения важных вопросов, касающихся населения всего союза, и проходили под руководством местных старшин (кавха) и кадиев.

Поражает типологическое многообразие представленных на участке каменных плит: прямоугольные, трапециевидные, стеловидные (с острыми «плечиками» и полукруглыми выступами) и даже в виде ступенчатой лесенки. Некоторые памятники отличаются еще и богатой орнаментикой. Все плиты ансамбля высечены из местного серого песчаника.

Среди плит ограждения выделяется своей массивностью, а также богатством и оригинальностью декора плита почти квадратной формы (136/134/16 см). В центре памятника вытянутое углубленное поле в форме клина, окаймленное широкой орнаментальной полосой в виде трехленточной «косы». Эта полоса расходится от вершины клиновидного поля в стороны в форме крупных завитков, образующих полукруги. Внутри полукругов гармонично помещены геометрические фигуры также в форме завитков. По обе стороны от полукругов высечены кресты и небольшие четырехдольчатые розетки.

Ниже, с двух сторон от центрального поля, расположены две пары круглых розеток. Верхние розетки шестилепестковые с вкрапленными пуговицеобразными кружками. Нижняя левая розетка имеет внутри Х-образный крест, в то время как правая – «плетеная» с узелками. В центральной части поля небольшое врезное изображение купола с крестом.

Памятники открытой мечети. Общий вид.

Плиты ограждения.

Вотивная колонна ансамбля открытой мечети.

Минбар открытой мечети.

Одна из плит ограждения открытой мечети.

Врезной текст центрального поля, выполненный арабским почерком «насх», сильно поврежден и читается частично. В верхней части поля уверенно читается слово «кувва» («сила, могущество»). Возможно, сохранившееся слово являлось составной частью известной формулы «Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха».

Нам удалось разобрать две строки в средней части поля:

1) Сделал (фаала) этот камень … 2) Джулинский по воле Всевышнего Аллаха».

Селение Джули расположено поблизости от ансамбля открытой мечети. В надписи зафиксировано одно из наиболее ранних упоминаний данного селения. Первая буква в названии селения приводится в надписи посредством арабской буквы «зайн» с тремя точками вверху. Аналогичная форма зафиксирована нами в эпитафии на одном из джулинских надгробий XIX в. Точка буквы «заль» помещена не над буквой, а внутри нее, что характерно, в частности, для надписей-эпитафий из табасаранского селения Бурханкент, исследованных А.Р. Шихсаидовым и датируемых XIV в.

На лицо факт участия общины Джули (либо мастера – выходца из этого селения) в сооружении «летней» мечети Чихтиля.

В средневековой арабской эпиграфике Дагестана строительный термин-глагол «фаала» (делать) встречается крайне редко. Ранее исследователями был зафиксирован лишь единственный случай его употребления.

По нашему мнению, описанный выше памятник чихтильского ансамбля следует отнести ко времени не позже XV в.

Справа от данного памятника находится плита с характерными остроконечными «плечиками», лишенная декора. Подобные антропоморфные «плечики» присутствуют на описанных выше архаичных дагестанских надгробиях так называемого «крестообразного» типа. Самые поздние памятники этого типа датируются XV веком. На плите высечено всего одно арабское слово «тарих» (дата).

В центре линии ограждения расположена каменная пятиступенчатая лесенка, украшенная врезными крестами и лучевыми розетками. Очевидно, лесенка была предназначена для предстоятеля (имама) на молитве.

Слева от лесенки находится массивная плита, ширина которой превышает ее высоту. Плита имеет лишенное надписей углубленное поле, окаймленное мотивом двухленточного «жгута» и трехленточной «косы». В декоре плиты присутствуют также композиции четырехленточного «жгута» и переплетающихся окружностей с узелками. В верхней части вырезаны две крупные лучевые розетки. По бордюру плиту окаймляет геометрический орнамент из двух рядов выемчатых треугольников.

Еще левее расположена трапециевидная плита с антропоморфным углубленным полем, увенчанным стрельчатой аркой. Плита декорирована жгутообразным орнаментом и многодольчатыми розетками.

Практически в центре участка открытой мечети, напротив лесенки, в отдалении от прочих памятников ансамбля возвышается стеловидный вотивный столб прямоугольного сечения с навершием. Совершенно очевидно, что, являясь частью ансамбля мечети, столб имел сакральное значение. Дело в том, что практика сооружения вотивных колонн (лат. votivus – «посвященный богам», от votum – «обет, желание») имела место еще в эпоху античности. Вотивные колонны устанавливались с целью исцеления, удовлетворения просьбы или во исполнение обета. Удивительная схожесть чихтильского вотивного столба с аналогичными античными сооружениями проявляется еще и в том, что античные вотивные колонны также устанавливались отдельно. Как правило, вотивная колонна – это отдельно стоящая колонна на священном участке у античного храма. На колонне обычно изображались вотивные предметы, посвященные божествам.

Чихтильская колонна впечатляет своей монументальностью и стройностью пропорций (285/46/32 см). Его оригинальная конфигурация не имеет аналогов в Дагестане.

С одной стороны, с памятниками так называемого крестообразного типа колонну роднит наличие характерных верхнего и боковых полукруглых выступов. Однако крестообразные памятники имеют, как правило, остроконечные «плечики», в то время как на чихтильском столбе «плечики» оформлены в виде все тех же полукруглых выступов. К тому же крестообразные плиты массивны и широки, а наш памятник вытянут в.

Длину, имея, таким образом, совершенно иные пропорции. Еще одной особенностью антропоморфной формы столба является то обстоятельство, что его ширина имеет слегка выраженную тенденцию к утончению по направлению к центру, причем как сверху вниз, так и снизу вверх. Таким образом, образуется своего рода «талия». Боковые полукруглые выступы расположены чуть ниже центра колонны. Памятник не только весьма высок (285 см), но и имеет внушительную толщину (32 см) – редко встречающийся показатель.

Уникальной особенностью памятника является наличие сразу четырех антропоморфных полей, расположенных на одном уровне на всех четырех сторонах столба. Подобное не зафиксировано еще ни на одном из средневековых памятников Дагестана. Все поля небольшого размера, углублены и расположены в верхней части столба.

Чихтильский столб отличается весьма также богатым и разнообразным декором, покрывающим все четыре его стороны. С лицевой стороны столб орнаментирован тремя ярусно расположенными разнообразными сетчатыми композициями. В них используются структурообразующие мотивы различных схем.

Искусствовед П.М. Дебиров, изучавший орнаментику столба, отмечает, что на памятнике схема первого порядка (ряды окружностей с узелками), наложенная на схему второго порядка или четырехленточный «жгут», а затем соединенная краями с такой же двойной схемой, образует уже более сложную сетчатую композицию (схему третьего порядка). Такой узор расположен в центре лицевой и задней стороны колонны. С обеих сторон композиции завершают плетеные круги. Остальные участки орнаментированы мотивами обыкновенного (двухленточного) «жгута», трех-, четырех– и даже пятиленточной «косы», а также полосой оригинальной «решетки». Композиционная схема последней состоит из косо переплетающихся растянутых окружностей. Второстепенную роль в декоре столба играют лучевые розетки разной величины и гофрированная линия. Розетки помещены также и в полукруглые выступы. Линии ребер столба оформлены «веревочным» мотивом.

Следует отметить, что мотив многоленточной «косы», присутствующий в орнаменте чихтильского столба, очень редко встречается в декоре каменных памятников. Этот мотив характерен, скорее, для орнамента деревянных конструкций Табасарана, Агула и некоторых других сопредельных территорий.

Исходя из стилистических особенностей орнамента, П.М. Дебиров относил чихтильский каменный столб, как и весь ансамбль «летней» мечети, к XIII–XIV вв.

Однако А.К. Аликберову, обследовавшему «летнюю» мечеть в 1985 году, удалось прочитать в центральном поле колонны следующую надпись: «Тарих: В году тысяча девяносто девятом от хиджры Пророка, – да благословит его Аллах [и приветствует]». Указанная в надписи дата соответствует 1687–1688 г.

Таким образом, по А.К. Аликберову, чихтильский столб следует датировать концом XVII века.

Во время нашего обследования столба и комплекса мечети в апреле 2006 г. и повторного посещения объекта в июне 2007 г. текст центрального поля был сильно поврежден и не поддавался прочтению. Зато удалось разобрать врезной текст левого бокового поля, выполненный размашистым «насхом» в 7 строк. Текст гласит:

1) «Написал 2) мулла Махди 3) [и] мастер (уста) 4) Мухаммад 5) в селении 6) Кувик (вар.: Кулик) [да будет] милость 7) Аллаха над ними».

Селения Кувик и Кулик расположены по соседству с ансамблем чихтильской мечети.

Таким образом, в надписях на памятниках «летней» мечети Чихтиля присутствуют названия двух соседних табасаранских селений – Джули и, возможно, Кувик. Оба селения входили в союз сельских общин Сувак.

Вероятно, столб и плиты ограждения были сооружены в разное время, во всяком случае форма памятников ограждения мечети кажется более архаичной. В пользу данного мнения говорит также и то обстоятельство, что плиты ограждения имеют центральные углубленные поля большого размера, что характерно для более ранних памятников.

Все арабские надписи на памятниках ансамбля мечети выполнены почерком «насх», что лишает возможности использовать данные палеографии, ее датирующие возможности.

Чихтильский столб и плиты ансамбля открытой мечети являются замечательными образцами средневекового искусства резьбы по камню и частью историко-культурного наследия народов Дагестана.

Уникальный комплекс средневековых памятников чихтильского плато, имеющий значительную историко-культурную ценность, необходимо внести в список памятников истории и культуры Дагестана, подлежащих охране государством.

Литература.

1. Алиев Б.Г., Умаханов М.-С.К. Историческая география Дагестана XVII – нач. XIX вв. (Книга II). Махачкала, 2001.

2. Аликберов А.К. Эпоха классического ислама на Кавказе: Абу Бакр ад-Дарбанди и его суфийская инциклопедия «Райхан ал-хака’ик» (XI–XII вв.). М., 2003.

3. Дебиров П.М. История орнамента Дагестана: Возникновение и развитие основных мотивов. М., 2001.

4. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана X–XVII вв. как исторический источник. М., 1984.

Примечания.

1.

В основу статьи положен доклад, прочитанный на юбилейной научной сессии, посвященной 240-летию со дня рождения известного дагестанского ученого и деятеля просвещения Саида Араканского. Статья подготовлена в рамках проекта РФФИ № 07-06-00 456 «Дагестанская историческая традиция на арабском языке» и проекта РГНФ № 07-01-18034е «Археографические исследования в Дагестане».

2.

Все переводы с арабского выполнены автором данной статьи. См.: Саййид Абдурахман, сын Джамалуддина ал-Хусайни ал-Газигумуки ад-Дагес-тани. Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля. Калуга, 1281 г.х. Хуласат ат-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил. Перевод с арабского, введение, комментарии и указатели Н.А.Тагировой. М., 2002.

3.

Аббаси – иранская серебряная монета весом ок.8 г, равная 4 шахи (здесь: 20 копеек).

4.

Шахи – мелкая иранская монета; 6 шахи соответствовали 30 коп.

5.

Манат – серебряный рубль.

6.

С 22 номера за 1913 г. по многочисленным просьбам подписчиков газета начала издаваться по субботам, об этом в № 19 от 13 мая 1913 г. есть соответствующее объявление редакции.

7.

На русском языке газета «Джаридат Дагистан» не издавалась.

8.

Этот добровольный пост называется нафилат.

9.

Так называются три дня, следующие за принесением жертв в долине Мина.

Книга третья.

Мы представляем читателю третью книгу «Дагестанские святыни», подготовленную дагестанскими учеными – сотрудниками Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН и Дагестанского государственного университета. В ее создании участвовали видные специалисты – историки, археологии, искусствоведы, востоковеды, литературоведы.

Как и предыдущие выпуски, эта книга посвящена выдающимся явлениям в жизни дагестанского общества, известным городам и культурным, экономическим и административным центрам, объектам культурно-исторического наследия – памятникам письменной культуры, археологии, архитектуры, а также видным общественным и политическим деятелям.

Книга открывается разделом «Древняя земледельческая культура», в котором представлена обстоятельная и концептуальная статья проф. М.А. Агларова «Восьмое чудо света – земледельческие террасы на горных склонах», в которой рассказывается о крупнейшем памятнике и достижении народной агрикультуры, обосновывается мысль о том, что Дагестан входил в число древнейших исходных центров террасных технологий.

Раздел «Аулы – столицы, крупные административные и торгово-экономические центры» включает несколько статей о замечательных дагестанских селениях – Кубачи (А.М. Магомедов), Курах (З.А. Магомедова, М.К Османова) и Гергебиль (З.Б. Ибрагимова). Авторы привлекли много новых и ценных документальных данных.

Богато представлен также раздел «Мир памятников письменной культуры». В статье проф. А.Р. Шихсаидова «Зерехгеранская школа переписчиков» рассказывается о работе профессиональных переписчиков-катибов XV–XVII вв. из Зерехгерана, создателях самобытного, самостоятельного и популярного в Дагестане «цеха тиражирования рукописной книги». В статье «“Байан ал-хакаик” – духовный журнал ученых-арабистов Дагестан» А.Р. Наврузов продолжает традицию изучения дагестанской оригинальной периодической печати на арабском языке. Немецкий ученый проф. М. Кемпер посвятил свою статью памятникам обычного права на арабском языке – адатным нормам дагестанских общин XVIII–XIX вв.

Представленный сборник продолжает изучение культовых сооружений Дагестана. Статья проф. М.С. Гаджиева рассказывает об уникальном средневековом мусульманском культовом памятнике «Ворота Судного дня» (араб. Баб ал-кийама) в Дербенте, открытом и исследованном Дербентской археологической экспедицией.

Статья З.Ш. Закарияева впервые дает подробное описание двух замечательных памятников культовой архитектуры – Мишлешской соборной мечети XI–XV вв. и Хрюгской соборной мечети начала XVIII в. Их богатые по содержанию эпиграфические тексты, многие из которых впервые вводятся в научный оборот, воссоздают историю этих памятников культовой архитектуры.

В третьей книге «Дагестанские святыни» впервые открывается раздел «Выдающиеся сыны Дагестана». Н.А. Тагирова в своей статье подробно рассказывает о жизни и творчестве крупного ученого, философа, поэта Гасана-эфенди Алкадари, о его не дошедшей до нас коллекции рукописей. Очерк чл. – корр. РАН, проф. А.И. Османова посвящен героической жизни и трагической судьбе Джелалутдина Коркмасова, выдающегося государственного и общественно-политического деятеля Дагестана и России.

Первая и вторая книги серии «Дагестанские святыни» получили широкую общественную известность, они были отмечены дипломами лауреата на международных книжных выставках в Санкт-Петербурге и Сочи. Книга первая рекомендована Фондом развития отечественного образования «для использования в учебном процессе к переизданию для широкой научной общественности в России и за рубежом». Надеемся, что и очередная книга также не пройдет незамеченной и послужит делу популяризации и ознакомлению широкого круга читателей с Дагестаном и его людьми, с замечательными памятникам культурно-исторического и духовного наследия народов Страны гор.

А.Р. Шихсаидов.

Древнейшие земледельцы Дагестана. Древние города Дагестана.

Восьмое чудо света – земледельческие террасы на горных склонах.

М.А. Агларов.

Висячие сады Семирамиды, что называют седьмым чудом света, – только эпизод гигантского пояса искусственных террасных сооружений, опоясывающих земной шар. Настоящее чудо – это земледельческие террасы, опоясывающие земную поверхность. Известно террасирование склонов – одна из наиболее древних, широкомасштабных и мощных форм антропогенного морфогенеза, фактор более превосходящий, чем все иные формы воздействия человека на землю, включая дороги и города. Террасирование горных склонов в целях сохранения и аккумуляции почв, повышения урожайности признано одним из величайших достижений древнего населения наряду с одомашниванием растений и животных. Человек менял гору, но и она обратным воздействием меняла сознание горца, она меняла само общество, сотворившее эту культуру.

Террасное земледелие Дагестана является частью этой великой мировой системы. Еще более интересно то, что Дагестан входит в зону, откуда, считается, распространилась террасная культура по земному шару, то есть является одним из древнейших исходных центров террасных технологий.

Что говорили о террасах Дагестана другие?

При виде террасированных склонов в горах Дагестана в первой половине ХIХ века, Ф. Боденштадт писал: «… но как вечно не дремлющий человеческий дух стремится к тому, что для него трудно досягаемо, так и лезгины своим искусством, терпением и упорством сумели добиться богатств у своей неплодородной земли, богатств, которые она прячет под кажущейся непроницаемой корой, скал и камнями… эти террасы обрабатываются как нельзя более заботливо и прилежно, их края обнесены фруктовыми деревьями и виноградом. Действительно, можно лишь удивляться искусству, с которым этот народ… сумел превратить неприветливые скалы своей страны в цветущие сады».

Происхождение и распространение террасного земледелия. Карта-схема по Спенсеру:[1] 1. Границы районов распространения террас.

2. Пути распространения террасных технологий.

3. Центры происхождения террасных технологий.

4. Центры происхождения затопляемых рисовых террас.

Аналогичное впечатление получил член-корреспондент Венгерской Академии наук Морис фон Дечи, спустившись (1885 г.) из Анди в Ботлих: «В противоположность скалистому окружению, сам Ботлих лежит среди цветущих фруктовых садов, полей и лугов, затененный стройными липами, настоящий оазис среди каменного ландшафта Северного Дагестана»[2].

Таких отзывов много, здесь приводятся те, которые наиболее точно отражают картину земледельческого освоения горных склонов. Среди них имеется наиболее выразительное впечатление от этих ландшафтов, преображенных из каменистых полупустынь в сплошные сады, которое записал генерал Я. Костенецкий еще в 1837 году: «Везде скалы, утесы, дичь, глина, камни, нет даже земли. Природа здесь не производит ни одной былинки, а человек назло ей создал такую чудесную растительность, какую трудно иметь и в самых плодороднейших местах… Мы удивляемся голландцам, которые из болота сделали обитаемую страну. Но там образованность, наука, искусство, коммерция, правительство. А загляните в эти горы, и вы действительно изумитесь, увидев среди этих диких и бесплодных гор прекрасные деревни, плодороднейшие и огромнейшие сады»[3]. Это была военная экспедиция через Леваши, Хаджалмахи, Гергебиль.

Закончим отзывы заключением, что дал выдающийся генетик и растениевед академик Н.И. Вавилов, открывший и изучивший крупнейшие мировые центры происхождения культурных растений: «В Перу и Боливии и у нас в Дагестане можно видеть интенсивную террасную культуру, идеальное использование для культуры рельефа гор, максимальное использование каждой пяди земли для земледелия. В Дагестане, около Ботлиха, можно видеть изумительное террасное земледелие, расположенное применительно к рельефу, огромными амфитеатрами. Вряд ли можно лучше использовать землю, чем это делают в Дагестане»[4].

Малый Гоцатль (вид сверху). Фото Х.-М. Зургалова. 2009 г.

Как строили и формировали террасы?

Труд, который вкладывали в создание террасных полей, известный ученый Х.-М.О. Хашаев называет нечеловеческим[5]. Поля, созданные таким трудом, строились, по сочному выражению моего собеседника из Ирганая: «Цояз мугъалда чIван, цогидаз чехьалда чIван гохIде гамачIги баччун», то есть: «Кто на спине, кто на животе поднимая камни в гору».

Игалинский садовый оазис зимой 2008 г. Фото автора.

Террасирование склонов происходило, как а) отдельное строительство террасы на подпорных стенах и б) создание горизонтального поля (полей) на склоне горы путем его пропашки.

Террасные поля на подпорных стенах (первый тип) представлены двумя подтипами: узкополосные (обрабатываемые вручную) и широкополосные, т. е. с обширной полезной поверхностью (где применяют пахотное орудие)[6].

Узкополосные террасные поля на подпорных стенах шириною не более двух-трех шагов и разнообразной длины приурочены, как правило, к крутым от 30 до 60–70° склонам долин больших рек и их притоков, а иногда к почти отвесным скальным обнажениям. Их создают рытьем склона горы обыкновенными кирками и лопатами, добывая камень, который сразу же идет на строительство подпорных стен. Кладка стены сухая с использованием щебня и земли.

Иногда встречается «циклопическая» кладка (с. Игали) с использованием огромных каменных глыб. Устраивают лестницы в стене, чтобы взобраться на поле, или специальные наружные выступы для той же цели. В окрестностях Согратля зафиксированы террасы со сводчатыми нишами в подпорных стенах. При строительстве таких полей учитывают сложную систему водоподачи и с террасы на террасу, строя облицованные отводы, а в стенах своеобразные каменные сифоны и водосливы. Промежуток между склоном и стеной заполняется землею, вырытой со склона, а поверхность в самом начале настилается плодородной землей, принесенной со стороны и специально удобренной. Ею же заполняют ямы, вырытые для посадки фруктовых деревьев. Последующее окультуривание почв происходит путем систематической тщательнейшей обработки и удобрения (главным образом органических сочетаний с зелеными удобрениями), и основную роль играет орошение, которое заносит на поле обновляющие почву частицы. Почвы на этих полях, таким образом, целиком антропогенны и резко отличаются по своим свойствам от естественных, зональных.

Население Хиндалала среди этих узкополосных террас выделяет еще две разновидности: 1) къадал, в которых ширина поверхности равна приблизительно высоте подпорной стены. Названий таких полей множество в диалектах, само название «къадал» значит «стены», называют их еще «персал», что значит «скалы». В Ирганае этот же тип называют словом «кьирдул», что на аварском ничего не значит, но этимологизируется, похоже, с андийского: «кьир» – по-андийски «мост», «кьир-дул» – «мосты». Сами андийцы такие террасы называют «кIалибол», что значит «ступеньки». У даргинцев «тIалтIи» («тIал» – «опора»)[7].

Другой подвид узкополосных террас – это такие поля, когда поверхность поля очень узка (не более одного-двух шагов в ширину) и значительно уступает высоте подпирающей эту поверхность стены. Их араканцы называют «чIваял» (значение слова близко к понятию «налепить», «прислонить»).

Виноградные террасы Читля. Ныне заброшены.

На таких полосках разводят большей частью виноградники, реже – другие садовые насаждения. Для посевов они серьезного значения не имеют, хотя здесь все же сеяли просо, фасоль, кукурузу. В Голотле зафиксирован случай, когда методом узких полос под садовые насаждения освоены не только обычные горные склоны, но и травянистые межевые откосы обширных террасных полей. Устроенные вручную террасы на подпорных стенах распространены по бассейнам Андийского Койсу до его верхнего течения (последний пункт с. Цумада); Аварского Койсу до районов Гидатля и Келеба, Казикумухского Койсу до Цудахара, Каракойсу до Гилиба (со значительными перерывами) между Гунибом и Цурибом; по Сулаку были сосредоточены до Миатли и (единично) Бавтугая. Они взбираются в горы достаточно высоко и по притокам указанных рек. Большей частью эти террасы орошаемы и заняты горно-долинными садами. Впечатляющие лестницы подобных сооружений мы видим в окрестностях с. Ицари, на подступах к Согратлю и Гоцатлю.

Террасные поля на подпорных стенах с обширной поверхностью – второй вид полей на подпорных стенах, называемый у аварцев «хур», у даргинцев – «хъу», у лезгин, лакцев – «хъу». Эти поля, хотя одинаковые с узкополосными по конструкции, различаются по технологии строительства. Поля расположены на более или менее плоской поверхности речной поймы и формируются путем заграждения определенных участков от разливов самой реки. Такие участки, впрочем, очень часто уносятся во время бурных разливов реки. Орошаемая часть имеет тенденцию к довольно быстрому затоплению илом и почвами, наносимыми сюда с окрестностей и изредка разливами, но в основном ирригационными и дождевыми намывами. Поле становится максимально плодородным (ил), когда разливы до поля уже не доходят и почвенная поверхность стабилизирована. Ирганайская, Гергебильская и Хаджалмахинская долины дают наиболее классические примеры борьбы за землю в поймах.

Террасные поля этого же типа разработаны еще на конусообразных выносах притоков рек и на пологих склонах. Они расположены на невысоких подпорных стенах с обширной поверхностью (порою до 1 га). Ведущую роль в формировании этого подвида играла антиэрозийная каменная кладка, которая укреплялась из сезона в сезон и строилась каждый раз чуть выше поверхности террасы. Противоэрозийная кладка задерживала дождевые, ирригационные и механические перемещения почв при их обработке.

Внимательный исследователь, почвовед С.В. Зонн пишет, что «все они (почвы) распределены на искусственных террасах, благодаря чему мощность их увеличивается вниз по склону, а в пределах одной террасы от начала к окончанию ее». Это следствие постепенного перемещения почв вследствие механических процессов, происходящих на поверхности поля во время земледельческих процедур. Почвы на разбираемых видах полей культурно-полевые, им характерна хрящеватость, они более каменисты и менее глинисты. Созданы руками человека «то переносом мелкоземлистой массы на террасированные участки, то кольматажем отдельных участков, наконец, длительным окультуриванием бывших на таких местах естественных почв путем постоянного перемешивания с навозом и золой, аллювиальными наносами и выборкой камней». Здесь вспоминаю, как говорят инховцы: «ГIадамаца хур бижизабула, нижеца ракь бижизабула» («Другие выращивают урожай, мы – почву»). Английский путешественник и писатель Уркварт пишет то же самое о Ливане: «Повсюду человек обрабатывает почву, а здесь он ее создает; повсюду итог – урожай, а здесь – почва»[8].

Итак, обширные днища рек в районе Хаджалмахи, Гергебиля, Муни и Ботлиха освоены методом заполнения предварительно подготовленных ячеек («оросительных единиц») или того или иного участка, подготовленного к орошению, почвами, наносимыми ирригационными водами. Ирригационные воды брались из основной реки (редко)или с притоков, относительно и весьма эффективно от дождевых потоков (Ирганай). При этом шло постоянное вековое наступление «мегъа», то есть «обработанной части ареала», на русло большой реки, сужая русло ее могучих разливов. Если каменные ограды и ячейки оказываются не унесенными очередными ударами весеннего разлива реки или боковыми притоками, то они непременно после залива оказываются заполненными землей и щебнем – отличной основой для почв, заносимых прежде всего тщательно продуманной ирригацией, методом ячеечного затопления.

Стены этих полей как межевые еле возвышаются над поверхностью, но глубоко посажены в наносную землю, а порою вовсе скрыты. На мунинских садовых полях, которые кажутся ровными, стены еле выступают над поверхностью, они высокие, до 2-х и более метров, погребены в аллювиальное и выровненное, искусственного распределения (орошением), мощное почвенное образование. Информаторы говорили, что в мунинском «мегъе» от стен видна только приблизительно одна седьмая часть, что они глубоко погребены, как «эшелонированная оборона» от речных бурных разливов. Такой способ освоения днищ плоскодонных долин в его полном выражении и гигантском масштабе, на основе которого была создана и сформировалась Южно-Аравийская цивилизация, мне довелось исследовать в верховьях вади Амд Хадрамаута[9].

В основном рассматриваемый вид террас используется под всевозможные культуры и садовые насаждения. Интенсивная эксплуатация этих полей за короткое горное лето заключается в том, что на террасах практикуют двух-трехъярусное земледелие – смешанные посевы разнородных культур (просо-бобовые-кукуруза; кукуруза-фасоль-огородные и т. д.), дополненные фруктовыми деревьями по краям полей. Расположенные на склонах, эти поля получают намного больше солнечного света, чем на ровном месте, что и использовано земледельцами при практике многоярусных посевов.

Склоны гор, террасированные с помощью каменных подпирающих поле стен, производят незабываемое впечатление гигантских каменных лестниц – результат огромного человеческого прилежания и труда. Садовые насаждения на каменных террасах придают особенную окраску земледельческому пейзажу. Террасированный «мегъ» с ирригационными каналами, акведуками, искусственными водохранилищами, дорогами, проложенными на каждую пашню-террасу, являлся застройкой с единой структурой, обеспечивавшей этому преобразованному ландшафту цельность. Такое впечатление создается еще и потому, что размещение и взаиморасположение всех названных компонентов были оптимальными, ирригация – централизованной и легкоуправляемой.

Санал (авар.) – межи, гьанна (лак.) – откосы, особенно в орошаемой части или на западных склонах, представляли собой первоклассные сенокосы. Хозяин террасы пользовался откосом не собственной террасы, а тем, который служил «экраном» его поля, т. е. межевым откосом верх ней террасы, принадлежавшей уже другому хозяину. Забота о подпорных стенах террасы, выходящих как на «соседа сверху», так и на «соседа внизу», была делом той группы владельцев, которая имела к ним отношение, а иногда и отдельных землевладельцев, ибо ливневые прорывы на одних участках угрожали и расположенным далеко внизу полям.

Террасированные участки, расположенные в местах возможного ливневого прорыва, устраивали особенно прочно, порой на циклопической кладке. В окрестностях сел. Игали мною обмерены и сфотографированы террасы, стены которых построены из огромных многотонных каменных глыб, уложенных друг на друга. Подобные сооружения требуют усилий многих людей, каковыми являлись не только владельцы расположенных ниже участков, но и все общество. Экономическое благосостояние каждого из членов было важным фактором ее жизнеспособности в целом, оно поддерживалось общиной, если не строилось в ущерб общественным или частным интересам. Поэтому участие общества в любом строительстве индивидуального назначения и принадлежности рассматривалось как дело всей общины.

Кудалинские «пирамиды». Фото Р. Магомедова. 2010 г.

Террасные поля между Кахибом и Гоором. 2009 г.

Как орошались террасные поля?

Террасы, особенно в бассейнах основных рек, орошались притоками больших рек, ручьями, водами речек, дождевыми потоками. Сложность горного рельефа, крутизна склонов, скорость, сила потоков диктовали горцам самые разнообразные устройства и приемы акведуков, которые по рациональности, а иногда по сложности инженерных решений сродни террасным технологиям.

Еще до затопления Чиркея в 1965 году мною сфотографирована последняя функционировавшая дамба-плотина, от которой отводилась вода в каналы. Чиркеевцы с помощью каскада дамб-плотин подняли из ущелья воду не менее чем на 30 м по вертикали, благодаря чему смогли разбить сотни гектаров орошаемых садов. Такая развитая каскадно-дамбовая система преграждения речки, кроме как в Чиркее, нигде не зафиксирована, хотя в более простых вариантах она спорадически встречалась по всей зоне Хиндалала.

Плотина для подъема воды в ирригационные каналы в Старом Чиркее. Построена на средства генерала Пазулава (XIX в.). Фото автора. 1965 г.

Головные каналы строились наиболее тщательно. Они обсаживались ивой, липой, тополями и прочими насаждениями, чтобы затенить и предохранить воду от излишнего испарения. Жители долин (хиндалалы) часто устраивали закрытые каналы. Там, где сильно дорожили землей или вообще хотели исключить потери земли и воды от испарения, строили подземные крытые каналы. Такова почти вся оросительная система урочища Буцрах. Облицованные и крытые каналы проходили по улицам аулов. Если аулы оказывались на пути проведения воды от источников на поля (с. Голотль), каналы проходили под жилыми домами или прямо по жилому помещению чьего-либо дома (Чиркей), что летом давало приятную прохладу. В домах чиркеевцев они, естественно, также были крыты, но устраивались небольшие закрывающиеся люки, открыв которые, можно было насладиться прохладой, красотой и шумом быстро текущей воды.

В Игали, в местности Лъенсори, существует тоннель из-под горы, по которому вода переброшена в соседнее ущелье. Особое впечатление оставляет подземный, вернее, внутрискальный канал в Цудахарской долине на Ташкапурские поля. Тоннель протяженностью 500–600 м в рост человека пробит внутри скалы. Такой же канал в Чиркате.

Воду в горах перебрасывали самыми незатейливыми, но очень искусными каналами на скальной глади или с помощью сточных деревянных желобов, легко разбираемых. Выдолбленный деревянный желоб, устроенный на каменном или деревянном подпорном сооружении, где желоб соединялся с другими такими же, обеспечивал горцам переброску воды порою в очень сложных условиях и на значительные расстояния. Классической конструкции акведуки можно было видеть единственно в Старом Чиркее.

Акведук, сначала подающий воду непосредственно в жилые камеры для прохлады, затем на поля. Старый Чиркей. Фото автора. 1965 г.

Д.Н Анучин, видевший акведуки в с. Хаджалмахи, отмечает: «Около аула достоин внимания водопровод, доставляющий воду по трубам и желобам с другой стороны реки на довольно значительное расстояние с гор.

Акведуки Старого Чиркея. Фото автора. 1965 г.

Такие искусственные системы орошения устраиваются жителями часто весьма искусно, при помощи простых приспособлений, на общественный счет» (Анучин. 1882).

Облицованный крытый канал в игалинских садах. Фото 1965 г.

Деревянние акведуки в гимринских садах. Фото автора. 2005 г.

«В Дагестане вода проведена не в долины, только случается видеть отводы воды еще высоко в горах. Нередко туземец ведет воду с одной высоты на другую даже через целое ущелье, в деревянных желобах, почти висящих на воздухе, на балках и высоких подставках. Иногда же ведут воду под землей в трубах», – пишет П. Надеждин, видимо, имея в виду керамические трубы (Надеждин П. 1895. – С. 63). Подземные облицованные каналы, протянувшиеся на несколько километров, протянуты по верхнему (левобережному) горизонту игалинских полей «Буцрал». По линии канала (поверх канала) проложена пешеходная тропа в целях экономии в этих местах земли. По размаху строительства, инженерной точности и оригинальности замысла удивляет канал, проведенный сквозь скалы в Цудахарской долине. Неизгладимое впечатление оставили чиркеевские акведуки, подводящие воду сначала в жилища отдельных кварталов и затем на густозасаженные садами террасные поля. Но Старый Чиркей с его террасной агрикультурой лежит ныне на дне искусственного моря.

Кородинские каналы-акведуки проложены на многие сотни метров по вертикальным скальным обнажениям и перебрасывают воду через глубокие ущелья. Подобную же картину можно видеть на подступах к Цудахару.

Современная эпоха вносит свои коррективы и в этой области. Железо и бетон значительно облегчают и улучшают методы водоподачи на расстояния, особенно водокачка насосами.

Водораспределение осуществлялось закрытием или частичным закрытием стоков дерном, доской или камнем, и осуществлял это тот, чья очередь на полив. В некоторых аулах встречались специальные сооружения для проживания специально выделенного человека, который следил и распределял воду. В с. Гергебиль, там, где кончается главный канал (длиной 800 м) и осуществляется непосредственная подача воды на поля, имеется сооружение «Лъел КIалтIу» («Ворота воды»), откуда смотритель – «магъуш» – распределяет воду на 16 дополнительных каналов, расходящихся от головного канала. Должность распределителя в старину оплачивалась из общинной казны, в советское время – за трудодни.

Уровень воды в канале обычно определялся сравнительными пометками на стенах каналов – общее количество воды измерялось временем, вычисленным относительно понятия единицы водоизмещения – «борозда» – «канал». Одна «борозда» вмещала воду, достаточную для работы водяной мельницы. Например, «головной» канал Гергебильских садов вмещает 15 «борозд» воды. У разных обществ или народов встречались и другие единицы измерения. В Хаджалмахи, например, употребляли термин «иркла», которым обозначали рукав от главного канала. В общем же по Дагестану понятие «канал» – «борозда» было наиболее распространенной величиной.

Переброска воды через ущелье. Наверху тоннели-каналы. Гергебиль. 1967 г.

Вода считалась общинной, субъектом права на воду выступало общество, а частное водовладение в горах не известно. Поэтому сооружение, очистка и ремонт каналов делались сообща, по решению старейшин, о чем объявлял глашатай. Все население в объявленное время со своим инструментом выходило на строительство канала (равно на очистку и ремонт). Строительство стен, акведуков и их ремонт поручалось делать мастерам. А остальные подручные работы, как и рытье канала, поручались всем, разбив линию, на которой собираются проложить канал. Не вышедших на ремонтные работы штрафовали по тарифам, принятым в каждом обществе. Отъезд (т. е. отсутствие в селении) во время ремонта не принимали в расчет (с. Голотль), так как глашатай объявлял, чтобы в сезон ремонта никто не покидал селение по какой бы то ни было надобности. Если все же кому-то нужно было уехать, он должен был оставить за себя человека, который выполнил бы его работу. Глашатай в Ирганае объявлял, чтобы все мужчины и женщины вышли на починку «Апарагадул Рахъ». Работа на главных каналах распределялась по жребию. Ремонт и расчистку ответвлений выполняли владельцы тех земельных участков, куда поступала вода по тому или другому ответвлению. И, наконец, тот участок канала, который непосредственно подавал воду на поле того или иного владельца, ремонтировался непосредственно хозяином поля.

Специальных инструментов для рытья, расчистки и обработки каналов горцы не имели – в дело употреблялись обычные кирки, ломы, лопаты, ручные повозки. Соответственно всем обществом устраивались и водохранилища, которых было не очень много. При современном расширении земледелия и садоводства в горных долинах водохранилища строили глубокие и добротные (использование экскаваторов и цемента). Они в 60– х годах появились в окрестностях Заиба (Хунзахский район), Ботлиха (Ботлихский район), Голотля (Советский район) и др.

Оросительные порядки и законы. Орошение проводили два раза – весной и летом. Весенний полив осуществлялся после ремонта каналов, ранней весною, до пахоты поля. Перед весенним поливом разбрасывались удобрения. Их завозили на поля еще в конце зимы, которые лежали кучами. Очередь на весенний полив устанавливалась по ряду полей от головного канала – «сначала ближайшие, затем дальние».

Летний полив практиковался до конца лета, т. е. до начала созревания культур, и начинался весной же, вскоре после пахоты.

В селении Гимры очереди на воду устанавливали по сельскому ряду. Каждое хозяйство по очереди могло пользоваться водою лишь в течение четырех часов, по истечении которых вода переходила в распоряжение следующего хозяйства. Количество пахотных угодий, принадлежащих владельцу, которому отведено 4 часа полива, не учитывалось. Поэтому случалось, что безземельные и малоземельные крестьяне продавали свою очередь по аукционным ценам. Единицей измерения воды служила «мельничная вода», т. е. количество воды, достаточное для работы одной мельницы обычной конструкции. Если случалось, что кто-нибудь не получал воду за летний сезон, то в следующем году очередь начинали с него. В Гимры ночная вода («сар-дил лъим») находилась в распоряжении сельских правителей и являлась как бы страховой. Если сельские исполнители обнаруживали, что чей-либо участок выгорает, то ему предоставляли воду для полива ночью.

В селении Игали порядок водопользования иной. Здесь в качестве меры измерения воды употребляли понятие «дад» (дад – в то же время название керамического сосуда для сбивания масла). Дад равнялся как оросительная единица количеству воды, протекающей через головной канал в течение одного дня. Следующая, меньшая единица – «гIеретI» (аварское название кувшина для носки воды), равная количеству воды, протекающей 1/8 дня. Следующей дробной единицей было «къоло-ниункъ»[10]. Она равнялась количеству воды, протекающей по головному каналу в течение 1/16 дня. День делили на 4 «дад» по солнечным часам. Первый дад – это когда солнце взойдет и осветит близлежащую вершину «хIуллиса», второй дад – когда солнце осветит годекан[11]. (На годекане имеется помещение с навесом, освещение которого имеется в виду). Третий дад – когда солнечные лучи осветят самую нижнюю часть внутренней стенки под навесом указанного сооружения на годекане. Четвертый дад – когда тень закроет ту же вершину «хIуллиса». В ненастные дни положение солнца определяли по прочим приметам, даже по тому, куда дошло стадо скота, отправленное на пастьбу с пастухом. Определение более дробных единиц («гIеретI», «къолониункъ») происходило по солнечным часам (навес со столбом, на котором имелись деления), установленным на годекане. Водораспределителям в поле об истечении времени пользования водой давали знать сигналами с минарета – днем размахивая буркой, ночью – светом фонаря.

Распределение воды в Игали было столь сложным делом, что были введены три должности, оплачиваемые обществом. Их занимали лица, разумеется, известные своей справедливостью, но главное – искушенные в тонкостях этого дела и грамотные. Занимающий первую должность «лъел бетIергьанчи» (что значит «глава воды») обязан был следить за соблюдением условий пользования водой и улаживать конфликты, нередко возникающие на этой почве. Второе должностное лицо «лъел миллат гьабулевчи» (букв. «тот, кто обязан следить (заботиться) о воде») обязан был знать, где и у кого находится вода, сроки водопользования данным хозяином участка, состояние каналов и обеспечивать своевременный отвод воды от одного к другому землевладельцу. Третья должность называлась «таптар ккуравчи» («хранитель книги»). У него находились записи – сведения о пашнях, подлежащих орошению, с указанием количества и размеров пахотной земли, принадлежащей тому или иному земледельцу. Он располагал также таблицами часов и пр., вносил те или иные коррективы, связанные с изменениями в землевладении или топографии оросительных каналов. В таптаре, то есть в «книге записей», было высчитано и установлено количество воды, необходимой для орошения полей того или иного владельца, в измерениях, приведенных выше. Соответственно в с. Игали сложилась практика определения площади пахотной земли по единицам измерения оросительной воды «дад», «гIеретI», «къолониункъ».

Кроме как в Дагестане, так и на Кавказе подобный порядок измерения пахотных площадей нигде не известен. Из «дальних» аналогий можно указать на Индонезию, где у народа Бали единицей «тенах», под которую обычно нанимают территорию, орошаемую одним отводом от основного канала, исчислялись величины участков, размеры налогообложения и пр.

Нужно отметить измерение площади земли, исключительно дорогой в прошлом для горцев[12]. Количество воды, отпускаемой для ее полива, было возможно лишь при стандартности употребления воды на единицу площади. Такой же учет в практике, как при севе того или иного участка, размер которого в Дагестане определялся количеством зерна, употребленного для его полного засева.

Очередность на воду в Игали была зафиксирована списками в упомянутом «таптаре». Притом очередность в списках была составлена по земельному цензу.

Более крупные землевладельцы возглавляли список, а бедные и беднейшие – замыкали. Однако фактической привилегии возглавлявшие списки в первоочередном получении воды не имели, так как список очередей вступал в силу после жеребьевки между четырьмя лицами, выбранными с четырех частей аула. Все четыре участника должны были обладать условиями, отвечающими цензу, – каждый из них должен был иметь участок земли не меньше, чем на один «дад», т. е. площадью, которая была бы достаточна для орошения водами главного канала в течение суток. Имя победителя в жеребьевке считалось отправным при распределении очереди по спискам.

Например, пусть список составлен по земельному цензу: 1-й – самый крупный землевладелец, за ним следующий 2-й… 20-й, 21-й, 22-й, 23-й, 24-й; 100-1 и последние в очереди 200-й, 201-й, 202-й. Победителем жеребьевки мог оказаться любой, например, 20-й или 200-й (если только был допущен к жеребьевке из-за земельного ценза). Тогда первым воду получал 20-й, затем 22-й и т. д. Если победил 200-й, очередь получал 200-й, 201-й, 202-й последний, 1-й, 2-й и т. д. Очередь, таким образом, начиналась с победителя, а положение в списке не давало никаких привилегий.

Но привилегия для богатых была в другом. Когда очередь наступала, скажем, богатого землевладельца, земли которого по Игалинским нормам составляли, например, 8 дад, он получал воду в течение 2-х суток (1 дад = ¹/₄ суток), а землевладелец с землею в 1 дад получал воду в течение суток, т. е. вода оставалась у богатых лиц до полного полива их земель, что задерживало поступление воды на земли других стоящих в очереди. В с. Гимры, как уже говорилось, воду никто не мог держать более 4-х часов.

Совершенно иная картина сложилась в Гергебиле. Распределение воды, как и всюду, происходило по жеребьевке. Для жеребьевки село делится на четыре части соответственно четырем авалам.

Во время жеребьевки уравнивали людей по всем авалам так, чтобы каждый авал включал четверть населения. Затем в каждом авале люди делятся на еще более мелкие группы, примерно по 25 человек. Эти последние группы называются «рикьи» (от слова «рикьизе» – делить). Число «рикьи» равняется числу основных каналов (рахъал), расходящихся от главного канала у «магъил кIалтIу» («ворота пашен»).

Магъил кIалтIу. Гергебиль. Фото автора. 1968 г.

В Гергебиле пятнадцать основных оросительных каналов и соответственно пятнадцать рикьи. Внутри каждого рикьи проводят жеребьевку, предварительно пронумеровав по порядку. Если победитель окажется по порядковому номеру 4-й, очередь на дневную воду получают 5, 6, 7… 25, 1, 2, 3… 25 и т. д. по кругу, по возрастанию порядковых номеров, а на ночную воду – 4, 3, 2, 1, 25, 24… и т. д. в обратном порядке. Соответственно все лето в этой группе (рикьи) очередь на воду идет по кругу, где каждый на общей очереди получает то ночную, то дневную воду. (Если условно номера очередей изобразить графически в виде круга, то дневная очередь идет по часовой стрелке, а ночная – против часовой стрелки).

Оросительные порядки настолько продуманы и опробованы, что функционируют и сегодня.

Будущее не известно.

«Ворота судного дня» в Дербенте.

М.С. Гаджиев.

Средневековый Дербент (араб. Баб ал-абваб), особенно в домонгольский период, в VIII – начале XIII века, являлся одним из важнейших исламских центров Кавказа и всего мусульманского мира. Это обусловило и расположение здесь не только большого числа мечетей во главе с центральной соборной Джума-мечетью (араб. Масджид джами), возведенной в начале VIII века, но и немалочисленных иных почитаемых культовых исламских объектов. Этому способствовало и раннее проникновение и последующее упрочение здесь позиций суфизма – мистического направления в исламе. До нашего времени в Дербенте сохранилось несколько почитаемых мусульманами «святых мест» (пиров), среди которых следует назвать, прежде всего, знаменитое средневековое кладбище Кырхляр (в переводе с тюркского «Сороковник»; перс. Чэхэл танан с тем же значением), где покоятся газии-шахиды XI–XII вв., и скальный выход Дюльдюль Али, на котором, по преданию, остались следы копыт коня (по кличке араб. Дулдул) «праведного» халифа Али (ум. 21.01.661) во время его посещения Дербента.

Но в данной статье речь пойдет о другом культовом памятнике, который являлся одним из наиболее почитаемых мусульманами объектов в средневековом городе и который был вновь выявлен только в наши дни. Еще в XVIII–XIX вв. он был известен под названиями араб. Баб ал-Кийама, тюрк. Кийамат-капы, перс. Дар-и Кийамат, что в переводе значит «Ворота Судного дня» или «Во рота Воскресения». Местонахождение этого средневекового, ныне забытого и не функционирующего, мусульманского культового места не было известно. Его местоположение около башни № 50 северной городской оборонительной стены (с наружной стороны, за пределами средневекового обживаемого города-шахристана) (рис. 1) было установлено на основании сопоставления сведений письменных источников и расположенных на данном участке стены и башни многочисленных вырезанных знаков и известной персидской надписи 814 г.х./1412 г. о строительстве здесь «благословенного здания».

Рис. 1. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама.

Рис. 2. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Надпись 814 г.х./1412 г. о строительстве «благословенного здания».

Текст этой надписи гласит (рис. 2):

Нет бога кроме Аллаха, Мухаммад посланник Аллаха. Это благословенное здание построено во время правления эмира Исфандийара, – да сделает его Аллах владычество вечным! – рабом [божьим] Хаджа Рукн ад-Дином б. Хаджа Наджм ад-Дина. Восемьсот четырнадцатого года.

Впервые название этого культового объекта в арабской форме Babul-Kyiamet было зафиксировано князем Дмитрием Кантемиром, который во время Персидского (Каспийского) похода Петра I возглавлял походную канцелярию императора, в конце августа – начале сентября 1722 г. вместе с ним пребывал в городе и положил начало изучению эпиграфики Дербента. Идентификация Babul-Kyiamet, упомянутого Дм. Кантемиром, с данным местом стала возможной благодаря приведенным в его дневнике зарисовкам зафиксированных им нескольких знаков, расположенных «на маленьких под земных воротах, которые местные жители называют Babul-Kyiamet». Эти знаки на стене сохранились до настоящего времени.

Это же название отмечено А.К. Бакихановым в 1841 г. в его «Гюлистан-и Ирам», который сообщает, что упомянутая выше надпись 814/1412 г. эмира Ис фандийара находится «на Дербендских воротах, называемых Кийамат». Генерал А.В. Комаров, проходивший службу в Дагестане в 1870-х гг. и также сообщающий об этой надписи, приводит на плане Дербента название башни, на которой она вырезана – Дар Кийама бурджи «Башня Ворот Кийамат». Причем здесь мы имеем уже персидскую форму на звания этих ворот. Персидское наименование этого объекта фигурирует и в заметке, написанной, видимо, А.В. Комаровым и опубликованной в «Известиях Кавказского отделения Русского географического общества» в 1872 г.: «Деры-Киамет находится в се верной стене против городского сада…».

Здесь во время моих обследований оборонительных укреплений Дербента было обнаружено свыше 40 вырезанных знаков. Причем большинство врезных знаков представляли собой различного типа изображения дуги-арки, а несколько специфических символов являются знаками строителей города середины VI в. Это одно из самых многочисленных скоплений знаков на стенах Дербента (наряду со знаками, высеченными на стенах центральных ворот Орта-капы южной городской стены). Сама стена вокруг арки в оборонительной стене рядом с башней буквально «усеяна» сотнями, вбитыми в нее до конца, железными гвоздями, как коваными средневековыми ремесленного производства, так и фабричными XIX – начала XX вв. Здесь же, на куртине и башне, мной были выявлены три арабские надписи XI–XIII вв.: одна из них состоит из одного слова, выведенного почерком куфи – масджид «мечеть», вторая – написана курсивным насхом и представляет собой фразу человека-суфия – «Йа, 'Али, дервиш Садик» (рис. 3), третья – плохо сохранилась и не разобрана. Надписи датируются по палеографическим особенностям XI–XIII вв. Начальная фраза второй надписи («Йа, 'Али…») является характерным восклицанием, обращением к имени 'Али б. Аби Талиба – двоюродного брата и зятя пророка Мухаммеда, четвертого «праведного» халифа, особо почитаемого и обожаемого шиитами как святого и героя, «идеального рыцаря ислама», по выражению И.П. Петрушевского.

Рис. 3. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Надпись дервиша Садика.

Здесь следует отметить, что в знаменитом сочинении «Рай-хан ал-хака’ик ва бустан ад-дака’ик» (досл. «Базилик истин и сад тонкостей») рубежа XI–XII вв. местного суфийского автора Абу Бакра ад-Дарбанди (ум. в 539/1145 г.) много ссылок на высказывания ‘Али б. Аби Талиба, а в разделе о «разрядах» суфийских святых (табакат ал-аулийа’) этого сочинения вместе с суфиями фигурируют и шииты.

Указанные надписи, в особенности надпись 1412 г. о строительстве «благословенного здания» (т. е. мечети или пира-зиярата) и надпись дервиша Садика, немалочисленные вырезанные знаки-символы, а также многочисленные забитые в стену гвозди с очевидностью указывали на нахождение в этом месте средневекового исламского культового объекта. На это указывало и ныне забытое на именование его – араб. Баб ал-Кийама, перс. Дар-и Кийамат, тюрк. Кийамат-капы («Ворота Воскресения» или «Ворота Судного дня»), зафиксиро ванное в источниках XVIII–XIX вв.

Старожилы Дербента не помнят этого названия, как и место на хождение здесь культового места. Лишь в 2002 г. я нашел информатора (Сюват Султанов, 1920 г.р.), который сообщил, что в конце 1920-х гг. здесь, у выступавшего из земли арочного свода, находящегося в углу куртины, у ее стыка с башней, располагалось почитаемое место (пир), носившее азербайджанское наименование Бурундж пир («Угловой пир», т. е. пир, расположенный в углу, на изгибе) и своим названием соответствующее местоположению. По сообщению информатора, здесь собирались мусульмане-шииты перед паломничеством в Кербелу (Карбала или Машхад ал-Хусейн) – одну из главных шиитских святынь и, обращаясь к Все вышнему в молитвах, просили его о помощи. О недавнем использовании этого места в культовых и обрядовых действиях свидетельствовали и многочисленные гвозди фабричного производства XIX – начала XX вв., забитые в стену, очевидно, с той же благопожелательной целью. В Дагестане этнографами зафиксирован обряд забивания гвоздей в дерево, землю с надеждой на божественную помощь, в частности, в избавлении от болезней, недугов, но подобная вариация его не была известна.

Обращу внимание также на то, что местоположение этого культового места вплотную с оборонительной башней перекликается с сообщением Абу-л-Касима ал-Варрака ал-Баби, которое передает его ученик Абу Бакр ад-Дарбанди: «Среди башен городской стены нет ни одной, в которой не было бы хотя бы одного из божьих святых (аулийа’ Аллах)».

В 2002–2004 гг. Дербентская археологическая экспедиция Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН и Дагестанского государственного университета провела раскопки на данном месте (работы проводились по грантам Российского гуманитарного научного фонда, проекты № 02-01-18043е, 03-01-18030е, 04-01-18067е, и Федеральной Целевой программы «Интеграция», проект № ЭО148). И полученные в ходе их материалы подтвердили предположение о культовом, по читаемом характере данного объекта и позволили выяснить в определен ной степени его внешний облик, время функционирования, обрядовую специфику.

На заложенном раскопе (площадью ок. 60 кв. м) было вскрыто 8 культурных слоев (общей мощностью до 2,9–3,4 м), датируемых в диапазоне сер. VI – сер. XX вв., выявлены архитектурные остатки, включающие стены и столбы ограды этого культового объекта, определено время его функционирования с X–XI вв. и вплоть до начала ХХ в. Площадь огражденного подпрямоугольного участка (размерами ок. 6,7х5,2 м), расположенного в углу у стыка башни и куртины, составляет ок. 38 кв. м (рис. 4, 5, 6).

Проход (шириной 50 см) в культовое место и к оборонительной стене оформляли хорошо отесанные плиты по рога и два фигурных столба ограды (рис. 7, 8), близких по стилю базам колонн мечети XII–XIII вв. в сел. Хив (Табасаранский район Республики Дагестан). На одном из столбов этой мечети сохранилась арабская строительная надпись, которая по палеографическим данным датируется XII–XIII вв. Отмечу также, что столбы, аналогичные неорнаментированным столбам ограды, выявлены мной при обследовании Горной стены «Даг-бары» в сел. Митаги на старинном кладбище – здесь 6 подобных столбиков с пазами для деревянных балок ограждали по периметру группу крупных саркофагообразных надмогильных камней XI–XII вв. Эти материалы, а также стратиграфическое положение данных архитектурных остатков, нумизматические находки и многочисленный характерный керамический комплекс позволили датировать начальный этап функционирования данного культового памятника Х-XII вв.

Рис. 4. Дербент. Раскоп XXII. Культовое место Баб ал-Кийама.

Рядом с башней, за пределами ограды, непосредственно под надписью 1412 г., было расчищено мусульманское мужское погребение в каменном ящике XIV–XVI вв. (рис. 5). Еще одно мусульманское погребение зафиксировано у северного угла раскопа.

В куртине, у ее стыка с башней, был выявлен хорошо защищавшийся арочный проход (длина ок. 3 м, ширина ок. 1,5 м, высота от уровня порога св.2,5 м; с пазами для мощного засова и дверного косяка) (рис. 9, 10, 11), возведенный одновременно с оборонительной стеной и башней в сер. VI в. и позднее, примерно в X–XI вв., с ростом культурного слоя оказавшийся частично заглубленным в грунт. В это время он, очевидно, стал восприниматься как подземные ворота, а в сознании верующих-мусульман – как ворота в потусторонний мир, чем и было обусловлено наименование этого места «Ворота Судного дня» и превращение его в культовое место.

Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Раскоп XXII. План.

Рис. 6. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Профиль стены ограды и прохода срезными столбами.

Рис. 7. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Проход к «воротам» в оборонительной стене.

Рис. 8. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Резные столбы прохода.

В итоге раскопок было установлено, что в указанный выше период (X–XI вв.) проход был заложен с внутренней стороны (со стороны шахристана) (рис. 11), стал замкнутым помещением с небольшим входом-выходом и вошел в систему данного культового памятника. В ходе зачистки закладной стены в ее центральной части, на частично обработанном блоке была зафиксирована врезная 3-строчная арабская надпись (рис. 11), выполненная почерком куфи. Надпись, размерами 17хI2 см, представляет собой формулу единобожия (шахада) с упоминанием имени пророка Мухаммеда – заступника в день Страшного суда и датируется по палеографическим особенностям XI–XIII вв. (рис. 12, 13):

(1) Нет божества кроме Аллаха, (2) Мухаммад посланник (3) Аллаха.

Надпись была вырезана верующим человеком – мусульманином, резьба не глубокая, надпись сделана непрофессиональным камнерезчиком. Судя по ситуации, она была нанесена или на уже существующую закладную стену, или, скорее, надпись была сделана в ходе строительства закладной стены, и камень с ней был вставлен в кладку. Эти данные, как и палеографическая датировка надписи, указывают на время сооружения заклада, превращения прохода в не большую камеру и время начала функционирования данного культового места.

Кроме этой надписи, на том же уровне на боковых стенах арочного про хода было обнаружено еще несколько арабских надписей (рис. 11). На блоке (102хЧ7 см) облицовки юго-западной стены прохода, рядом с закладной стеной, зафиксированы 3 врезные надписи, одна под другой, также религиозного содержания, выполненные почерком куфи. Надписи также датируются XI–XIII вв., но не исключена и их более ранняя датировка. Текст верхней надписи (длина 37 см) (рис. 12,1): «Нет божества кроме Аллаха».

Рис. 9. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Проход в стене – «Ворота Воскресения» («Ворота Судного дня»).

Рис. 10. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама.

Профиль оборонительной стены с арочным проходом со смотровым окном около башни 50.

Рис. 11. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Разверстка стен арочного прохода.

Рис. 12. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Надписи и знаки на стенах арочного прохода.

Средняя надпись (длина 4,5 см) состоит из одного слова «Аллах» (рис. 12,1). Эта надпись по почерку близка предыдущей надписи и, возможно, вы полнена одним чело веком. Нижняя надпись (длина 24 см), выполненная иным почерком, также представляет одно слово – имя посланника «Мухаммад» (рис. 12,1).

На этом же блоке, ниже этих надписей, вырезано изображение направленного вниз лука с ромбовидной стрелой (рис. 12,1). Размеры рисунка: ширина лука 10 см, длина стрелы 10 см, длина наконечника 4 см. Изображение наконечника напоминает железные черешковые, так называемые бронебойные, объемные наконечники стрел с четырехгранным ромбическим сечением, характерные для X–XIII вв.

Через ряд кладки ниже этого блока, во втором ряду кладки стены на тыч ковом блоке, помещена еще одна арабская куфическая надпись, относящаяся по палеографии к указанному времени, но, возможно, и к IX–X вв. Надпись одностроч ная, длиной 22 см, религиозного содержания, с начальной фразой «Во имя Аллаха милостивого» (рис. 12,2). На соседнем с надписью облицовочном блоке (115х51 см) слева, у его основания, вырезан знак (3хЧ см) (рис. 12,4), представляющий собой лигатурное написание арабских букв лам и алиф (), пред ставляющих собой первое слово в символе веры («Нет [Бога кроме Аллаха…]») и знак-оберег. Как известно, символика в исламе, особенно символика букв и особенно в суфизме, занимала очень важное место. В частности, в суфийской мистической семантике буква алиф – это Аллах, а лам – символ «святого духа» Джибрила (Джабраила), главного из четырех приближенных к Аллаху ангелов, чье имя в мусульманской магии пишется по краям магических квадратов. Данный знак, в частности, широко представлен среди серии постсасанидских знаков на оборонительных стенах Дербента, например, на кладке северной угловой башни сельджукского времени (XI–XII вв.) цитадели Нарын-кала. Он также вырезан на знаменитых резных дверях Джума-мечети Кала-Корейша XII–XIII вв. и других па мятниках. Связке лам-алиф, которая часто рассматривалась как одна буква, придавалась особая важность, она наделялась особым мистическим значением. Например, этой комбинации букв придавалось значение знаменитого меча Зу-л-факар с двумя лезвиями, принадлежавшего пророку, а после его смерти «праведному» халифу Али, и могущественного меча Ла, которым может быть уничтожено все сотворенное.

На противоположной, северо-восточной, стене прохода также были выявлены арабская надпись и изображения. Надпись вырезана на крайнем блоке (88хЧ9 см), рядом с закладной стеной прохода. Надпись крупная (80хЧ0 см), занимает почти все пространство плиты, трехстрочная (длина строк 38–40 см, высота букв от 1,0–1,8 см до 8,0–9,0 см), выполнена красивым почерком куфи профессиональным резчиком, соблюдавшим соразмерность и симметрию букв, слов и строк, толщину врезной линии (4–5 мм). По палеографическим особенностям надпись датируется XI–XII вв., но не исключена и ее более ранняя датировка (IX–X вв.). Текст надписи еще не прочитан полностью в силу особенностей раннеарабской графики и орфографии (рис. 12,5):

(1) Аллх самад (Аллах вечен).

(2) Бан амара (?) (вар. бина’и(хи) ми’мар?)… (распорядился о строительстве здания (?)…).

(3) Амир ва катаба (?)… (Амир и написал…(?)).

Обращает внимание относительно уверенное чтение первой строки и первого слова третьей строки – амир, представляющего титул правителей Дербентского эмирата этого времени. По всей видимости, надпись имеет строительный и официальный характер и свидетельствует о каких-то архитектурных работах, проведенных на данном культовом памятнике (сооружение ограды с резными столбами и др.), и о высоком почитании данного культового объекта.

Над этой надписью, на крупном блоке (128х50 см) облицовки прохода вы резаны изображения трех направленных вниз луков со стрелами (рис. 12,5). Лук 1, крайний слева, изображен тонкой линией (1,0–1,5 мм) и едва заметен, имеет загнутые концы; размеры рисунка: длина лука 20 см, длина стрелы 8 см. Лук 2, центральный, изображен толстой линией (3 мм), имеет загнутые концы; размеры рисунка: длина лука 29 см, длина стрелы 24 см. Стрела показана с крупным наконечником овальной формы, возможно, изображающим железный черешковый, плоско-листовидный наконечник, характерный для памятников Восточной Европы и Северного Кавказа X–XIII вв. Лук 3, крайний справа, также хорошо прорисован (толщина линии 2–3 мм), имеет один загнутый конец; размеры изображения: длина лука 29 см, длина стрелы 15 см. Стрела изображена с раздвоенным наконечником, так называемым «срезнем», типичным для Восточной Европы, Кавказа IX–XIII вв. Изображения подобных наконечников стрел были зафиксированы мной в 2002 г. на надмогильной стеле на кладбище около форта 25 Горной стены «Даг-бары» и на стеле на кладбище покинутого сел. Гимейди, где также проходила Горная стена.

В связи с этим особый интерес представляет находка железного черешкового бронебойного наконечника стрелы, четырехгранного, ромбовидного в сечении, с упором для древка у основания пера (длина пера 2,5 см), обнаруженного в шве между блоками верхнего ряда кладки перекрытия арочного свода. Такие наконечники стрел также характерны для X–XIII вв. Напомним, что, вероятно, подобный наконечник показан на блоке с надписями и изображением лука юго-западной стены прохода.

Изображения луков со стрелами (как и находка наконечника стрелы, воткнутого черешком в потолок и направленного, таким образом, вниз), несомненно, имели глубокую смысловую нагрузку, но их семантика (и содержание обряда (?) втыкания наконечника стрелы) пока не поддается полному раскрытию. Можно полагать, что, будучи связанными с данным культовым объектом и зафиксированным обрядом забивания гвоздей, эти изображения выполняли охранительную, благопожелательную функцию. Делая такое предположение, прежде всего следует иметь в виду наименование данного объекта – «Ворота Судного дня» – дня, когда, по представлениям верующих, умершие (их души) предстанут пред Судом Божьим. Можно полагать, что луки со стрелами, обращенными вниз, в потусторонний мир (как и обнаруженный наконечник стрелы), должны были выполнять функцию оберегов, предотвращающих негативное воздействие потусторонних сил. В этой связи отметим, что ранние суфии (а данный культовый объект можно в значительной степени интерпретировать как находящийся под суфийским влиянием, учитывая выявленную здесь надпись странствующего суфия, дервиша Садика и саму религиозную ситуацию в Дербенте X–XII вв.) жили в ожидании скорого Судного дня. Укажем также на специфику выявленных религиозных надписей и упоминание (дважды) имени пророка Мухаммеда – заступника в Судный день.

Такова предварительная интерпретация зафиксированных на исследуемом па мятнике символических рисунков-знаков, обрядовых действий, включавших не только посещение этого культового объекта, но и, вероятно, выполнение определенных ритуальных действий. Замечу, что в Южном Дагестане (Рутульский район) встречаются средневековые мусульманские надмогильные камни с изображением направленного вниз лука со стрелой (информация краеведа Р.А. Рамазанова, сел. Шиназ).

В проходе, как и на прилегающих к нему участках оборонительной стены и башни, в кладке зафиксированы сотни забитых средневековых кованых железных гвоздей.

В ходе исследований установлена обрядовая специфика данного памятника – зафиксированные обряды забивания в стену гвоздей и подношения медных монет (в раскопе найдено 11 монет, одна из которых была забита в шов между рядами кладки стены; предварительная датировка XI–XV вв.) (рис. 13) по данным письменных источников и этнографии интерпретируются как благопожелательные, исполняемые с целью исполнения заветных просьб, сокровенных желаний и сопровождаемые обетом (араб. назр).

В упоминавшейся заметке в «Известиях Кавказского отделения Русского географического общества», написанной Комаровым, среди ряда положений, якобы обеспечивавших счастливую жизнь дербентца-мусульманина в течение года, числится и необходимость «прибить к Деры-Киамет (дверь представления мира) деревянный гвоздь и сделать незр».

В этой связи заметим, что на территории Апшерона имеется одинокая скала, носящая наименование Имам-заде, в которую верующие шииты (таты, азербайджанцы) с той же целью забивают гвозди – если «скала примет гвоздь» (т. е. если он войдет, забьется в скалу), то заветная просьба, желание осуществятся (информация научного сотрудника Института археологии и этнографии АН Азербайджана, к.и.н. И.Н. Алиева).

Рис. 13. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Медные монеты из раскопа.

Подобные действия совершали, по сообщению Н. Федорова, в конце XIX в. и армяне-христиане в пещере св. Оганеса около Новобаязета: «Богомольцы, обращаясь с просьбой к св. Оганесу, вбивают гвозди в камни пещеры: если гвоздь войдет, то просьба будет исполнена, полагают они; в противном же случае – не будет; в настоящее время (конец XIX в. – М.Г.) в камнях можно видеть много вбитых гвоздей, но немало на полу погнутых и сломанных». Наконец, отметим, что близкое по своей сущности совершали и верующие Дагестана – по этнографическим данным, больной человек с целью исцеления приходил (или его приводили) на святое место (пир, гунбет), вбивал гвоздь в камень, находящийся там, и затем вынимал его; из этого гвоздя изготавливали кольцо, которое постоянно носили в качестве амулета-оберега.

Использование в этих обрядовых действиях таких предметов и объектов, как железный гвоздь и камень, не случайно и, видимо, обусловлено древними верованиями, пережиточно сохранявшимися в Средневековье уже после принятия ислама. Роль железа, железных предметов, особенно режуще-колющих, в религиозных реликтовых представлениях, их использование в качестве охранительных средств хорошо известны по этнографическим данным многих народов, в том числе и Дагестана. Прослеживается она и по археологическим данным.

Ту же благопожелательную цель преследовал осуществлявшийся на данном культовом месте в Дербенте в Средневековье, как установлено раскопками, обряд прикладывания или забивания медных монет. В качестве параллели отметим, что подобный обряд ранее осуществлялся и осуществляется в наше время в одной из древнейших на Кавказе церквей («Матери церквей восточных», по выражению Мовсеса Каланкатваци/ Дасхуранци, VII в.), расположенной в сел. Киш (Закатальский район Азербайджанской Республики). Здесь местные верующие-мусульмане прикладывали или приклеивали воском от свечи к стене заброшенной церкви медные и медно-никелевые советские и российские монеты, и если они «прилипали» на некоторое время, то сокровенная просьба, по мысли верующего, должна была исполниться.

С обрядовой спецификой исследовавшегося культового объекта была связана еще одна находка. Это найденный вплотную к оборонительной стене в слое IX–X вв. небольшой горшочек с ручкой, внутри которого лежал стеклянный флакон для благовоний (рис. 14, 1,2). Подобный стеклянный сосудик был обнаружен, в частности, в богатой аланской катакомбе XI–XII вв. могильника Мартан-Чу в Чечне.

Данная неординарная находка представляет собой, как можно полагать на основе ее положения (вплотную к куртине) и своеобразия (флакон в горшочке), своего рода подношение на культовом объекте. Обращу внимание и на то, что в раскопе было обнаружено достаточно много (по сравнению с найденными при раскопках иных объектов) обломков средневековых стеклянных сосудиков и браслетов. И в этой связи отмечу бытующий до сих пор у шиитов Дербента обычай обрезать ногти, вымыть руки и затем разбить стеклянный сосуд, совершаемый с целью благополучия (со словами «разбиваю свое горе») около высокопочитаемой мусульманской святыни города – кладбища тюрк. Кырхляр (перс. Чэхэл танан «Сороковник»), где погребены воины-шахиды XI – начала XII в.

Рис. 14. Дербент. Культовое место Баб ал-Кийама. Стеклянный флакон (1) и керамический горшочек (2), обнаруженные около оборонительной стены.

В заключение замечу, что исследования этого неординарного и долго функционировавшего культового объекта представляют огромный интерес для изучения ислама и суфизма в средневековом Дербенте – одном из важнейших мусульманских центров Кавказа. Переосмысление данного объекта как «Ворот Судного дня», «Ворот Воскресения» (араб. Баб ал-Кийама, тюрк. Кийамат-капы, перс. Дар-и Кийамат), которые, по вероятному убеждению верующих мусульман, откроются в Судный день, и возникновение, судя по имеющимся на сегодня данным, на этом месте культового мусульманского объекта приходится на X–XI вв. – период активизации мусульманской деятельности и утверждения в Дербенте позиций суфизма – мистического на правления в исламе.

Этому объекту придавалось особое значение, и здесь несли службу воины гарнизона Дербента. В Петербургском списке хроники «Дербенд-наме» (хранящемся ныне в Государственной публичной библиотеке в Санкт-Петербурге), автором протографа которого являлся, видимо, Йусуф ал-Лакзи (ум. до 1089 г.) и которым пользовался Мирза Казем-бек, имеется приложение – «Баб ал-абваб Шухедалери», т. е. «Мученики-шахиды Баб алабваба (Дербента)».

В нем приведены имена 50 шахидов XI – начала XII вв., похороненных на кладбищах города (в том числе на кладбище Кырхляр), и среди них назван Пир-Нал‘банд, который носил титул «султан газиев Ворот Воскресения» (султан дарвазе-е кийамат газийан), т. е. он являлся предводителем отряда воинов-газиев (борцов за веру), несших службу у «Ворот Воскресения» – памятника, который вновь был выявлен в наши дни и исследовался Дербентской археологической экспедицией.

Литература.

Аликберов А.К. Эпоха классического ислама на Кавказе. М., 2003.

А.К. Что должен делать каждый Дербентский мусульманин (шиит), чтобы счаст ливо провести весь новый год // Известия Кавказского отделения Рус ского географиче ского общества. Т. I. Тифлис, 1872.

Бакиханов А.К. Гюлистан-и Ирам. / Ред., коммент., примеч. и указатели акад. З.М. Бу ния това. – Баку, 1991.

Виноградов В.Б., Мамаев Х.М. Исследование раннесредневековых памятников в Чечено-Ингушетии // Археологические открытия 1975 г. – М., 1976.

Гаджиев Г.А. Амулеты и талисманы народов Дагестана. Махачкала, 1996.

Gadiev M.S., Kudrjavcev A.A. Steinmetzzeichen des 6. Jahrhunderts n. Chr. In Darband // Archologische Mitteilungen aus Iran und Turan. Band 33. Berlin, 2001.

Derbend-Nameh, or the History of Derbend. Translated from a select turkish version and published with the text and with the notes by Mirza A. Kazem-Beg. SPb., 1851.

Cantemir D. Collectanea Orientalia (III. Ex eiusdem Demetrii Cantemiri schedis Manuscripts) // Operele principelui Demetriu Cantemiru publicate de Academia Romana. T.VI. Bucuresci, 1883.

Комаров А.В. (Эпиграфические материалы) // Рукописный отдел Института восто ко ве дения РАН (СПб). Ф.71. Оп.1. Д.1.

Федоров Н. Пещера святого Оганеса // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. XIII. Тифлис, 1892.

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. / Пер. с англ. Н.И. Пригариной, А.С. Рап по порт. – 2-е изд. – М., 2000.

Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецком языках. Ч. 1. Надписи X–XVII вв. Тексты, переводы, комментарии, введение и приложения Л.И. Лаврова. М., 1966.

Аулы-столицы: крупные административные и торгово-экономические центры.

Курах-столица Кюринского ханства.

З.А. Магомедова, М.Н. Османова.

Курах-дере – одна из красивейших частей центрального горного Дагестана, расположенная в бассейне реки КурахвацI, между Самурским и Калухдагским хребтами. Большая часть территории занята горами – неприступные заснеженные вершины, головокружительные горные кручи перемежаются живописными склонами и лугами. Само селение Курах расположено в окружении гор. К юго-западу находится гора Кетин-кил, к западу – Щару-даг («Пёстрая гора»), с севера – Кекен-даг и Элкъвей килер («Круглые вершины»). Несколько сел Курахского района – Аладаш, Арабляр, Маллакент, Кумух и Бугда-Тепе – находятся на равнине, недалеко от побережья Каспийского моря.

Сел. Курах. Общий вид.

Курах-дере входило в состав Кавказской Албании – древнейшего государства, объединившего множество народов и племен. По сообщению грека Страбона (65 г. до н. э. – 21 г. н. э.), автора «Географии», в составе Кавказской Албании было 26 племен, в числе которых названы албаны, каспии, утии, гаргары, сильвы, дидуры, гелы и леги.

После распада Кавказской Албании в IV в. н. э. на территории Дагестана возникли политические объединения – Дербент (область Чога), Табасаран, Серир, Гумик, Маскат, Лакз, Кайтаг, Филан.

В 722 г. арабский автор ал-Белазури сообщает о стране Лакз, о Сабасе – главаре одного из лезгинских племен.

Наиболее раннее упоминание о Лакзе относится к VI в. и связано с именем Ануширвана I (531–579), который утвердил в Лакзе правителя, как и в других областях Дагестана – в Сарире, Филане, Табасаране.

Арабские источники дают возможность определить в общих чертах границы Лакза. Почти все они (источники) свидетельствуют о расположении Лакза в Южном Дагестане.

В Х в. южные границы проходили, очевидно, по Самуру, ибо отмечается наличие общей границы между Лакзом и Ширваном. В середине Х в. ал-Масуди писал, что «опорой царства его (ширваншаха) является царство (мамлака) ал-Лакз, многочисленный народ которого живёт на вершине этой горы».

Если южная граница соприкасалась с Ширваном, то юго-западная – с Шакки. Ал-Истахри оставил любопытное описание этой территории: «Между Ширваном и Лираном – граница, между Лираном и Муканом – граница, как и со страной Абсия, [а] она – область с незначительным числом населённых пунктов. В ней (Абсии) имеется сильная крепость, а за ней по направлению к горам – местность, примыкающая к стране Лакз. Они (жители Лакза) охраняют эту крепость, т. к. владетель (сахиб) Абсии чувствует к ним особое расположение и поддерживает с ними добрососедские отношения…».

Основная часть Лакза располагалась к северу от Главного Кавказского хребта. В то же время у Лакза общая территория с Шакки. Восточная же граница проходила недалеко от владений Дербента, ибо селение Курах (К.р. к) относится к Лакзу.

Таким образом, в Х в. Лакз охватывал территорию, занимаемую представителями лезгинской группы языков (лезгины, агулы, цахуры, рутулы, кроме табасаранцев), в бассейне рек Самур, Курахчай и Чирахчай.

Автор XII в. Йакут (со ссылкой на сведения Х в.) пишет, что граничащая с Дербентом и Маскатом «страна Лакз отличается тем, что они (жители страны Лакз) многочисленные племена, приятной наружности, (крепкого) телосложения, (у них) селения (густо) населенные и область обитаемая. …Жители ал-Лакза могущественны, сильны, многочисленны».

VII век – начало арабских завоеваний в Дагестане и начало длительной борьбы горцев за независимость.

Борьба народов Дагестана с арабами шла с переменным успехом – Южный Дагестан переходил из рук в руки. Упорное сопротивление арабам оказывали жители Дербента, Табасарана, страны Лакз. Царь Лакза Авиз, сын Рамазана, по сообщению арабского историка ат-Табари, отказался подчиниться арабским завоевателям и платить налоги. Правитель Мерван решил лично возглавить поход против Авиза, который обратился за помощью к хазарам, однако был случайно убит стрелой. После смерти Авиза Мерван заключил с лакзами мир и, как сообщает историк ал-Белазури, обязал жителей Лакза ежегодно доставлять двадцать тысяч мер зерна в зернохранилище. Управлять страной Лакз было поручено Хашраме Сулямиту.

Начиная с VIII вплоть до XV в. в Южном Дагестане существовало несколько независимых друг от друга политических образований, в том числе Ахты, Курах, Рутул, Цахур, Хнов, Тпиг, Рича и другие.

Курахский район является одним из южных районов Республики Дагестан. Он граничит с Ахтынским, Агульским, Докузпа-ринским, Магарамкентским, Рутульским, Сулейман-Стальским и Хивским районами.

Центром этого прекрасного и гостеприимного края является селение Курах, в старину именуемое Гияр-шехером. По преданию, Курах образовался из семи маленьких поселений:

Хавезар, Щийихюр, Сенгерар, Юрзал, Чатар-кам, Къекъенхюр, ЧIурухюр.

Вид на сел. Курах.

Предания об образовании селения Курах приведены в различных источниках. Так, к примеру, в монографии, посвященной формированию материальной культуры лезгин, С.С. Ага-ширинова пишет: «В предании об образовании селения Курах (Курахского района) рассказывается, например, что прежде на юго-западной стороне селения находился город Гияр-шехер, который был разрушен и разорен чужеземцами до основания во времена Средневековья, а население варварски уничтожено. Связанных мужчин, женщин и детей завоеватели бросали на тока под молотильные доски. Этот день в памяти народа остался под названием «День шахской молотьбы» («Шагьхармандин югъ»). И до сих пор, когда бывает большое горе, умирает юноша или молодой мужчина, женщины причитают:

Ай шахиншах, чтобы ты умер, шах! Сегодня день всемирного потопа, Сегодня день шахской молотьбы, Сегодня день того, кто делал молотьбу, Сегодня самый чёрный день, Сегодня самый грустный день, Сегодня день того, кто потерял возлюбленных, Сегодня день того, кто потерял Керема…

Далее в предании говорится, что после того, как город Гияр-шехер был уничтожен, недалеко от этого места из семи мелких аулов (Хъукъвазар, ЦIийи хуьр, Сернегьар, Юрхвал, Чватар-кам, Хъикъен хуьр, ЧIуру-хуьр) образовалось новое селение Курах. При этом утверждается, что один из тухумов под названием «кьадияр» переселился сюда из Аварии, другой тухум – «чепеяр» – из Лакии. Название Курах (от лезгинского «кьураба», т. е. бездомный), по объяснению народной этимологии, как раз и связано с тем, что это селение основали пришельцы из разных мест Лезгистана. После разрушительного нашествии татаро-монголов в Курахской долине все опустело. Оставшиеся люди спрятались в горах. Птицы и животные исчезли, родники высохли, растения погибли. Одним словом, вся земля высохла. Однако спасшиеся горцы после ухода завоевателей вернулись с гор и заново построили село. Нашли здесь приют люди и из других аулов, которые оказались в самых труднодоступных ущельях Курахских гор: табасаранцы, лакцы, даргинцы, агулы, аварцы, евреи, даже грузины. С тех пор их потомки живут в Курахе.

Что касается названия «Курах», профессор С.С. Агаширинова пишет, что это название образовалось от слова «кьураба». Хотя, возможно, значение слова Кьурагь в нём самом. В Курахской долине всё высохло, сожжённую землю увидели возвратившиеся люди, и они дали название этой местности «Кьурагь-дере» («Засушливая долина»).

Со временем слово «дере» перестали применять, и осталось название «Кьурагь». Село также получило название Кьурагь. Данные топонимики, фигурирующие в этом предании, представляются совершенно достоверными. Почти во всех перечисленных местах до сих пор сохранились остатки старых поселений. Некоторые из них были обследованы в 1947–1948 гг. археологом М. Исаковым. Согласно его данным, первое поселение находилось неподалеку от селения Курах, на отроге горы в урочище Гияр-шехер.

Курахская стела, XIV в.

В этом месте на поверхности сохранились камни от построек и фрагменты керамики, характерные для культуры позднего Средневековья. Второе поселение ЧIуру-хуьр было расположено в 4 км к западу от селения Курах, на левой стороне р. Курах. Здесь также сохранились камни от построек, встречаются фрагменты керамики, сходной с керамикой из первого поселения. Третье поселение – Юрхвал находилось в 3 км к западу от селения Курах, на левой стороне долины р. Курах. Обломки керамики типичны для культуры Средневековья. Четвертое поселение – Кикенхуьр и пятое Сернегар были расположены в трёх километрах от села. На поверхности всех этих поселений также встречаются обломки средневековой керамики.

О том, что селение Курах под тем же названием существовало уже в ХIV в., свидетельствуют записки, опубликованные Л. И. Лавровым. Как указывает учёный, Курахская стела является важным эпиграфическим памятником по истории не только селения Курах, но и всего окрестного края, который раньше именовался Кюре.

Он сообщает, в частности, что в хронике Мухаммеда Рафи, составленной в ХV-ХVI вв., упоминается и общество Куралал, т. е. Кюре, которое платило шамхалу ежегодную дань в размере 100 жеребцов и 100 кобылиц. Хронограф 1710–1712 гг. упоминает разорение Кураха и Кюре ширваншахом Ибрахимом (шейх-шахом) в 1510–1512 гг.

Во второй половине XVII в. здесь побывал Эвлия Челеби, который писал, что Кюре (Курах?) – «это городок на границе владений табасаранского хана Шах-Михала». По сообщению Эвлия Челеби, в Курахе имелось «1000 прекрасных домов, мечеть, сады, но нет базара. По пятницам люди собираются в одно место и обмениваются новостями. Они не знают золота. Поскольку здесь нет в обращении денег, люди обмениваются товарами. Насчитывается около 10000 человек населения».

Почти 400 лет Курах был столицей крупного союза сельских общин, что подтверждает запись, сделанная на каменной стеле у входа в Джума-мечеть с. Курах, датированная 757 г.х./1356 г. Надпись была подробно изучена известным исследователем Л.И. Лавровым, который определил границы указанных в тексте земель, локализовал почти все пункты, названные в нём. Л.И.

Лавров сделал вывод, что речь идёт не о феодальном владении, а о вольном обществе во главе с Курахом. Надпись фиксирует границы этого общества:

«О Всеразрушающая судьба! О Владелец тайны! Воистину тайна уже обнаружилась. О услужающий телу, сколько стараемся ему служить, в то время как ты не телом, а душой человек!

Эти горы Кураха, от мельницы Хпитара до загона скота Ругуна, и до Хаджиева камня, и до Хореджского моста, и до Дуруштульского тока, и до вершины горы, не занятой Хпюком. Этот горный хребет со стороны юга от озера Кулан-вир до горы Т-р-к-р-кил выше Кимихюра и до речки под Титалем и до Мигун-Кура, где кончается конюшня и начинается монастырь села Зилинги».

Таким образом, Курах выступает как главный населённый пункт, столица определённой территории, с определённым количеством населённых пунктов, причём границы общества Курах, очевидно, были более или менее стабильными, если уже возникла необходимость их зафиксировать.

Ш.М. Ахмедов обратил внимание на то, что в курахской надписи говорится не о всех земельных угодьях данного микрорайона, а о «горах», т. е. пастбищах. Видимо, слабые общины, отдавая себя под защиту общества Курах, уступили последнему ряд пастбищных гор, которые таким образом стали собственностью одного Курахского общества, что нашло отражение в этой надписи.

Это также является одной из форм становления зависимых отношений в общинах горного Дагестана. Курахская надпись может быть фиксацией одного из этапов на пути к использованию покровительства в собственных интересах главного селения союза сельских общин, в данном случае Кураха. Во всяком случае, последующая история Кураха свидетельствует о том, что он всё более и более выделялся из «равных» ему селений, превращаясь из центра союза сельских общин в политический центр феодального владения.

Вышеуказанный письменный источник доказывает, что селение Курах и перечисленные 10 других сёл существовали ранее в XIV в. и, что самое важное, сохранили свои названия до настоящего времени.

Старая мечеть в с. Кабир (Курахский район).

О Кюре имеется несколько сообщений. Надписи из селений Шиназ и Гельхен рассказывают о «разрушении селений Курах и Кура шейх-шахом в 917 г. (в 1511–1512 гг. – Авт.)». Значит, ширваншах Ибрахим II (1502–1524 гг.), прозванный шейх-шахом, разрушил лезгинское селение Курах в начале XVI в., а также Кура, т. е. Кюре. Остаётся неясным, какой смысл вкладывал автор надписи в фразу «селение Курах и Кура»: идёт ли речь о селении Курах и подвластной ему территории или же говорится о двух самостоятельных территориях, точнее, сумел ли Курах к этому времени, т. е. к началу XVI в., распространить свою власть и на те земли левобережного Самура, которые впоследствии назывались Кюре?

Несколько сёл Курахского района в силу разных причин, в том числе иноземных нашествий, перестали существовать: ЧГурухюр, Тюкюр, Мехад, Ганар, Хъухъвазар, Къаружар, Ве-гьрехюр, Келег.

Жителям Кураха часто приходилось сражаться с иноземными захватчиками.

В эпоху монгольских завоеваний вражеские полчища, захватив Дербент, направились в горы, пройдя Курах, Рича, Чираг, Кумух. В 1239 г. аул Рича подвергся жестокой осаде безжалостного врага: 27 дней жители аула героически противостояли татаро-монголам, о чём свидетельствует каменная плита с надписью на арабском языке, вмонтированная в стену минарета ричинской пятничной мечети: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Аллах! Аллах! Аллах! Пришло войско татар, да не будет им от Аллаха большего предела, в Баб-ал-Кист Риджу, когда оставалось от месяца раби ал-аввал десять дней. Затем воевали с ними жители Риджи до середины раби ал-ахира шестьсот тридцать седьмого года…».

Во второй половине XIV в. в Дагестан вторгся другой жестокий завоеватель – Тамерлан с огромным войском. Дагестанские народы мужественно сражались, пытаясь отстоять свою свободу и независимость.

В конце XVI в. у народов Страны гор появился новый опасный враг в лице турокосманов. В 1578 г. турецкие войска вторглись в Южный Дагестан под знаменем «защиты ислама». Горцы оказали им ожесточённое сопротивление. В 1585 г. после многочисленных попыток полководец Джафар-паша захватил Курах и разрушил его.

XVII в. в истории Кураха характеризуется обострением взаимоотношений между крестьянами и феодалами. В 1604 г. вспыхивает восстание, направленное против невыносимого гнёта беков и местных феодалов. Восставшие крестьяне уничтожили многих из них, но свободу так и не обрели.

Зловещим событием в истории Курах-дере явилось нашествие Надир-шаха. Осенью 1735 г. его полчища вторглись в селение. Жестокость захватчиков не знала предела. Жители героически сражались с врагами, однако силы были неравные. Полчища шаха до основания разрушали сёла и уничтожали население. Почти в каждом ауле сохранились предания о том жестоком времени и места, где проходили кровопролитные сражения. Так, в Курахе сохранилась могила-пир Ибрагима – воина, погибшего в бою с персами.

После многих лишений горцы в конце концов наголову разгромили Надир-шаха. У иранцев с тех пор бытует поговорка: «Если шах сошёл с ума, пусть идёт войной на Дагестан».

В Х – ХIII вв. на территории Курахского вольного общества формируются крупные населённые пункты, строятся оборонительные сооружения. Существовало несколько типов оборонительных сооружений: сторожевая башня, оборонительный вал, крепость-аул, жилая башня. Остатки таких оборонительных сооружений сохранились в некоторых местах до наших дней в селениях Хвередж, Шимихюр, Курах.

Для всех сёл Курахского района характерна одна особенность – они возникали в результате объединения нескольких мелких поселений и хуторов, расположенных близко друг от друга.

Середина Х в. явилась для лезгинских районов временем, когда началось усиление темпов проникновения ислама. Один из списков «Истории Абу Муслима» датирует принятие ислама лезгинами временем «после 300 года хиджры», т. е. после 913 года. В хронике говорится об Абу Муслиме, прибывшем из Дамаска в Дагестан и построившем мечети в селениях Ахты, Рича и Мака: «…И сражался Абу Муслим летом с областью Баб ал-Кист, называемой Рича, а с наступлением зимы – с кяфирами Баб ал-абваб Дербента. И построил он мечеть в Каракюре, посадил туда своего сына Махтар Санджаба. Затем построил Абу Муслим мечеть (в) Ахты, назначил (там) свою сестру, которую выдал замуж за Исхака Кондушкана…И построил Абу Муслим мечети в Рича и Мака…Затем он вернулся в Ширван».

Самым ранним свидетельством в пользу указанного времени является надпись в селении Ихрек (Рутульский район), зафиксировавшая реставрацию мечети в 407 г. хиджры, т. е. в 1016–1017 г. К ХI – ХII вв. относятся также мечети, которые сохранились и по настоящее время в селениях Рича и Каракюре. В указанных селениях, а также в селении Рутул имеется ряд арабских надписей, датированных ХII – ХIII вв. или палеографически приурочиваемых к этому времени.

О распространении ислама в южной части Дагестана в ХII-ХV вв. говорит большое количество надписей, часть которых посвящена строительству минаретов или мечетей: о строительстве минарета в 1162 г. (сел. Гельмец), мечети и минарета в 1278 г. (сел. Цахур), о строительстве минарета в Рутуле (ХII – ХIII вв.).

Ислам в Южном Дагестане занял сильные позиции; в ХIII – ХV вв. встречается ряд лиц с нисбой «ал-Лакзи», занимавших высокое положение среди представителей мусульманского духовенства за пределами Дагестана – в Сарае, Бухаре, а также Хиналуке (Северный Азербайджан).

Сел. Курах, пир (святилище).

В ХIII–XVI вв. усиливается строительство культовых сооружений. Они воздвигались в каждом ауле Курах-дере. В Ахниге было пять мечетей, в Хпедже – три, в Усуге два пира – Камиля и Магомеда, четыре пира находились в Квардале, три пира – в Хпедже.

При мечетях возникали начальные школы (мактабы), в которых дети обучались арабскому языку, Корану и основам духовно-нравственного воспитания. Школы более высокого уровня (медресе) открывались при мечетях крупных аулов. Известностью пользовались медресе в аулах Курах, Капир, Штул, Кочхюр, Хпедж, Гельхен. В медресе изучали арабский язык, мусульманское право, толкование Корана, логику, поэзию, философию и т. д.

В образовательном процессе большое значение имели библиотеки и книжные коллекции. Примечетские и частные библиотеки насчитывали сотни книг по мусульманскому праву, логике, догматике, философии и т. д.

Курах-дере известен своими учёными-арабистами, такими как Магарам-эфенди из Кочхюра, Гаджи-Буба Ашарский, Насрулла-эфенди из Капира, Насруллах-эфенди Усугский и др.

В каждом ауле Курахского вольного общества проживало несколько тухумов. Не было ни одного аула, состоящего из одного тухума.

Так, в начале XIX в. в Курахе насчитывалось семь крупных кварталов: МирчIийрин мягьле, Манчайрин мягьле, Хъикерин мягьле, Яхулрин мягьле, Къадийрин мягьле, ТIула мягьле, Къурбалийрин мягьле. В семи кварталах находилось 48 тухумов, в том числе в квартале МирчIийров – шесть тухумов: Атасияр, Небияр, Чамбулар, Агъулар, МирчIияр, ТIуьхшерар. В квартале Манчарар проживало два тухума: Бакарар и Манчарар. В квартале Хъикерин –16 тухумов: Лехъияр, Недуьрар, Ашумар, Нарчавар, КицIер, Манучар, Бурукар, Будайбур, Иседбур (Бакълаяр), Хважадбур, ЧIурхьунар, Яралидинбур, Чумурар, ХъитIар, Къучагъаяр, Назаралидинбур. В квартале Яхулов – два тухума: ЦIахурар, Яхулар. В квартале Кьадийрин – два тухума: Кьадияр, БиретIар, В квартале ТIула мягьле насчитывалось 11 тухумов: Афатар, Атадбур, Къутабур, Кукаяр, Кьетер, Ченеяр, Мансурар, Цахъарар, Зарбафар, Бахурар, Кьадияр. В квартале Къурбалийрин жили представители семи тухумов: ГъвечIи хваяр, Къурбалияр, Камалар, Къадирабур, КIаламар, Абдулгъанияр, Эмирар.

На месте остановки Мухаммада ал-Йараги (Мухаммада Ярагского).

Каждый тухум имел своё название, которое могло возникнуть в связи с характером деятельности людей, с их поступками и склонностями к чему-либо, с местностью, откуда вышел тухум, и т. д. Часто название тухума было связано с именем какого-нибудь видного предка.

В Курахе имелись 12 мельниц, 7 пиров (зияратов), каждый квартал имел свою мечеть, а в центре села стояла и поныне стоит Джума-мечеть. В селении сохранился мост, который построил во времена Кюринского ханства Гаджи-Юсуф-хан (в начале XIX столетия).

Многочисленные факты свидетельствуют о различных исторических событиях, которые связаны с селением Курах. В 1356 г. впервые в исторических книгах дано сведение об имеющейся водяной мельнице в селении Курах. B 1356 г. создано независимое Курахское государственное образование. В 1511 г. Курахское государство было разгромлено войсками ширваншаха. В 1836 г. в Курахе воздвигнут пир (зиярат) шахидам. В 1812 г. в Курах во главе русских войск вошел генерал Хатунцев.

В начале XIX в. возникло Кюринское ханство с резиденцией в Курахе. В 1812 г. Кюринское ханство вошло в состав России. Это вхождение имело огромное прогрессивное значение. Избавившись от постоянной угрозы иноземных нашествий, лезгинский народ получил возможность дальнейшего развития своей экономики и культуры.

Кюринское ханство в конце XVIII – начале XIX вв. представляло собой союз сельских обществ, которые выступали по отношению к другим подобным обществам, их союзам как единое целое и составляли низовую политическую единицу – джамаат, имевший свою территорию, строго охраняемую и четко очерченную, свои обычаи и местные органы власти и управления. Это придавало джамаатам территориально-географическую стабильность и упорядоченную власть.

Джамаат состоял из тухумов, куда входили малые индивидуальные семьи, являвшиеся низовой ячейкой общественной структуры и производственной единицей общины. Во главе тухумов стояли аксакалы – старшины, однако они не имели никакой исполнительной власти.

Политические события в союзах сельских обществ Кюры, как и во всем Дагестане, во второй половине XVIII в. были сложными. Феодальные междоусобицы переплетались с борьбой независимых джамаатских союзов против феодальных владетелей. Внутренние противоречия осложнялись внешнеполитическими факторами, прежде всего российско-турецко-иранским противостоянием.

Сложные отношения складывались у кюринцев с соседними владениями: постоянные претензии то одного владения, то другого за влияние в кюринских магалах составляли предмет раздора и борьбы между владениями Дербента, Кубы, Казику-муха.

В конце XVIII – начале XIX вв. в связи с проводимой антироссийской политикой дербентского правителя Шихали-хана и Казикумухского Сурхай-хана II и активизацией политики России в Дагестане Кюра не раз была объектом притязания других государств.

В связи с присоединением Кюры к Казикумуху Сурхай-ханом II в 1789 г. ханство стало именоваться Кюра-Казикумухским, и вплоть до 1811 г. кюринские лезгины и агулы находились в составе Казикумухского ханства.

Наконец, 4 декабря 1812 г. Кюра была присоединена к России; был подписан договор, сущность которого заключалась в том, что правители Кюры должны признавать над собой власть только русского императора и его наследников, а император даёт свое ручательство на сохранение целостности владения Кюринского. Жителям Кюринского ханства было обещано предоставить пользование всеми правами наравне с прочими верноподданными России. Трактатом определялись меры по охране Аслан-хана и его наследников, а также ряд мер по обустройству русских войск в селении Курах.

Проанализировав имеющиеся материалы о процессе вхождения Кюринского ханства в состав России, следует сказать, что этот путь был трудным, долгим. Он был связан с военными действиями казикумухских ханов против царских войск, изменой, предательством ханов.

Сурхай-хан II не мог смириться с потерей власти над Кюрой и тайно вёл переговоры с аварским ханом Султан-Ахмедом, с уцмием Адиль-Гереем и другими владетелями о выступлении против русских войск. Но царская армия, направленная в Кумух, разбила войска Сурхай-хана.

И официально 17 июня 1820 г. было объявлено о присоединении Казикумухского ханства к Кюринскому, ханство стало именоваться Кюра-Казикумухское, во главе его был Аслан-хан Кюринский. С ним был заключен в декабре 1820 г. новый договор, который регламентировал обязанности хана. Управление Кюринским ханством было поручено племяннику Аслан-хана Гарун-беку. Именно в этот период в Кюринском ханстве появилось религиозное течение – мюридизм. Основатель и проповедник этого течения Мухаммад Ярагский призывал жителей подняться на газават против неверующих, в том числе и против наместника русского царя.

Горское население не оставалось безучастным к этим событиям. Вследствие гнета местных правителей (феодалов и знати), произвола и несправедливости с их стороны на протяжении первой трети XIX в. в Дагестане (в горах и на равнине) повторялись одно за другим восстания горцев. К тому же с юга угроза Дагестану иноземного нашествия со стороны Ирана и Турции еще не миновала.

Аслан-хан и второй имам Дагестана Гамзат-бек решаются уничтожить «аварский дом» в Хунзахе. В августе 1834 г. Гамзат-бек с 10-тысячной армией взял столицу Аварского ханства – село Хунзах и расправился с семьей ханского рода.

После смерти имама Аслан-хан предъявил свои претензии на аварский престол и был назначен царским правительством ханом Аварии. Таким образом, под властью Аслан-хана оказалась значительная часть Нагорного Дагестана.

С 1838 г. в Казикумухском ханстве происходила борьба за престол между представителями ханской фамилии. Чтобы пресечь эти распри, царское правительство своим указом в 1839 г. разделило Кюра-Казикумухское ханство на два отдельных ханства – Кюринское и Казикумухское с надзором над ними начальника Самурского округа и в 1850 г. – дербентского военного губернатора.

В рассматриваемый период в состав Кюринского ханства вошли 8 магалов Кюры, а также территория Агульского, Кошанского и Ричинского союзов сельских обществ (с тремя магалами), центром ханства стало селение Курах.

Если в 1834 г. в ханстве было 5085 дворов и 21700 жителей, то к 1864 году число дворов увеличилось до 7550, жителей стало 58958 человек. Увеличение количества жителей ханства и дворов связано с присоединением к ханству южной части Табасарана.

Из приведенных данных видно, что в ханстве насчитывалось 140 селений (было 120) и 11 магалов (было 8). Магалы по количеству селений и дворов в них неодинаковы. Так, магалы Кошан и Агул насчитывают по 6 селений, но в первом – 203 двора, во втором – в полтора раза больше (342 двора), магал Рича имеет 7 селений, в них было 326 дворов. Крупными магалами были Курах (18 селений на 1242 двора), Ярки (35 селения на 1439 дворов), Гюне (22 селения на 1407 дворов). Особенно большими селениями являлись Икра – 167, Штул – 171, Филе – 170, Ашага-Стал –167, Ашага-Яраг – 159. Но были и малые селения с небольшим количеством дворов. Например, в селении Барбаркент насчитывалось всего 9 дворов, в селении Кама-Кучун – 9 дворов. Всего до 50 дворов насчитывали 79 селений (из 140 селений).

Экономические отношения в Кюринском ханстве, как и во всем Дагестане, имели разнообразные формы в зависимости от географического расположения отдельных частей Кюры.

На равнинных землях с орошением жители занимались хлебопашеством, животноводством. В предгорной части, где находилось 40 селений, жители занимались также земледелием и животноводством. В горной части, где насчитывалось 45 селений, основным занятием населения были хлебопашество, овцеводство, ручная выделка паласов из конопли. В высокогорной части, где было 40 селений и где заметен недостаток пахотных земель, жители занимались животноводством.

Наиболее распространенными культурами являлись пшеница, ячмень, кукуруза, просо, лён, конопля, марена. В земледелии широко использовалась двухпольная и трехпольная система севооборота. В целях получения хороших урожаев зерновых культур применялись удобрения – зола, навоз, получило развитие искусственное орошение земель. Поля обрабатывались примитивными сельскохозяйственными орудиями – деревянной сохой с железным лемехом, тягловой силой служили быки и буйволы.

Жители ханства занимались также садоводством, виноградарством (Гюне, Картас, Гюджа) и шелководством.

Вид на р. Курахчай.

Важно, что кюринцы, издавна занимавшиеся земледелием и животноводством, на основе опыта многих поколений выработали сельскохозяйственный календарь проведения работ в поле в определенные сроки применительно к условиям и особенностям каждого селения.

Исключительно важное значение для кюринцев имело развитие как мелкого, так и крупного рогатого скота, использование для выпаса скота летних и зимних пастбищ. Стала применяться система отгонного животноводства, что дало возможность перегонять скот на зимние пастбища (на равнину) за десятки и сотни километров на арендованные земли в равнинной части не только Дагестана, но и других территорий. Занятие населения животноводством давало продукты питания, а также сырьё для многих ремёсел – ковроткачества, выделки кожи и пошива одежды и обуви.

Большое значение имело занятие населения местными промыслами – обработкой шерсти, меха, шкур, дерева, камня, глины и изготовлением на основе этих материалов предметов домашнего пользования.

Во многих сёлах Кюры было распространено изготовление гончарных изделий, большое развитие получили кузнечное ремесло и металлообработка. Происходит дальнейший рост числа работ на заказ, укрепление старых и выделение новых ремесленных центров.

Однако безземелье и малоземелье, отсутствие возможности применения рабочей силе в родном селе приводили к отходничеству, особенно среди мужского населения (уходили в основном в Азербайджан, Дербент).

Развитию экономики ханства во многом способствовало улучшение торговли с крупными населёнными пунктами внутри Дагестана и вне его – с Россией и Азербайджаном. Товары приобретались как за деньги, так и путём обмена.

Все земли в Кюринском ханстве под названием «Ятаг» составляли исключительную собственность ханов, которые отводили землю жителям и отбирали ее по своему усмотрению.

Ханы владели 23843 десятинами земли на 29 участках, причем отдельные участки были очень обширны и включали до 4000 десятин земли (земля Лаган – 4000 десятин, Ятаг-Коказ –1074 десятины, Тунардаг – летние пастбища – 1500 десятин, Стал-Чилийская земля – 4000 десятин, Кюре-Шор-дере – 3500 десятин и др.). Крупными землевладельцами в ханстве были также беки. Земли делились на 3 вида по праву пользования ими населением: а) общинные земли; б) мюльки; в) ятаги и кутаны бекские.

Ханы не только жаловали земли частным лицам, но и отдавали бекам в управление или даже в собственность целые селения, что приводило к дальнейшему развитию феодальных владений. С 1812 по 1860 гг. в Кюринском ханстве было роздано 16 селений, в которых было 870 дворов, 9 владельцам – потомкам беков.

Мелкие частновладельческие мюльки крестьян – это общественные неудобные земли, превращённые в плодородные участки путём раскорчёвки леса, расчистки болот, камышей, орошения и др. Мюльк находился в полной собственности хозяина, который мог его продать, подарить, передать по наследству, отдать в аренду, завещать мечети.

Пахотные участки под влиянием товарно-денежных отношений стали объектом купли-продажи.

Общинное землевладение – наиболее распространенная форма землевладения в ханстве, как и во всём Дагестане. Эти земли находились в собственности общины, к ним можно отнести пастбища, выгоны, леса, а также пахотные земли.

Вакуфное землевладение – это земли, принадлежавшие мечетям, переданные по завещанию верующих в пользу мечетей. Вакуфные земли (также вакуфные отчисления) были постоянным источником доходов мечетей.

Итак, в Кюринском ханстве имелись 4 вида земельной собственности:

1) феодальное землевладение;

2) мелкочастновладельческие земли (мюльки крестьян);

3) общинные земли;

4) вакуфное землевладение.

Как уже отмечалось, в Кюринском ханстве в первой половине XIX в. сложилась своеобразная социальная структура. Своеобразие заключалось в том, что правящая ханско-бекская фамилия была иноэтнической, так как ханы и беки являлись выходцами из дома казикумухских правителей, а подвластными в ханстве были лезгины, агулы.

Феодальное сословие (ханы и беки) Кюры составляло незначительную часть населения, однако в его руках была сосредоточена большая часть народного богатства (земля и скот). Ханы и беки осуществляли функции управления, занимались разбором судебных дел. Они являлись собственниками земель, получали от крестьян налоги, подати и повинности. К привилегированному классу относилось духовенство – кадии и муллы.

Класс крестьянства состоял из двух групп: лежберы и раяты. Основную часть составляли лежберы (123 селения из 140). Они были обязаны нести в пользу ханов и беков многочисленные подати и повинности. Раяты же были прикреплены к земле и бекам, с раятов взималась рента натуральная и отработочная.

Последнюю категорию зависимого населения в ханстве составляли кулы (рабы). В основном они представляли собой дворовую прислугу.

Ежегодный доход ханов Кюры в конце 50-х гг. XIX в. составлял: подати хлебом: пшеница – 3315 рубе, ячмень – 2477 рубе, чалтык – 828 рубе. В переводе на деньги все это составляло 3829 руб. Кроме того, они получали от населения масло (105 пудов 4 фунта), баранов (1038 штук), сыр (17 бурдюков), пошлины с марены (по 25 коп. с каждого пуда). Крестьяне отбывали барщину на полях хана – в общей сложности более 20 тыс. рабочих. Для разных надобностей ханской и государственной службы в ханстве содержали конно-вооруженных нукеров (162 чел.) и 60 чапарских лошадей. Содержание нукеров обходилось в 6480 руб. в год, лошадей – в 2160 руб.

По показанию жителей магала Кураха, до Сурхай-хана они были узденями, при нём стали зависимыми.

В 60-х гг. XIX в. в Дагестане были проведены административные и социальные реформы, которые частично коснулись и жителей Кюринского ханства. В начале 1860 г. была создана Дагестанская область. Вскоре царское правительство взяло курс на ликвидацию ханств. Важным обстоятельством, ускорившим решение царизма ликвидировать ханства, послужил рост крестьянского движения, вызванный усилением ханского гнета под эгидой царизма. И в 1865 г. из Кюринского ханства был образован округ в составе трёх наибств – Гюнейского, Курахского, Кутуркюринского. В результате административных реформ и ликвидации ханств в Дагестане было образовано девять округов.

Каждый округ делился на наибства. Курахское наибство в 1901 г. переименовали в участок под тем же названием, который просуществовал до 1917 г.

В Курахском наибстве были проведены реформы сельского управления на основе «Положения о сельских обществах, их общественном управлении и повинностях государственных и общественных в Дагестанской области» от 26 апреля 1868 г. Сельское общественное управление состояло из сельского схода, сельского старшины и сельского суда. Выборность старшин была отменена, они назначались военной администрацией, а остальных избирали на сходах с последующим утверждением начальником Кюринского округа. Были определены права и обязанности должностных лиц сельского управления. Округ находился в полной зависимости от военных властей, которые могли избранных лиц сместить в любое время, подвергнуть штрафу, аресту и предать военному суду.

Дагестан после 60-х гг. XIX в. всё больше втягивается в экономическую систему России. Здесь развиваются новые капиталистические отношения, в жизни ряда областей происходят положительные перемены.

В 1833 г. Курах посетил известный русский писатель, декабрист Александр Бестужев-Марлинский. Он тогда служил в Дербенте солдатом царской армии. Он восхищался природой Кураха, его добродушными и в то же время мужественными жителями. Брату Павлу в Санкт-Петербург он писал: «…Нет ни газет и никаких новостей. Не слышу уже давно и русской речи…».

По данным 1869 г., Курах имел 280 дворов, Кири – 167, Штул – 171, Гельхен – 80, Усуг – 75, Ашар – 83, Хпедж – 71, Хпюк – 44, Урсун – 16, Кукваз – 26, Хюрехюр – 35, Кимихюр – 25 и др.

В аулах шёл процесс расслоения крестьян. Богатые крестьяне составляли около 3 %, наёмный труд применялся в немногих хозяйствах, всего лишь в 1,3 %. Официальная комиссия отметила, что в Кюринском округе «встречаются очень много поселян безземельных». В 1886 г. из 23632 дворов только около 11 % не имели пахотных земель, большинство их приходилось на аулы Курах-дере.

Скот, как и земля, распределялся неравномерно между разными группами крестьянства. В Курахском наибстве только около 40 % хозяйств имели овец и крупный рогатый скот.

В основном курахцы занимались скотоводством, земледелием, охотой. Зимнее время отдавали торговле. На равнину возили мясо, сыр, шерсть, зерно, мед, масло, иногда и картофель. Обменивали их на необходимые в хозяйстве товары. Ходили на Касумкентский, Ахтынский, Дербентский базары. Многие молодые люди в зимние месяцы шли в Баку, Дербент, Карабах, Шеки на заработки. Весной возвращались и выполняли работы по хозяйству. Осень была пора свадеб. От души радовали земляков ашуги Сейфуллах, Курбан, Афизат, Минетуллах, многие известные музыканты.

В 1912 г. по распоряжению царского правительства в Курахе открыли двухклассную реальную школу. К занятиям приступили 24 ученика.

В 1929 г. образован Курахский район. С 30-х гг. курахцы объединились в коллективное хозяйство. Особенно в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период они трудились на славу. Колхозом руководили большие энтузиасты и специалисты своего дела Халид Насруллаев, Ахмед Назаралиев, Рамазан Алиев, Исмаил Ибрагимов. Бригадирскую нелегкую должность исполняли Юсуф Мисриев, Абдулжалил Асланов, Мелик Меликов. Большим уважением и почетом пользовались в селе чабаны Муса Бабаев, Рачаб Алиев, братья Муртузали и Идрис, Катиб Шуаев, Хизри Таибоя, доярки Нигер Эльдерханова, Пакизат Алибегова, Савадат Алиева, Разият Исаева, Гурипери, Перизат Гамидовы.

Получили в районе известность мастера-каменщики Мурад, Абдурахман Шахпазовы, Иса Таибов, уста Неби, Курбан, Атас Эмирбег. Построенные их умелыми руками здания, мосты приводили людей в восхищение. Мастерами своего дела являлись кузнецы Рамазан Шамахалаев, Рамазан Гадисов. Большое число курахцев участвовало в строительстве советской власти, гражданской войне, в защите Отечества от фашистских захватчиков. Проявляя невиданное мужество и храбрость, они шли на самые трудные задания, не давали пощады врагам.

За последние годы село Курах изменилось до неузнаваемости. Построено много новых зданий, жилых домов. Работают две средние школы, центральная больница, поликлиника, музыкальные, художественные, спортивные школы, цеха бытового обслуживания, магазины.

В настоящее время Курахский район состоит из 14 сельских поселений, в составе из 28 населенных пунктов – селений Курах, Хюрехюр, Моллакент, Арабляр, Аладаш, Кумук, Кучхюр, Бугда-тепе, Кабир, Икра, Бахцуг, Сараг, Ругун, Кутул, Ахниг, Ашакент, Штул, Ашар, Кукваз, Гельхен, Квардал, Усуг, Укуз, Хвередж, Шимихюр, Хпедж, Урсун, Хпюк.

Литература.

Агаширинова С.С. Материальная культура лезгин XIX – начала XX в. – М., 1978.

Агларов М.А. Курахская стела // Традиции народов Каваказа в меняющемся мире: преемственность и разрывы в социокультурных практиках. Сборник статей к 100-летию со дня рождения Л.И. Лаврова. – С.-Пб., 2010.

Алиев Б.Г. Предания, памятники, исторические зарисовки о Дагестане. Махачкала, 1988.

Восточные источники по истории Дагестана // Сборник статей и материалов. Махачкала, 1990.

Ибрагимов Н.М. Курах – гордый горный край. Махачкала, 2004.

Манатилова З.З. Кюринское ханство и его вхождение в состав России: Автореф. дис… канд. ист. наук. – Махачкала, 2003.

Рамазанов Х.Х., Шихсаидов А.Р. Очерки истории Южного Дагестана // Материалы к истории народов Дагестана с древнейших времён до начала XX в. – Махачкала, 1964.

Шихсаидов А.Р. О проникновении христианства и ислама в Дагестан // Учёные записки. Том III. – Махачкала, 1957.

Шихсаидов А.Р. Надписи рассказывают. Махачкала, 1969.

Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана X–XVII вв. как исторический источник. М., 1984.

Гергебиль – аул-крепость (исторические вехи).

З.Б. Ибрагимова.

Селение Гергебиль (ныне административный центр одноименного района) расположено в Нагорном Дагестане в дельте реки Казикумухское Койсу (у места её слияния с Каракой-су – бассейн реки Сулак), в 104 км к юго-западу от республиканского центра – г. Махачкалы. Гергебиль граничит с такими крупными селениями, как Хаджалмахи (ныне Левашинского р-на РД), Кикуни, Хвартикуни, Аймаки, Кудутль и Могох (ныне Гергебильского р-на). Корни их социально-экономических, этнокультурных и политических связей уходят в глубину веков. Коренное население Гергебиля – аварцы, представители самой крупной по численности народности Дагестана.

Согласно местным преданиям, современный Гергебиль возник в результате объединения шестнадцати тухумов (родственных групп), проживавших на территории Гергебильской равнины: Баарбакхулал (БагIарбакълъулал), Жар-жаби, Адмаардисел (АдмагIардисел[13]), Хоркамаардисел (ГьоркъамагIардисел), Пахлисел (Пахълисел), Хашкулал (ХъашкIулал), Инхулал (ГIинхъулал), Барбарал, Мухтарилал, Бакдакурмисел (Бакъдакурмисел), Хундакурмисел (Хьундакурмисел), Бахтурисел (БахIтIурисел), к ним относились Лачимиласулал, Ручнисел, а также проживавшие в ущелье Маххил кал (Маххил кIал) по правую и левую стороны.

Поселение тухума Баарбакхулал находилось на месте, называемом современными гергебильцами Чунта росу (ЧIунта росу – развалившееся селение). Название тухум получил благодаря цвету камня, из которого строили свои жилища его представители (авар. яз. багIараб – красный). Согласно преданию, этот тухум являлся довольно-таки зажиточным. Находясь на вершине холма у берега речки Аймакинки, это селение имело наиболее выгодное стратегическое расположение (относительная недосягаемость для врагов, возможность обзора окружающей местности, так, например, проход из Аймакинского ущелья с возвышенности виден, как на ладони).

Постепенно по тем или иным причинам остальные тухумы, рассеянные по Гергебильской долине, присоединились к тухуму Баарбакхулал. Так поступил и тухум, изначально поселившийся на возвышенности Пахлиб (Пахълиб) – пригорке горы Зуберха. При осмотре местности с высоты Зуберхи этот пригорок своей формой напоминает кучу (авар. яз. Пахъ – куча, лепешка), что, по свидетельству старожилов, и легло в основу наименования местности, а также названия тухума, располагавшегося здесь. Согласно местному преданию, этот тухум в основном занимался скотоводством и вполне преуспевал в этом, но лишь до прихода татаро-монголов, которые, обосновавшись поблизости (окрестности современного с. Аймаки ныне Гергебильского р-на), обложили их налогом. Чтобы освободиться от уплаты дани, Пахлисел, оставив свое поселение, в свою очередь присоединились к тухуму Баарбакхулал.

Тухумы Хундакурмисел и Бакдакурмисел располагались в местности Курми (ныне окрестности современного п. Курми, Гергебильской ГЭС), Хундакурмисел – на теневой стороне, а Бакдакурмисел соответственно – на солнечной.

Современный Гергебиль.

Тухум Инкулал до присоединения к Баарбакхулал населял местность Раци майдан. Здесь гергебильцы до недавнего времени добывали глину для заделывания каменных стен своих жилищ (авар. яз. рации – замазывание, заделка).

Тухумы Адмаардисел и Хоркамаардисел изначально обосновались на горах Адмеэр и Хоркамеэр (Верхняя гора и Нижняя гора).

К основателям тухума Барбарал легенда относит газиев (борцов за веру), которые построили крепость и охраняли один из проходов через Гергебиль в местности Дебатль. До сих пор в Гергебиле этот род – один из почитаемых.

До наших дней сохранились остатки поселения тухума Хаш-кулал в местности Арада Абухна (авар. яз. Арада АбухIна – В конце Абухна) – окрестности современных гергебильских садов у подножья горы Хунда (Хьунда мегIер). Ущелье рядом с этим поселением гергебильцы называют Ростал кал (авар. яз. РостIал кIал – ущелье села), гора же Хунда получила своё название благодаря тому, что её склоны постоянно закрыты тенью (авар. яз. хьунлъи – теневая сторона), снег весной здесь тает в последнюю очередь. Своё название этот тухум, согласно рассказам старожилов, получил благодаря изобиловавшему хворосту (авар. яз. хъашкIи – хворост) в местности поселения, да и в настоящее время здесь произрастают довольно-таки густые заросли кустарников.

Согласно преданию, представители тухума Жар-жаби (проживавшие в местности Натаб) латеральную аффрикату лъ [тл] литературного аварского языка произносили как хь. Местность, где расположились Баарбакхулал, они называли Хьарде гали, на современном аварском языке это бы звучало как Лъарде гали (Шаг на речку). Вот почему, как утверждают старожилы села, после слияния тухумов место поселения стало называться Харгали (Хьаргали), постепенно название трансформировалось в Харгаби (Хьаргаби), так в основном современные дагестанцы называют селение Гергебиль на своих родных языках. Однако с нашей точки зрения верна следующая этимология этого названия: Лъаргалиб от лъар – речка, либ – локатив[14], т. е. в переводе на русский язык «У речки», трансформировавшееся в дальнейшем в Хьаргаби.

В настоящее время известно множество тухумов, позже присоединившихся к гергебильскому открытому обществу. Среди них: переселившийся в Гергебиль во время имамата Шамиля даргинский тухум, состоявший из 20 семей, тухумы плененных во время походов на Грузию, а также тухумы Кушкандил и Ан-дули. Родоначальники последних двух – русские пленные времен Кавказской войны Константин и Анатолий. Сохранились развалины построенных ими мельниц. В частной книжной коллекции жителя Гергебиля Гаджи Ансарова хранится рукопись, переписанная в месяц шавваль 1313 г.х. (16 марта – 13 апреля 1895 г.) Мухаммадом сыном Куштанти ал-Каркаби (из с. Гергебиль). Таким образом, мы видим, что представители «пришлых» тухумов входили в состав сельского общества и наряду со всеми принимали участие в его жизни.

История объединения так называемых «основных тухумов» Гергебиля в настоящее время остается все еще малоизученной. Так, например, в ходе обработки материала, любезно предоставленного автору местными краеведами, любителями истории и их семьями (А.М. Амирханов, Б.М. Урдашев, М. Абдулкаримов), обнаружились некоторые несоответствия. Некоторые тухумы в одних источниках указываются как одни из первых, слившихся в одно село, а в других – как прибывшие извне, т. е. уже после объединения гергебильских поселений.

Местность Курми.

Остатки большинства нами перечисленных ранних поселений в той или иной степени сохранились. Основной формой поселений является ступенчатая с горизонтальным расположением построек (судя по сохранившимся фундаментам), местонахождение – горный склон. Закономерен выбор расположения данных поселений на местности с благоприятными условиями для ведения хозяйственной деятельности, т. е. с наиболее рентабельным для землепашества и скотоводства рельефом, богатым составом почв и т. д. Таким образом, далеко не все гергебильские высоты в ходе хозяйственной деятельности использовались местным населением в полной мере. Более глубокое изучение остатков тухумных поселений представило бы огромный научный интерес при изучении богатой материальной культуры народов Дагестана.

Что касается поселения Харгаби, после объединения ставшего общим для всех тухумов Гергебильской долины, то оно в основном не отличалось от большинства аварских поселений, притом что их путь формирования в основном является общим для народов Дагестана (см.: Исламмагомедов А.И. Аварцы. Махачкала, 2002).

Относительно времени объединения мелких гергебильских тухумных поселений в один крупный населенный пункт, то опять-таки, основываясь на опыте известных дагестанских ученых-историков, можно утверждать, что это произошло приблизительно в X–XI вв. Так, к примеру, ведущий дагестанский этнограф, доктор исторических наук М.О. Османов в своих работах констатировал: «В XI–XIV вв. ослабление родовых (тухумных) отношений, изменение зональной хозяйственной специализации (когда в горах наметился крен к специализации на скотоводстве – с XIII–XIV вв.) и связанное с этим изменение структуры сельскохозяйственных угодий, соответственное перераспределение фондов угодий (в т. ч. по их назначению) повлекли разложение и угасание тухумных поселений и изменения типа расселения. Этот период с XI в. является одновременно и периодом возникновения сельской территориальной общины.

Среди местного населения существует предание, согласно которому в объединении мелких гергебильских поселений главную роль сыграл арабский полководец Абу Муслим. Как отмечал А.И. Исламмагомедов, такого рода предания существуют повсеместно в Дагестане. Он указывал на фактическую несостоятельность этой легенды, опираясь при этом на доводы профессора А.Р. Шихсаидова. Во введении к переводу анонимного арабоязычного сочинения о распространении ислама в Дагестане – «История Абу Муслима» А.Р. Шихсаидов раскрывает суть данного вопроса: «Абу Муслим, сыгравший выдающуюся роль в свержении династии Омейядов и приходе к власти Аббасидов в 750 г., в Дагестане не был. Абу Муслимом стали называть Масламу, арабского полководца, правителя Ирака и Хорасана, совершившего в 91/709-10 гг. и 113/731-32 гг. разорительные походы на территорию Дагестана». Далее выдвигается предположение, что «… начало Х в. – это время составления сочинения («История Абу Муслима». – З.И.), поскольку именно в этот период берут начало такие явления, как строительство мечетей, разукрупнение политической власти, рост значения отдельных селений, образование крупных населенных пунктов».

Основная причина объединения гергебильских тухумных поселений в одно крупное, на наш взгляд, была, скорее всего, общая для большинства дагестанских сел. Это необходимая мера для защиты от внешней агрессии.

Таким образом, на примере истории возникновения селения Гергебиль мы можем наблюдать процесс трансформации дагестанского небольшого родственного (тухумного) поселения в крупную сельскую территориальную общину.

Как уже было указано ранее, поселение Гергебиль, ставшее со временем общим для всех местных тухумов, располагалось на холме у берега речки Аймакинки (ГIаймакдерил лъар), перед проходом из Аймакинского ущелья (длина его 6 км, в средней части борта ущелья поднимаются над дном на высоту до 900 м). Ущелье богато множеством пещер, согласно воспоминаниям старожилов, две из них, расположенные недалеко от поселения, в давние времена служили убежищем. В случае угрозы нападения неприятеля на селение детей поднимали по круче и прятали в пещерах, причем девочек отдельно от мальчиков.

Вокруг селения на господствующих высотах находились сторожевые башни, также располагавшиеся на границах с соседними аулами. По преданию, в стародавние времена на гергебильских землях существовала своеобразная система оповещения об угрозе территориальной безопасности. В случае появления неприятеля в Гергебильской долине зажигались сигнальные огни, и местные жители узнавали об этом задолго до его приближения к самому селению. Существует предание, что селение было огорожено стеной, а на въезде в него стояли ворота, которые запирались на ночь и охранялись сторожами. Таким образом, в то время Гергебиль являлся селением с характерной для большинства горных поселений ступенчатой структурой и горизонтальным расположением построек по южным склонам горы, представлявшим собой своего рода оборонительный комплекс.

Приблизительно до конца XVIII в. относительно небольшой отрезок времени гергебильцы подчинялись Мехтулинскому хану, а затем присоединились к Койсубулинскому вольному обществу – одному из густонаселенных аварских союзов. По этому поводу сохранилось сообщение А.П. Щербачева: «Деревня Хергевиль, принадлежавшая прежде хану Мехтулинскому, в недавнем времени отклонилась от него и присоединилась к вольному Койсубулинскому обществу».

Однако Гергебиль все же находился в экономической зависимости от феодальных владетелей. Гергебиль, также как и другие села Койсубулинского союза: Кикуни, Балахани, Гимры, Унцукуль, Чирката, Харахи, Харачи, Орота, платили шамхалу Тарковскому за пользование горами. За позволение пасти скот каждые четыре года общество селения Гергебиль предоставляло по одному барану от двора.

Во времена имамата Шамиля земли Гергебиля и соседнего Кикуни, а также их окрестности относились к байтумалу (казне). Здесь произрастало много фруктовых деревьев и было много пашен, где сеяли кукурузу и другие культуры. Когда шел сбор урожая фруктов и зерна, управляющий байтумаллом Малла из Могоха отправлял основную часть имаму, но и у себя оставлял зерно в большом количестве, чтобы кормить лошадей имама, которые на зиму посылались к нему. На гергебильских землях в местности Уркасхуни (УркасхIуни) в то время занимались изготовлением пороха.

Находясь на пересечении путей между Мехтулинским и Аварским ханствами, а также между Койсубулинским обществом и Казикумухским ханством, т. е. на стратегически важном участке, этот аул представлял огромное значение для обеих воюющих сторон.

Осенью 1833 г. под руководством Клюки фон Клюгенау была реконструирована дорога между селениями Хаджалмахи и Гергебиль. В 1836 г. уже под руководством генерала Реута была также отремонтирована дорога, лежавшая через Аймакинское ущелье. Она открывала более короткий путь до города Темир-Хан-Шуры и тем самым являлась важнейшей артерией, связывавшей царские войска на равнине и в горах.

С целью восстановления прерванного в то время сообщения с Аварией в феврале 1842 г. под командованием генерала Фезе Гергебиль был занят царскими войсками. В «Истории Апшеронского полка» этот аул, представший перед русским отрядом, описывается следующим образом: «С рассветом 20-го числа отряд стал спускаться с горы Бахтуритау, недалеко от подножья которой расположен Гергебиль. Этот аул построен на конусообразной крутой скале, на которой амфитеатром стояло более 600 сакель. Жители и мюриды укрепили аул завалами и башнями; ряд завалов они устроили по гребню высоты, имевшей вид огромного вала, отделенного от Гергебиля с юго-восточной высоты глубоким оврагом – продолжением Аймакинского ущелья. Этот природный вал, вместе с завалами и башнями, совершенно преграждал доступ к аулу на пространстве от Бахтуритау до Казикумухского Койсу, а далее упирался в скалистый хребет горы Кулхи. Но неприятель не ограничился этими преградами: в 3,5 верстах впереди он выбрал весьма сильную позицию; она состояла из ряда отвесных скал, тянувшихся на расстоянии 2-х верст и упиравшихся флангами в глубокие пропасти; существовала только одна тропинка в центре этой позиции, она проходила по дну ущелья Мехикхан-Калт у (авар. яз. Магъилъан Klanmly от мггъ – пашня, сад; кIалтIу – проход, ворота. – З.И.), но и её горцы могли обстреливать перекрестным огнем».

Однако, несмотря на отчаянное сопротивление, под натиском неравных сил оборона Гергебиля, руководимая Магомед-Мирзой Карахским (из общества Карах, ныне Чародинского р-на РД), понеся огромные потери, пала. После взятия Гергебиля по распоряжению генерала Фезе здесь было построено укрепление, состоявшее из 3 оборонительных пунктов: «главное укрепление в садах, между Гергебилем и мостом через Казику-мухское Койсу – оно предназначалось для обстреливания аула; мостового укрепления на Казикумухском Койсу и такое же на Каракойсу Все три пункта соединялись крытыми ходами. Гарнизоном назначалась рота и два полевых орудия».

Во время Кавказской войны Гергебиль попеременно контролировался обеими противоборствующими сторонами, но наиболее важные сражения за это селение произошли в 1843, 1847 и 1848 гг. Подробное освещение событий, происходивших в то время, могло бы лечь в основу отдельного научного исследования, мы же в данной статье предпримем попытку вкратце осветить ход событий.

24 октября 1843 г. отряд мюридов с тремя орудиями, возглавляемый наибом Ке бед – Магомедом Телетлинским (из с. Телетль ныне Шамильского р-на РД) окружил укрепление, охраняемое гарнизоном майора Шаганова. Помощь гарнизону не прибыла ни со стороны князя Аргутинского, опасавшегося оставить без контроля неспокойные в то время Акушинское (ныне Акушинский р-он РД) и Цудахарское (ныне Левашинский р-он РД) общества, ни со стороны отрезанного от главных сил Аварского отряда генерала Пассека. Во время военного совета в отряде генерала Гурко, наблюдавшего картину военных действий с Кутишинских высот (с. Кутиша ныне Левашинского р-на РД), было принято решение «пожертвовать Гергебилем». После двенадцати дней осады крепость была взята горцами.

Проход в Аймакинское ущелье.

Пещеры в Аймакинском ущелье (фото автора).

В июле 1844 г. не пострадавшее во время прошлогодних военных действий селение ожидала довольно-таки плачевная участь.

Вечером 23 июля 1844 г. солдаты одного из батальонов Апшеронского полка занесли внутрь горских сакель сухие дрова, солому и перед отходом войск, в полночь, подожгли Гергебиль, оставленный жителями селения.

Наступили 1845–1846 гг., относительно спокойные для гергебильцев. Оказавшись на время в стороне от театра военных действий, они занялись восстановлением своего селения. Но впереди их ожидали другие жестокие битвы.

Среди основных задач, возложенных на Дагестанский отряд главнокомандующим князем Воронцовым в 1847 г., являлось: «1)…наблюдение за горными обществами, лежавшими за Койсубулинским хребтом; 2) охранение края и сообщений между всеми пунктами Северного Дагестана и 3) содействие войскам Кумыкской плоскости в случае вторжения неприятеля…».

В то же время хорошо осведомленный о планах противника имам Шамиль, в свою очередь, тоже не бездействовал. Под его руководством началось тщательное укрепление аула Гергебиль – одного из основных плацдармов горцев.

Рассказ об обороне Гергебиля в 1847 г. невозможен без повествования о молодом наибе имама Шамиля – Идрисе Гергебильском. Согласно местным сказаниям, восемнадцатилетний Идрис вместе со своим отцом и старшим братом был участником ранней обороны Гергебиля. Во время одной из ожесточенных схваток погибли отец и брат Идриса. Чтобы сохранить единственного оставшегося в живых мужчину в семье, мюриды вывели его из боя в безопасное место. Скорее всего, речь идет о боях за Гергебиль в 1842–1843 гг. Таким образом, мы можем допустить, что в 1847 г. Идрису Гергебильскому было 23 года, хотя есть предположение, что ему тогда шел 25 год, впрочем, получившаяся разница, на наш взгляд, не является столь существенной. Можно сказать, что он родился предположительно в 1823–1824 г.

Итак, в 1847 г. работы по укреплению аула Гергебиль были организованы Идрисом Гергебильским. Устройством оборонительных сооружений руководил мастер Юсуп-хаджи, среди народа в то время он был известен, как Кала-хаджи (авар. яз. Хъала – крепость). Также среди нескольких сотен мюридов, прибывших на помощь в подготовительных работах, был и Джабраил Унцукульский (из с. Унцукуль, ныне административного центра одноименного р-на РД).

Гергебиль был обнесен каменной стеной, толщина которой достигала около 1 м, высота – 3 м, также были возведены пять боевых башен. Помимо этого, вдоль стен во многих местах были устроены траверсы (преграда из толщи земли для защиты при продольном обстреле) и блиндажи для защиты от навесного огня. Не считая крепких завалов и каменных укреплений с узкими бойницами и подземными ходами, была подготовлена многоярусная оборона: «волчьи ямы» и сакли с фальшивыми крышами, в которые должны были проваливаться нападавшие, а также резервуары для воды (один из них находился у башни перед Аймакинским ущельем).

Гергебиль. Гравюра Г. Гагарина. XIX в.

В Гергебиль, ставший крупным оборонительным комплексом, непрерывно прибывало подкрепление, к моменту наступления противника численность новоприбывших достигала около 1700 человек. Все дееспособное население было объявлено «гарнизоном» крепости, во главе которого был поставлен молодой Идрис Гергебильский. Старики, дети и имущество гергебильцев были отправлены в селения Кудутль (ныне Гергебильского р-на РД) и Аракани (ныне Унцукульского р-на РД).

Отряды мюридов были расположены в окрестностях гергебильских садов. В полную боевую готовность были приведены все близлежащие аулы. Сохранилось письмо Идриса Гергебильского, адресованное Кади-Мухаммаду из Маали (ныне селение Гергебильского р-на), Ашахану из Гоцатля (ныне селение Хунзахского р-на) и Малле из Могоха, в котором он призывает их «прибыть сюда со всеми своими людьми».

В начале мая 1847 г. царское командование в свою очередь начало претворять в жизнь намеченные планы. После прокладки дороги между селениями Буглен и Дженгутай (ныне Буйнакского р-на РД) через Охли (ныне Левашинского р-на РД) войска получили возможность выступить в поход.

10 мая отряд генерал-лейтенанта князя Бебутова, состоявший из двух Апшеронских батальонов, Дагестанского и Ширванского батальонов, разбил лагерь перед Гергебилем. После осмотра дороги к селению князь Бебутов пришел к заключению, что при тяжелом спуске орудий в случае отступления отряда подъем их станет невозможным. Для взятия Гергебиля были необходимы приготовления и довольно значительный запас артиллерийских снарядов, поэтому была организована коммуникация для подвоза подкрепления и продовольственных запасов. Затем отряд перешел в селение Хаджалмахи, откуда дорога в.

Темир-Хан-Шуру была удобнее. Несмотря на постоянные нападения горцев, начались разработка дороги к Гергебилю и постройка моста в соседнем Ташкапуре (ныне Левашинского р-на РД). 1 июня Дагестанский отряд под командованием самого князя Воронцова выступил из Хаджалмахи и, подойдя к Гергебилю, расположился лагерем на высотах. Позже к нему присоединилась часть Самурского полка под командованием князя Аргутинского, который расположился вблизи гергебильских садов.

4 июня Воронцов принял решение начать штурм аула. Утром, ворвавшись через пробитую артиллерией брешь в южной стене укрепления, солдаты встретили за стеной «многочисленного неприятеля и совершенно непредвиденные препятствия» – те самые улицы из сакель с фальшивыми крышами. Солдаты проваливались в них и падали на кинжалы мюридов. С яростью бросились горцы на ворвавшихся в нижний Гергебильский квартал апшеронцев, все пошло в ход во время этой схватки – штыки, шашки, кинжалы и пистолеты. Такая же участь ожидала и атаковавших по лестницам с северного угла стены.

Объезжая позиции горцев, Идрис Гергебильский постоянно контролировал ситуацию, подбадривал горцев, следил за тем, чтобы разрушенные стены по возможности восстанавливались. В свою очередь, за всем происходящим с высоты горы Ипута наблюдал имам Шамиль. О том, что имам был доволен действиями своего ставленника, свидетельствуют полученные им награды. После первого же дня обороны Идрис получил желтую чалму наиба, орден и письмо, в котором имам поручал ему днем оборонять село, а ночью совершать нападения на противника. По ночам защитники Гергебиля, действительно, совершали вылазки, приводя в негодность штурмовые башни, а другая часть мюридов, засевших в густых гергебильских садах, беспрерывно обстреливали русский лагерь, угоняли лошадей и совершали другие диверсии.

После неоднократных злополучных атак, изумленный стойкостью горцев, князь Воронцов понял, что взятие аула возможно только при огромных потерях и что единственно возможный выход из сложившейся ситуации – это полное уничтожение его артиллерией. Но «…запас снарядов, казавшийся вполне достаточным, истощился, а подвоз новых требовал нескольких недель». К тому же холера, распространившаяся еще в начале похода в Дагестанском отряде, перешла на расположенный в гергебильских садах Самурский отряд. Что, в принципе, и спасло тыл русских войск от нападения сил Шамиля, намеревавшегося ударить по нему.

Карта осады Гергебиля.

Но имам был предупрежден о разразившейся в лагере наместника эпидемии холеры и не стал рисковать, хорошо зная, что болезнь и без его помощи одолеет противника. Да и в самом ауле разнесся слух, что в источниках, откуда брали воду защитники крепости, тоже найдены трупы умерших от холеры. Схватки стали еще яростнее, так как защитники уже боролись не только с отрядами Воронцова, но и с наступающей к ним эпидемией.

Хотя, возможно, и холера, и исчерпанный запас снарядов были только оправданием позорного отступления, но, как бы то ни было, 6 и 7 июня была проведена завершающая мощная бомбардировка Гергебиля всеми оставшимися запасами снарядов. А 8 июня царские войска снялись с занимаемых позиций, оставив на обильно политой кровью земле трупы животных, пепел костров и брошенные осадные лестницы. Это была самоотверженная победа силы духа, мужества и героизма не только жителей Гергебиля, но и отдавших здесь свою жизнь горцев из самых разных уголков Дагестана и Чечни.

Прибывший имам Шамиль назначил награжденного им до этого серебряным знаком и орденом Идриса Гергебильского наибом всего Койсубулинского общества. Молодой наиб погиб во время другой жесточайшей битвы – обороны Салта (селение ныне Гунибского р-на РД).

Обозленный гергебильской неудачей, наместник Воронцов бросил все свои силы на этот опорный пункт противника. 15 сентября 1847 г., во время последнего штурма этого аула, прервалась столь непродолжительная жизнь смелого наиба Идриса. Известны две версии обстоятельств его гибели. По одной из них, боевые товарищи вынесли его с поля боя и похоронили на берегу реки. Позже была обнаружена могила с надгробием, на котором на арабском языке написано имя Идрис. Именно на эту могилу гергебильцы совершают зиярат, чтобы почтить память своего юного, героически погибшего односельчанина.

Но, согласно другой версии, Пирогов (1810–1881) ампутировал голову погибшего в ходе штурма Идриса. Как настоящий врач, по свидетельствам современников, Пирогов не делал различия между «своими» и «чужими», оказывая необходимую помощь всем, кто в ней нуждался, включая пленных горцев, найденных в руинах Салта. Но наиба Идриса спасти он не смог. Пирогов вернулся в Петербург с большим багажом. Ученые восторгались блестящими результатами его операцией с применением эфирного наркоза в боевых условиях. А обыватели толпились у анатомического театра, где был выставлен привезенный Пироговым необыкновенный трофей – череп убитого наиба Идриса. Правда, привез он его в совершенно иных целях – для изучения антропологического типа кавказских горцев.

На место Идриса Гергебильского имам Шамиль назначил койсубулинским наибом выходца из селения Чох, участника взятия Гергебиля в 1843 г. Закарью Нахибашева.

Вслед за селением Салта русское командование вновь обратило свои взоры на Гергебиль. В «Истории Апшеронского полка» раскрывается принципиальное значение этого выступления для царского командования: «… Уничтожение Гергебиля, представляющего из себя один из опорных пунктов при вторжениях неприятельских партий в наши пределы, являлось задачей первой важности; но самое главное – необходимо было поднять в горах престиж наш, пошатнувшийся вследствие испытанной неудачи. Правда, вскоре после того мы взяли Салты, но это обстоятельство нисколько не повлияло на умы горцев, гордых сознанием своего успеха под Гергебилем».

Предвидя скорый карательный удар по Гергебилю, имам Шамиль поручил наибу Хаджи-Мураду заняться подготовкой к отражению ожидаемого нападения, также он приказал выбрать позицию между Гергебилем и Кикуни и укрепить её. Такой позицией была выбрана одна из гергебильских гор – Ули (в русскоязычных источниках в основном название этой высоты дается как Улиаб, в данной же статье оно приводится согласно произношению местных жителей). Здесь был поставлен редут с крепостным орудием, а вокруг него 30 укрепленных сакель, в которые были заселены жители селения Кикуни, что вполне объяснимо, так как сами гергебильцы готовились к обороне своего аула. Гергебильская крепость (авар. яз. Хьергебдил хъала) была обнесена каменной стеной с оборонительной башней. Подъем к горе Ули был хорошо укреплен, проход к ней был только по одной тропинке. Также были проведены всевозможные восстановительные работы в самом полуразрушенном Гергебиле.

Помня прошлогодний неудачный опыт, царское командование на этот раз со всей серьезностью отнеслось к подготовке наступления. 9 июня 1848 г. к Гергебилю подошел князь Аргутинский с двумя батальонами апшеронцев и шамхальской милиции.

Вскоре горцам пришлось оставить сады, свободным остался только один проход из Гергебиля – через Аймакинское ущелье, который вскоре тоже был перекрыт. К 5 июля аул был полностью окружен. На рассвете 7 июля 1848 г. царские войска заняли Гергебиль.

По предложению князя Аргутинского, поддержанного главнокомандующим Воронцовым, было принято решение о его полном разрушении. Через восемь дней после завершения вырубки лесов Гергебиль был полностью разрушен: часть – артиллерийским огнем, а оставшаяся – взорвана минами.

Что касается крепости, построенной наибом Хаджи-Мура-дом на высоте Ули, то во время штурма Гергебиля она осталась в стороне, так как все силы царских войск были брошены по ту сторону реки, на само селение. Да и после его взятия русское командование во избежание потерь не посчитало необходимым штурмовать хорошо укрепленную неприступную крепость. Она стала убежищем для уцелевших защитников и жителей Гергебиля.

Наибом в крепости был назначен Абакар-хаджи, о котором в своих воспоминаниях Абдурахман Казикумухский (из с. Казику-мух ныне Лакского р-на РД) в разделе о дагестанских ученых пишет: «Из мухаджиров в Гергебильской крепости (был) ученый-суфий наиб Абакар-хаджи из Акуша». Также в этом укреплении получило прибежище множество других мухаджиров – выходцев из разоренных войной селений. Около тринадцати лет уцелевшие гергебильцы жили на своей горе Ули, находясь в блокаде. 24 июля 1859 г., незадолго до пленения Шамиля, представители поселенцев Гергебильского укрепления явились к царским властям и объявили о своей готовности сдаться.

Период борьбы народов Дагестана против самодержавия широко освещен в творчестве поэта-сатирика, участника тех событий, знаменитого гергебильца Мухаммад-бега сына Омара из рода Танхаловых (1836–1912). Основную часть его творческого наследия составляет ряд произведений, посвященных мужественной борьбе горцев против царизма и воспевающих их героические подвиги: «Сражение за Гергебиль», «Поход в Салта», «Взятие Чоха», «Ахульго», «Наибу Алискади», «Пленение Шамиля», «Побег из Сибири» (стихотворение, посвященное участникам восстания 1877 г.) и другие. «Сражение за Гергебиль» является одним из ранних его произведений, в котором описывается оборона селения в 1847 г. под руководством наиба Идриса Гергебильского. Во время этих событий Мухаммад Гергебильский был посыльным между молодым наибом и имамом Шамилем. Передвигаясь через тыл врага по тайным козьим тропам, он донес письмо Идриса имаму, после чего за выполнение опасного задания Шамиль назвал его, простого пастуха, Мухаммад-бегом.

Гора Ули.

Село Гергебиль, родина наиба Идриса и Мухаммада Гергебильского, несмотря на пережитые потрясения и удары, все же продолжило свою славную историю. Как было уже указано, более десятка лет гергебильцы жили в своём урочище Ули и только в 1860 г. покинули прибежище.

Разрушенный Гергебиль. Снимок 1886 г. Оригинал хранится в Фонде фотодокументов Центрального исторического архива Грузии. Фото предоставлено П. Тахнаевой, за что автор благодарит ее.

Новый Гергебиль (ЦIияб росу). Снимок 1886 г. Оригинал хранится в Фонде фотодокументов Центрального исторического архива Грузии.

Фото предоставлено П. Тахнаевой.

Известно, что после административных реформ 1867 г. в Дагестане были образованы округа, которые в свою очередь были разделены на наибства. Общество селения Гергебиль входило в Куядинское наибство Гунибского округа.

В 1860 г. рядом с разрушенным аулом (авар. яз. Шунта росу – развалившееся селение) было построено новое село (авар. яз. – Щиябросу), вокруг него и разросся современный Гергебиль. В этом же году была заложена функционирующая по сей день соборная мечеть. Позже в Гергебиле наряду с последней действовало четыре квартальные мечети.

Центром Гергебиля, как и у всех аварских селений, была площадь, годекан. Эта обязательная архитектурная деталь ярко выражена в самой планировке селения. Дома вокруг нее расположены кольцеобразно, образуя замкнутый круг, прорезанный лучеобразно расходящимися улицами, которые соединяли все кварталы. Относительно давними гергебильскими кварталами можно назвать: Жаниб авал (Внутренний квартал), Бакхул авал (Бакълъул авал – Солнечный квартал), Ручабах авал (Ручабахъ авал – Квартал у загонов для скота), Гохил авал (ГохIил авал – Квартал на холмах), Чунтараб авал (ЧIунтараб авал – Разваленный квартал). Гораздо позже (примерно с середины ХХ в.) гергебильские жилые кварталы заняли бывшие пахотные участки и пастбища: Асахарах (Аса лъарахъ – Выше речки), Хоркахарах (Гъоркьа лъарахъ – Ниже речки), Габурхуданаха (Габурлъуда нахъа – За перешейком), Ачиарада (ГIачи арада – У верхнего края скота, т. е. пастбищ).

Гергебиль в наше время.

Но недолго продлился этот «мирный» период жизни аула Гергебиль. После пленения имама Шамиля по всему, казалось бы, «покоренному» Дагестану в 70-80-х годах XIX в. постоянно вспыхивали восстания горцев. Самым крупным вооруженным выступлением, «заключительным аккордом героической борьбы за волю гор Кавказа» стало восстание 1877 г.

Началом всеобщего восстания в Дагестане считается 29 августа 1877 г. В этот день вооруженные жители селений Гергебиль, Хвартикуни и Кикуни во главе с Мухаммадом-хаджи Кикунинским (из с. Кикуни) напали на военный пост у Георгиевского моста. Это была ответная реакция на избиение накануне царскими солдатами семи жителей Гергебиля и Хвартикуни, направлявшихся на Хунзахский базар для продажи абрикосов. Большая часть солдат была убита на месте, лишь единицы уцелевших добрались до Гуниба и сообщили о случившемся. Вскоре восстание охватило Гунибский и Даргинский округа, распространившись затем по всему Дагестану. Это восстание, центром которого стало селение Согратль, было жестоко подавлено царскими властями.

Среди высланных и погибших во время восстания были и гергебильцы. Что касается шейха Мухаммада-хаджи Кикунинского (1835/36–1913), духовного преемника Абдурахмана-хаджи Согратлинского (из с. Согратль ныне Гунибского р-на РД), вставшего тогда во главе отряда гергебильцев, то после поражения восстания он скрывался в горах. Однако 29 сентября 1889 г. был схвачен царскими властями и препровождён в крепость Гуниб. 11 октября 1889 г. его отправили в пожизненную ссылку в город Иркутск. В ссылке Мухаммад-хаджи Кикунинский женился на Хаве, вдове одного из участников восстания – уроженке селения Гергебиль. Оказавшись беспомощной на чужбине, с ребёнком на руках, женщина, как гласит предание, сама попросила Мухаммада-хаджи взять её в жёны. Когда в 1893 г. мюриды устроили ему побег из ссылки, шейх вернулся в Дагестан вместе со своей семьёй.

Аул Гергебиль (начало XX века).

Однако возвращаться в родное селение было рискованно, и Мухаммад-хаджи некоторое время остался жить в соседнем с. Гергебиль. Там он некоторое время жил в родительском доме жены. Возможно, причина выбора убежища заключалась в том, что большинство мюридов и доверенных лиц шейха проживало в близлежащих селениях – в самом Гергебиле, Кикуни, Хаджалмахи, Аймаки и др. Из Гергебиля также было легче поддерживать связь со своими односельчанами и родными.

Сохранились воспоминания старожилов о том, каким уважением пользовался шейх Мухаммад-хаджи среди гергебильцев (вплоть до того, что каждое утро подметалась дорога, по которой он ходил в джума-мечеть, и т. д.). Существует также множество преданий о его караматах (чудесах, сверхъестественных способностях), свидетелями которых становились люди, окружавшие шейха.

Вскоре после побега из Сибири накшбандийский шейх Мухаммад-хаджи со своими родственниками и мюридами нелегально переправился в Турцию, где вместе с племянником Шарапуддином Кикунинским, ставшим позже не только зятем, но и его преемником, основал крупное поселение дагестанских мухаджиров (переселенцев) – Гюней-кёй. Оба этих шейха в архивных документах и работах, посвященных эмиграции дагестанцев в страны Османской империи, указываются как одни из главных агитаторов переселенческого движения горцев конца XIX – начала XX вв. Среди эмигрировавших за Кикунинскими шейхами были и гергебильцы, в том числе жена и дочь самого шейха Мухаммада-хаджи, нелегально «скрывшиеся» в Турции 28 октября 1899 г.

В Гергебиле до сих пор стоит дом, в котором жил шейх Мухаммад-хаджи после побега из сибирской ссылки. В настоящее время в жилом доме проживает семья внучатого племянника жены шейха Мухаммада-хаджи – Курахмаева Долгата.

В 1886 г. в Гергебиле проживало 1193 человека (по данным посемейных списков населения Дагестанской области 1886 г.), а в 1890 г. – 1241 (из отчета об обеспечении народного продовольствия по Гунибскому округу).

В конце XIX – начале XX вв. гергебильцы, как и их предки, в основном были заняты садоводством, а урожай свой продавали на местных базарах (в самом Гергебиле, Казикумухе, Левашах, Гунибе, Согратле и др.). В большинстве случаев виноградные лозы и плодовые деревья выращивались по окраинам пахотных участков, на искусственно сооруженных террасах, в виде живых изгородей.

Гергебиль 1900 г.

Часть винограда использовали для производства местного крепкого спиртного напитка под названием «джаба». В вышеуказанном отчете об обеспечении народного продовольствия по Гунибскому округу за 1890 г. указывается, что «лучшая «джаба» выделывается в селениях Кикуни, Гергебиль и Маали». В процессе приготовления «джабы» виноградный сок кипятили до испарения определенного количества жидкости, а после брожения, закупорив, хранили в керамической посуде. Этот способ приготовления вина в настоящее время в Гергебиле практически забыт.

В том же отчете широко раскрывается, с какими трудностями сталкивались земледельцы, титаническими усилиями выращивая свой урожай: «…Сколько поселянин должен приложить стараний и потратить времени, чтобы клочок обработанного им поля, удобренного на известковой почве, дал бы ему вознаграждение за его труд. Этого мало, поле удобрено, засеяно, но раз воды нет, хлебопашец не получит вознаграждения, поэтому труд его увеличивается вдвойне, необходимо провести к полю воду, без чего земля не даст никакой растительности под знойными лучами солнца и раскаленных окружающих скал. Вспахотные (пахотные. – З.И.) поля населения расположены на скалах и террасах гор, и перепадающих дождей далеко недостаточно. Труд по обработке поля, за исключением его пахоты, всецело лежит на женщине, которая лелеет его, как мать своего ребенка, она заботится поливкою, уничтожением всякой сорной травы, несколько раз пока созреет хлеб, и затем уборкою его, она же несет его на себе или везет на себе на гумно, и тут же только в молотьбе принимает участие глава семейства. Когда же хлеб собран в зерно, тогда только можно считать его собственным, до того же времени трудно на него рассчитывать вследствие частых градобитий и дождевых ливней, от которых горные потоки, смешанные с грязью, образуют массу густой жидкости под названием «сели», которая на пути своем уничтожает все, даже иногда хозяин не узнает и места того. И это бывает в горах сплошь и рядом».

Гергебильские женщины. Начало XX в. Фото Проскурина-Горского. Хранится в библиотеке Конгресса США.

Действительно, летом в Гергебиле очень жарко, и посевы нуждаются в неоднократном поливе. Интересна история прокладки ирригационного канала для полива земель, на которых расположены современные гергебильские сады. Изначально, помимо пашен на окрестных горах, гергебильцы, как и все горцы-земледельцы, обрабатывали земли, которые в настоящее время называют Махитль бак (Магъилъ бакI от мегъ – пашня, сады; бакI – место). Но приблизительно в конце XIX в. встал вопрос о возделывании земли, на которой расположено большинство современных гергебильских садов (разбитых колхозниками гораздо позже), именуемой местными жителями Абухна (АбухIна). Тогда под руководством местного наиба Закарьи Нахибашева был проложен оросительный канал, несущий речную воду начиная с садов, граничащих с хаджалмахинскими землями с теми, которые расположены перед самим Гергебилем.

По преданию, практичные горцы прибегли к довольно-таки хитроумному способу решения проблемы. От выбранной начальной точки, соединяющей канал и Казикумухское Койсу (рахъил бетIер – «голова» канала), в нужном направлении был направлен осел. Вопреки закрепившейся за ним репутации глупого животного, он повел себя очень умно и полностью справился с поставленной задачей. Дело в том, что вьючное животное всегда выбирает удобный для себя путь и по возможности не пойдет в гору, а только наоборот. Поток же воды, направленный по спуску, несомненно, быстрее достигнет нужного места. Таким образом, осел оказался лучшим ирригатором: канал, проложенный по намеченной им прямой, до сих пор служит гергебильцам.

Оросительные каналы строились коллективными усилиями и являлись общественной собственностью, как и вода. Распределение воды осуществлялось согласно адату (обычаю).

В работе М.А. Агларова, посвященной сельской общине Нагорного Дагестана в XVIII – начале XIX в., описывается способ распределения воды для полива, принципам которого придерживаются в Гергебиле и в настоящее время. «В Гергебиле существовал так называемый «порядок Салмана». Распределение воды происходило по жребию. Для жеребьевки село делилось на четыре части по четырем авалам (кварталам). Во время жеребьевки людей уравнивали по всем авалам так, чтобы в каждый квартал включалось четверть населения аула. Затем в каждом квартале люди делились на еще более мелкие группы, примерно по 25 человек; эти группы называются «рикьи» (от слова «рикьизе» – «делить»). Число «рикьи» равнялось числу основных каналов («рахъал»), расходившихся от главного канала у «магъил кIалтIу» (ворота «мегъ»). В Гергебиле пятнадцати основным каналам соответствовали пятнадцать «рикьи». Жеребьевку проводили в каждом «рикьи» отдельно, предварительно пронумеровав претендентов по порядку. Если жребий падал, скажем, на 4-й номер, очередь на «дневную воду» получали 4, 5, 6, 7…25, 1, 2, 3-й и т. д. по кругу, а на «ночную воду» – 4, 3, 2, 1, 25, 24-й и т. д. в обратном порядке. Соответственно все лето в «рикьи» очередь на воду шла по кругу, где каждый по своей очереди получал то «ночную», то «дневную воду». Гергебильский режим водопользования называют «Салманил гIадлу» (порядок Салмана), т. е. за данной системой водопользования закрепилось имя реформатора».

Укрытие для путников (Паж). Фото З.Б. Ибрагимовой.

Необходимо указать, что одним из основных вопросов общественного жизнеобеспечения не только в Гергебиле, но и в большинстве дагестанских сел являлось проведение сельскохозяйственных работ в строго регламентированном порядке. Сроки проведения полевых работ в Гергебиле устанавливались на общественных сходах, проводившихся в основном на годе-кане с участием всех мужчин старше пятнадцати лет, женщины в этих собраниях не участвовали.

В работе «Аварцы» А.И. Исламмагомедов описал существовавший порядок сбора урожая винограда: «До начала уборочных работ решением старейшин объявляли День открытия сада («Ах биччараб къо»). В этот день с восходом солнца люди собирались у соборной мечети. Сельский имам читал молитвы, желал удачи, произносил проповедь, и после всеобщего чтения первой суры Корана («Открывающая» – «Сурат ал-Фатиха») дети бегом бежали в сад. В этот день их никто не ограничивал, виноград есть могли у кого угодно и немного забрать с собой. За детьми в сад спешили и хозяева…». «Если урожай доходил до 60 условных мерок (существовала специальная корзина), то с каждой десятой выделяли одну, все собранное относили к мечети. Там его раздавали тем, у кого не было виноградника. Из соседних селений, зная, в какой день намечено «открытие сада», в Гергебиль приходили люди и садились у дороги, расстелив палас. Хозяева давали кто как – это вид садака (пожертвования. – З.И.), и гости увозили с собой довольно много (две полные корзины для осла) винограда».

Продукты садоводства и виноградарства использовались гергебильцами не только для личного потребления, но и для продажи, обмена на зерно, мясо, молочные продукты – масло и сыр.

Повторяя традиции отцов, современные гергебильцы и в настоящее время расширяют свои и так обширные фруктовые сады. Но они не забывают и о памяти своих предков. В Гергебиле сохранилось множество мест, связанных с историей села. Помимо посещения могил своих прямых предков, здесь принято совершать обряд зиярата (посещения) на местные многочисленные поминальные места. Даже ненароком проходя мимо них, местные жители читают подобающие молитвы. Вокруг селения расположено множество таких поминальных мест, связанных с личностями святых, газиев, шейхов, а также погибших во время Кавказской войны. На наш взгляд, стоит обратить внимание на некоторые из них.

В местности Курми находится зиярат, считающийся среди гергебильцев одним из самых значимых, он известен как место захоронения арабских газиев, распространявших здесь ислам. Согласно преданию, это захоронение арабского шейха-миссионера Абдулфатаха ал-Аснави, прибывшего сюда из Казикумуха. У его могилы построен зиярат – просторная комната, в которой верующие могут совершать молитвы и все подобающие обряды[15].

Другой зиярат находится в местности Натаб рядом с местным медресе. Гергебильцы считают, что здесь тоже похоронен шейх, имя его уже никто не помнит. По преданию, как-то от близлежащей скалы оторвался камень, покатившись вниз, он полностью покрыл могилу, чтобы нечистоты не могли попасть на место захоронения святого. Действительно, в настоящее время здесь лежит камень длиной около 2,4 м, шириной около 1,8 м и высотой около 1,5 м (высота части, находящейся над поверхностью земли). Считается, что благодаря покровительству шейха над этим местом, не доходя до Гергебиля, рассеиваются грозовые тучи, несущие разорительные ливневые дожди. Недалеко расположено небольшое захоронение погибших в сражениях газавата.

Зиярат Абдулфатаха ал-Аснави в местности Курми.

Захоронение времен Кавказской войны напротив урочища Ули.

Как уже ранее отмечалось, на Гергебильских землях находится множество захоронений времен Кавказской войны. Гергебильцы называют их могилами газиев (авар. яз. – Гъазизабазул хобал). В большинстве случаев они огорожены, на надмогильных камнях не встречается каких-либо записей, что вполне объяснимо обстоятельствами захоронений.

Одно такое крупное захоронение расположено напротив остатков Гергебильской крепости на горе Ули, на противоположном береге реки. Здесь на площади около 750 квадратных метров находится более 200 могил горцев, погибших в освободительной борьбе против царизма.

На восточном склоне возвышенности, на которой располагалось селение, разрушенное во время Кавказской войны, на месте гибели похоронен один из защитников Гергебиля в 1847 г. – сотник Джарбай Гергебильский (Джарбай Гъазияв).

В местности Роста наха (Pocmla нахъа), около скалы Чулана (авар. яз. – Чупанил къури), также на участке площадью около 200 квадратных метров находятся могилы героических защитников Гергебиля.

Зиярат сотника Джарбайа Гергебильского.

Кладбище в местности Асахарах.

Надпись на стене соборной мечети в Гергебиле.

Интересна история небольшого кладбища в местности Аса-харах (Асалъарахъ). Согласно сведениям информаторов, здесь захоронены гумбетовцы (уроженцы Гумбетовского р-на РД). Участок, на котором расположено это кладбище (около 300 квадратных метров), сельчане похороненных здесь выкупили у гергебильцев, т. е. по закону шариата фактически это уже не гергебильская земля.

Местные старожилы утверждают, что аул Гергебиль три раза был подвергнут разрушению. На стене местной соборной мечети сохранилось несколько записей, одна из них – о разорении, уже после Кавказкой войны: «Разорена неверными эта соборная мечеть в 1339 (1920 г. – З.И.), а восстановлена в 1343 (1924–1925 гг. – З.И.), написавший буквы – кадий Ахмад, а хозяин камня – Саадулах».

К сожалению, в рамках одной статьи невозможно полностью осветить всю историю села. В данной же работе предпринята попытка сделать небольшой экскурс в историю селения Гергебиль.

Литература.

Абдулкаримов М. Тарих бечедабги, мискинабги букIуна // Церехун. Гергебильская районная газета. № 27. С. 2.

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний Саййида Абдурахмана, сына устада шейха тариката Джамалуддина ал-Хусайни о делах жителей Дагестана и Чечни / Пер. с араб. М.-С. Саидова. Редакция перевода, подготовка факсимильного издания, комментарии и указатели А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова. – Махачкала, 1997. – С. 81, 147.

Агларов М.А. Сельская община в Нагорном Дагестане в XVII – начале XIX в. – М., 1988. – С. 54–58.

Алиев Б.Г., Умаханов М.-С.К. Историческая география Дагестана XVII – нач. XIX в. Махачкала, 1999. – С. 235, 294.

Богуславский Л. История Апшеронского полка 1700–1892. – С.-П/б, 1892. ГАРД. Ф. 66. Оп. 1. Д. 65. Л. 52–60.

Ибрагимова З.Б. Мухаммад-хаджи и Шарапуддин Кикунинские – суфии, мухаджиры // Дагестанские святыни. Книга II. – Махачкала: Издательский дом «Эпоха», 2008. – С. 159–170.

Исламмагомедов А.И. Аварцы. Махачкала, 2002.

Материалы из личных архивов жителей с. Гергебиль Гергебильского р-на РД: Амирханова А.М., Ансарова Г.А., Урдашева Б.М.

Нагиева М.К. Посемейные списки населения Дагестанской области 1886 года и переписи населения 1897 и 1926 годов. Статистический справочник. Махачкала, 2005. – С. 47.

Османов М.О. Поселения Дагестана к первой половине XIX в. (вопросы типологии) // Материальная культура народов Дагестана в XIX – нач. XX в. Сборник статей. – Махачкала, 1988. – С. 11–12.

Увайсов У. Аулы-крепости (Салта и Гергебиль, 1847–1848 гг.). Махачкала, 2000.

Шихсаидов А.Р. История Абу Муслима // Очерки истории, источниковедения, археографии средневекового Дагестана. – Махачкала, 2008. – С. 268.

Хайбуллаев С.М. Селение Гергебиль в сражениях газавата. Махачкала, 1998. (На авар. яз.).

Хайбуллаев С.М. Поэзия мужества и нежности. Махачкала, 1978. – С. 7–20.

Мир памятников письменной культуры.

Зерехгеранская школа переписчиков.

А.Р. Шихсаидов.

Арабский язык и арабская литература стали важной вехой в духовной культуре дагестанских народов. Богатая и многообразная арабская литература, созданная многими народами, вошедшими в состав халифата, все больше и больше проникала на Кавказ, в города и селения Дагестана. В X–XV вв. эта литература имелась во многих мечетях, учебных заведениях, рукописных коллекциях. Особое место среди этих памятников письменной культуры занимали Коран, хадисы (рассказы о делах и поступках пророка Мухаммада), сочинения по грамматике арабского языка, мусульманскому праву, по суфизму, толковые словари, исторические рассказы.

Интерес к этой литературе был огромный, вскоре встал вопрос о «тиражировании», размножении рукописных книг. Как писал известный российский ученый-востоковед А.Б. Халидов в своей книге «Арабские рукописи и арабская рукописная традиция»: «Какие-либо способы механического размножения книг на Ближнем и Среднем Востоке, в отличие от Дальнего Востока, не были известны. Единственным средством поддержания письменной традиции была переписка книг от руки, и самую многочисленную категорию ее тружеников составляли переписчики; их можно разделить на две большие группы: профессиональные переписчики и те, кто переписывал книги по личному побуждению, из необходимости или из любительского интереса».

Размножение рукописей, имевших широкий спрос в Дагестане, было сосредоточено, скорее всего, дома у переписчика, но значительное место занимала также переписка в стенах медресе, хотя в дагестанских медресе не было специального штата переписчиков. Обычно в медресе копировалась учащимися учебная литература или же шла любительская переписка под руководством учителя-устада, нередко выходящая за пределы учебной программы.

В итоге многовековой деятельности по копированию рукописных книг сложились центры этого рода ремесленного труда. Обычно в странах Ближнего Востока эта работа была сосредоточена в городах и была частью городской культуры. В Дагестане же эту роль сыграли селения, чаще центры маленьких политических образований. Таких центров было много: Кумух, Акуша, Зерехгеран, Кудали, Обода, Ихрек, Ахты, Согратль, Башлы, Ура-да, Усиша, Хунзах, Хасик, Кулиф, Эндери – к ним можно добавить названия десятков других селений. Вряд ли найдется другая область, населенная не арабами, где так много селений (именно селений, а не городов) с таким постоянством и с таким широким охватом занималось бы арабским языком и арабской литературой. Но среди них есть особые селения, «селения из селений», занимавшиеся массовым размножением рукописной книги. Это прежде всего Кумух, Акуша, Зерехгеран. Эти селения известны своей деятельностью во многих других сферах, но достаточно было бы и одной специализации по «тиражированию рукописей», чтобы прочно войти в историю дагестанской культуры.

Сел. Кубани. Общий вид.

В числе обществ, связанных с формированием рукописной традиции и ставших очагами рукописной культуры, было, как указывалось, и общество Зерехгеран.

Исторический Зерехгеран – это нынешнее селение Кубачи вместе с несколькими близлежащими селениями, т. е. маленькая область. В Кубачи и в 4 близлежащих селениях (Амузги, Ашты, Сулевкент, Шири) живет одна народность с собственным языком – кубачинцы. Так что «зерехгерани» – это этнический термин, который может относиться и к жителю селения Кубачи, и к жителям Ашты, Шири и других селений. Поэтому его лучше перевести словом «зерехгеранец» или «кубачинец», имея в виду как жителя Кубачи, так и выходцев из других кубачинских селений. Столицей владения было Кубачи (это название впервые зафиксировано в XV в.), также называемое Зерехгеран – это ранняя персидская форма, что в переводе означает «бронники».

История и культура кубачинцев стали предметом пристального внимания исследователей. Вслед за фундаментальным и образцовым исследованием Е.М. Шиллинга «Кубачинцы и их культура. Историко-этнографические этюды» (М.-Л., 1949) появилась дюжина ценных «зерехгерановедческих» работ (А.А. Магометов, М.М. Маммаев, Р.М. Магомедов, Ф.О. Абакарова, А.А. Магомедов, А.А. Иванов, Р. Алиханов).

Кубачи предстал как крупнейший центр высокоразвитого художественного ремесла («златокузнецы»), оружейного дела, монументально-декоративного искусства, основанных на многовековых традициях. Произведения декоративно-прикладного искусства, памятники резьбы по дереву и камню, кубачинские рельефы и бронзовые котлы, памятники эпиграфики, кубачинское устно-поэтическое творчество – все это приобрело мировую известность.

Между тем Зерехгеран был в XV–XVII вв. одним из выдающихся центров и другой формы художественного творчества – здесь была организована работа по тиражированию памятников письменной культуры, переписке арабских рукописей, поступавших из стран Ближнего и Среднего Востока, удовлетворяя, таким образом, запросы духовной элиты Дагестана, местных ученых, преподавателей и учащихся местных медресе.

Работа эта по «книгопроизводству» проходила в основном в трех зерехгеранских селениях – Кубачи, Ашты, Шири, достигла профессионального уровня, продукция мастеров книжного дела была востребована во многих дагестанских селениях.

Как указывают исследователи, середина VIII в. стала важной вехой в истории арабо-мусульманского мира. Приход к власти Аббасидов (750–1258) совпал по времени с небывалым подъемом арабской литературы и науки, с размахом по созданию и размножению рукописных книг. Интенсивное развитие получили филологические и богословские сочинения. В крупнейших городах халифата (Багдад, Басра, Куфа и др.) велись успешные исследования по грамматике арабского языка. Основная заслуга ученых, занимавшихся изучением арабского языка, состояла в создании нормативной грамматики литературного языка, которую они рассматривали в такой последовательности: синтаксис, словообразование, фонетика.

Вместе с созданием нормативной грамматики литературного языка разрабатывалась также арабская лексикография. Появилась серия словарей, а именно толковых словарей арабского языка. Предметно-тематические трактаты, т. е. малые словари, создавались во многих городах.

В VIII–X вв. арабский мир дал выдающихся создателей толковых словарей арабского классического языка: Халил ибн Ахмад ал-Басри (ум. в 791 г.), Ибн Дурайд (ум. в 933 г.), Абу Ибрахим Исхак ал-Фараби (умер в 961 г.). Был создан целый ряд специальных словарей избранной лексики из Корана, хадисов, поэзии и других отраслей арабской литературы.

Общедоступный толковый словарь арабского языка был создан Абу Насром Исмаилом ал-Джавхари (ум. между 1001 и 1007 гг.). Как писал А.Б. Халидов: «Так, за короткий срок в полтора-два века на почве арабского языка сложился целый комплекс филологических дисциплин… Филологические науки способствовали стабилизации языковых норм и стилистических качеств, обогащению самого языка, упрощению его социальных позиций. Язык и филология шли рука об руку, вместе изучались и преподавались».

Из всех этих словарей наиболее популярным в Дагестане оказался толковый словарь арабского языка ал-Джавхари (вернее, «ас-Сихах» – почти единственный из словарей, созданных в IX–XII вв., получивший распространение среди дагестанских ученых). В чем причина такой популярности?

Часть II толкового словаря арабского языка «ас-Сихах» ал-Джавхари. 512 /1125 г. Багдад.

Сначала несколько слов о самом авторе. Его полное имя – Абу Наср Исмаил ибн Хаммад ал-Фараби ал-Джавхари. В знаменитом справочнике «ал-Мунджид» о нем написано (стр. 222): «Ал-Джавхари (Абу Наср Исмаил, скончался в 1009 г.). Он родился в Фарабе (Турция) и скончался в Нишапуре. Он один из известных деятелей наук. Одно время он жил среди бедуинских племен, особенно рабиа и мудар, следовательно, имел возможность ознакомиться с их языком, удостовериться в значении их слов. Он был также искусным переписчиком. Он преподавал в Нишапуре и трагически погиб в г. Сувайда, бросившись с крыши». По этому случаю сохранился рассказ о том, что «лексикологу ал-Джавхари его работа вскружила голову. Продиктовав свой словарь до буквы «дад», он отправился в старую мечеть Нишапура, взобрался на крышу и закричал: «Эй вы, люди! Я сделал в своей жизни нечто такое, чего не удавалось ни одному человеку, а теперь я намереваюсь сделать и для потусторонней жизни нечто такое, чего никто еще не сделал!» Он привязал створки дверей веревкой к рукам, поднялся на самый высокий выступ мечети и вознамерился совершить полет, но упал на землю и разбился насмерть». Наиболее популярное из его сочинений – «Тадж аллуга ва сихах ал-арабийа» («Корона языка и достоверная книга по-арабскому»), известное под названием «ас-Сихах». Книга представляет собой словарь, где собрано около 40 тысяч слов, расположенных по алфавиту, по последней букве. Его предшественник в таком расположении слов был его дядя ал-Фараби Абу Ибрахим Исхак в его словаре «Диван ал-адаб». К примеру, по этому принципу русские слова: дом, атом, аэродром, костюм, гастроном – в толковом словаре были бы расположены в следующем порядке: атом, аэродром, гастроном, дом, костюм, т. е. за основу берется последняя буква, затем же в начале слова учитываются буквы в алфавитном порядке.

Часть II толкового словаря арабского языка «ас-Сихах» ал-Джавхари. Начало.

Толковый словарь арабского языка «ас-Сихах» – одна из самых распространенных и популярных книг, созданных в эпоху «золотого века» арабской литературы. Его экземпляры хранятся во многих государственных коллекциях мира. Полный текст «ас-Сихаха» издан во многих странах Ближнего Востока (Египет, Сирия, Ирак, Иран). В нашем распоряжении нет сведений о списках, положенных в основу этих изданий, точнее, о датировке этих списков.

В рукописных коллекциях мира хранятся весьма старые тексты толкового словаря. В Британском музее хранятся экземпляры «ас-Сихаха», датированные 511/1118, 611/1214, 612/1215 гг.

В Иране имеются тексты 514/1120, 593/1197 гг., в Институте рукописей Академии наук Азербайджана (Баку) – две книги, первая половина «ас-Сихаха» с датой – 510/1117 г. В Фонде рукописей Института рукописей (Санкт-Петербург) сосредоточено 55 копий этого сочинения – одна 651/1253 г., остальные датированы XV–XVI вв. Институт рукописей им. К.С. Кекелидзе Академии наук Грузии располагает текстом «ас-Сихаха» в копии 895/1490 г.

Некоторые из упомянутых рукописей имеют, как нам представляется, отношение к Дагестану, точнее – к творчеству и деятельности представителей духовной элиты Дагестана, в частности, дагестанских переписчиков.

Выше уже сообщалось о двух рукописях «ас-Сихаха», отмеченных 510/1117 г. и хранящихся в Баку, в Институте рукописей. Как нам представляется, это старейшие в мире тексты толкового словаря ал-Джавхари. Две эти книги представляют собой первую половину «ас-Сихаха» (от «алифа» до «дал»). Они переписаны Абу Сахлем Мухаммадом ал-Хирави (из Герата) и сверены с оригиналом двумя авторитетными преподавателями багдадского медресе «ан-Низамийа». К сожалению, в статьях, посвященных этим уникальным рукописям, нет указания на место их приобретения.

Выдающийся ученый-востоковед М.-С. Саидов (1901–1985) сообщил нам, что части I и II сочинения ал-Джавхари попали в Баку из Хунзаха примерно в 1948 г., как и части III и IV, также найденные в Хунзахе, попавшие в Институт истории языка и литературы Дагестанского филиала АН СССР (ныне Институт истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН). Книга завершена и сверена с оригиналом в июне 1118 г., как и последняя ее часть, т. е. четвертый руб. Вполне возможно, что бакинские (части I и II) и дагестанские (части III и IV) представляют собой отдельные части одной рукописи, хранившейся первоначально в Хунзахе. Кстати, в конце части III имеется владельческая запись: «Вакф из книг бедняги Мухаммада, сына ат-Танта», т. е. сына знаменитого дагестанского ученого-лексикографа Дибиркади Хунзахского (ум. в 1817), автора ряда толковых словарей (он жил в престижной аристократической части Хунзаха, называемой Танта, откуда и соответствующая нисба). Книга, возможно, и другие книги, в качестве вакфа попала от отца к сыну. Наличие толкового словаря в коллекции автора лексикографических работ вполне понятно и закономерно.

Знаменитая лексикографическая работа ал-Джавхари пользовалась популярностью и в других дагестанских селениях. В лакском селении Убра обнаружены отдельные главы «ас-Сиха-ха», переписанные в Багдаде (?) в 519/1125 г., с записью, сделанной в Дагестане, что рукопись эта принадлежит ас-Сайду Саду, с датой 1110 г., т. е. 1698-99 гг., а также список 593/1196; I и II части, переписанные в 541/1178 г. В селении Усиша обнаружены ч. I, II, переписанные в селение Цудахар в 1077/1666-67 гг. и в 1078/1667-68 гг.

Все эти факты свидетельствуют об очень раннем интересе дагестанских ученых к универсальному лексикографическому труду ал-Джавхари. Кстати, сокращенный вариант «ас-Сихаха» также переписан в 890–895/1490-1495 гг. в Дагестане знаменитым переписчиком Харуном, сыном Ахмада аш-Ширини (т. е. из сел. Шари, ныне Дахадаевского района РД).

Списки сочинения «ас-Сихах». Рукописный фонд Института ИАЭДНЦ РАН.

Старейшая рукопись зерехгеранской школы переписчиков относится к 842/1438 г. и представляет собой обширный комментарий к трактату по мусульманскому праву, известному под названием «ар-Мухаррар». Сам основной труд, т. е. «ал-Мухаррар», принадлежит известному правоведу-шафииту имаму Абу-л-Касиму Абдалкариму ар-Рафии ал-Казвини (умер около 613/1226 г). Полное название этой книги – «ал-Мухаррар фи фуру аш-Шафиийа» («ал-Мухаррар по основным разделам шафиитского мазхаба»).

К этой книге было написано много комментариев (шархов). Один из таких комментариев принадлежит «выдающемуся ученому, мечу веры и ислама, господину факихов и ученых, венцу адибов и достойных людей Махмуду ибн Мухаммаду ал-Кирмани» (К. Брокельман). Именно этот комментарий, названный «Шарх ал-Иджаз», переписал житель Зерехгерана.

Сохранилась запись об этом важном событии: «Завершил переписку половины (книги) «Шарх ал-Иджаз» … самый немощный из рабов Всевышнего Аллаха… Абу Бакр (Абубакар), сын Мухадайа ал-Джабали аз-Зерехгерани … в восемьсот сорок втором году хиджры пророка…». 842 год хиджры начался 24 июня 1438 г.

Большой интерес представляет «нисба» («фамилия») переписчика: «Джабали Зерехгеранский», т. е. «Горский Зерехгеранский». Это второе по времени упоминание о Дагестане после сообщения «Тарих Дагестана», относящегося к началу XIV в.

Имеется также наиболее ранняя «дагестанская копия» сочинения выдающегося мыслителя Средневековья, ученого и философа, великого суфия Абу Хамида Мухаммада ал-Газали (1058–1111). Она завершается такими словами: «Зикр ал-мавт (одну) из книг «Ихйа умум ад-дин» («Оживление наук о вере» ал-Газали) переписал в благословленном Аллахом месяце рад-жаб восемьсот семьдесят второго года Йусуф ал-Кубаши», т. е. житель селения Кубачи. Месяц раджаб 872 г. хиджры соответствует февралю 1498 г. Кстати, это первое в дагестанских письменных памятниках упоминание топонима Кубаши (вместо Зерехгеран) с попыткой объяснить название селения через даргинское слово «ши» («селение», т. е. «селение бронников»).

Селение Ашты – один из старейших населенных пунктов Дагестана. Фото ММ. Маммаева.

Одним из ранних и ярких представителей зерехгеранской школы переписчиков был Харун, сын Ахмада аш-Ширини. Шири или Шари – это старинное селение ныне Дахадаевского района. Обнаружено более 10 рукописей, переписанных аш-Ширини. В их числе большое число Коранов:

1. Коран, обнаруженный археографической экспедицией 1982 г., переписанный в 899/1493-94 г. в селении Шари Харуном б. Ахмадом аш-Ширини.

2. В этом же 899/1493 г. Харун аш-Ширини создает копию Корана в селении «Амуз» (ныне Амузги, что в 2 км к югу от Кубачи).

3. Харун аш-Ширини продолжал переписывать Кораны и в последующем. 18 раби ал-ахир 921/1 июня 1515 г. им был завершен полный список «священной книги».

Здесь следует упомянуть о Коране, скопированном другим зерехгеранцем, возможно, также профессионалом. Археографическая экспедиция 1980 г. обнаружила в сел. Ашты рукопись Корана, которую переписал в 1061/1651 г. «Али, сын Касима аз-Зерехгерани – по-персидски, а по-аджаму (на местном языке) ал-Усдди» (это местное произношение названия селения Ашты). Описание этой рукописи дано известным востоковедом А.Б. Халидовым, участвовавшим в экспедиции этого года. Текст колофона, т. е. заключительной части рукописи, наглядно показывает, что «Зерехгеран» – это более широкое понятие, чем собственно селение Кубачи.

Селение Шири. Общий вид. Фото ММ. Маммаева.

Однако самое раннее известие о Харуне, сыне Ахмада аш-Ширини относится к 886/1481 г. В 1979 г. археографическая экспедиция Института ИЯЛ обнаружила и приобрела среди прочих древних рукописей трактат по этике «Зухрат ар-рийад» («Цветок сада») Сулаймана б. Дауда ас-Саксини, переписанный джумада II 886/ июле или августе 1481 г. Харуном аш-Ширини. Произведение уникально, оно зафиксировано, но точных данных нет. Имя автора связано с Нижним Поволжьем, он носит нисбу ас-Саксини, т. е. «Саксинский» или «из Саксина», крупного и известного в XI–XIV вв. города в низовьях Волги. Начало рукописи: «Сказал шейх, преславный устад, украшение увещевателей (музакирин), корона ислама, советчик людям, образец (для) имамов Сулайман, б. Дауд ас-Саксини…». (РФ ИИАЭ. Ф. 14. – Ок. 1. – № 2355. – Л. 30). Это самое раннее известие о Харуне, сыне Ахмада из Шири.

Работа по тиражированию рукописей продолжалась и в последующем. В 1988 г. археографическая экспедиция обнаружила в «хуторе Туракари» при сел. Урари Левашинского р-на в коллекции АлибековаХусина (ум. в 1980 г.) рукопись сочинения ал-Газали «Ихйа улум ад-дин» («Оживление наук о вере»), вернее, один из «четвертой» (руб) раздела «ал-Адат» («Обычаи») и «руб» «ал-Ибадат» («Поклоняющиеся»). Рукопись большого формата (38,5 27; 27 строк, 293 л.), в старом истрепанном переплете с тиснением. Красивый, убористый плотный насх, свойственный только текстам зерехгеранской школы. Колофон: «Завершил переписку (этой книги) ранним утром, в пятницу, двадцатого числа благословенного Аллаха месяца зу-л-хиджжа девятисотого года – рукой слабейшего из рабов божьих, ничтожнейшего из них, просящего милости Аллаха Харуна б. Ахмада аш-Ширини – милость Аллаха над ним». 20 зу-л-хиджжа 900 г.х. соответствует 11 сентября 1495 г.

Рукопись толкового словаря «ас-Сихах». Переписчик – Али, сын Мухаммада из «селения Зерехгерани». 906/1500-01 г. Начало сочинения.

Харун б. Ахмад «из селения Ширин» снял копию остальных частей 16 раби ал-ахир 903/12 декабря 1497 г. Рукопись также большого формата (36,5 28,5; 23 строки, 413 л.). Как мы видим, первая книга (два руба) завершена в сентябре 1495 г., а вторая (остальные два руба) – в декабре 1497 г. Можно предположить, что на переписку второй книги ушло полных два года. Возможно, примерно столько же ушло на первую книгу.

Выше уже сообщалось, что аш-Ширини переписал в 921/1515 текст священной книги мусульман.

Таким образом, деятельность одного из плодотворных катибов Дагестана Харуна сына б. Ахмада из Шири (рис. 7) продолжалась самое меньшее 35 лет.

Особое место в творчестве Харуна аш-Ширини и других представителей зерехгеранской школы занимала переписка сочинений ал-Газали.

В Фонде восточных рукописей Института истории, археологии и этнографии хранится уникальный экземпляр «Ихйа улум ад-дин» ал-Газали, переписанный в 586/1191 г. «в городе мира Багдаде». Это одна из старейших, если не самая старая рукопись «Ихйа улум ад-дин» в мире. Время приобретения рукописи в инвентарной книге Фонда восточных рукописей не указано. Она приобретена археографической экспедицией института (руководитель – М.-С. Саидов) в сел. Усиша Акушинского района.

Рукопись «ас-Сихах». 906/1500-01 г. В нижней части поля – записи о чтении толкового словаря.

В последующем дагестанские востоковеды обнаружили в районах Дагестана и другие древние списки сочинений ал-Газали. Так, в 1998 г. археографическая экспедиция (руководитель – А.Р. Шихсаидов) обнаружила в джума-мечети селения Худуц (в 2,5 км от зерехгеранского селения Ашты) экземпляр «Ихйа», переписанный в 761/1360 г. «в богоохраняемом Дамаске» с записью о продаже его в 784/1383 г. Обе эти рукописи, созданные на Ближнем Востоке (Багдад и Дамаск), попали в Дагестан, служили впоследствии образцами для переписки.

В поле зрения зерехгеранской школы было и указанное выше знаменитое лексикографическое сочинение – толковый словарь арабского языка Абу Насра Исмаила ал-Джавхари (ум. в начале XI в.) «Тадж ал-луга ва Сихах ал-арабийа», или кратко – «ас-Сихах». Уже отмечалось, что в Институте истории, археологии и этнографии имеется древнейший экземпляр (III и IV тома), выполненный в XII в. «Али б. Абдалхалилом б. Али б. Мухаммадом в городе мира Багдаде» (рис. 8, 9) со списка, сверенного с оригиналом, и три неполных отдельных экземпляра, также датированных XII в., – все они переписаны за пределами Дагестана.

Толковый словарь в копии 910/1505 г.

Эти экземпляры служили дагестанским знатокам арабской лексикографии для создания копий. Нам представляется, что эта работа проводилась в XIII–XIV вв. Однако фактического материала в нашем распоряжении нет. Первая дошедшая до нас копия дагестанских книжников относится к концу XV в. Эта рукопись хранится ныне в Институте рукописей Академии наук Грузии, переписывалась в течение более пяти лет, в 890–895/1485-1490 гг. Переписчиком был уже известный нам Харун, сын Ахмада аш-Ширини.

Переплет толкового словаря арабского языка. 910/1505 г.

Один из ранних экземпляров обнаружен (1998 г.) в пятничной мечети сел. Уркарах Дахадаевского района РД. Последние листы тома не сохранились, но почерк сходен с почерком аш-Ширини.

Толковый словарь 908/1502-03 г. Селение Корода. Коллекция джума-мечети.

Словарь в течение 400 лет служил учебным пособием. Имеется запись о чтении словаря от 911/1504-05 г. до 1297/1880 г.

Более поздние экземпляры толкового словаря также связаны, в основном, с Зерехгераном (сел. Гапшима, 911/1505 г., переписчик – Мухаммад, сын Аббаса аз-Зерехгерани; Рукописный фонд Института истории, археологии, этнографии, переписчик – Али, сын Мухаммада аз-Зерехгерани, 906/1500-01 г.; сел. Муги, середина XVII в., переписчик – Хидр, сын Маната из сел. Муги; сел. Акуша, мечеть, XVII в.).

Следует указать на особую значимость одного из списков «ас-Сихах» в копии зерехгеранских мастеров – по нему можно проследить хронологию работы, этапы копирования словаря на отдельные его буквы (от каф до конца).

Текст о сроках выполнения копии «ас-Сихах» выглядит таким образом: раздел на букву каф, завершенный двадцать третьего джумада ал-аввал тысяча семьдесят пятого года в селении Зерехгеран… Раздел на букву каф – двадцать седьмого джумада ал-аввал тысяча семьдесят пятого года… Раздел на букву лям – тридцатого раджаба в селении Зерехгерани… Раздел на букву мим – 27 шабана тысяча семьдесят шестого года… Размер на букву нун – пятого рамазана тысяча семьдесят шестого года в селении Зерехгерани. Переписчик завершил раздел на букву ха – в среду 10 рамазана 1076 г. Раздел же на букву вав – 7 зу-л-када 1077 г.

 Титульный лист грамматики арабского языка Щ «ал-Фаваид ад-Дийаийа» Абдурахмана Джами. XVIII в.

Читательские записи на странице рукописи Абдурахмана Джами.

Колофон рукописи Абдурахмана Джами, переписанной в 1144/1731-32 г. в медресе Мухаммада-эфенди Зерехгеранского.

Завершил (всю работу в целом) Али, сын Казима аз-Зерехге-рани 28 зу-л-када «в селении Зерехгерани… в тысяча семьдесят седьмом году».

Таким образом, вся работа выполнялась с 23 джумада ал-аввал 1075 г. по 10 зу-л-када 1077 г. (с 12 декабря 1664 г. по 22 мая 1667 г.), то есть в течение двух лет и пяти с лишним месяцев.

В XVIII–XIX вв. в Дагестане огромной популярностью пользовалось среди местных алимов и учащихся медресе учебное пособие по арабскому языку, принадлежащее выдающемуся ученому и поэту Абдурахману Джами (ум. в 1492 г.). Это субкомментарий на трактат по основам синтаксиса арабского языка «ал-Кафийа» («Достаточная») известного египетского ученого Ибн ал-Хаджиба (ум. В 646/1249 г.).

Старейшие списки этого сочинения в Фонде восточных рукописей отмечены второй половиной XVI в. – 1567 и 1592 гг. Они выполнены в Дагестане. К зерехгеранской школе относятся списки сочинения Джами, скопированные в 1684 г. жителем «селения Зерехгеран» Ахмадом, сыном Мухаммада и в 1732 г. в Зерехгеранском медресе.

Зерехгеран также дал экземпляр этого учебного пособия, имеющий интересную «биографию». Эта рукопись была подарена в 1984 г. Институту ИАЭ учителем Джулинской средней школы через руководителя археографической экспедиции. Книга переписана в 1140/1732 г. «в медресе имама искусного ученого, известного под именем ал-Хадж ал-харамайн аш-шарифайн («паломника обоих благородных храмов») Мухаммад эфенди ибн Махач, кади Зерехгерани, родом из Нахки… рукой Али, сына Асхаба, сына Исхака, сына Канаца (КIанацI)».

Сочинение по грамматике арабского языка «Ал-Кафия». Переписчик – Абдурахман аз-Зерехгерани. Багдад. 896/1495 г.

Этот трактат был широко известен на Ближнем Востоке в качестве учебного текста. Известен был он и в Дагестане. Об этом свидетельствуют и многочисленные записи о проработке («о чтении») указанной рукописи. Судьба рукописи прослеживается по «автографам» тех, кто это сочинение изучал: «Я начал чтение этой книги в месяце джумада ал-ухра 1181 г.» (то есть в ноябре или октябре 1767 г.); начал чтение ее мой любимый брат в месяце шабан 1185 г.», то есть в ноябре или декабре 1771 г.; «Презренный, ничтожный Хаджи Умар начал чтение книги Джами у своего отца Хаджи Али … в шабане 1287 г.», то есть в октябре или ноябре 1870 г.; «Презренный, ничтожный Хусейн из Турага начал чтение этой книги у Хаджиали-эфенди из Джули … в месяце сафар 1304 г.», то есть 1897 г.; «Презренный, грешный Шабан, сын Шихкерима из Хасика начал читать книгу ал-Фаваид ад-дийаийа у большого ученого… Хаджиали-эфенди, сына крупного ученого Ханмухаммада… 16 раби ал-аввал 1301», т. е. 15 января 1884 г. Последняя запись сделана в 1313/1895 г. Так одна и та же рукопись более 130 лет служила учебным пособием для тех, кто изучал арабский язык.

Помимо сочинений ал-Джавхари и Джами, в арсенале зерехгеранских мастеров книжного ремесла были и другие филологические и лексикографические сочинения. В 896/1495 г. Абдурахман аз-Зерехгерани завершил список грамматического трактата Ибн ал-Хаджиба «ал-Кафийа». Вполне возможно, что интерес к этому сочинению вызван чрезвычайной популярностью субкомментария к нему, написанного знаменитым Абдурахманом Джами.

В XVI–XVII вв. в Дагестане широкое распространение получили рукописи – сборники, различные тексты, нередко тематически единые (грамматические и лексикографические тексты). Старейшая из известных нам подобных сборных рукописей относится к началу XVI в. – к 905/1500 г. К 905/1500 г. относится рукопись-сборник различных тематических словарей арабского языка и поэтических текстов: «Китаб ал-куттаб» («Книга секретарей») Али б. Мухаммад ал-Йаздави, переписанный в сел. Ашты Мухаммадом, сыном Абдаррахмана аз-Зерехгерани; «Китаб алфаз ал-куттаб» Абдурахмана ибн Иса ибн Хаммад ал-Хамадани – это арабско-персидский словарь; «Китаб ал-сами фи-л-асами» («Превосходная книга об именах (существительных)»; «Сирр ал-адаб фи маджари калам ал-араб» Абу Мансура Абдалмалик ас-Саалиби (ум. в 1038 г.); «Касидат ал-хили» Али б. Мухаммад ал-Бусти (ум. в 1010 г.), комментарий к стихотворению ал-Ансари (ум. в 624 г.) с датой переписки: 15 раджаба 905/15 февраля 1500 г., в селении Ашты.

Созданный в селении Ашты, этот сборник впоследствии попал в селение Хунзах, столицу Аварии, где во второй половине XVIII в. творил дагестанский ученый Дибиркади ал-Авари (1762–1817), знаменитый автор арабско-персидско-тюркского словаря. Ученый оставил на одной из страниц сборника следующую запись, датированную 1214/1799 г.: «Начал изучение этой благородной книги бедняга ат-Талти в четверг в середине месяца джамада-л-ула 1214 г.», т. е. в октябре 1799 г.

Выше уже писалось об огромной популярности главного сочинения ал-Газали – этико-догматического трактата «Ихйа улум ад-дин». В Дагестане большим спросом пользовалось и другое сочинение великого суфия. Это его догматический трактат «Минхадж ал-абидин» («Путь поклоняющихся»), сохранившийся также в составе сборной рукописи. Сочинение ал-Газали переписано «после вечера, в месяце раби ал-ахир девятсот третьего года рукой слабого, презренного бедняги Идриса, сына Ахмада ал-Агушахи (ал-Агъушагьи)». Указанная дата – 903 г. хиджры соответствует 1497 г. Переписчик Идрис, сын Ахмада был жителем сел. Акуша, одного из древних населенных пунктов Дагестана. Копия Идриса, сына Ахмада из селения Акуша – самая древняя рукопись теологического сочинения «Минхадж ал-абидин» из обнаруженных в Дагестане.

Кубани. Мечеть XV в.

Однако размножение сочинения в Дагестане продолжалось, ибо спрос на него был значительным, особенно в XVII в., во многих районах региона. Зерехгеранская школа также подключилась к тиражированию «Минхадж ал-абидин». Археографическая экспедиция Института истории, археологии и этнографии обнаружила в коллекции жителя сел. Акуша Акушинского района Омарова Чарака копию трактата ал-Газали, в конце которой имеется запись о том, что это сочинение переписано «в великий месяц шабан тысяча сорок восьмого года… Али ал-Азири, сын Ахмада… в селении Зерехгеран в Большой мечети». Месяц шабан 1048 г. хиджры начался 8 декабря 1638 г. Нисба ал-Азири произошла, по-видимому, от названия даргинского селения Ицари ныне Дахадаевского района РД. Зерехгеран здесь – именно сел. Кубачи, так как здесь упоминается Большая мечеть, сохранившееся до наших дней.

Запись на титуле этой рукописи сообщает нам о ее судьбе уже в XVIII веке, примерно через 150 лет. Житель другого селения обменял ее на другую книгу по мусульманскому праву. «Эту книгу, называемую «Минхадж ал-абидин», приобрел Али, сын Адама, сына Абубакара ал-Дукнисса в обмен на «Минхадж ат-талибин» в 1185/1771-72 г. Упоминаемое здесь Дукнисса – это лакское название сел. Аракул Рутульского района.

Зерехгеранские переписчики нередко обращались также к популярным в Дагестане трактатам по мусульманскому праву. Помимо указанного выше сочинения нам известна копия сочинения в этой области знания. Это экземпляр популярнейшего сочинения по мусульманскому праву «ал-Анвар ли а мал ал-абрар» крупнейшего экзегета XIV в., автора монументальных трудов по праву шафиитского толка Джамаладдина Йусуфа ибн Ибрахима ал-Ардабили. Копия эта (начиная с главы «ат-Талак» («Развод») – до конца) хранится в Институте рукописей им. М.Физули Академии наук Азербайджана (шифр: Д – 558). Она переписана в 1062/1652 г. Али сыном Танзила, сына Хусайна в «селении Зерехгерани».

С зерехгеранской школой переписчиков связано важное явление в истории становления оригинальной, местной литературной традиции – она, эта школа, сохранила наиболее древний список сочинения дагестанского автора XV в. До сих пор мы писали о представителях книжной культуры Зерехгерана, обогативших фонд нашего наследия сочинениями (копиями сочинений) авторов из стран Ближнего Востока и Средней Азии.

Начало этико-догматического трактата «Вафк ал-мурад» Ахмада ал-Йамани (ум. в 1450 г. в Кумухе).

И все же переписчики (катибы) из Зерехгерана донесли до нас важное сочинение дагестанского автора – Ахмада ал-Йамани. Кто эта личность – Ахмад с арабской фамилией?

Ахмад ибн Ибрахим ибн Мухаммад ал-Газимуки ад-Дагистани ал-Хасани аш-Ша-фии (ум. в 1450 г.) – крупный религиозный деятель, «укрепитель» ислама в Дагестане. Сведения о жизни и деятельности Ахмада ал-Йамани носят фрагментарный характер. Он был преподавателем (мударрис) и судьей (хакам) в ал-Джами ал-Азхар («Светозарнейшая соборная мечеть»), старейшей мечети и учебном заведении Египта, крупном оплоте юридически-богословских дисциплин и арабской филологии на Ближнем Востоке. Как повествует запись на полях рукописи, впоследствии «по приказу халифа посланника Аллаха… он прибыл в вилайат Гумик (Кумух), где начал проповедовать ислам. Он прибыл сюда, завоевал много селений этой области, обосновался там, установил там справедливость, распространил различные науки. Он сочинил здесь (книгу) «Вафк ал-мурад» («Соответствие предмету желаний»). Дагестанский ученый Назир из Дургели (ум. в 1935 г.) дает новые биографические данные о жизни Ахмада ал-Йамани: «Когда же (халиф) задумал завоевать вилайат Гумик (Кумух), его селения и окрестные земли, он послал Ахмада имамом в вилайат Гумик. Здесь он написал книги «Зад ал-ахира», «Вафк ал-мурад» и «Муджмал».

Скончался Ахмад ал-Йамани в 1450 г., похоронен в Кумухе. Из названых выше сочинений до нас дошло лишь одно, а именно «Вафк ал-мурад». Сохранилось оно в составе сборной рукописи, хранящейся в Фонде арабских рукописей, законченной перепиской Али, сыном Мухаммеда «из селения Зерехгерани» в 905/1500 г.

Колофон сочинения ал-Йамани. Переписчик – Али, сын Мухаммада аз-Зерехгерани. 905/1500 г.

Рукопись состоит из двух отдельных сочинений: первое – хадисы, т. е. рассказы о делах, поступках, высказываниях пророка Мухаммада; второе – «Вафк ал-мурад» Ахмада ал-Йамани (копия, возможно, с автографа). Это трактат по сулуку, т. е. по системе норм нравственного поведения мусульманина, о минимуме сведений, необходимых верующему. В нем имеются разделы: о чтении Корана и сунны; о молитвах, их категориях; о соблюдении порядка и обязательства совершения намаза; о правилах, приличествующих при входе в мечеть и выходе из нее, при входе в здание и выходе из него; об азане и икаме (призыв к молитве); о поведении в пятничный день; празднествах; лунных затмениях; о молениях для ниспослания дождя; о помолвке, посещении больного; о посте, посещении могил; обычаи и правила, связанные с путешествием, военным выступлением, о еде, питье и т. д.

Перед нами этико-догматический трактат, призванный укрепить позиции ислама и шариата в Дагестане. Ряд сведений позволяет предположить, что «Вафк ал-мурад» был написан около 1443 г. в Кумухе.

Интерес к сочинению ал-Йамани был значителен. В 847/1448 г. он был переписан в Багдаде с автографа, в следующем году состоялось «чтение» книги под руководством самого автора. В середине XVII в. известный дагестанский ученый Шабан из селения Обода (ум. 1667 г.) сделал копию с рукописи, переписанной в свою очередь с автографа. В 1998 г. археографическая экспедиция Института ИАЭ обнаружила часть списка (78 л.), переписанную по ряду признаков в XIX в.

Собрание хадисов. Переписчик – Али, сын Мухаммада аз-Зерехгерани. 905/1500 г.

Можно проследить, что основная работа по переписке рукописей производилась в медресе. Первые в мусульманском мире медресе возникли в городах Мавераннахр и Хорасан. Самое раннее известие относится к медресе Бухары – в 937 г. это медресе сгорело во время пожара. Постепенно медресе стали строить во многих городах мусульманского мира. В 1064–1066 гг. Низам ал-Мулк, могущественный везир при Сельджуках, построил медресе в Багдаде. Это медресе Багдада, названное по имени его основателя ан-Низамийа, «стало тем образцом, на который равнялись арабские медресе конца XI в. и более поздних веков». При Багдадском медресе специальное помещение было отведено для «дома книг», то есть для библиотеки. Медресе с библиотеками Низам ал-Мулк основал в ряде крупных городов Сельджукской империи в 70-90-х годах XI в. (Балх, Нишапур, Герат, Исфахан, Басра, Мерв, Амуль, Мосул, Джазират ибн Умар); медресе такого типа распространилось со временем по всему арабо-мусуль-манскому Востоку.

Продукция зерехгеранской школы переписчиков создавалась не только для личного пользования или на заказ, но выходила уже на рынок, настолько велик был спрос. Рынок работал в самом Зерехгеране (конкретнее – в сел. Кубачи). На рукописи по мусульманскому праву, переписанной в 994/1586 г., имеется запись: «Эта книга перешла в собственность ал-Хадж Ахмада, сына Акая аз-Зерехгерани. Она куплена у Мухаммада, сына Абубакара аз-Зерехгерани». Переписка шла как в домашней обстановне, так и в медресе. Последнее играло значительную роль, особенно в XVII–XVIII вв., когда спрос на учебную и научную литературу значительно возрос.

Кубачи. Общий вид. На переднем плане – мечеть XV в. Фото А.Д. Магомедова.

Зерехгеранское медресе было открыто для представителей других селений. Здесь совершенствовали свое мастерство или обучались не только зерехгеранцы, но и жители многих дагестанских селений. Вместе с тем сами зерехгеранцы работали в медресе других селений. Археографические экспедиции Института ИАЭ и Фонд восточных рукописей дают значительный материал в подтверждение этой мысли:

1. В селении Кулиф Табасаранского района в частной коллекции хранится рукопись знаменитого комментария к Корану «Анвар ат-танзил» шафиитского имама и непререкаемого авторитета в области тафсира и хадиса ал-Багави (XII в.), переписанная в 1059/1659 г. «Али, сыном Касима аз-Зерехгерани в медресе Абдалкадира, сына Салмана Тлохского в селении Карата».

Кубани. Надпись XV в.

2. Рукопись «Тухфат ал-мухтадж шарх ал-Минхадж» переписывает в 1145/1732-33 г. Ахмад, сын Хасана из сел. Ираги «в медресе Мухаммада, сына Мача из селения Зерехгерани (из селения Зерехгеранского)».

3. Учебник по грамматике арабского языка копирует Ахмад, сын Адама ал-Урцуки (Г.р. цжи) «у нашего устада Умара аз-Зерехгерани» в 1180/1766-67 г.

4. Запись в конце рукописи по мусульманскому праву: «Завершена переписка… второго тома «Шарха» на Абдаллаха Мухаммада ал-Ансари – Джаладдина ал-Махали рукой бедняги Мухаммада, сына Мухаммада, сына Усмана из сел. Кишша в 1190/1776 г… у нашего устада, сведущего в науках ученого Хусайна ал-Кудали в бытности его муеЬтием Зерехгерана».

5. В 2005 г. археографическая экспедиция Института истории, археологии и этнографии обнаружила в табасаранском селении Кулиф учебник арабского языка, написанный Устаном, сыном Али Сутбукским «в селении аз-Зерехге-рани у моего Устада и благодетеля Мухаммада Урцугского в бытность его кади селения Зерехгеран».

Кубачи. Надмогильная плита. 783/1381-82 г. Рис. М.М. Маммаева.

Зерехгеран выступает перед нами как один из самых значительных центров арабской письменной культуры в Дагестане, поставщик наиболее популярных книг для местных медресе и для местных алимов. Особенно ярко это проявилось в XVIII в. В Зерехгеранском медресе проходили учебу мутаалимы из многих дагестанских селений.

Представляется возможность проследить предысторию зерехгеранской школы. Еще в 624/1227 г. зафиксировано «медресе Хаджи Махмуда кади селения Ашты». В сел. Ку бачи сохранилась надпись о времени стоительства мечети: «Дата строительства мечети Зерехгерана – восемьсот тридцать четвертый год хиджры», т. е. 1430-31 г. В 1024/1613 в медресе Хадж Мухаммад-кади в сел. Ашты осуществлено копирование «Маалим ат-танзил», сочинения по пропедевтике, системе наук, а в 1057/1647 г. – рукопись «Дурар аз-азкар» переписал Мухаммад, сын Ахмада из селения Ашты.

Выше мы уже отметили длительную работу переписчиков Зерехгерана в XV – первой половине XVIII в., а также широкий круг интересов дагестанской духовной элиты.

Все приведенные в этой статье данные показывают, что Зерехгеран выступает перед нами как важный и крупный центр письменной культуры на территории Восточного Кавказа. Более того, в лице местных катибов мы видим не просто переписчиков, а переписчиков-профессионалов, вся творческая деятельность которых связана с рукописно-книжной культурой. Специализация шла в основном в определенных областях знания (Коран, суфийские трактаты, толковые словари), переписывались и другие трактаты, удовлетворяя растущие духовные интересы общества. Переписчики наносили также тексты на камень.

Наши исследования впервые раскрывают вместе с тем перманентный, непрерывный характер «тиражирования» рукописей, рукописной традиции в течение примерно трех веков (середина XV– вторая половина XVIII в.).

Литература.

1. Арабские рукописи Института востоковедения АН СССР. Краткий каталог. I. Каталог (под редакцией А.Б. Халидова). – М., 1986. № 1302. – С.91.

2. Ал-Газали Абу Хамид. Воскрешение наук о вере / Пер. с араб., исслед. и коммент. В.В. Наумкина. – М., 1980.

3. Гамзатов Г.Г., Саидов М.-С., Шихсаидов А.Р. Арабо-мусульманская литературная традиция в Дагестане // Гамзатов Г.Г. Дагестан: историко-литературный процесс. – Махачкала, 1990. – С. 225.

4. Каталог арабских рукописей Института истории, языка и литературы Дагестанского филиала АН СССР. Вып. I / Под ред. М.-С. Саидова. – М., 1977. – С. 45–47.

5. Крачковский И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе // Избранные сочинения. – М., 1960. Т. VI.

6. Кашф аз-зунун ан асами-л-кутуб ва-л-фунун… ли Катиб Джалаби. – Бейрут, 1982. Т. II. (На араб. яз.).

7. Магометов А.А. Кубачинский язык. Тбилиси, 1963. – С. 13.

8. Маммаев М.М. Зирихгеран – Кубачи. Очерки по истории и культуре. Махачкала, 2005.

9. Мец Адам. Мусульманский ренессанс. М., 1966.

10. Рукописный фонд Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН. Ф. 14. Оп. 1. № 2093.

11. Халидов А.Б. Арабские рукописи и арабская рукописная традиция. М., 1985.

12. Шиллинг Е.М. Кубачинцы и их культура. М.-Л., 1949. – С. 179.

13. Шихсаидов А.Р. Материалы археографических экспедиций: Экспедиция 1984 г. // Письменные памятники Дагестана. XVIII–XIX вв. – Махачкала, 1989. – С. 124.

14. Шихсаидов А.Р. Проект «Арабские рукописные коллекции Дагестана» // Вестник Российского гуманитарного фонда. 2005. № 3. – С. 202.

15. Шихсаидов А.Р., Тагирова Н.А., Гаджиева Д.Х. Арабская рукописная книга в Дагестане. Махачкала, 2002.

16. Brockelmann С. Geschichte der Arabischen Litteratur. Vol. I. Weimar-Berlin. 1898. – P. 128.

17. Shikhsaidov A.R., Khalidov A.B. Manuscripts of al-Ghazalis works in Daghestan.//Manuscripta Orientalia. Vol. 3. № 2. June.1997. St.-Petersburg – Helsinki. – P. 18–30.

«Байан ал-хакаик» (1925–1928) – духовный журнал ученых арабистов дагестана.

А.Р. Наврузов.

Журнал на арабском языке «Байан ал-хакаик» («Разъяснение истин») издавался с сентября 1925 по август 1928 гг. в г. Буйнакске в типолитографии им. тов. Е.Г. Гоголева Даггосиздата. Тираж 1000–1050 экземпляров. Ответственный редактор журнала – Абусуфьян Акаев из Казанища. Кроме него, членами редколлегии были: Йусуф-кади из Дженгутая, Хаджи-кади из Казанища, Билал-хаджи из Дженгутая, Мустафа-кади из Казанища и Хизри из Казанища.

Абусуфьян Акаев (Арсланбеков) (1872–1931).

Журнал планировался как ежемесячный, но фактически издавался раз в три-четыре месяца. Всего вышло 12 номеров.

Основные цели и задачи издания – «разъяснение достоинств ислама, выявление истины, очищение шариата от отрицательных нововведений и домыслов, просвещение умов ученых и студентов». Журнал не ограничивался освещением чисто религиозных вопросов. Немало статей в «Байан ал-хакаик» посвящено вопросам народного образования и просвещения, где редакция журнала во главе с Абусуфьяном Акаевым выступала с реформаторских позиций в этом вопросе.

«Байан ал-хакаик» охватывает разнообразную тематику, волновавшую тогдашнюю мусульманскую духовную элиту Дагестана, владевшую арабским языком. Это вопросы суфизма, чтения пятничной проповеди (хутбы) на арабском языке, запрета изображений человека в исламе в виде картин и памятников, шейхства и шариата, ваххабизма, существовавшего тогда, главным образом, в округах Хиджаз и Неджд Аравийского полуострова, вопросы фикха, образования и просвещения. Имеются разделы, касающиеся вопросов литературы, в частности поэзии. Иногда в конце статей предлагаются пословицы и поговорки. Не остались в стороне и вопросы, касающиеся положения в мире, освещающие политическую ситуацию в том или ином регионе. Тематика опубликованных статей чрезвычайно актуальна для разъяснения и современной конфессиональной ситуации в Дагестане.

В журнале помещены материалы не только дагестанцев, но и других авторов. Например, весьма важные и интересные для дагестанских мусульман статьи известных на Ближнем Востоке ученых, таких как Абд ал-Ваххаб аш-Шарани, Мухаммад Абдо.

Абусуфьян Акаев в своей домашней библиотеке.

Последние приводятся в сопровождении комментариев, сделанных редакционной коллегией, большей частью самим главным редактором Абусуфьяном Акаевым.

Ниже мы попытаемся вкратце осветить основные разделы журнала.

1. Общие вопросы ислама.

Появление журнала на арабском языке было с восторгом воспринято дагестанцами. Так, Мухаммад сын Мухаммадхана из Чиркея писал: «Мы выражаем вам нашу огромную благодарность, о уважаемые господа, за то, что осчастливили нас этим прекрасным благодеянием, издав этот арабский журнал для тех, кто знает арабский язык, и его читателей…Хотя журнал и является явлением новым в нашей стране (здесь, в Дагестане) и мало кто получает пользу от него, но он наиболее уважаемое и наиболее важное средство для распространения знаний среди развитых прогрессивных наций. Сейчас среди прогрессивных наций нет села, даже ни одного дома, не говоря уже о городе, где бы население не получало еженедельную газету или ежемесячный журнал, который просвещает умы населения, очищает их умы, зовет нацию к объединению, словом, к прогрессу в знаниях.

Ханмурзаев Хаджи (Кибарав) из Нижнего Казанища, кадий Буйнакска, секретарь (катиб) Абусуфьяна Акаева в бытность его редактором журнала «Байан ал-хакаик».

Этот журнал (пусть не меркнет и длится вечно слава его редактора), если даже будет в глазах большинства [малограмотных] кадиев Дагестана выглядеть бесполезным, он сам по себе, на самом деле и в глазах знающих ученых имеет цену и значимость. Не было раннее побудительных стимулов для призыва невежественной нации к науке и знаниям, не было более значимого инструмента для объединения её членов и установления дружбы посредством слова. И становится униженная нация нацией почетной, а почетная нация – выдающейся. Он (т. е. журнал) в это время – руководитель нации и её реформатор, её устроитель и исцелитель.

Также мы благодарим наше правительство за то, что оно разрешило нам издавать этот журнал, который многие давно ждали и полюбили в Дагестане. Быть может, оно разрешит также издавать арабскую еженедельную газету. Быть может, редакция создаст её и будет издавать её ввиду большого количества людей, которые будут пользоваться ею в Дагестане. Да поможет им Аллах Всевышний оживить знания и науку среди членов нашей нации и искоренить невежество в наших долинах и горах!».

Известный знаток арабского языка и арабоязычной литературы М.Г. Нурмагомедов (1909–1997).

Другой автор по имени Бийарсалан-кади пишет, что дагестанские мусульмане, которые раньше не могли говорить, могли написать только небольшое простое письмо или какую-нибудь книжку религиозного характера, теперь издают литературную газету и духовный журнал. Они в своих письмах, опубликованных на страницах журнала, благодарят Советское правительство за разрешение издания журнала и пишут, что «благодаря появлению этого духовного журнала дагестанцы стали просыпаться от своей спячки в религиозных и светских делах. Стали хорошо различать хорошее от плохого и предпочитать истину лжи. Стали исследовать причины своей отсталости в науках и экономике, чтобы устранить их, если бы даже они были наилучшими традициями их древних отцов и дедов. Они начали трудиться во имя прогресса в религии и светской жизни, привлекая опыт других народов и наций».

Дагестанцы в статьях журнала призывают к единению и сплочению, аргументируя свои мысли и апеллирую при этом к исламу: «Ислам велит нам отбросить все расхождения и раздор и сеять согласие. Он направляет нас по пути сотрудничества с людьми. Пророк говорил нам: «Не смотрите на них (людей Писания) неуважительно, не осуждайте их. Что предназначено им, предназначено и нам. Что предназначено против них – также предназначено против нас…». Или другая фраза: «Коран велит нам с уважением относиться ко всему человеческому роду, оказывая уважение всем живым созданиям, уважать все сущее, в равной степени растения это или неорганические тела. Эти и другие красоты и достоинства ислама как капля в море. Самая маленькая частица всего прекрасного и есть ислам».

Эти и другие мысли, по мнению авторов и читателей журнала, стали распространяться среди дагестанцев благодаря появлению данного журнала.

1.1. Вопросы ваххабизма.

Исходя из целей и задач, сформулированных на титутульной странице журнала «Байан ал-хакаик» и положенных в его основу, редколлегия журнала живо откликалась на события, происходившие в мире, в частности на Аравийском полуострове, по такому острому вопросу, как выступления ваххабитов, отголоски действий которых в Хиджазе дошли и до Дагестана и бурно обсуждались мусульманами-дагестанцами уже в тот период. Вот как, например, в редакционной статье описывается положение в Хиджазе в эти годы:

«… Таково положение в Хиджазе сейчас. Эта религиозная община состоит из группы ханбалитов, которые живут на востоке арабов, рядом с Багдадом и называют их ваххабитами.

…Они последователи имама Ибн Таймийи. Но совершают чрезмерность (грех) в запрете мольбы (обращении с мольбой, просьбой) и ходатайства перед Аллахом Всевышним при посредничестве пророков и святых.

И говорят такие фразы, в которых пренебрежение к ним, например: «Посох этот, что в моей руке, полезней мне, чем Мухаммад». Затем запрещают посещать могилы святых и праведников, даже посещать «благословенный сад» в Пресветлой Медине».

Туда даже была делегирована группа уполномоченных от России, в числе которых был ученый Абдуррахман ал-Аштар-ханский (из Астрахани), для разрешения противоречий в Благословенной Мекке после того, как ваххабиты заняли территорию Хиджаза.

1.2. Суфизм.

Суфийской тематике посвящено немало статей в журнале. В этих статьях, как пишет Абусуфьян Акаев, не ставится цель порицания суфиев, а делается это, «чтобы отличать хорошее от плохого».

Авторы статей, опубликованных в журнале, дают полные, порой нелицеприятные характеристики суфиев Дагестана первой четверти XX века. Например, Абдураззак сын Албури (Кадиев) ал-Хураки[16] в своей статье «Относительно безбожников суфиев, которые не знают смысла слова «политика», цитирует некоего Накиса ар-Рийада, который сказал, «что некоторые из безбожников-суфиев, живших в этот период, называли себя суфиями. На самом деле, считает он, они не являются суфиями …Они притязают, что они видят Аллаха, лицезреют Его, знают сокровенное, и говорят, что посещение нашего шейха лучше, чем посещение Пророка, и тому подобный вздор. А также что произнесение слова «зикр» лучше, чем чтение Корана. Порочность этого высказывания очевидна для всякого разумного человека. Вам следует, о мои братья (по вере), сторониться их».

Затем автор цитирует ас-Сафди[17], который писал:

«Люди, обладающие мужеством, умерли.

Мужество – тоже. Не обольщайтесь теми,

Кто наряжается в приукрашенные одежды».

Далее автор статьи пишет: «Наши предки отказывались от семидесяти видов разрешенного, боясь, чтобы ненароком не совершить хотя бы один их видов запретного. Они же[18] – любители постановки фатхи (огласовки), которая является у них показателем родительного падежа в несклоняемом имени (то есть ничего не понимают. – А.Р.), любители хвастовства, гордыни…

Письмо шейха Абд ал-Ваххаба аш-Шарани (1493–1565).

Откуда у них правильные убеждения относительно именительного, винительного падежа, усеченного наклонения, чтобы понимать суть турецких школ и дела политики. Сосуд протекает только тем, что в нем имеется».

1.2.1. Тарикат и шариат.

Абусуфьян Акаев обнаружил у достойного и уважаемого Хаджи Джамалутдина Карабудахкентского интересное письмо шейха аш-Шарани[19], написанное им специально в возражение лжешейхам и названное «Предостережение обольстившимся», где он показал истинное лицо некоторых суфиев и вывел их пороки и недостатки.

В нескольких номерах журнала приводится это письмо от начала и до конца в качестве предостережения тем, кто имеет отношение к тарикату.

В частности, аш-Шарани писал: «Шейхство и суфизм свидетельствуют о том, что непременно должны быть среди шейхов в наше время болтающие ложь, не меньшая часть из которых была и в прошлые времена. Да, это так, так как мы видим их переставшими зарабатывать дозволенное и направившими свои ненасытные устремления к обладанию имуществом, которым владеют другие люди. Бывает так, что один из них призывает собрать мюридов и др. для работы для него (например, сельхоз-работы и др.), а сам всю свою жизнь ест то, что зарабатывают другие, не то, что заработал сам, и берет подношения, если бы даже даритель более нуждался в подаренном. Простые люди быстро попадаются на религиозный обман и не жалеют то, что есть у них есть под рукой, чтобы отдать тому, кто открывает им религию, если бы даже он был настоящим лицемером.

Это то, что побуждает большинство шейхов и мазунов, облеченных доверием шейха, претендовать на самостоятельность и шейхство. Если бы этого не было, они не связывали бы совсем себя с тарикатом и решительно не стремились называть себя шейхом или мазуном. Они из-за своей лжи не обращают внимания в своих притязаниях на слова Фадила Ибн Аййада, да будет доволен им Аллах, который сказал: «Так как зарабатывать барабаном и флейтой лучше для меня, чем зарабатывать на моей религии».

Аш-Шарани писал в некоторых своих книгах: «Я не беру ничего из того, что дают мне люди, так как мое положение может соответствовать их правилам или нет. Если не будет соответствовать, то я не возьму запретное и буду делать это до Судного дня. А если будет соответствовать, то тогда я буду в числе тех, кто зарабатывает на религии».

Становится ясно из письма аш-Шарани, что если бы тот, кто претендует на шейхство, стал бы бедным, нуждающимся, после того как был богатым, и никто не дал бы ему ничего – ни есть, ни пить; и остался бы он без места, где он мог бы найти прибежище, и был бы озабочен тем, как найти хлеб насущный, то он не стал бы говорить о хакикате и шариате. Но люди снабжают его едой и питьем, и он становится подталкиваемым к разговору о тарикате и шариате и разговору о том, что у каждого человека должен быть устаз. Чтобы при помощи такой мерзкой уловки поедать мясо и хлеб, чтобы «уничтожить земной мир религией» – использовать религию таким образом».

 Последняя страница № 4 и титульная страница № 5 журнала «Байан ал-хакаик».

Также из письма становится ясным, что крестьяне, земледельцы и ремесленники лучше них (лжешейхов) по своему положению, так как они (лжешейхи) обманывают тем, что во время тренировок голоданием видят горы, солнца и прочее, и полагают, что это – признаки тариката, озарение и хал (состояние суфия в момент озарения). На самом деле – это видения, грезы, которые воображает душа во время отклонения от нормального состояния.

Титульная страница «Байан ал-хакаик».

Также выясняется, что тому, кто обучает зикру мюридов, условием является то, что он должен быть валием, который может рассказать о науках святых, если его спросят. Этих наук много, их, как упоминает аш-Шарани в своей книге «Танбих ал-анбийа ала катрат мин бахр улум ал-авлийа», около (12) двенадцати тысяч названий. Если какого-либо шейха нашего времени спросишь о них, считает аш-Шарани, он даже ничего не знает об их названиях, не говоря уже о том, чтобы рассказать о них.

Также аш-Шарани считает, что самым сильным аргументом относительно отсутствия святости у этих шейхов является незнание ими авлийа. А что касается этих шейхов, то они обладают святостью только среди простых людей, которые убеждены, что всякий, кто сидел в завии (здесь: в уединении), обучаясь зикру, то он и есть шейх. И поэтому сооружают ему сундук (ящик), занавес, [изготавливают] трещетку и другие признаки валиев.

Не секрет, что шейхство и мюридизм в шариате не есть явления, которые исполняются по приказанию, ибо нет ни в Коране, ни в хадисах никакого текста, свидетельствующего об их необходимости, и нет текста, рекомендующего их.

Однако шариат не отвергает их, если они (шейхство и мюридизм) соответствуют ему. Так как то, в отношении чего есть текст в Коране или в достоверном хадисе, соответствует этим текстам и столпам по образцу и содержанию. А то, в отношении чего нет текста в них (в Коране и хадисе), то это приемлемо в религии, если только зиждется на положениях шариата и соответствует ему.

Шейхство приемлемо в шариате, если оно с целью поклонения, незапятнанного лицемерием, с целью закалки духа, с целью отказа от порочных качеств, таких как высокомерие, алчность, стремление к руководству, стяжательство; и с целью обладания похвальными качествами, такими как смирение, отказ от алчности, ненасытного желания к тому, что есть в руках людей из их имущества.

Шейхство неприемлемо в шариате, даже порицаемо, если оно с целью приобретения мирских благ, со значением претенденства на руководство, увеличения последователей – мюридов; если имеет целью ненасытное стремление к тому, что есть у людей из дозволенного; если только с целью носить чалму, плащ (аба), четки, посох и зубочистку (сивак).

И не следует шейхам вмешиваться в мирские дела, так как это не их функция, и они (миряне) не из их круга. Ведение мирских дел – это функция политиков, правителей, занятых светскими делами.

Ал-Газали упоминал, что условием, чтобы быть шейхом, является то, чтобы он был ученым, сведующим в слабостях души, её недугах, знать лекарства от них (для их исцеления); знать науки шариата и тариката; отказаться от любви к земному миру и его регалиям. С тем, чтобы обладать добродетельными нравственными качествами. Но такое дело – редкость … Ал-Газали писал: Не обольщайтесь теми, кто претендует на шейхство, будучи невежественными и стремящимися к обладанию благами земного мира и его богатеям.

[Есть такое выражение] аш-Шарани: «Среди условий истинного шейха следующие: знать болезни и тайны сердца и души; видеть состояние своего мюрида по небесной скрижали; знать его болезни и лекарства от них». Это редко встречается в наше время.

[Или] выражение [о шейхстве] в комментарии к книге «Силк ал-айн»:

«Ариф в этот период – безразличный, инертный, бездеятельный, ленивый в самой крайней степени, а дьявол заигрывает с суфиями нашей эпохи, как дети играют с футбольным мячом».

[Или] цитата [о шейхстве] шейха Мустафы ал-Аруси о шейхах и их притязаниях на высокие ранги (ступени социального положения): «Как будто они какие-то карьеристы. Однако я прилагаю усилия, чтобы дать совет и предостеречь тебя от следования шейхам этого времени, тем из них, встреча с которыми не приносит ничего, кроме ненависти. Если они разбойники, прикрывающиеся именем Аллаха Всевышнего, действуя против своих рабов; враги святых, которые призывают к благоразумию. Их энергия направлена только сбор тленных товаров, и нет у них других устремлений, кроме как обчистить всех поголовно».

Также ал-Газали приводит слова Ибн Субки, который писал: «Эти люди используют богадельни для демонстрации ложного могущества и всецело поражены благами земного мира. Не защитит их Аллах Всевышний и опозорит на виду у всех».

Другой автор, Хаджияв ал-Авари в своей статье делает вывод об отсутствии истинного шейха в Дагестане в тот период (т. е. в первой половине ХХ в. – А.Р.). По его мнению, все шейхи Дагестана всецело погружены в приобретение мирских благ. Откуда взяться шейхам и арифам, исчезли рабы (божьи) и добропорядочные мужи, остались из них только обманщики (мошенники) – подражатели шейхам.

Автор предостерегает от следования таким шейхам. Но рекомендует следовать прямым путем Господина Посланников. И достаточно будет, если они будут при этом придерживаться Корана ….

Или можно привести письмо шейха ал-Хаджи Титакай ал-Газаниши, написанное на «аджаме» с просьбой первести его на арабский язык и поместить в журнале «Байан ал-хакаик». Автор пишет, что вступившие на путь тариката в нашей стране (здесь: в Дагестане), когда у них с давних пор не было шариатского правителя, жители здесь совершали греховные проступки, не соответствующие шариату, не говоря уже о тарикате. Он делит эти неблаговидные проступки на три вида.

1. Первые – это прекращение ими зарабатывания разрешенного, законного (халал) и их обогащение при помощи заката людей и их пожертвований (садака). И тем самым каждый из них становится (настроен) против людей, проявляет ненасытную жадность к имеющимся у них в руках деньгам, впадает из-за них в лицемерие, приукрашивая события, чтобы создавать о себе хорошее мнение. С тем, чтобы люди не скупились на предписанные и рекомендуемые садака.

Ситуация такова, что благочестивые предшественники не были таковыми, а зарабатывали дозволенное (халал) и обходились без подношений людей («того, что у них в руках»). Бывало так, что некоторые из них каждый день приносили дрова из пустыни (здесь: степи) и продавали их для своего содержания и содержания своей семьи.

Они (т. е. благочестивые предшественники) говорили, что зарабатывание «флейтой и барабаном» лучше, чем зарабатывание на религии.

Откуда среди наших сегодняшних шейхов есть такие, кто зарабатывает своим собственным трудом, а не принимает подарки (садака).

2. Второе – они подбирают своих мюридов в качестве своих последователей и слуг, которых они используют как рабов на таких работах, как строительство домов и их охрана, сбор помидоров и др. Дело в том, что они не нуждаются в этих работах, имея подношения людей и их садака.

Вне всякого сомнения, что ни хотят иметь эти работы (читай заработки) для увеличения средств своего проживания, чтобы стать богатыми людьми. И действительно, мы совсем не видели того, кто бы стал бедным после того, как стал шейхом. А зачастую мы видим тех, кто становится богатым после того, как был бедняком до своего шейхства. И это один из признаков искажения пути среди тех, кто стал на путь шейхства.

3. Третье – они, в погоне за указанными выше двумя пунктами, не различают тех, кто зарабатывает разрешенное, от тех, кто зарабатывет запретным или сомнительным. И также не отличают тех, у кого есть подготовленность (данные) ко вступлению в тарикат от тех, у кого её нет.

И все, кто приходит к нему, чтобы получить наствление на истинный путь, получают его, независимо от того, как они зарабатывают – законным или незаконным путем. И тем самым, быть может, совершают греховный проступок (впадают в харам), не говоря уже о сомнительном, и не обращают внимания на это.

Каждый, кто приходит к нему из их числа, чтобы дать обет, становится его мюридом. И им не отказывают, даже тем из них, кто явно не подготовлен к этому, ради расширения сферы своего влияния и увеличения числа своих последователей. С тем, чтобы число последователей достигло многих тысяч.

Положение таково, что подготовленными ко вступлению в тарикат бывают около пяти из тысячи, а остальные забрасывают зарабатывание, так как становятся заняты своими вирдами. И тем самым сужаются их средства проживания. А их семьи жалуются на их скудный заработок.

Вывод такой, что этими вышеупомянутыми тремя характерными качествами обладает большинство претендующих на шейхство сегодня в Дагестане.

1.4. Лжешейхство в тарикате.

Как пишет Абусуфьян Акаев, в первый год издания этого нашего журнала не было ни одного номера, где не было бы разговора о тех, кто называет себя «шейхами», которые ни чем иным не занимаются, кроме как приобретением мирских благ при помощи религии, накапливая имущество, достояние, обирая при этом всех других[20].

Об этом писали многие ученые до этого, такие как Абд ал-Ваххаб аш-Шарани и ему подобные. Но разве они[21] будут справедливыми и беспристрастными? Разве они откажутся от своих заблуждений и ошибок?! Нет, сам себе отвечает Абусуфьян Акаев. Они к тому же стремятся расширить свою среду и не унимаются в этом. Некоторые из людей знают о своей неспособности наставлять, но ими овладели злобные чувства просто из-за любви к руководству и к накапливанию преходящих мирских благ. Хотя, напоминает Абусуфьян Акаев, многие достойнейшие суфии писали, что зарабатывание барабаном и флейтой предпочтительнее, чем зарабатывание спекуляцией на религии.

Один из соредакторов журнала Хизри ал-Газаниши также пишет в своей статье «Обращение к лжешейхам и их последователям из числа ученых», что редакция журнала обещала разъяснить красоты ислама и очищать шариат от отрицательных новшеств (бид’а) и т. д. На страницах предыдущих номеров журнала от имени редакции и ответственного редактора, в письме шейха Абд ал-Ваххаба аш-Шарани было рассказано о нынешнем состоянии лжешейхов в нашей стране (здесь имеется в виду Дагестан) и о несоответствии их поступков высокочтимому шариату. В числе этих поступков: сбор мужчин и женщин на могилах шейхов и их зияратах; подношение подарков от них по мере возможности; использование религии для достижения мирских благ, несмотря на то, что это порицаемо и запретно согласно религии и шариату.

А мы говорим, пишет Хизри ал-Газаниши, что шейхство в нашей стране (здесь в Дагестане) в эти дни не соответствует магометанскому шариату, не получает от неё пользы никто из мусульман. Более того, оно вредит исламу из-за присутствия вражды между мюридами и последователями шариата. А в итоге они (т. е. лжешейхи) используют религию для достижения мирских благ.

Известно, что нет в Дагестане шейха, который не берет подарки от невежественных людей и запрещает брать их у бедняков. Напротив, они стяжают их под предлогом помощи школам, на содержание учащихся в них. Хотя обучающиеся в них – не студенты шариатской науки, а глупые суфийские студенты. Разве есть среди лжешейхов, кто был бы беден? Где есть шейх, который бы готовил и воспитывал мюридов не иначе, как врагами для других мюридов? А каждый, кто избрал шейха, становится врагом того, кто избрал себе шейхом другого. Разве это руководство на правильный путь, а не заблуждение из-за обмана, резонно спрашивает Хизри ал-Газаниши.

1.5. О чтении хутбы на арабском языке.

На каком языке должна читаться пятничная проповедь (хут-ба): на арабском или на языке собравшихся на проповедь? Этот вопрос также вызывает споры и по сей день среди мусульман Дагестана. Как пишется в ответе редакции, основное и самое наилучшее – это то, чтобы наставление во время проповеди было на языке собравшихся людей. С тем, чтобы была всеобщая польза и увеличилось бы воздействие на сердца людей.

И пусть читающий проповедь читает составные части проповеди на арабском языке и переводит часть с наставлениями из них на аджаме (местном языке) сам или тот, кто рядом с ним, кто сможет это сделать.

Действительно, мы говорим, что это основное и самое наилучшее, но не говорим обязательное, так как шариат довольствуется наличием в проповеди наставления, в общем и целом. А это достигается на арабском языке.

Редко бывает, чтобы на пятничной молитве не был бы тот, кто не понимает арабский язык. И нет необходимости переводить на аджаме, а будет лучше, как было сказано выше.

Мусульманская община со времен пророка Мухаммада единогласно решила относительно чтения хутбы (проповеди) на арабском языке как в арабских, так и в неарабских странах. И поэтому высказывание о чтении наставления (хутбы) на неарабском языке – есть высказывание, свидетельствующее о невежестве общины, что ей предписано делать, или свидетельствующее о том, что ей следует отказаться от своей обязанности в силу своего (невежества) незнания.

1.6. О чтении мавлида на арабском языке.

Тематика опубликованных статей чрезвычайно актуальна для разъяснения и современной конфессиональной ситуации в Дагестане. В них авторы касаются и вопроса чтения мавлида, который являлся предметом противоречий и конфликтов в Дагестане между суфиями и салафитами в начале XX века и в конце его.

Мавлид означает празднование дня рождения Пророка. Этот вопрос затрагивали многие дагестанские алимы (ученые) на страницах арабских газет и журналов в Дагестане, в своих письмах и сочинениях.

Об этом же говорится в журнале «Байан ал-хакаик», где автор статьи Мухаммад Салих из Халимбекаула пишет, что «ученые велят простым, невежественным людям читать мавлид Пророку и слушать его в месяц Рабиъ ал-авваль (3-й месяц лунного календаря) и другие месяцы и понимать Его (Пророка) атрибуты, поступки, черты характера, так как это является целью проведения мавлида пророку Мухаммаду в общем». А затем эти ученые заняты чтением мавлида пророку Мухаммаду на арабском языке, на котором не понимают ни один из атрибутов пророка Мухаммада, не понимают ни один из его поступков или черт характера – и это считается великой целью. Никто не читает мавлид пророку Мухаммаду на языке слушающих, если бы даже читающий был бы совершенно неграмотным. Так как он (алим) гордится арабским языком перед людьми, выдаёт себя за ученого, а сам ничего не понимает из прочитанного, даже буквы, не говоря уже слушающих. И если слушающие скажут чтецу: «Мы, мол, хотим знать и понять атрибуты Аллаха, его поступки и его характер и поэтому ты должен читать мавлид на языке собравшихся (на нашем языке), то он ответит: «Вы должны понимать то, что слушаете относительно воздаяния от чтения проповеди на арабском языке». Воздаяние от мавлида больше на местном языке, так как такой мавлид красноречивей языком. В итоге на собрании не останется кого-либо, кто бы знал что-либо из поступков пророка Мухаммада, а они же явились, чтобы узнать и понять. И где же эта великая цель и великая польза от их собрания и слушания его. Удивительные поступки совершают эти повелевающие ученые, восклицает автор письма.

Редакция журнала отвечает ему, что воздаяние человеку от чтения мавлида или слушания его равносильно тому, понял он его или нет. Равносильно, был ли мавлид на арабском языке или местном, так как он знает, что читаются на мавлиде атрибуты Пророка, его состояния, воздаются Ему восхваления, даже если не понимаются подробности.

Однако основное и наилучшее, если читать мавлид на языке собравшихся на собрании. Так как в этом случае увеличивается понимание атрибутов, ситуаций, восхвалений в подробности, и воздействие тогда совершеннее, и польза шире.

1.7. Об иджтихаде.

Известно, что абсолютный иджтихад прекратился в четвертом веке хиджры. Но имеют место разговоры относительно него среди ученых предшествующих поколений и их последователей.

Абусуфьян Акаев пишет, что мысль о том, что абсолютный иджтихад прекратился в четвертом веке хиджры, – дело возможное и что он находит это недалеким от истины. Вот его объяснение: Население второго и третьего веков хиджры использовали Коран и хадисы ввиду того, что не было других книг в третьем веке (за исключением некоторых редких книг). И поэтому они стали муджтахидами в Коране и хадисах, и стали искусными в извлечении заповедей из Корана и сунны. И начали создавать основы (содержание, тексты) многих наук. Те же, кто был после них, написали комментарии на эти тексты. И это положение вещей продолжалось до тех пор, пока не стали писать субкомментарии и на субкомментарии и использовали их в своих чтениях (здесь: исследованиях).

Это состояние дел оставалось в таком виде и в последние века, и дело закончилось подражанием одному из имамов. И не был иджтихад их целью, к которой они сильно стремились, согласно их взглядам. Но вместе с тем было много таких, кто не достиг ступени иджтихада, но претендовал на него. И власти усмотрели выгоду в том, чтобы запретить его (иджтихад) и повести людей к подражанию одному из четырех имамов.

Условия абсолютного иджтихада так, как указывается в книге «ал-Минхадж» и «Джам ал-джавами», – это то, что человек должен иметь среднюю ступень в пяти моментах:

1. Первое – знание Корана и сунны, что касается его заповедей, хотя не обязательно знание их наизусть.

2. Знание аятов Корана: общих и специальных, украшающих и ясных, отменяющих и отмененных; причин ниспослания, достоверную сунну, слабые и достоверные хадисы, слабые и сильные стороны рассказчиков (хадисов). Достаточно в наше время для того, чтобы быть подготовленным в этих двух моментах после тафсира (комментария к Корану) «ал-Джалалайн» знания книги, охватывающей большинство постановлений хадисов такой, как ал-Бухари, как это разъясняется в комментариях на «ал-Минхадж» и «Джам ал-джавами».

Если мы соберем то, что есть в ал-Бухари из хадисов, то это составит только треть их, а не осталось рассказов и их иснадов. Аш-Шарани написал книгу, которую назвал «Кашф ал-гамма ан' джавми ал-умма», в которой собрал все, что касается заповедей о хадисах, где не оставил ничего, чего бы не коснулись представители четырех мазхабов. И эта книга подобна «Хашия ал-Хадари» на «Шарх ал-Минхадж» и «Джам ал-джавами», «Алфийа».

У Ан-Навави есть книга, полная терминами по хадису, об их рассказчиках и др., которая называется «ат-Такриб». Она подобна книге шарх ад-Даранарджи на матн «ал-Исагуджи».

3. Третье – знание языка арабов – синтаксис, морфологию, риторику, чтобы понимать Коран и сунну. Для языка достаточно знать в том объеме, чтобы понимать Коран и сунну. Из синтаксиса – то, что есть в книге «ал-Изхар» и в «ал-Кафийа». Для морфологии – то, что есть в книге «Тасриф ал-Иззи» и «ал-Ша-фийа», для риторики – то, что есть в книге «Матн ат-Талхис».

Цель в достижении этих уровней не в том, чтобы запомнить то, какие книги изучаются на этих ступенях. А в том, чтобы исправлять их и знать, что в них содержится путем их изучения или просто ознакомлением с ними и их просмотром. С тем, чтобы иметь возможность помочь ищущему из того, что содержится в этих науках.

4. Быть сведущим в позициях иджма[22], чтобы не нарушать их. Вопросы иджма легко можно изучить из книги «ал-Мизан ал-Кубра» аш – Шарани в течение одной недели.

5. Пятое – знание кийаса[23] и его видов – достаточно знание того, что есть в «Джам ал-джавами».

Абусуфьян Акаев пишет, ссылаясь на книгу «ал-Мухава-рат», что Ибн Салах, ан-Навави и другие писали, что муджта-хиды подразделяются на три разряда: а) абсолютный муджта-хид (муджтахид мутлак мустакилл), б) муджтахид (муджтахид мутлак мунтасиб) какой-либо правовой школы, в) муджтахид (муджтахид мукаййад) – казуистик по отдельным юридическим вопросам. Первый разряд муджтахидов исчез в четвертом веке хиджры. А что касается двух остальных, то они остались.

Ученые не говорят, что врата иджтихада закрыты. А говорят, что муджтахиды выродились (исчезли).

Группа ученых в каждом мазхабе говорит, что иджтихад – это одна из коллективных обязанностей во все времена. Ибн Салах упоминает, что из слов асхабов (сподвижников Пророка) с очевидностью вытекает, что муджтахид первого и второго разрядов – это те, кто выполняет коллективную обязанность. А муджтахиды третьего разряда не выполняют коллективную обязанность.

Абусуфьян делает вывод, что вырождение муджтахида первого разряда с 4 века хиджры – дело возможное. Большинство людей предполагает, что иджтихад не прекратился до сегодняшнего дня и достижение ступени иджтихада легко в наше время. Однако путь, которому мы следуем в постижении науки, – это путь, который редко кто завершает, идя по пути иджтихада.

1.8. Вопросы фикха.

1.8.1. О законности назначения цены и приданого (калым, махр) за женщину и практики превышения его.

В статьях на эту тему говорится, что богатые люди непомерно увеличивают цену за приданое, так что кадии устали защищать права мусульман и поэтому, по единогласному решению ученых, нашли выход только в установлении цены. О разрешенности этого приводятся в пример такие ученые, как имам Малик, имам Ахмад, сподвижники Абу Ханифы и другие. Обращаясь к этой теме, Мухаммад сын Нурмагомеда ал-Аракани писал, что превышение в махре (приданое, калым) за женщину запретно. Он приводит хадис Ибн Хаббана в передаче от Ибн Аббаса, где говорится: «Самая лучшая из женщин та, которая дешевле приданым». Ибн Аббас говорил также: «Лучшая из женщин та, которая меньше калымом (садака)». Мухаммад сын Нурмагомеда ал-Аракани пишет далее, что это отвратительное нововведение и великая беда размножилась по стране. И по этой причине большинство людей не могут жениться и выйти замуж. Бедняк сватается к женщине, которую он любит и она тоже его любит. Он посылает сватов к ней, а ее родители просят у него много денег, около 15 туманов, или 20, или 30 и выше. А этот бедняк не может жениться с таким большим калымом. И думает большинство людей, что так и положено по шариату и что не будет действительным брак без калыма. Вовсе нет. Все, что они думают, не что иное, как воображаемые мечты, сказки. Наши добропорядочные предшественники, да будет Аллах доволен ими, были в противоположность этому. Так, Абдаррахман ибн Уфф женился, дав калым, приданое весом с семечко из золота, стоимостью пять дирхем. И следует нам, о сообщество ученых, устранить это бедствие среди людей советом и удерживанием. Часто бедняк, доведенный до крайней нищеты, лишен возможности жениться благодаря этому адату превышения в махре, распространенного среди людей. Порой калым доходит до 100, 200 туманов. Подобное этому случилось в селе Апши[24] с одним мужчиной, калым которого достигал 100 туманов.

1.8.2. О запрете избражений человека в исламе в виде картин и памятников.

В номерах журнала опубликованы материалы не только дагестанцев, но и весьма важные и интересные для дагестанских мусульман статьи известных на Ближнем Востоке ученых, таких как Абд ал-Ваххаб аш-Шарани, Мухаммад Абдо[25]. Последние приводятся в сопровождении комментариев, сделанных редакционной коллегией, большей частью самим главным редактором Абусуфьяном Акаевым.

Так, например, в журнале публикуется статья шейха Мухаммада Абдо по часто обсуждавшемуся среди мусульман прошлого века вопросу о пользе и смысле рисунков и памятников в исламе, который не теряет своей актуальности и среди мусульман Дагестана на современном этапе.

По мнению Мухаммада Абдо, исламский шариат далек о того, чтобы запретить изображения человека в виде рисунков, портретов и памятников и проч. как одного из наилучших средств познания, считая, что, согласно исследованиям, нет в них никакой опасности для мусульманской религии (веры) ни с точки зрения теории, ни с точки зрения практики. Главный редактор журнала Абусуфьян Акаев солидарен с ним в этом вопросе и помещает свою фотографию в начале статьи в знак этого.

1.8.3. Вопрос развода (талак).

В статье, специально посвященной этому вопросу, автор Йусуф ал-Джункути дает краткую его предысторию со времен Пророка до наших дней. Он считает, что талак, как и многие другие религиозные заповеди, направлен во благо мусульман и в установлении его количества (произнесение формулы развода один раз, два раза или три раза) есть тонкая мудрость, так как душа человеческая обманчива и, быть может, формула произнесена, когда терпение иссякло. Затем человек стал переживать, пришло раскаяние. И поэтому Всевышний разрешил развод трижды, чтобы испытать душу дающего развод, чтобы он наперед думал. И хотя дело редкое – сбор и подсчет количества раз произнесенных форм развода, как это случается порой, но законодатель предоставляет свободу выбора – собирать их по мере того, как они будут произнесены (один раз, два или три), и только после трех раз считать развод состоявшимся или считать развод действительным при произнесении формулы по отдельности – как это удобно.

На заре ислама, по мнению Йусуфа ал-Джункути, трехкратный талак за один раз происходил только в редких случаях. Быть может, считает он, пророк Мухаммад сохранял такое положение, чтобы не исчезло понимание сути того, из-за чего разрешен трехкратный талак.

В правление халифа Умара люди продолжали практиковать трехкратный талак разом. Когда халиф Умар обнаружил это, нашел это превосходным. Он говорил, что люди проявляют поспешность там, где должно быть проявлено терпение. Но он посчитал правильным разрешить его, принимая во внимание, что трехкратный талак разом имел место во времена Пророка у отдельных его сподвижников и что не отрицал его сам Пророк Мухаммад.

Дагестанские же салафиты считают, что трехкратное произнесение талака разом надо считать за один раз.

1.9. Посещения могил святых и праведников.

Одной из проблем противостояния суфиев и «ваххабитов» на современном этапе явился вопрос посещения могил. Она также имела свое отражение на страницах журнала «Байан ал-хакаик», издаваемого под редакторством Абусуфьяна Акаева. Так, в редакционной статье первого номера этого журнала за 1925 год говорилось: «…Затем они запрещают могилы святых и праведников, даже посещать «благословенный сад» в Пресветлой Медине».

В большей части своих аргументов они ссылаются на высказывания Пророка: «Люди отправляются только в три мечети: Заповедную мечеть (в Мекке), Мечеть ал-Акса (в Иерусалиме) и мою мечеть (в Медине)».

В другой статье этого журнала, который и был предназначен для разъяснения и разрешения вопросов такого характера, автор статьи Абу Мухаммад Мас’уд ал-Мухухи[26] пишет, что посещение могил разрешено по шариату и рекомендовано по сунне. В подтверждение он приводит хадис Муслима из книги хадисов «Сахих»: «Пророк говорил: – Я запрещал [ранее. – А.Р.] посещать могилы. [Теперь] Посещайте их!» Там же он говорит: «Посещайте могилы, они напоминают вам о будущей жизни».

Цель посещения могил, по мнению автора статьи, в следующем:

1. Напоминание о будущей жизни (ахират), извлечение урока.

2. Благодеяние, милость по отношению к покойному обращением с молитвой к нему. Как говорил Пророк, когда идешь к могилам, следует говорить: Саламу алайкум (да будет мир над вами), жители этой страны, уверовавшие и [умиротворенные] муслимы. Мы, если пожелает того Аллах, идем за вами. Мы просим у Аллаха для нас здоровья и благополучия и умиротворения для вас. (Рассказал Муслим).

3. Благодеяние, милость посещающего по отношению к самому себе следованием сунне и знакомству с тем, что разрешил Пророк.

Эту мысль подтверждает и Мухаммад-Мухтар Бабатов[27] в своем известном письме – ответе Магомеду, сыну Али Иорданского, преподавателю исламских наук в селении Карамахи Буйнакского района.

1.10. Строительство мечетей на могилах.

Также в статьях журнала касаются и такого вопроса, как строительство мечетей и памятников на могилах или рядом для этих целей, считая это запретным. В подтверждение этого приводятся выдержки из книги «Сахих» Муслима от некоего Джабира: «Посланник Аллаха запретил специально предназначать могилы для кого-то, сидеть у неё и строить на ней». Муслим писал также: «Чтобы только те, которые были до вас, не считали могилы своих предков мечетями. Я запрещаю вам это!» Со слов Аиши, Пророк говорил: «Аллах проклял иудеев и христиан за то, что они делают могилы своих предков мечетями (здесь храмами)».

Рассказал Абу Хатим в своей книге «Сахих» от Ибн Аббаса: «Посланник Аллаха проклял посетителей могил и устанавливающих на них мечети и светильники». Рассказал имам Ахмад, Абу Дауд, ат-Тирмизи, ан-Нисаи. Рассказал ал-Бухари со слов Аиши, которая говорила, что когда Пророк жаловался, одна из его женщин упомянула о храме под названием Мария и который они якобы видели в Эфиопии. Умм Салма и Умм Хабиба отправились в Эфиопию и упомянули о красоте этого храма и изображениях в нем. В ответ на это Пророк поднял голову: «Они, если у них умрет праведный муж, строят на его могиле храм, затем рисуют на нем изображения, и они считаются самыми наихудшими людьми у Аллаха Всевышнего». И запретил Посланник Аллаха строить на могилах мечети и рисовать в них, опасаясь быть похожими на иудеев и христиан в возвеличивании могил, в организации празднеств на них».

Ан-Навави в комментарии «Шарх ал-Муслим» писал: «Ученые писали, что Пророк запретил устраивать на своей могиле и могиле другого лица мечети, боясь преувеличения в его возвеличивании. Быть может, это приведет к куфру (неверию). Как это произошло со многими прошлыми народами». В другом месте он говорил: «Строительство на могиле, дела на могиле мусульманина – это запретно (харам)». Ан-Навави сказал, что аш-Шафии говорил: «Не люблю возвеличивать тварь Божью (человека) с тем, чтобы не устраивали на его могиле мечеть. Опасаюсь раздора и в отношении его и того, кто будет после него из людей». Ибн Хаджар ал-Аскалани предпочитал следующее высказывание Пророка: «Абсолютно запретно строительство мечети на могиле в интересах потомства».

1.11. Празднества на могилах святых.

А что касается празднеств, т. е. собрания людей у могил святых или посещаемых мест для празднования или с целью богослужения на них, – это тоже запретно с целью предостережения от уподобления с иудеями и христианами в этом. Абу Дауд писал в своей сунне от Абу Хурайры, что Пророк говорил: «Не делайте ваши дома могилами, не делайте мою могилу поводом празднества и местом моления мне. Истинно ваша молитва дойдет до меня, где бы вы ни были». Этот хадис имеет хороший иснад. Абу Йаъла рассказывал в передаче от Али б. Хусайна: «Я расскажу вам хадис, который я слышал от своего отца. А он – от моего деда о Пророке, который говорил: «Не устраивайте мою могилу в качестве повода для празднества, а ваши дома – могилами. И если вы обратитесь ко мне с призывом (таслим – призыв, который следует за азаном), то ваша молитва дойдет до меня, где бы я ни был». Исправил его Абу Абдалла Мухаммад б. Абдалваххид ал-Мукаддиси. Пророк сказал: «О Боже, не делай мою могилу идолом, которому поклоняются. Усилится гнев Аллаха на племя, которое сделало могилы своих пророков храмом». Аиша говорила: «Если бы дело было не так, то нашлась бы его могила», – рассказал Малик б. Унс Муслим в своем сборнике хадисов «Сахих» со слов Абу Марсад ал-Ганави рассказывал, что Пророк говорил:

«Не сидите на могилах и не молитесь на них!» Пророк запретил делать могилу местом празднования и молил Аллаха Всевышнего, чтобы Он не делал его могилу идолом, которому поклоняются, и запретил молиться у могил. И этот запрет входит в число запретов, которым руководствуются люди сегодня – из запретов строительства мечетей и возведения памятников на могилах и около них. Или собираться людям на них в определенные дни для зикра и поклонения. И подтверждается этот запрет множеством нововведений и дурных поступков, совершаемых на них, как причащение забиванием скота на могилах, раздача садака на них тому, кто не заслуживает того. Уподобляясь тому, что делали люди в период джахилиййи.

В одной из статей на эту тему редактор Абусуфьян Акаев, подводя итог этому вопросу, пишет, что люди расточают огромные суммы на эти зрелища, визиты и празднества, о которых нет упоминания в какой-либо части в сунне, и теряют их на то, что не освободит их ни в чем от страданий невежества в этом мире и трат в будущем; если бы они тратили их на общее благо, как строительство школ, приютов, обучение наукам, необходимым для улучшения и социального положения простых людей, для достижения счастья в этом и будущем мире, то они были бы среди тех, кто служит своей родине в качестве её сынов, совершая великое дело, которое заслуживает у Аллаха великого воздаяния. Мы выражаем сожаление тем нашим ученым, которые видят эти нововведения и дурные поступки, совершаемые от имени религии, затем не запрещают их. И эти деньги, которые теряют эти люди, которые не возвратятся с пользой ни в этом мире, ни в будущем.

Все вышеуказанные вопросы имеют чисто религиозный характер и продолжают оставаться актуальными и сегодня, по прошествии более восьмидесяти лет. Они должны иметь нишу для своего рассмотрения, обсуждения и разрешения. Но должны оставаться строго в рамках полемики, идеологического спора ученых, как это было в начале века, но никак не выходить за эти рамки, а тем более никак не доходить до вооруженного противостояния и кровопролития. Они вполне разрешимы при достаточном внимании к ним со стороны государства, религиозных структур, общественных объединений и других институтов гражданского общества, недопущении их политизации и достаточно широкой просветительской работе в этом направлении. Образцом и наглядным примером в этом сегодняшним дагестанским ученым является духовный журнал ученых-арабистов Дагестана «Байан ал-хакаик».

Литература.

1. Абдуразак б. ал-Бури (Кадиев) ал-Хураки. Относительно безбожников-суфиев, которые не имеют смысла слова «политика» // Журнал «Байан ал-хакаик». – Буйнакск, 1926.03. № 3. – С. 6–8.

2. Абу Мухаммад Масуд ал-Мухухи // Байан ал-хакаик. – 1927. – № 6. – С. 13–15.

3. Абусуфьян. Письмо шейха Абд ал-Ваххаба аш-Шарани // Байан ал-хакаик. – 1925. – Ноябрь. – № 2. – С. 8–12.

4. [Абусуфьян]. Окончание аш-Шарани // Байан ал-хакаик. – 1928. – Март. – № 11. – С. 13–15.

5. Абусуфьян. О тех, кто называет себя шейхами // Байан ал-хакаик. – 1926. —Октябрь. – № 5. – С. 8.

6. Абусуфьян. Вопрос иджтихада // Байан ал-хакаик. – 1926. – Март. – № 3. – С. 2–5.

7. Бабатов М.-М. Письмо Мухаммад-Мухтара Параульского Магомеду сыну Али Иорданского, преподавателю исламских наук в с. Карамахи Буйнакского района // Алимы и ученые против ваххабизма. – Махачкала: Дагкнигоиздат, 2001. – С. 76–77.

8. Ж. Байан ал-хакаик. – 1925. – Сентябрь. – № 1. – С. 1.

9. Бийарслан Кади. Ислам и мусульмане // Байан ал-хакаик. – 1925. – Ноябрь. – № 2. – С. 15–16.

10. Йусуф ал-Джункути. О талаке (разводе) // Байан ал-хака-ик. – 1926. – № 5. – С. 13–15.

11. Йусуф-кади. Проповедование журналом // Байан ал-хакаик. – 1925. – Сентябрь. – № 1. – С. 12–13.

12. Мухаммад б. Мухаммадхан ал-Чиркати. Благодарность издателям газеты и правительству // Байан ал-хакаик. – 1926. – Июль. – № 4. – С. 12.

13. Мухаммад Хаджияв ал-Авари. О шейхстве // Байан ал-хакаик. – 1927. – Ноябрь. – № 10. – С. 12–13.

14. О поездке в хаджж // Байан ал-хакаик. – 1927.– Ноябрь. – № 10. – С. 16.

15. Редакционная статья. Положение Хиджаза и зло ваххабизма // Байан ал-хакаик. – 1925. – Сентябрь. – № 1. – С. 2–3.

16. Титакай-хаджи. Письмо в редакцию // Байан ал-хакаик. – 1928. – Март. – № 11. – С. 11–12.

17. Фарайусуф ал-Авари ал-Ихали. Ислам, что есть ислам: осознание того, что есть ислам // Байан ал-хакаик. – 1925.– Сентябрь. – № 1.– С. 15–16.

18. Хизри ал-Газаниши. Обращение к лжешейхам и их последователям из числа ученых // Байан ал-хакаик. – 1927.– Май. – № 7. – С. 13–15.

19. Шейх Мухаммад Абдо. Картины и памятники: польза и смысл их // Байан ал-хакаик. – 1928.– Март. – № 11. – С. 2–5.

Арабоязычная этнография адата по русскому заказу?

М. Кемпер (Амстердам)[28].

Об адате дагестанских общин и народов XVIII и XIX столетий имеется две группы источников. Во-первых, это главным образом оригинальные арабоязычные директивные документы, происходящие из самих общин, а во-вторых, русскоязычные сборники и описания действующего адата, которые были подобраны царской администрацией. К собственно арабоязычным документам по адату общин относятся отдельные правовые документы (акты, корреспонденция) и прежде всего так называемые «договоры» (иттифак), в которых дагестанские общины или их союзы определяли на будущее регулирование дел на основе прецедента. Эти документы-иттифак могли вырасти до обширных «тетрадей» (т. н. дафтар), где собирались многие дюжины отдельных постановлений. Они касаются случаев смерти, оскорбления, изнасилования, хищения, ограбления и поджога, а также вопросов урегулирования долговых обязательств (прежде всего через ишкил), использования полей, лесов и воды, равно как и выгона скота, и общей защиты деревни или союза общин. Вместе с тем эти иттифак часто описывают отдельных ответственных лиц общины и их задачи (старосты, «полицейские», пастух, имам и кади) и также дают пояснение общественного положения других социальных групп (в особенности женщин, учащихся, суфиев, ремесленников). Такие «договоры» в большинстве случаев объясняют конкретный минувший случай; они явно создают тем самым правовое и историческое основание для объединения усадеб в деревни или деревень в союзы, или союзов в конфедерации[29].

Значительно отличаются от этих исторических документов русскоязычные сборники по адату. Крупнейшие из этих собраний восходят к двум широко запланированным кампаниям 1840-х и 1860-х годов, в которых русская администрация начинает собирать действующее «обычное право» с помощью военных во всех доступных им регионах Северного Кавказа, чтобы эти разрозненные коллекции свести к связному «своду законов» с наиболее широким действием[30]. Эти собрания подгонялись под конкретные вопросы или даже стандартизированные анкеты, обязательные для всех регионов и народов. Хотя эти кампании поставляли огромную массу интересного материала, их результаты полезны для исследования только с большими оговорками. В связи с совершенным отсутствием фиксации способа сбора информации нигде не указано, кто, где, когда, кого и на каком языке опрашивал. Анкеты сконцентрированы на узкой области адатного права и умалчивают важные сферы общинного права, известные нам по арабоязычным источникам. Так, мы находим в этих текстах многословные исторические трактаты о местной аристократии и ее правах (которые в целом были направлены на усиление русской администрации), но едва ли информацию об автономных самоуправлениях общин и союзов, об их функционерах или о регулировании пользования ресурсами и об общей военной обороне. В области правовых решений преобладают нормы, касающиеся убийства, телесного наказания и воровства. Поэтому тексты выглядят чистыми «каталогами правонарушений» с упоминанием преступления и соответствующего наказания или возмещения. Разумеется, здесь отражено то, что русские компиляции права соотносились с практическими потребностями колониальных властей во вновь завоеванных областях и посему пытались осмыслить наиболее часто встречающиеся законоположения. Разумеется, в этих тесных рамках обнаруживаются отдельные неточные и неполные сведения, так что проект составления кодекса законов для всех дагестанских и северокавказских регионов не мог привести к полезным суду результатам[31].

После 1859 г. возникли новые пути фиксации адата. Прежде всего приступили к тому, чтобы ближе рассмотреть локальные особенности правовой практики в отдельных деревнях и общинах, отказались от претензии объединять собранные данные с разных регионов в директивные сборники. Этот путь дал плоды, которые по сей день очень ценны для этнографических штудий[32].

Кроме того, русские этнографы распознали значимость документов, которые были сочинены в дагестанских общинах на арабском языке. Очевидно, на основе таких старинных аутентичных текстов во второй половине XIX века по русскому заказу возникло большинство арабских текстов адата, которые явно предназначались для практического использования в местных судах.

Первое систематическое описание «обычного права» на основе таких арабских текстов предпринял Александр Комаров (1823–1901). Комаров был не только генералом от инфантерии и даже в 1865–1883 гг. руководителем военно-народного управления в Дагестане, но и интенсивно занимался этнографией народов Северного Кавказа[33]. Его труд можно сравнивать с сочинением французского генерала Альфонса Аното, который несколько позже вместе с юристом Аристидом Летурньё в Алжире взялся собирать и систематизировать кабильское обычное право[34]. Комаров составил сборник адатов двух важных областей: дагестанского побережья и соседнего центрального горного региона, которые в то время находились под прямым русским управлением, т. е. Тарковского шамхальства и Мехтулинского ханства. Для этой цели он, очевидно, привлек арабский текст под названием «Байан таварих ар-русум ад-дагистанийа» («Изложение исторических уставов дагестанского обычного права»). Хотя Комаров ни слова не говорит о своем арабском источнике, но его прочная опора на арабский текст очевидна.

Связь русского и арабского текста была установлена уже дагестанским историком права Х.-М. Хашаевым, который издал оба текста вместе. Хашаев счел оба текста в основном идентичными и поэтому отказался от повторного перевода арабского текста; тем самым он упустил возможность установить, как и где Комаров переработал и дополнил арабский текст, какие проблемы принесло использование этого арабского текста, откуда он собственно происходит и для кого он был составлен[35]. В этих вопросах я хочу разобраться.

Тексты адата Абд ар-Рахмана из Кумуха.

Арабская рукопись в 45 страниц (23 листа), которую использовал Комаров, была написана неким Абд ар-Рахманом в месяц джумада I 1287 г. (август 1870 г.). Предполагается, что этот Абд ар-Рахман – не только переписчик, но и автор этого сборника адатов. Он сочинил звучный колофон текста для некоего имама Акая «в медресе Кумуха (Гумука)». Об идентификации составителя, Абд ар-Рахмана из Кумуха, мы по-прежнему можем только рассуждать; не исключено, что речь идет о Абд ар-Рахмане ал-Газигумуки, сыне шейха Джамал ад-Дина ал-Газигумуки и зяте имама Шамиля (1834–1859). Этот Абд ар-Рахман до сих пор известен прежде всего как автор двух важных исторических трудов об имамате и о ссылке Шамиля в России[36]. Он заявляет, что отправился вместе с имамом в калужскую ссылку, но после смерти его жены Нафисы дочери Шамиля, он отвез ее тело в Дагестан и, наконец, получил место кади в своем родном городе Гази-Кумуке (Кумух)[37]. Здесь он мог написать упомянутый текст адата.

Издатель Х.-М.О. Хашаев определил арабский труд Абд ар-Рахмана как «судебник»[38], причем он имел в виду, очевидно, правовой справочник для судебного пользования. Эта интерпретация вызывает все же серьезные сомнения. Многое указывает, что мы имеем дело в арабском тексте не с нормативным судебником, который мог бы претендовать на действие среди населения, а с чистым описанием дагестанского адата Тарковского шамхальства, написанным для внешнего читателя.

Как уже сказано, работа Абд ар-Рахмана была написана в лакском селении Кумух Нагорного Дагестана, т. е. вне пределов шамхальства в Тарки, на чье законодательство и была ориентирована. Арабский текст Абд ар-Рахмана явно разбирает постановления адата, будто бы принятые у «мусульман [прибрежной] равнины» (ал-муслимун ас-сахлийун), т. е. в «Стране Шамхала» (Шамхал улу) и деревнях Бамматулы (Баммат улу)[39]. Хотя Шамхальская династия изначально располагалась в лакском Кумухе, тем не менее она покинула этот регион уже в первой половине XVII в. и переселилась на побережье за Тарки (вблизи современной Махачкалы), так что Тарковское шамхальство ограничивалось прибрежной равниной от реки Сулак на севере до района Кайтак на юге. Эта область была заселена, прежде всего, тюркоязычными кумыками, но побережье использовалось также дагестанскими горными народами, которые арендовали зимние пастбища для своих домов. Второй названный княжеский центр, Бамматула, охватывал семь деревень, официально принадлежавших Тарковскому шамхальству[40], которые управлялись долгое время членами шамхальского дома более или менее независимым апанажем. Шамхальское владение (и с ним Бамматула) было официально упразднено русскими уже в 1867, т. е. за три года до того, как Абд ар-Рахман написал имеющееся у нас описание местного адата. Следовательно, уже не существовало княжества, чью правовую практику описывал Абд ар-Рахман.

Теперь рассмотрим текст Абд ар-Рахмана подробнее. Содержание заключено в том, что текст описывает множество тех правовых институтов и действий, которые известны из других дагестанских текстов адата: кровная месть и компенсация жертве или группе родственников плюс изгнание убийцы, штрафы, выступление свидетелем, а также, всегда повторяющееся, клятва (тахлиф) ответчика на огне вместе с родственниками. В сравнении с местными арабоязычными собраниями адата доколониального времени бросается в глаза, что текст Абд ар-Рахмана не использует формулы иттифака, следовательно, не называет «авторов» правовых постановлений. Ни определенная община, ни союз общин с их коммунальными комитетами не упоминаются. Вместо этого судья или правитель (ал-хаким) имеет юрисдикцию в тексте Абд ар-Рахмана автократическим способом; часто подчеркивается, что размер штрафа находится на его усмотрении (рай)[41], и прежде всего выплаты штрафа в делах по убийствам шли в равной степени общинной кассе и «правителю»[42]. Такие утверждения о существовании судьи известным нам местным дафтарам общин совершенно чужды.

Следующее большое отличие от книг адата с Горного Дагестана XIX в. состоит в том, что текст Абд ар-Рахмана систематически выстроен и поделен ясно на главы (баб) и параграфы (фасл). «Таварих» Абд ар-Рахмана содержит в целом семь глав:

– глава 1 касается дел об убийстве и причинения физического вреда (фи байан ал-катл вал-джарх) и включает 53 параграфа, трактующих почти все случаи убийства (кровная месть, присяга) и только однажды – прямо о физическом ущербе[43];

– глава 2 посвящена краже (сарика), причем речь идет, прежде всего, о процедуре того, как доказать кражу, когда краденое обнаружится у кого-то в доме (16 параграфов);

– глава 3 дает «общинные правила, касающиеся женщин» (ал-кава’ид ал-'адийа фи хакк ан-ниса'), причем речь идет о различных вещах, таких как выкуп невесты (калым/алхам), свадебный подарок и связанные с этим требования, похищение невесты и изнасилование, регулирование жалоб отца, а также прелюбодеяние до случаев сношения с мачехой (21 параграф);

– глава 4 регулирует суждение об отсутствующей девственности у невесты (фи байан 'адам видждан бакурийат ал-бинт, 5 параграфов);

– глава 5 содержит «дело о помолвке и о том, что жених посылает невесте в качестве свадебного подарка» (амр ал-хутба ва-ма ареала илайха кабл ал-'икд, 4 параграфа);

– глава 6 объясняет «продажу пастбищ и гор» (бай’ аз-зара’иб вал-джибал, 1 параграф);

– и последняя глава имеет темой продажу рабынь (ал-алма ал-джигарийа, один параграф).

Эта систематизация кажется удивительно навязанной, когда последние маленькие главы все вместе обсуждают совершенно специальные вопросы, в то время как первые три главы раскрывают очень широкую область права. Первая глава об убийстве и насилии содержит определения и фрагменты, объединенные другими главами. Проблемы, касающиеся женщин и брака, составляют второй центр тяжести (главы 3, 4 и 5), в то время как две самые последние главы состоят только из отдельных случаев. Очевидно, автор хотел спрятать пробелы в своем неравномерном материале с помощью последовательного членения текста на главы и параграфы.

Другие содержательные поля, типичные для арабских сборников адата дагестанских общин и союзов, совершенно отсутствуют в тексте Абд ар-Рахмана; это, например, определения вины и ишкил, самовольная опись имущества, прежде всего скота, который имел большое значение на побережье с богатыми выгонами[44]. Точно так же текст не упоминает типичные общинные институции, которые отражаются в книгах по адату и играли большую роль также в кумыкских деревнях и городках: определение административного устройства общин, урегулированное использование общих хозяйственных ресурсов и совместная оборона. Другое отличие от традиционных арабских книг адата из аварского нагорья состоит в особой перспективе текста. Она основана на том, что мы имеем здесь дело с чистым описанием обычного права, которое ориентировано на публику, очевидно, не связанную с адатом Тарковского шамхальства. Это видно из того, что Абд ар-Рахман чувствовал себя обязанным объяснить читателю тюркоязычные юридические термины, которые использованы в его арабском тексте; так, он информирует читателя, что то, «что на равнинном языке алхам и калун (тюркское калым), это то, что муж дает своей невесте до заключения брака в соответствии с условиями, которые были оговорены между мужем и опекуном»[45].

В текстах, созданных в общинах и для общин, подобные пояснения слов никогда не встречаются, так как каждый член общины знает, о чем идет речь. Одним словом, мы имеем дело не с судебником, а с арабоязычным этнографическим текстом.

Адатные тексты, которые возникли в селениях Центрального Дагестана, отражают перспективу общин. Они описывают правовые отношения свободных общинников (узденей) и упоминают местных дворян и князей только как потенциальных противников[46]. Напротив, Абд ар-Рахман детально останавливается на иерархии шамхальства и учитывает сильные интересы ханов и беков. Его работа похожа на описания адата русскими колониальными офицерами 1840-х и 1860-х годов, которые, прежде всего, интересовались социальными классами и правами местной элиты. Абд ар-Рахман четко различает рабов (абид) и вольноотпущенников (утака), свободных с высоким или низким социальным статусом (ал-ахрар ал-аали либо ал-ахрар ал-асафил) и знать[47]. Последняя педантично расколота в свою очередь на подгруппы. Высшее положение среди знати занимают чанка шамхали, которые возводят свое происхождение к шамхальской династии. Термин «чанка» в дагестанском лексиконе всегда ассоциируется с незаконным сыном шамхала, т. е. княжеского сына, не имеющего права на престол. Абд ар-Рахман подразумевает под этим вообще всех родственников правящего шамхала, которые непременно обладают апанажем с равнинных земель. Среди знати автор, помимо шамхальского происхождения, выделяет чанков (без связи с шамхалами?), «карачи-беков» (ал-карачийун) и «коренных эмиров» (ал-умара ал-аслийун). Два последних уровня предположительно включают местные княжеские семьи, чьи предки еще до прибытия шамхалов располагались на равнинном побережье. В некоторых районах побережья эти беки сохранили свою власть и широкую независимость от шамхалов вплоть до второй половины XIX столетия[48]. Абд ар-Рахман обсуждает эту социальную стратиграфию в контексте серии убийств. Он сообщает, что убийца обычно подпадает под кровную месть и должен быть изгнан, пока пострадавшая сторона его не простит. Тем не менее это не относится к элите. Чанка с шамхальским происхождением, убивший свободного человека, не должен находиться в изгнании больше трех месяцев. Вместо того чтобы дожидаться формального примирения, он передает близким родственникам покойного всего лишь соразмерный положению убитого подарок и возвращается к обычной жизни. Абд ар-Рахман пишет, что эта привилегия собственно признается и «коренными эмирами». Это он обосновывает диалектической аргументацией:

«Если кто-то скажет, что «коренной эмир» не соответствует рангу чанки с шамхальским происхождением, [то я ему отвечу], что каждый, кто имеет такое [шамхальское] происхождение, является обладателем власти и что по шариату это тот, кто правит и управляет. В этом определении «коренной эмир» приравнивается чанке шамхальского рода»[49].

В этом, как и в других местах, автор «объясняет» или обосновывает свою интерпретацию установлений обычного права посредством собственной логики – феномен, никогда не встречающийся в нормативных текстах адата, но хорошо известный из текстов мусульманского права (фикх) и более типичный для теологических диспутов (муназара)[50]. Это указывает на научную базу автора[51], на то, что он, наверное, был мусульманским ученым или писарем.

Иногда автор уклоняется в детальные этнографические описания. На деле Абд ар-Рахман использует понятие адат не только в значении «установление обычного права», но и также в смысле «народного обычая» или «народной привычки» без каких-либо правовых последствий. Это становится ясным из его обсуждения «потерянной девственности» невесты на свадебном ложе. Муж, который в брачную ночь обнаружил, что его супруга больше не девственница, по обычаю (адат) берет свое ружье, выходит перед домом и стреляет единожды в воздух. В этом описании нашего автора «адат пальбы в воздух» – не правовое предписание; скорее выстрел символизирует намерение жениха продемонстрировать потерянную девственность супруги или при необходимости накалить обстановку. Результатом «правового обычая» было расторжение брака, возврат подарка мужу и позорный, роковой возврат женщины ее родителям, поскольку было доказано отсутствие девственности.

Тем не менее Абд ар-Рахман сообщает еще об одном дагестанском обычае (адат, вновь в смысле народного обычая), когда жених во время помолвки и еще до свадьбы может посещать невесту. В таком случае жених в брачную ночь не имеет права заявлять об отсутствии девственности, т. к. легко могло случиться так, что он сам порвал девственную плеву во время своих визитов, лишь коснувшись рукой ее вульвы[52]. Эти деликатные описания имеют больше общего с русскими этнографическими заметками, чем с дагестанскими сборниками адата, и укрепляют мысль о том, что текст предназначался для недагестанской публики, а был изготовлен по русскому указанию.

«Сборник адатов» Комарова.

Александр Комаров активно использовал этот текст для своего «Собрания адатов шамхальства Тарковского и Мехтульского ханства»[53]. Комаров был не только шефом Дагестанской администрации, но и признанным этнографом, написавшем немало трудов о дагестанском адате[54]. Его высказывания об адате шамхальства Тарковского и Мехтульского ханства – это попытка придать сырому материалу Абд ар-Рахмана систематизированный и научный вид описания правил и процедур адата.

Так, Комаров подразделяет компендиум по меркам европейских юридических категорий на уголовное и гражданское право[55]. Дополнительная преамбула («О правовом процессе»), так же как и первая часть работы[56] («О судопроизводстве»), предоставляет определения истца и ответчика и объединяет три вида правовых доказательств, признающихся в адатном праве (признание обвиняемого, показания свидетелей и если нет улик, то последнее – присяга [тахлиф] ответчика)[57]. Хотя эти общие дефиниции не выделены особо в арабском тексте Абд ар-Рахмана, они легко могут быть найдены в его описании правовых случаев.

Вторая и самая крупная часть («О преступлениях»)[58] в работе Комарова состоит из двух подразделений. Первое касается преступлений, предусматривающих наказания, возмещение ущерба и уплату штрафа, и включает в основном дословный перевод фрагментов текста Абд ар-Рахмана об убийстве и причинении физического вреда. Правда, Комаров добавляет несколько определений, которые отсутствуют в арабском тексте, в особенности главы о вероотступничестве, осквернении могил, мародерстве и разврате (мужеложство, содомия и сутенерство)[59]. Эти преступления, которые Комаров добавляет к обычному праву, происходят однозначно из области мусульманского права и не должны быть смешаны в очерке адата. В оправдание своего подхода Комаров утверждает, что в Дагестане даже побивание камнями вероотступников происходит не по мусульманскому праву, а согласно обычному праву, т. к. дагестанец не отступник, как то предусмотрено мусульманским правом, а имеет возможность возвращения к исламу и тем самым спасти свою жизнь[60]. Как кажется, Комаров умышленно применяет размывание границ между мусульманским правом и правом адата, чтобы придать своему очерку законченный и систематический характер.

Второй параграф второй главы у Комарова затрагивает правонарушения, которые имеют только финансовые последствия (возмещение ущерба и штрафы). Сюда относятся все случаи о воровстве по тексту Абд ар-Рахмана, причем Комаров присоединяет еще определения о поджоге, беспорядке в мечети, а также о защите мостов и дорог[61]. Этот последний пункт относится к репертуару многих дагестанских текстов адата на арабском языке[62]. Правда, Комаров так же дополняет правовые установления, которые, очевидно, имеют в своей основе не местные источники, а кажутся происходящими из указов русской администрации. Это несколько указаний о карантине в пору эпидемий, а также запрет на подделку документов и присвоение чужого имени[63]. Наконец, третья глава работы касается тем гражданского права и содержит не что иное, как определения Абд ар-Рахмана о помолвке, девственности, продаже рабов и защите леса без каких-либо изменений или дополнений[64].

Хотя Комаров не обмолвился ни словом об источнике, откуда он обильно черпал данные, не может быть сомнения в том, что речь идет именно о тексте Абд ар-Рахмана. Комаров заимствовал не только почти все определения Абд ар-Рахмана в более или менее дословной форме, но также и маленькие этнографические рассказы об обычаях касательно девственности[65], как и личные мнения и «пояснения» Абд ар-Рахмана, включенные в текст дословно[66]. Однако Комаров принял меры по проверке истинности высказываний Абд ар-Рахмана. Во многих местах Комаров упоминает, что он пригласил или вызвал депутатов из многих общин, которым он указал дать справку, известно ли упомянутое определение в их деревне. В случае, если все «посланцы» указывали, что такое постановление не в обычае, Комаров все равно фиксировал высказывание Абд ар-Рахмана и указывал на различие только в сноске[67]. Тогда получается, что Комаров поставил арабский текст выше устных свидетельств своих информаторов без малейших попыток исторической критики текста. О возможном использовании текстов Комарова и Абд ар-Рахмана в местных судах мы ничего не знаем.

В заключение необходимо сказать следующее. Дескриптивный, «этнографический» характер арабского текста предполагает, что он прямо или косвенно (через упомянутого имама из Кумуха) был написан по русскому заказу. Тем не менее, кажется, что Комаров принял этот текст за автохтонный документ об обычном праве; затем обстоятельства указывают, что он очень тесно придерживается своего арабского оригинала. Комаров не хотел ставить под сомнение авторитарный характер текста, даже принимая во внимание сомнения своих собственных депутатов из деревень. Очевидно, Комаров был мнения, что этот «оригинальный» текст нуждается в новой форме, соответствующей европейской концепции порядка, для того чтобы приниматься на практике в судопроизводстве. Очевидно, он, как и его издатель Х.-М. Хашаев сто лет после него, не учел, что рукопись Абд ар-Рахмана не была нормативным судебником, а, скорее, описанием права, созданным вне зоны действия этого права и, вероятно, для сторонних лиц.

Далее Комаров игнорирует, что дагестанское обычное право – дефективное (т. е. не охватывающее все области права) и функционирующее только в связи с другими правовыми системами, включая мусульманское право. Но Комаров пытался закрыть пробелы обычного права, вставив определения как исламского, так и колониального законодательств. Текст Комарова со всей ясностью являет собой пример дилеммы этнографа, который хотел ориентироваться максимально тесно на местные данные, как и проблема колониального служащего, который нуждался в максимально полном комплекте описания местного права для практического употребления и который не боялся в случае необходимости дополнять свой текст материалами другого происхождения.

Литература.

1. Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний Сайида Абдурахмана, сына устада шейха тариката Джамалутдина ал-Хусайни о делах жителей Дагестана и Чечни / пер. с араб. М.-С. Саидова, редакция перевода, подготовка факсимильного издания, коммент., указат. А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова, предисл. А.Р. Шихсаидова. – Махачкала, 1997.

2. Абдурахман ал-Газикумуки. Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля. Хуласат ат-тафсил ‘ан ахвал ал-имам Шамил / Пер. с араб., введ., коммент. и указ. Н.А. Тагировой. – М., 2002.

3. Абд ар-Рахман. Таварих ар-русум ад-дагистанийа.

4. Айтберов Т.М. Хрестоматия по истории права и государства Дагестана в XVIII–XIX вв. Махачкала, 1999.

5. Бобровников В.О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. Очерки по истории и этнографии права Нагорного Дагестана. М., 2002.

6. Комаров А. Адаты и судопроизводство по ним // Сборник сведений о кавказских горцах (ССКГ). – Тифлис, 1868. Т. 1.

7. Комаров А. Собрание адатов шамхальства Тарковского и Мехтульского ханства // Хашаев Х.-М. Памятники обычного права в Дагестане XVII–XIX вв.: архивные материалы. М., 1965.

8. Косвен М.О. Материалы по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке // Кавказский этнографический сборник. – М., 1958. Т. 2.

9. Леонтович Ф.И. Адаты кавказских горцев. Одесса, 1882. Т. 2.

10. Магомедов P.M. Общественно-экономический и политический строй Дагестана в XIX – начале XIX веков. Махачкала, 1957.

11. Омаров А.С. Из истории народов Дагестана (Материалы и документы). Махачкала, 1968.

12. Сандрыгайло И.Я. Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. Тифлис, 1899.

13. Alphonse Hanoteau und Aristide Letourneux. La Kabylie et les coutumes kabyles. Paris, 1872.

14. Arabische Adat-Ethnographie auf russische Bestellung? // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt, ed. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin, 2005.

15. Kemper М. Communal agreements (ittifaqat) and ‘adat-books from Daghestani villages and confederacies (18th – 19th centuries) // Der Islam, vol.81 (2004). – P. 115–151.

16. Kemper М. Herrschaf, Recht und Islam in Daghestan. Von den Khanaten und Gemeindebtinden zum Imamatsstaat. Wiesbaden: Reichert-Verlag 2005. Гл. 8.

17. Martin V. Law and Custom in the Steppe. Richmond, Surrey 2001. – S. 140–155.

18. Muslim Culture in Russia and Central Asia, Vol.4: Die Islamgelehrten Daghestans und ihre arabischen Werke. Nadir ad-Durgilis (st. 1935) Nuzhat al-adhan f taragim ‘ulama’ Dagistan, herausgegeben, bersetzt und kommentiert von Michael Kemper und Amri R. Sixsaidov, Berlin 2004. S. 142 (Ubersetzung S. 112–113).

19. Austin Jersild. Orientalism and Empire. North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier. 1845–1917. Montreal u.a. 2002.

Культовые сооружения Дагестана.

Соборные мечети в Хрюге и Мишлеше как выдающиеся памятники истории и культуры Дагестана.

«Надпись остается на камне, а руки [высекшие ее] истлевают под землей». Из средневековой арабской надписи на мишлешском минарете

З.Ш. Закарияев.

На протяжении многих столетий мечети были и остаются центрами духовной и общественной жизни народов Дагестана. Среди множества дагестанских мечетей есть такие, которые составляют гордость народа. В первую очередь это сохранившиеся до наших дней старинные мечети, овеянные легендами. Их по праву можно назвать святынями Дагестана. Ведь это не только места поклонения Всевышнему, но и бесценные памятники дагестанской культовой архитектуры, способные раскрыть нам тайны прошлого, рассказать много интересного о нашей истории и культуре. Многие старинные мечети сохранили прекрасные образцы искусства каллиграфии и декоративной резьбы по камню и дереву. Многочисленные надписи на арабском языке, высеченные искусными мастерами-резчиками на стенах мечетей и минаретов, предметах интерьера, сообщают уникальные сведения о политической, общественной, экономической, духовной и идеологической жизни народов Дагестана. Наш рассказ посвящен двум выдающимся памятникам культового зодчества Дагестана – соборным мечетям из горных южнодагестанских селений Хрюг и Мишлеш, которые расположены в долине реки Самур (рис. 1).

Старинное лезгинское селение Хрюг (Хурюг; лезг.: Хуьруьг) расположено на левом берегу Самура, на территории нынешнего Ахтынского района Дагестана, в 12 км к западу от райцентра Ахты. Селение раскинулось у подножия Самурского хребта, на высоте около 1200 м над уровнем моря, у слияния левого притока Ялаккам с Самуром (рис. 2). Среди плотной застройки старой части села расположена его главная достопримечательность – соборная мечеть с высоким минаретом, который был построен на рубеже XVII–XVIII вв. (рис. 3). Еще издали взору путника открывается великолепный вид хрюгского минарета, стройные очертания которого возвышаются над крутым обрывом.

Рис. 1. Самурская долина.

Рис. 2. Вид на Самурский хребет.

Соборная мечеть Хрюга является уникальным объектом лезгинской архитектуры. Такое определение этого культового сооружения принадлежит известному ученому – архитектору и искусствоведу С.О. Хан-Магомедову. Вместе с тем до последнего времени не было известно точное время сооружения этой средневековой мечети. Как и многие другие старые мечети Дагестана, хрюгская соборная мечеть неоднократно ремонтировалась и перестраивалась (рис. 4). Об этом свидетельствуют арабские строительные надписи в стене фасада и внутри мечети. Самая поздняя строительная надпись датирована 1341 г. хиджры, что соответствует 1922-23 г. В настоящее время в мечети также идут ремонтные работы. Здание увенчано вытянутым металлическим куполом позднего происхождения. Стены сложены из обтесанных, тщательно подогнанных камней речной породы.

Перекрытие внутреннего помещения мечети (площадью свыше 200 кв. м) опирается на одиннадцать мощных деревянных столбов. Высота столбов (с подбалками) превышает 4 м, а длина подбалок доходит до 3,20 м (при сечении 42хЗ1 см). Все столбы состоят из двух частей – капители с подбалкой и ствола с шейкой (базы не выделены).

Внутренний зал мечети с внушительными столбами имеет величественный вид (рис. 5). Следует отметить, что каждой из подбалок придана своя неповторимая форма. Орнаментальная резьба на столбах имеет крупные формы и нанесена лишь на наиболее ответственных в композиционном отношении местах (в верхней части столбов, в центре и на концах подбалок). В орнаменте сочетаются варианты трехгранно-выемчатой и плоской резьбы. Шейки отмечены валиками, помещенными на боковых гранях. Для большей выразительности верхней части силуэта шейка столба опущена. Подбалки украшены аркообразными вырезами с валикообразными отростками в вершинах и крючкообразными окончаниями. Концы подбалки на одном из столбов уподоблены силуэту полупальметты. Центр тяжести декора у всех столбов – в верхней части, имеющей увеличенные размеры. Центральное место в декоре столбов занимают крупные резные розетки различной конфигурации.

Рис. 3. Общий вид соборной мечети в Хрюге.

Рис. 4. Фасад соборной мечети в Хрюге.

Рис. 5. Фрагмент интерьера хрюгской мечети.

Важная особенность дагестанской архитектуры состояла в том, что в большинстве случаев формы столбов и подбалок, их орнаментальная резьба и роспись не повторялись даже в одном здании. В архитектуре многих народов повтор форм столбов (как внутренних, так и наружных) в ритмичных рядах колоннад был одним из важнейших приемов повышения художественной выразительности архитектурного сооружения. Достаточно вспомнить внутренние столбы гипостильных залов египетских храмов и наружные столбы периптеров греческих храмов. Аналогичную картину мы наблюдаем в колоннадах множества мечетей мусульманского мира.

В Дагестане же мастера-строители придерживались иной логики – они считали, что именно разные по форме столбы придают интерьерам мечети особую выразительность. Причем различия столбов проявлялись в трех уровнях. Во-первых, при одинаковых (или почти одинаковых) стволах разнообразными делаются подбалки. Именно таковы столбы соборных мечетей Хрюга и Мишлеша. Во-вторых, разнообразятся формы как стволов, так и подбалок. В-третьих, варьировался сам тип столбов, в их формах все было разным – ствол и завершения: с подбалкой и без подбалки.

Среди деревянных столбов хрюгской мечети наибольший интерес в историко-художественном отношении представляет столб, расположенный перед входом в мечеть. Этот столб нельзя назвать просто «немым свидетелем прошлого». Высеченные на столбе арабские надписи сообщают нам уникальную информацию о времени и организаторе строительства соборной мечети. Высота столба – 437 см, ширина верхнего края подбалки – 260 см. Концы подбалки трактованы в виде двух симметричных волют и орнаментированы вертикальными и косыми линиями, чем подчеркиваются фигуры волют. Центральная часть подбалки выделена розетками различного рисунка. Трапециевидная капитель столба сознательно преувеличена: это придает внушительность силуэту, экспрессивный характер общей форме и образу столба. Вогнутые боковые линии завершения столба образуют плавное и упругое продолжение контуров подбалки, заканчиваясь у линии шейки. Форма подбалки сливается с преувеличенной верхней частью ствола, образуя с ней единое целое.

В центре капители высечена крупная квадратная орнаментальная композиция, состоящая из двенадцати квадратных звеньев, заполненных изящным растительным узором. Центральная ее часть заштрихована вертикальными, горизонтальными и косыми линиями. Под композицией высечена врезная надпись из двух строк, выполненная размашистым арабским почерком «насх» и повествующая о строительстве хрюгской соборной мечети (рис. 6). Это одна из весьма редких в Дагестане позднесредневековых строительных надписей на дереве. Одновременно это старейшая надпись из обнаруженных в селении Хрюг. Ее чтение и перевод выполнены нами.

«1) Построил (бета) эту соборную мечеть Хрюга (ал-Хурук) 2) мавлана Баба Нуруллах в [дату] по хиджре пророка, – мир ему, – 1047-й [год]».

Дата по хиджре (мусульманское летоисчисление) соответствует 26.05.1637 – 14.05.1638 г. В надписи мы видим очень редкое для этого времени обозначение даты цифрами. В средневековых арабских надписях Дагестана даты обычно написаны словами. Лишь с XVIII в. цифровое обозначение числительных, становится преобладающим.

Согласно надписи, заказчиком (организатором) строительства мечети был представитель местной духовной элиты, на что указывают термины «мавлана» (букв.: «наш господин» – почетный титул мусульманских богословов и ученых) и «баба». Духовные лица очень часто являлись организаторами строительства культовых сооружений. Об этом свидетельствуют данные большого количества строительных надписей в Дагестане.

Рис. 6. Арабская надпись (в центре) о строительстве хрюгской соборной мечети в 1637–1638 гг.

Вероятно, Баба Нуруллах был суфием. В этой связи особый интерес представляет термин «баба», употребленный в надписи перед именем. Тюркское слово «баба», помимо основного значения «отец», означало также суфия, религиозного бродячего проповедника, старца-наставника, а также главу обители суфийского ордена. Термином «баба» обозначалась вторая ступень в иерархии суфийского ордена «бекташийа». Слово является турецким эквивалентом арабского «шейх» и персидского «пир». В этих значениях оно было широко распространено в Османской империи, Восточном Закавказье, Иране и Средней Азии. Употреблялось оно и в Южном Дагестане.

Таким образом, организатором строительства соборной мечети в Хрюге в 1637–1638 г. был представитель местной духовной элиты, очевидно, суфий. О средневековом дагестанском суфии по имени Баба Нуруллах прежде не было известно. Ни в других арабоязычных эпиграфических текстах, ни в рукописных книгах это имя больше не встречается. Судя по всему, Баба Нуруллах жил во второй половине XVI – первой половине XVII в. Возможно, что он был жителем Хрюга – одного из исторически крупных селений горного Лезгистана.

Как известно, знаменитый минарет соборной мечети Хрюга был возведен в 1112/1700-1701 г., о чем свидетельствует арабская строительная надпись у основания минарета. Строительные надписи на деревянном столбе позволили нам выяснить, что здание собственно мечети было построено на шестьдесят три года раньше минарета. Подобная ситуация довольно типична для Дагестана. Здесь минареты часто пристраивали к уже имеющимся мечетям, что подтверждается арабоязычным эпиграфическим материалом.

В надписи на столбе зафиксировано самое раннее письменное упоминание селения Хрюг, хотя оно, несомненно, существовало и раньше. Памятники куфической письменности в Хрюге не обнаружены, однако, по некоторым данным, они раньше в селении были. По информации бывшего имама мечети, плита с куфическими надписями находилась прежде внутри зала, над михрабом.

В советское время хрюгская соборная мечеть, как и многие другие культовые сооружения Дагестана, была превращена в склад. Впоследствии плита куда-то пропала. Если признать сведения о нахождении куфических надписей в Хрюге достоверными, то селение уже существовало, как минимум, не позднее XV вв.

Ниже на стволе того же столба, под поздней надписью о ремонте мечети в 1299/1881-82 г. расположены две горизонтальные эпиграфические ленты с рельефными надписями, имеющими дату 1047/1637-38 г. Содержание верхней ленты почти полностью дублирует приведенную выше строительную надпись:

«Построил (баш) эту хрюгскую соборную мечеть (ал-ма-сджид ал-джами ал-Хуруки) мавлана Баба Нуруллах в этом году: 1047-й [год]».

Нижняя лента содержит благопожелательную формулу.

Надписи первой половины XVII в. позволяют сделать вывод о том, что деревянные столбы являются старейшими конструкциями соборной мечети Хрюга, которые сохранились до наших дней в первозданном виде.

Что касается надписи на столбе о ремонтных работах, то она высечена в рельефе изъятием окружающего фона:

«Затем обновила (джаддада) эту мечеть община (ал-джама‘а) … в [дату] по хиджре пророка, – мир ему, – 1299-й год».

1299 г. хиджры соответствует 23.11.1881 – 11.11.1882 г.

В кладку фасадной (южной) стены мечети вмонтирована прямоугольная плита с рельефной строительной надписью из четырех строк, которая повествует о ремонтных работах, проведенных в начале XIX в. Текст помещен в рамку и обрамлен широкой лентой с растительным орнаментом.

«1) Обновили (джаддада) эту стену мастер (уста) 2) Мика'ил и Ахмад, а они сыновья Ша'бана, 3) сына Рахмана. А их помощник (хадимухума) Муса, 4) сын Йусуфа, – да простит их Аллах! 1223-й год».

1223 г. хиджры соответствует 28.02.1808 – 15.02.1809 г. Таким образом, в XIX в. мечеть основательно ремонтировалась, как минимум, дважды – в 1808-09 г. и спустя семьдесят с лишним лет-в 1881-82 г.

В интерьере хрюгской мечети, помимо столбов, важное место занимает резной деревянный минбар (кафедра для имама). Минбар покрыт тонкой художественной резьбой и представляет собой настоящее произведение искусства (рис. 7).

Соборная мечеть в Хрюге имеет минарет высотой более 22 м, который играет большую роль в ансамбле всего селения. Устремленный ввысь стройный силуэт минарета производит неизгладимое впечатление своими безупречными пропорциями. Это один из самых высоких и красивейших старинных минаретов в Дагестане (рис. 8).

Рис. 7. Резной деревянный минбар хрюгской мечети.

Наиболее распространенный тип минарета в Южном Дагестане – круглое (реже – квадратное) в плане сооружение с винтовой лестницей. Минарет в Хрюге является своего рода уникальным сооружением – это квадратный в плане минарет с внутренним пространством, разделенным на ряд этажей, сообщение между которыми осуществляется по приставным деревянным лестницам. Такая внутренняя планировка более характерна для оборонительных башен, где предусматривалась возможность обороны каждого этажа. Минарет плавно утончается кверху.

Рис. 8. Хрюгский минарет рубежа XVII–XVIII вв.

Рис. 9. Верхняя часть хрюгского минарета Рис. 10. Надпись о строительстве хрюгского минарета в 1700–1701 гг.

Рис. 10. Надпись о строительстве хрюгского минарета в 1700–1701 гг.

Карниз минарета (высотой 128 см) состоит из ряда мелких декоративных поясков и полочек и широкого аркатурного фриза (рис. 9). Вытянутый куполок минарета увенчан белым камнем. Л.И. Лавров сообщает местное предание, согласно которому Хрюг и Рутул долгое время враждовали из-за белого камня, венчавшего минарет (минарет соборной мечети Рутула близок по форме хрюгскому). Камень неоднократно переходил из аула в аул, но затем кто-то догадался в целях прекращения кровавой вражды изготовить его точную копию и тайно установить ее на одном из минаретов.

У основания южного фасада минарета находится большая прямоугольная плита с врезной строительной надписью из трех строк о сооружении минарета (рис. 10). По краю плита обрамлена двойной врезной рамкой. Надписи нанесены высоким каллиграфическим почерком в двух прямоугольных полях, разделенных двумя горизонтальными линиями. Перевод надписи впервые издан А.Р. Шихсаидовым: «1) Вот построил (бана) этот минарет джамаат Хурюгский сельский… 2) мастер Шейх Сад сын молла Халифа Мухаммеда – 3) да простит их Аллах обоих и… Год 1112».

Л.И. Лавров опубликовал арабский текст (по фотографии, изданной А.Р. Шихсаидовым) и свой вариант перевода: «1) Построил этот минарет джамаат Хуракский сельский… 2) Мастер Шейх Са'ад сын муллы Халиф-Мухаммада и компания. 3) Да простит Аллах их обоих!».

Изучение надписи привело нас к убеждению, что ее окончание следует читать иначе. Все дело в необычном начертании окончания надписи: конец третьей строки высечен над второй. Ниже мы приводим нашу редакцию чтения и перевода.

«1) Построила (бана) этот минарет сельская община Хрюга (ал-джама‘ат ал-Хурикийй ал-баладийй)… 2) Мастер (устад) Шейх Са‘ади, сын Малла Халифа, – да простит Аллах их обоих и общину (умна) Мухаммада!».

Дата по хиджре высечена под горизонтальной разделительной лентой, между 1 и 2 строками: «1112-й год», что соответствует 18.06.1700 – 07.06.1701 г.

Обоснованность нашего чтения окончания надписи подтверждается содержанием другого строительного текста от 1715 г., обнаруженного недавно в селении Хнов Ахтынского района. Имеющиеся в нашем распоряжении эпиграфические данные позволяют с уверенностью говорить о том, что зодчий великолепного хрюгского минарета, мастер-профессионал Шейх Са'ади, сын Малла Халифа был родом из Хрюга. Судя по всему, Шейх Са'ади был авторитетным мастером высокого уровня, ибо ему доверяли строительство культовых сооружений и в других крупных селениях региона. В частности, в древнем селении Хнов (Хин), расположенном в верховьях крупного правого притока Самура Ахтычай (АхцегьвацI), обнаружена ценная строительная надпись, согласно которой минарет здешней мечети построил «мастер (устад) Шейх Са'ади, сын Малла Халифа, сына Малла Рамадана из селения Хрюг (карйа Хуруки) в тысяча сто двадцать седьмом году».

1127 г. хиджры соответствует 1715 г. Следовательно, минарет в Хнове, одном из политических центров Самурского региона, был сооружен Шейхом Са'ади спустя пятнадцать лет после строительства им минарета соборной мечети Хрюга. К сожалению, хновский минарет не сохранился до наших дней, но еще в начале XX в. он был цел, хотя и находился в аварийном состоянии. О «скривившемся, угрожающим падением высоком минарете» в Хнове в 1902 г. писал К.Ф. Ган.

Хновская надпись сообщает нам имя деда хрюгского зодчего – «Малла Рамадан (Рамазан)». Как мы видим, отец и дед Шейха Са'ади принадлежали к духовным лицам. Судя по всему, отец Шейха Са'ади – Малла Халифа был также и ремесленником. Дело в том, что резчиком-каллиграфом превосходной надписи о строительстве минарета в высокогорном лезгинском селении Фий (ныне Ахтынского района РД) назван «Халифа из Хрюга (Хуруки)». Эта надпись, составленная, вероятно, в конце XVII в., обнаружена нами в 2010 г. в стене фийского минарета. Мы считаем, что упомянутый в ней «Халифа из Хрюга» – отец хрюгского зодчего Шейха Са'ади.

Возможно, что употребленный в хрюгской надписи на минарете термин «ал-баладийй» (от араб. «балад» – «город, местечко»), которым характеризуется хрюгская община, следует переводить словом «городская», как указание на многолюдность и особый политический статус Хрюга в сравнении с соседними селениями. Последнее обстоятельство находит подтверждение в факте наличия у хрюгцев собственного института управления – Совета «аксакалов». В соседних селениях среднего течения Самура подобного органа власти не было. Сведений о численности хрюгской общины на рубеже XVII–XVIII вв. не сохранилось, однако данные более поздних источников XIX в. свидетельствуют о том, что Хрюг был в числе крупных селений региона и стремился к тому же вести самостоятельную политику.

Слева от входа в соборную мечеть Хрюга установлена крупная прямоугольная плита, оформленная в изысканном художественном стиле, характерном для ряда аналогичных плит XVIII–XIX вв. из самурских селений. По краю плиту окаймляет лента с растительным мотивом «вьюнок». В центре расположено круглое поле, заполненное каллиграфическими арабскими надписями в плоском рельефе. Текст сопровождают два орнаментальных фриза и симметричная узорчатая композиция, составленная из растительного орнамента (рис. 11). Надпись из шести строк гласит:

Перевод этой известной исторической надписи издан А.Р. Шихсаидовым:

«1) Произошло сражение 2) между нами (т. е. жителями Хрюга, с одной стороны) и рутульцами с их магалом 3) и ахтынцами с их магалом (с другой стороны), продолжавшееся в течение трех лет. 4) И погибло у нас много мужчин. 5) Потом же они помирились с нами в дату 6) пророка, в 1190 году».

Дата соответствует 21.02.1776-09.02.1777 г. Сообщаемые надписью сведения подтверждаются данными письменных источников, в частности записью арабоязычного исторического хронографа 'Абд ал-Хайя, составленной в Хрюге. Согласно источникам, после трехлетней войны и тяжелой продовольственной блокады Хрюга рутульцы и ахтынцы предприняли штурм селения. 30 апреля 1775 г. объединенные силы Рутульского и Ахтыпаринского союзов сожгли и разрушили Хрюг, причем во время боевых действий пострадал прекрасный хрюгский минарет. Хрюгцы мужественно оборонялись: потери одних лишь ахтынцев составили 12 человек. Причиной указанных событий был отказ общины Хрюга исполнять тягостный обычай «пахта» в пользу рутульцев. Мотивами же участия ахтынцев в войне было опасение, что отказ Хрюга послужит примером для тех ахтыпаринских селений, что отбывали пахту жителям Ахты.

Рис. 11. Плита с надписью от 1776–1777 г. о сражении хрюгцев с Руту пом и Ахты.

Будучи достаточно крупным селением, Хрюг стремился к самостоятельности. По-видимому, какое-то время (до 1775 г.) Хрюг был фактически независимой сельской общиной. На это указывают данные документа под названием «Описание Самурского округа», составленного неизвестным российским автором около 1867 г. Согласно этому источнику, помимо Рутула, лишь в двух селениях Рутульского союза сельских общин имелись собственные органы самоуправления и суда – в Хрюге и Шиназе.

Интерес представляют обнаруженные нами средневековые изображения петрографики (рисунки-граффити) соборной мечети Хрюга. Они нанесены на боковую грань массивной плиты – ступени при входе в мечеть. Здесь имеются врезные изображения сабли, всадника на лошади и человека в длинном одеянии.

Хрюгская соборная мечеть первой половины XVII в. и минарет рубежа XVII–XVIII вв. являются замечательными памятниками дагестанского культового зодчества. Эти архитектурные объекты достойны быть предметом бережной заботы и пристального внимания не только хрюгского джамаата, но и государственных органов по охране историко-культурного наследия Дагестана.

* * *

Один из ярких памятников культовой архитектуры Южного Дагестана находится в высокогорном цахурском селении Мишлеш, которое расположено в верховьях Самура, на территории так называемого Горного магала (ныне в Рутульском районе РД) (рис. 12). Речь идет о древней соборной мечети Мишлеша (рис. 13). Мечеть и ее минарет неоднократно разрушались и восстанавливались. В последний раз минарет обрушился во время обстрела селения царской артиллерией в 1852 г. Следствием этого явилось то, что своей кладкой верхняя часть минарета отличается от нижней: нижняя часть выложена из обтесанных камней насухо, а верхняя – с использованием известкового раствора. Минарет в Мишлеше – один из немногих сохранившихся до наших дней в цахурских селениях Дагестана (рис. 14).

В годы советской власти мечеть долгое время не использовалась по прямому назначению и была превращена в склад. В постперестроечное время мечеть была отремонтирована и возвращена верующим. В ней проводится богослужение. Мечеть и минарет выстроены из грубо обработанного камня, гладкоте-санные блоки применены лишь в углах мечети. Обычный прямоугольный план мечети усложнен трапециевидной в плане пристройкой притвора, объединяющего мечеть и минарет.

Мишлешский минарет, в отличие от хрюгского, круглый в плане и имеет внутри каменную винтовую лестницу. Минарет так встроен в угол мечети, что вход в него устроен из вестибюля мечети. Своей высотой (ок. 17 м) мишлешский минарет уступает хрюгскому (22 м). Его диаметр в основании – 4,5 м, на уровне кровли мечети – 3,5 м, а вверху, на уровне аркатурного пояса, поддерживающего окружающий верхнюю площадку парапет, – 2,15 м. В завершении минарета применен «машикульный» карниз, образующий парапет вокруг ходовой площадки. Минарет увенчан кубической башенкой с яйцевидным куполом (рис. 15). Издалека видны белые пояса на минарете. Включение в кладку камней белого цвета, кроме чисто декоративного, имеет и символическое значение. В Южном Дагестане белые камни наделяются мистическими свойствами.

Рис. 12. Селение Мишлеш. Фрагмент застройки.

Рис. 13. Общий вид соборной мечети в Мишлеше.

Рис. 14. Мишлешский минарет.

Мечеть в Мишлеше состоит из двух помещений – небольшой прихожей и соединенного с ней двумя полукруглыми арочными проемами молитвенного зала (с хорами) площадью 120 кв. м. Перед главным (южным) фасадом мечети устроена галерея, на нее выходят окна и выступ михраба, в кладке которого имеется дата 1322 г. хиджры (1904-05 г.), относящаяся, по-видимому, ко времени последней капитальной перестройки. Входную дверь, окна и галерею по характеру их деталей действительно можно отнести к началу XX в. (клинчатые кирпичные перемычки, профилированные переплеты и т. д.).

Перед мечетью расположена площадь, на которой в прошлом собирались мужчины для обсуждения вопросов, касающихся общины. На этой площади, напротив мечети, устроена открытая галерея с длинной скамьей – годекан.

Рис. 15. Верхняя часть мишлешского минарета.

Интересен интерьер основного зала соборной мечети с четырьмя рядами деревянных колонн, по две в ряд (рис. 16). Поддерживающие перекрытие круглые или восьмигранные в сечении столбы имеют высоту около пяти метров. Резные подбалки этих столбов являются одними из лучших образцов искусства резьбы по дереву в цахурской архитектуре. Резьбой покрыты только те стороны подбалок, что обращены к михрабу и хорошо освещены выходящими на галерею окнами. Михраб изнутри криволинейный, а снаружи граненный. Оконный и дверной проемы с лучковыми перемычками выходят на южный фасад здания.

Высокие столбы завершаются короткими резными подбалками. Создается впечатление распустившегося цветка на тонком стебле. Как отмечает СО. Хан-Магомедов, в Южном Дагестане, в архитектуре народов лезгинской группы практически не ощущается влияние других культурных регионов на форму столбов мечети. Это имеет прямое отношение и к своеобразию деревянного ордера в архитектуре отдельных народов региона.

Рис. 16. Интерьер мечети в Мишлеше.

В мечети цахурского селения Мишлеш столбы имеют, пожалуй, предельные для деревянного «ордера» пропорции. Соотношение одинакового по всей высоте диаметра (толщины) и высоты ствола столба (без подбалки) равно 1:19, соотношение высоты столба (с подбалкой) и размаха подбалки равно в среднем 4:1. Ордер таких вытянутых пропорций с короткими по размаху подбалками и с не «тектоническими» по форме концами подбалок (тупыми и пластически обработанными) характерен только для цахурской архитектуры (при таком соотношении подбалки воспринимаются как своеобразные капители).

Лезгинский деревянный «ордер», ярким примером которого являются столбы соборной мечети Хрюга, отличается от цахурского, хотя и имеет некоторые общие черты. Хрюгские столбы завершаются подбалкой большого размаха и тектонической формы. Высота столбов (с подбалками) превышает 4 м, а размах подбалок доходит до 3,20 м (соотношение 1,25:1).

Соборная мечеть в Мишлеше была построена в средние века, а затем неоднократно перестраивалась и восстанавливалась после разрушений. Поэтому ныне она представляет собой сложный конгломерат из древних фрагментов, резных деталей второй половины XIX в. и ряда элементов начала XX в.

Большой интерес представляют старые арабские надписи на стенах соборной мечети и минарета, в которых нашла отражение история этого культового комплекса. Поражает жанровое многообразие представленных здесь надписей: эпитафии (в прихожей мечети имеются надмогильные памятники), благопожелательные, строительные тексты и даже надпись редкого в Дагестане историко-правового жанра «соглашений» («итти-фак»). Наибольший интерес представляет богатая строительная эпиграфика мечети. Надписи выполнены в разное время, самые древние из них могут быть датированы по палеографии XI–XII вв. Строительные надписи сообщают о времени сооружения и ремонта мечети и минарета, имена заказчиков (организаторов) строительных работ, ценные сведения о стихийных бедствиях. Наконец, надписи соборной мечети сообщают уникальные данные о неизвестной прежде средневековой феодальной династии, правившей в верховьях Самура в XIV–XV вв., а также имена многих других представителей местной феодальной и духовной элиты XV–XIX вв.

Следует отметить, что многочисленные эпиграфические памятники соборной мечети (как и в целом селения Мишлеш) чудесным образом сохранились до наших дней, несмотря на катастрофические для всего Горного магала последствия разрушений, учиненных царскими войсками во время Кавказской войны, и последовавшее затем тотальное насильственное выселение жителей за Главный Кавказский хребет. Как и другие цахурские селения Дагестана, Мишлеш был разрушен в 1852 г. артиллерией отряда царского генерала барона Врангеля и предан огню. Все жители были депортированы. Лишь спустя десять лет им было дозволено вернуться в родное селение.

Переводы многих эпиграфических памятников Мишлеша опубликованы известными отечественными исследователями (Л.И. Лавровым, А.Р. Шихсаидовым и др.). Нам удалось выявить в селении неизвестные прежде тексты, представляющие значительный интерес. Кроме того, мы предлагаем новое чтение и перевод, а также альтернативную датировку некоторых надписей, опубликованных ранее другими авторами.

Полевые исследования мишлешской эпиграфики выявили следующее неожиданное обстоятельство: местонахождение практически всех арабоязычных мишлешских надписей в публикациях известного исследователя эпиграфики Северного Кавказа Л.И. Лаврова не соответствует действительности. В полной мере это относится и к надписям соборной мечети и минарета. Вероятно, это связано с тем, что Л.И. Лавров не был в селении и не видел лично мишлешских надписей, пользуясь информацией, а также фотографиями и эстампами текстов, предоставленными другими лицами.

Самая древняя арабская надпись Мишлеша обнаружена нами в стене соборной мечети, справа от входа. Врезная надпись из четырех строк нанесена архаичным строгим «куфи» на прямоугольную плиту 35x22 см. Плита замазана известью и краской, надпись читается частично.

«1) …Это сделал (амила)… 3) Исма'ил… 4) Мухаммад… Салман».

Это одна из самых ранних в Дагестане строительных надписей, где употреблен строительный термин-глагол «амила» (J^). По палеографии письма надпись может быть датирована XI в.

Ряд ценных текстов сохранился на плитах, вмонтированных в кладку мишлешского минарета. В частности, здесь установлена плита 39x36 см с отколотым правым краем. На ней нанесена врезная куфическая надпись из шести строк (рис. 17). Четвертая и пятая строки написаны по-персидски, а остальные – по-арабски. Надпись сохранилась частично, некоторые слова читаются неуверенно.

«1) Владычество принадлежит Аллаху 2) Единому, Всепобеждающему. Благословен 3) Аллах, лучший из творцов. 4) Работа Мухаммада, сына [Азиза?]. На камне 5) ее написал Гударз, 6) раб [божий] Аллаху, разделяющему семь частей [неба]».

Надпись датируется XI–XII вв. Л.И. Лавров, считавший, что надпись находится «в стене жилого дома», писал, что это самый ранний памятник новоперсидского языка на Северном Кавказе. Писец Гударз, оставивший эту надпись, носит персидское имя.

Здесь же расположен камень с традиционной исламской формулой «Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного». Она глубоко врезана угловатым почерком «куфи». По палеографическим особенностям письма надпись датируется не позже XIII в. Л.И. Лавров, опубликовавший эту надпись по фотографии, доставленной З.А. Никольской, полагал, что она находится «в стене жилого дома».

Рис. 17. Куфическая надпись XI–XII вв. в стене мишлешского минарета.

В южной стене мишлешского минарета находится одна из самых оригинальных по манере письма средневековых надписей Дагестана. Она нанесена на речной камень 32x26 см. Врезная надпись из шести строк заключена в рамку. В верхней части плиты по фризу нанесен орнамент в виде арок, в которые помещена первая строка. Надпись выполнена в оригинальном стиле, в котором сочетаются элементы арабских почерков «куфи» и «насх». Яркими особенностями манеры письма являются треугольные клинья стволов букв и наличие характерных спиралевидных завитков (рис. 18). Подобные завитки букв отмечены еще лишь в трех куфических надписях из Дагестана: в известной надписи 1150 г. из Рутула о строительстве «ханака» (общежития для суфиев), а также в обнаруженных нами кратких трафаретных надписях из лакского селения Верхний Катрух (Рутульский район) и даргинского селения Чираг (Агульский район). Две последние надписи были составлены, судя по всему, также в пределах XII в. Мишлешская надпись была сфотографирована З.А. Никольской в 1952 г. и издана Л.И. Лавровым, который считал, что надпись находится «в стене жилого дома». Перевод Л.И. Лаврова содержит ряд неточностей. Предлагаемое нами чтение и перевод надписи выглядят следующим образом:

Рис. 18. Надпись с завитками на мишлешском минарете. Начало XV в.

«1) Нет божества, кроме Аллаха, Мухаммад – посланник Аллаха. 2) Владычество принадлежит Аллаху Единому, Всепобеждающему. 3) Надпись остается на камне, а руки (высекшего надпись. – 3.3.) истлевают 4) под землей. Написал (штаба) эту надпись 5) Ибрахим, сын Уста, – да помилует [их] Аллах! 6) Сделал (‘амила) Мамай, сын Хурсана».

Л.И. Лавров предлагал следующее чтение третьей строки и начала четвертой: «Да сохранится начертанное на камне и оросятся руки под землею», что не соответствует действительности. Дело в том, что в надписи приводится неточное начертание арабского глагола – «балийа» («истлевать, сгнивать, разлагаться»). Другая редакция этой назидательной фразы из надписи зафиксирована нами в эпитафии из заброшенного рутульского селения Вруш: «Надпись остается в камне (фи-л-хаджар), а пальцы (ал-асаби) истлевают в недрах земли (фи батн ал-ард)».

Уверенно читается имя отца катиба Ибрахима – Уста. Л.И. Лавров прочел его как Асан. К слову, катибом (писцом) другой надписи на мишлешском минарете также указан Ибрахим, сын Усда (см. ниже).

Составление надписи с завитками Л.И. Лавров относил, по ее палеографии, ко времени «около XIII в.». Мы согласны с мнением А.Е Криштопы, который предложил датировать эту надпись рубежом XIV–XV вв. В данной надписи мы имеем дело с более поздней стилизацией почерка «под куфи». Об этом убедительно свидетельствуют датированные строительные надписи региона с упоминанием имени Мамая, сына Хурсана, часть из которых выявлена нами. Все эти надписи созданы в первой четверти XV в. Следовательно, составление мишлешской надписи можно уверенно отнести к этому же времени. Ввиду отсутствия огласовок одним из вариантов чтения имени отца Мамая может быть Хирсан (от среднеперсидского «хирс» – «медведь»). Известно, что правители раннефеодального государства Лакз, ядро которого находилось в долине Самура, носили титул «хирсан-шах» («медвежий шах» или «шах медведей»).

В строительных надписях региона имя мастера Мамая, сына Хурсана иногда сопровождает нисба «аз-Захури» («Захур» – арабская транскрипция дагестанского топонима Цахур). Достоверно установлено, что мастер-строитель Мамай б. Хурсан аз-Захури был представителем ремесленной династии из средневекового Цахура. Впервые на это обстоятельство обратил внимание А.Е. Криштопа. Профессиональная деятельность нескольких поколений этой семьи во второй половине XIV – первой половине XV в. прослеживается по данным арабоязычных строительных надписей из различных селений Самурского региона: Хнова, Мишлеша, Цахура и др. Наши исследования эпиграфики в цахурских селениях позволили расширить круг строительных объектов, в возведении которых принимали участие представители указанной строительной династии, где строительное ремесло передавалось от отца к сыну. В частности, Мамай б. Хурсан построил минарет в цахурском селении Микик. Об этом свидетельствует строительная надпись, обнаруженная нами в стене микикской мечети. Она имеет дату 15 зу-л-хиджжа 810 г. хиджры, что соответствует 12 мая 1408 г. Мамай б. Хурсан упоминается в строительной надписи на михрабе мечети цахурского селения Хиях. Надпись датирована 813 г.х. (1410-11 г.).

В стене мишлешского минарета установлена плита 36хЗ2 см. В ее центре крупными буквами высечено слово «Аллах», окруженное со всех сторон врезными надписями. Л.И. Лавров, опубликовавший эту надпись по фотоснимку, доставленному З.А. Никольской, писал, что плита находится «в стене какой-то постройки». Исходя из палеографических данных, Л.И. Лавров датировал надпись широкими хронологическими рамками XIII–XVI вв. Ниже мы приводим уточненный вариант чтения этой надписи:

«Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного. Владычество принадлежит Аллаху Единому, Всепобеждающему. Благословен Аллах, лучший из творцов. Написал эту надпись Ибрахим, сын Усда, – да помилует Аллах их обоих и всех мусульман! Сделали ('амила) Мухаммад, сын Халифа и 'Али, сын Рамадана».

Имя «Халифа» Л.И. Лавров прочитал как «Халайк». Мы полагаем, что катиб этой надписи Ибрахим б. Усда (в чтении.

Л.И. Лаврова – Ибрахим б. Усайд (?)) и катиб предыдущей мишлешской надписи (Ибрахим б. Уста) – одно и то же лицо. Кроме того, почерк и манера письма надписи имеют много общего со строительным текстом от 1421-22 г. в той же стене минарета (см. ниже). Следовательно, составление надписи следует отнести к первой четверти XV в.

В кладке мишлешского минарета имеется плита из речного камня размерами 24x23 см. Врезной строительный текст из девяти строк высечен почерком «насх» и помещен в квадратную рамку (рис. 19). Нижняя строка, содержащая дату, вынесена под рамку, в углах которой симметрично вырезаны подковообразные петроглифы. Эти символы дагестанской петрографики часто сопровождают арабоязычные эпиграфические тексты. Вступительная часть текста состоит из традиционных кратких формул:

«1) Владычество принадлежит Аллаху Единому, Всепобеждающему. Благословен Аллах, 2) лучший из творцов. Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммад по– 3) сланник Аллаха. Восстановили (таджаддада) этот минарет Сайф, сын 4) Чакуна и его жена Махникар, дочь 5) Ибрахима, ради лика Всевышнего Аллаха. Боже, 6) [даруй] прощение Своей милостью (би рахматихи) тому, кто делал, и тому, кто строил, и тому, кто 7) посмотрит и прочтет «Фатиху» за того, кто делал, и за того, кто строил, 8) и за всех уверовавших мужчин и женщин! 9) Дата: восемьсот двадцать пятый год».

825-й г. хиджры соответствует 26.12.1421 – 15.12.1422 г.

Справа от основного текста расположена вертикальная строка, содержащая имя каллиграфа надписи:  – «Написал эту надпись Мамай, сын Сулаймана».

Текст и перевод этой надписи (по эстампу, доставленному Р. Хаджаевым) впервые были опубликованы А.Р. Шихсаидовым. Л.И. Лавров опубликовал текст и перевод надписи по фотографии, доставленной З.А. Никольской.

Рис. 19. Плита с надписью от 1421–1422 г. о ремонте мишлешского минарета.

Л.И. Лавров считал, что надпись находится в стене одного из жилых домов селения. Ниже мы приводим перевод надписи, выполненный Л.И. Лавровым:

«1) Владычество принадлежит Аллаху единому, побеждающему, благословенному. Аллах 2) лучший из творцов. Нет бога кроме Аллаха, Мухаммад по– 3) сланник Аллаха. Восстановили этот минарет Сайф б. 4) Патакан, и его жена… дочь 5) Ибрахима, ради лика всевышнего Аллаха. Боже, [даруй] 6) прощение тому, кто делал, и тому, кто строил, и тому, кто 7) посмотрит и прочтет Фатиху за того, кто делал, и за того, кто строил, 8) и за всех мусульман и всех мусульманок! 9) Дата: восемьсот двадцать пятый год. Написал эту надпись Мамай б. Сулайман».

Нами внесены уточнения и изменения в чтение и перевод этой важной строительной надписи. В частности, существенные коррективы внесены в чтение имен упоминаемых в ней людей. Л.И. Лавров имя отца восстановителя минарета читал в форме «Патакан». Предлагаемое А.Р. Шихсаидовым чтение: «Ч.к. н». Изучение надписи не оставляет сомнений в правильности чтения имени А.Р. Шихсаидовым. В полной форме это неарабское имя следует читать как «Чакун». Буква «ч», отсутствующая в арабском языке, выражена в тексте посредством так называемой «аджамной» графемы с тремя точками внизу.

Таким образом, заказчиками (организаторами) ремонта мишлешского минарета были Сайф, сын Чакуна и его жена Махникар (), дочь Ибрахима. Неарабское имя женщины прочтено впервые нами. Средневековая дагестанская эпиграфика зафиксировала ряд примеров участия женщин в возведении или ремонте крупных общественных зданий, прежде всего, культовых сооружений. Несколько средневековых строительных надписей с упоминанием женщин (в качестве заказчиков или организаторов строительных работ) обнаружено в последние годы нами. А.Р. Шихсаидов обратил внимание на интересное обстоятельство: со второй половины XVIII в. женщины перестали упоминаться в дагестанских строительных текстах.

Мы считаем, что упоминаемый в надписи Сайф приходится сыном «шахиду» Чакуну (Чикуну) б. Кадир-беку – владельцу известной эпитафии 1396 г. на крестообразном надмогильном памятнике из Цахура – древнего политического и культурного центра региона. Цахур расположен в 6 км к востоку от Мишлеша. Ныне маленькое селение, состоящее из полусотни домов, Цахур являлся прежде, по данным автора XIII в. Закарийи ал-Казвини, столицей государства Лакз (Лакзан). Здесь функционировало медресе, основанное знаменитым везиром сельджукских правителей Низамом ал-Мулком (ум. в 1092 г.). В позднем Средневековье Цахур был политическим центром феодального владения – султаната, в состав которого входили, кроме верховий Самура, и некоторые сопредельные земли Закавказья.

Цахурская эпитафия 1396 г. была обнаружена и переведена А.Р. Шихсаидовым. Наш же вывод о том, что Чакун, сын Кадир-бека был отцом Сайфа, отремонтировавшего мишлешский минарет в 1421-22 г., хорошо согласуется хронологически. А главное, это находит подтверждение в строительной надписи от 1444-45 г., которая выявлена нами в соборной мечети селения Мишлеш (см. ниже). Для нас очень важно, что в этой надписи как Сайф, так и его отец Чакун названы «амирами», что свидетельствует об их принадлежности к местной сословной элите. К тому же, как отмечает А.Р. Шихсаидов, в эпитафии Чакуна его отец (Кадир-бек) впервые для Цахура упоминается как носитель феодального титула «бек». А.Р. Шихсаидов обоснованно считает эту надпись документальным подтверждением наличия сословия беков в Цахуре в середине XIV в.

К числу наиболее ценных и информативных строительных надписей региона относится надпись от 1444-45 г., обнаруженная нами в августе 2008 г. на стене прихожей соборной мечети Мишлеша (рис. 20). Этой уникальной надписи принадлежит ключевая роль в открытии неизвестной прежде феодальной династии средневекового Дагестана. Врезной текст из шести строк выполнен в характерной «процарапанной» манере грубоватым почерком «насх» и нанесен на крупную трапециевидную плиту длиной 87 см и высотой 28 см. Чтение текста было затруднено тем обстоятельством, что плита местами замазана известью и краской. Строительная надпись предваряется краткой вступительной формулой, которая имеется и в другой строительной надписи на соборной мечети Мишлеша, составленной в 1624 г. (см. ниже). Надпись от 1444-45 г. гласит:

«1) Аллах податель успеха! 2) Восстановили (таджаддада) эту мечеть амир Махмуд, сын амира Сайфа, 3) сына амира Джакуна (Чакуна) и жена Махмуда по имени Му– 4) мина, дочь амира Кадир-бека, – да примет Аллах у них обоих [это деяние] наилучшим образом и взрастит прекрасные всходы! 5) А осуществляют это строительство (йаф'алу хазихи бина) Ахмад, сын Алана из Хияха (Хияги), Хусайн, сын Мухаммада и Исма'ил, сын Хусайна из Цахура (Захури). 6) О Аллах! Прости тех, кто восстановил (джаддада), и тех, кто желал, и тех, кто работал ('амила), и всю общину (умма) Мухаммада! Дата: [восемьсот] сорок восьмой год».

Дата в надписи, как и в подавляющем большинстве других средневековых эпиграфических текстов Дагестана, написана словами. Восемьсот сорок восьмой год хиджры соответствует 20.04.1444 – 08.04.1445 г. В тексте имеются некоторые ошибки. Благопожелательная фраза из пятой строки идентична фразе в четвертой строке уже упомянутого выше мишлешского строительного текста от 1624 г.

Рис. 20. Плита с надписью от 1444–1445 г. о ремонте мишлешской мечети эмиром династии Кадиридов.

Из надписи 1444-45 г. мы впервые узнаем, что спустя двадцать два года после восстановления в 1422 г. мишлешского минарета Сайфом б. Чакуном его сын Махмуд восстановил здание собственно мечети. Непосредственно ремонтные работы в мишлешской мечети были выполнены, судя по нисбам, мастерами из соседних селений Цахур и Хиях, расположенных ниже по течению Самура. В мишлешской надписи от 1444-45 г. зафиксировано самое раннее письменное упоминание о цахурском селении Хиях, которое в это время уже существовало. Это подтверждается и обнаружением нами в Хияхе строительной надписи, которая датирована 813/1410-11 г.

Мишлешская строительная надпись 1444-45 г. – самая поздняя из сохранившихся в цахурских селениях надписей XV в. До настоящего времени здесь не обнаружено ни одной датированной надписи второй половины XV в. Более того, в Горном магале (как и повсюду в Дагестане) почти отсутствуют находки надписей XVI в. Лишь в селении Джиных нами недавно обнаружен строительный текст 1595-96 г. – один из редчайших в Дагестане датированных строительных текстов XVI в.

Мишлешская надпись имеет исключительно важное значение для реконструкции социально-политического положения земель верховьев Самура в XIV–XV вв. При этом она проливает свет на наименее исследованный учеными хронологический период истории этого региона. Выяснение социально-политического развития Горного магала со времени распада в XI–XII вв. крупного раннесредневекового государства Лакз до появления во второй половине XVI в. династии цахурских (цахуро-илисуйских) правителей (султанов) долгое время является одной из сложных проблем историографии средневекового Дагестана. Следует также отметить, что XIII–XV вв. до сих пор остаются одним из наименее изученных периодов средневековой эпохи в Дагестане в целом, в особенности ее социально-политической стороны.

Из надписи видно, что заказчиками (организаторами) восстановления (ремонта) мишлешской мечети в 1444-45 г. были представители местной правящей элиты, на что указывает наследственный титул «амир» («повелитель, правитель, эмир») при имени «Махмуд». Как мы уже указывали выше, Сайф, сын Чакуна упоминается в строительной надписи от 825/1421-22 г., а имя Чакуна, сына Кадир-бека зафиксировано в эпитафии от 1396 г. из Цахура.

О местном правителе (эмире) по имени Махмуд доселе не было известно. Предположительно, его матерью была упомянутая в надписи 1421-22 г. Махникар – супруга эмира Сайфа. Крайне важным для нас является то обстоятельство, что благодаря надписи 1444-45 г. впервые стало известно, что отец эмира Махмуда (Сайф) и его дед (Чакун) также были амирами, т. е. правителями. В свою очередь, отцом эмира Чакуна, который погиб смертью мученика за веру (шахид) 25 рамадана 798/2 июля 1396 г., был Кадир-бек, впервые упоминаемый как носитель феодального титула «бек» в регионе. Согласно чтению А.Р. Шихсаидова, Чакун пал мучеником «в селении Зиль». Древнее селение под таким названием расположено недалеко от Дербента, в восточной (нижней) части исторической области Табасаран (ныне в Табасаранском районе РД). Нельзя не обратить внимания на то, что дата гибели эмира Чакуна совпадает со временем известного похода Тимура на Кавказ.

Крупнейший специалист по арабоязычной эпиграфике Дагестана А.Р. Шихсаидов указывает, что термин амир в надписях региона «относится всегда к высшим слоям общества, обычно к правителям и владельцам, независимо от того, насколько велико было это владение – одно селение, союз селений или же феодальное владение». В мишлешской надписи 1444-45 г. сразу четыре человека названы амирами. Анализ данных этой надписи и других эпиграфических памятников региона позволяет нам говорить о существовании в верховьях Самура в XIV–XV вв. феодального владения (эмирата) во главе с местной мусульманской династией, о которой прежде не было известно. Установлены имена правителей этой феодальной династии, которую мы условно назвали Кадиридами, по имени предполагаемого основателя династии – Кадир-бека. Правление четырех представителей этой династии, в которой власть наследовалась по прямой линии (от отца к сыну), прослеживается на протяжении около ста лет:

1. Кадир-бек – жил в середине XIV в., вероятный основатель династии;

2. Эмир Чакун, сын Кадир-бека – погиб смертью «шахида» в 1396 г., похоронен в Цахуре;

3. Эмир Сайф, сын эмира Чакуна – правил, по-видимому, в конце XIV – первой четверти XV в., заказчик-распорядитель ремонта минарета в Мишлеше в 1421-22 г.;

4. Эмир Махмуд, сын эмира Сайфа – заказчик-распорядитель ремонта соборной мечети в Мишлеше в 1444-45 г.

Более точных данных о годах правления каждого из перечисленных выше представителей династии Кадиридов пока не обнаружено.

Интересно, что следующий (после эмира Махмуда) правитель цахурских земель, известный нам по источникам, – это Адикурклу-бек I, который правил во второй половине XVI в. Он впервые упоминается уже как владетель Цахура в грамоте (фирмане) иранского шаха Тахмаспа I от 1563 г. Причем в русской официальной переписке титул бек приравнен к князю («Адикорклю княз»).

Обращает на себя внимание упоминание в мишлешской надписи в числе заказчиков строительных работ супруги эмира Махмуда – Му'мины. Сообщается, что Му'мина была дочерью «амира Кадир-бека», который приходился, таким образом, тестем эмиру Махмуду. Мы предполагаем, что этот «амир Кадир-бек», являвшийся, видимо, представителем другой ветви династии, был потомком условного основателя династии – прадеда эмира Махмуда и носил его имя. Следовательно, эмир Махмуд, его жена и тесть приходились друг другу родственниками, имея одного общего предка – родоначальника династии Кадир-бека, который жил в середине XIV в.

Судя по всему, цахурские Кадириды были вполне самостоятельными правителями. В известной надписи из Цахура от 1432 г. говорится об успешном отражении войском Цахура совместного нападения тюрок и Рутула, когда неприятель потерял убитыми двести человек, и строительстве крепости. По мнению специалистов, под «тюрками» следует понимать войска Искандара Кара-Коюнлу, совершавшего разорительные походы на Восточный Кавказ. После открытия надписи 1444-45 г. представляется возможным говорить о том, что отражение этого нападения произошло либо во время правления эмира Сайфа, либо при его сыне и преемнике – эмире Махмуде. Л.И. Лавров высказал предположение, что цахуры находились в союзнических отношениях с ширваншахом Халилуллахом I.

Правление Кадиридов совпало по времени с резким увеличением числа работ по возведению и ремонту мусульманских культовых сооружений в цахурских селениях. Данные значительного количества арабских надписей об интенсивной строительной деятельности в верховьях Самура позволяют говорить об этом феномене как о «строительном буме» первой половины XV в. Среди датированных строительных текстов этого времени, обнаруженных нами в последние годы в цахурских селениях, кроме уже упомянутых выше, следует выделить великолепную каллиграфическую надпись из Джиныха о ремонте мечети в 821/1418-19 г. Мусой, сыном хаджжи Мамада.

Интенсивное строительство косвенно указывает на относительную политическую стабилизацию в регионе после длительного периода нестабильности, связанного с нашествиями монголо-татар, соперничеством Золотой Орды и державы Хулагуидов, а также походами Тимура.

Пока довольно сложно ответить на вопрос, были ли Кадириды правителями всего региона верховий Самура (Горный магал), части цахурских селений или же одного Мишлеша. Вполне возможно, что Кадириды были не единственными феодальными правителями в регионе. На это указывают новые данные эпиграфических памятников на арабском языке. В стене мечети цахурского селения Микик, которое расположено восточнее Мишлеша и Цахура, на том же левом берегу Самура, нами обнаружена врезная строительная надпись, повествующая о ремонте (тадждид) мечети по приказанию «всемогущего эмира» (ал-амир ал-а'изз) Махлуджа (). Текст сохранился частично, однако уверенно читается, что эмир Махлудж сам был сыном покойного эмира, а среди имен его предков также фигурирует Махлудж. По нашему мнению, эта надпись была составлена не позже первой половины XV в.

Ученым хорошо известна средневековая строительная надпись из Горного магала, сообщающая о строительстве мечети по приказу «величайшего эмира» (ал-амир ал-а'зам) Бадала 0-К). До последнего времени считалось, что эта надпись, опубликованная Л.И. Лавровым по фотографии, доставленной З.А. Никольской, находится «у входа в здание мечети» селения Мишлеш и датирована 644/1247 г. Данные Л.И. Лаврова об этой надписи были использованы в публикациях многих авторов. Л.И. Лавров считал также, что эта надпись опровергает известное сообщение Закарийи ал-Казвини (ум. в 1283 г.) об отсутствии в XIII в. у жителей Цахура светской власти. На самом же деле, как недавно установлено нами, плита с этой надписью находится не в Мишлеше, а вмонтирована в стену мечети цахурского селения Микик. Наше чтение надписи существенно отличается от чтения Л.И. Лаврова. Это касается, например, чтения имен людей. В частности, имя отца эмира Бадала мы предлагаем читать в форме «Малидж» (у Л.И. Лаврова: «Малах»). Однако самые важные коррективы касаются датировки микикского текста, выполненного, как известно, почерком «насх». Изучение надписи привело нас к убеждению, что она датирована не 644/1247 г., как считал Л.И. Лавров, а 744/1344 г., ибо сотни в дате обозначены, на наш взгляд, как  («семьсот»). Кстати, в этом случае становится объяснимым практически полное отсутствие в тексте элементов почерка «куфи», столь характерного для надписей XIII в. из данного региона. Новая датировка надписи полностью согласуется с сообщением Закарийи ал-Казвини об отсутствии светской власти в Цахуре в XIII в.

Следовательно, эмир Бадал жил примерно в одно и то же время, что и Кадир-бек (основатель династии Кадиридов). Они были современниками. Наиболее ранняя фиксация в цахурских селениях феодального титула амир, как и бек, относится, таким образом, к середине XIV в. Имеющиеся в нашем распоряжении данные пока не дают основания утверждать, что в XIV–XV вв. земли верховьев Самура входили в единое государственное образование. Судя по всему, в разных селениях региона существовали отдельные правители.

Представляет большой интерес вопрос о возможной династической связи Кадиридов XIV–XV вв. с правителями Цахуро-Илисуйского (Елисуйского) султаната, которые известны, начиная с 1563 г. Ученые все еще не пришли к единому мнению относительно происхождения власти цахуро-илисуйских правителей. Пока мы не знаем точно, до какого времени в верховьях Самура сохранялась власть потомков Кадир-бека. Определенно можно говорить лишь о том, что последний из известных нам Кадиридов (эмир Махмуд) правил в середине XV в. Отсутствие достоверных данных о политическом положении региона и его правителях на протяжении более ста лет (от середины XV в. до 1563 г., когда владетелем Цахура по шахскому фирману был утвержден Адикурклу-бек I) оставляет вопрос о династии Кадиридов как возможной предтече власти султанов Цахура и Илису, иными словами, вопрос о преемственности власти в Горном магале, открытым. Следует, однако, учесть, что имена известных нам правителей династии Кадиридов не встречаются среди имен цахурских и илисуйских владетелей XVI–XIX вв., носивших, как известно, титул «султан». Происхождение цахуро-илисуйских правителей в арабоязычных эпитафиях и строительных надписях Илису, которое расположено на сопредельной Горному магалу территории Закавказья (ныне в Кахском районе АР), в большинстве случаев указано как Захури, т. е. «из Цахура» и возводится к «Сары» Али-беку, сыну Адикурклу-бека I. С учетом открытия мусульманской феодальной династии, правившей в верховьях Самура в XIV–XV вв., нам представляется, что власть султанов Цахура и Илису возникла на местной, дагестанской почве и вполне могла быть продолжением власти эмиров династии Кадиридов.

Следует обратить внимание на то, что отсутствие сведений, источников о политическом положении региона, начиная с середины XV в., совпало по времени с началом военной экспансии сефевидских шейхов на Восточном Кавказе. Нам это кажется не случайным.

В восточной стене соборной мечети Мишлеша установлена плита 40x30 см, на которую нанесен врезной строительный текст из восьми строк. Текст надписи и ее перевод опубликованы Л.И. Лавровым с некоторыми неточностями. Ниже мы приводим нашу редакцию чтения и перевода:

«1) Аллах податель успеха! 2) Восстановили (джаддада) эту мечеть Шахмухаммад-бек, сын Зухраб-бека 3) и его жена Мисидай в первый день рамадана, в начале лета. 4) Да примет Аллах у них [это деяние] наилучшим образом и взрастит хорошие всходы! В дату: год 5) тысяча тридцать третий по хиджре пророка, – мир ему. А мастера: Мухаммад Джан, Махмуд, Абак из Сюгута (Сикуди) 6) и [Араб?] из Мишлеша (Мишлиши). А писец (катиб) надписи Хафиз, сын Суфи Мухаммада из Мишлеша (ал-Мишлиши), – да простит Аллах 7) их, и их родителей, и всех уверовавших мужчин 8) и женщин!».

Первый день рамадана 1033 г. хиджры соответствует 17 июня 1624 г.

Трафаретные фразы из первой и четвертой строк надписи совпадают с фразами из текста от 1444-45 г. Как мы видим, заказчиками ремонтных работ в мечети выступает супружеская пара, принадлежащая, несомненно, к высшему сословию. Имя женщины прочтено нами в форме «Мисидай» (у Л.И. Лаврова: «Мисидий»), ибо такое имя встречается в верховьях Самура и в наши дни. Нами установлено, что три года спустя, в 1627 г.,

«Мисидай, дочь эмира Султан Мухаммада» была организатором (заказчиком) восстановления другой мечети, расположенной на территории известного и почитаемого мишлешского зиярата средневекового суфия Султан Шейх Амира. Об этом мы узнаем благодаря имеющейся здесь строительной надписи, которая составлена тем же каллиграфом. Мы считаем, что «Султан» – не составная часть имени отца Мисидай, а указание на титул. Известно, что цахуро-илисуйские правители носили титул «султан». Исходя из этого, мы полагаем, что Мисидай была дочерью цахурского владетеля Мухаммад-хана, внучкой Али-султана б. Адикурклу-бека I и сестрой Халил-султана – правителя Цахура с 1642 г. Все они известны по письменным источникам и арабским надписям как правители Цахурского султаната. Наш вывод хорошо согласуется хронологически.

В надписи от 1624 г. зафиксировано самое раннее письменное упоминание о цахурском селении Сюгут (Хоик). Имя мастера Мухаммад Джана мы встречаем и в других строительных текстах этого времени из Самурского региона. Примечательно, что в обнаруженной нами в рутульском селении Амсар надписи от 1600 г. о строительстве минарета этот выходец из Цахура (Захури) назван «учеником-подмастерьем» (тилмиз), а в более поздних арабоязычных надписях первой половины XVII в. он уже фигурирует как устад, т. е. мастер. Таким образом, строительные надписи позволяют проследить эволюцию профессионального и социального статуса местного строителя.

Что касается резчика-каллиграфа надписи, то имя его отца мы предлагаем читать в форме «Суфи Мухаммад» (у Л.И. Лаврова: «Хауф-Мухаммад»). Это одно из самых ранних упоминаний термина «суфий» в эпиграфике Дагестана.

Красивая каллиграфическая надпись из четырех строк нанесена почерком «насх» на прямоугольную плиту 84х29 см, расположенную слева от входа в соборную мечеть (рис. 21). Надпись выполнена в технике выделения окружающего фона (без его изъятия):

«1) Подверглась разрушению в землетрясение в первую субботу месяца благословенного Аллахом ша'бан, 2) во время Халил-султана, – да продлит Аллах его правление! – умерли в ней девяносто три человека в 3) тысяча семьдесят восьмом году хиджры пророка избранного, – да благословит его Аллах и приветствует! Восстановил (джаддада) эту благословенную мечеть 4) Шейх Амир, сын Малла Хасана [в] тысяча восемьдесят первом году хиджры пророка избранного, – да благословит его Аллах и приветствует!».

В переводе Л.И. Лаврова, считавшего, что надпись находится в стене жилого дома, отсутствуют название месяца (ша‘бан) и окончание текста – «таслийа» (формула величания пророка Мухаммада после упоминания его имени), приведенная в сокращенном виде.

Упомянутый в надписи Халил-султан – это известный правитель Цахурского султаната Халил, сын Мухаммад-хана. Первая суббота месяца ша'бан 1078 г. хиджры приходится на седьмой день этого месяца. Таким образом, согласно надписи, дата известного землетрясения, имевшего место на Восточном Кавказе в ша'бане 1078 г. – 21 января 1668 г. Восстановление соборной мечети Мишлеша произошло в 1081/1670-71 г. Следовательно, три года мечеть находилась в развалинах. Организатором восстановительных работ был представитель местной духовной элиты Шейх Амир.

Несмотря на совпадение имен восстановителя мишлешской соборной мечети и шейха, погребенного в известном мишлешском мавзолее, отождествить их не позволяют данные нарративного источника на арабском языке. Согласно сведениям дагестанского накшбандийского шейха Шу'айба ал-Ба-гини, которые он приводит в своем арабоязычном труде «Табакагп ал-хваджаган ан-накшбандийа ва садат ал-машайих ал-халидийа ал-махмудийа», шейх Султан Шейх Амир ал-Мишлиши жил и умер в X в. хиджры. Датой его смерти ал-Ба-

Гини называет 970/1562-63 г. Стало быть, это два совершенно разных человека, один из которых жил в XVI в., а другой – в XVII в. Следовательно, восстановление Шейхом Амиром, сыном Малла Хасана соборной мечети произошло свыше века после смерти его знаменитого мишлешского тезки.

Вместе с тем, по нашему мнению, совпадение имен этих двух людей не является простой случайностью. Шейх Амир, сын Малла Хасана, заказчик восстановления мишлешской соборной мечети в 1670-71 г., вероятно, был потомком Султана Шейх Амира, на могиле которого построен знаменитый мишлешский мавзолей. Возможно, что он носил его имя.

Еще одна позднесредневековая строительная надпись имеется в южной стене минарета. Текст из четырех строк нанесен на прямоугольную плиту каллиграфическим почерком «насх» в манере выделения окружающего фона (рис. 22). Очевидно, надпись составлена тем же писцом-каллиграфом, что нанес надпись о восстановлении мечети в 1670-71 г. Текст гласит:

«1) Восстановила (джаддада) этот минарет община 2) Мишлешская (джама'ат Мишлишийй) и субсидировала их (т. е. мастеров. – 3.3.) в дату: 3) тысяча восемьдесят восьмой год 4) по хиджре пророка, – да благословит его Аллах и приветствует!».

Рис. 21. Надпись о восстановлении мишлешской мечети в 1670-71 г. после землетрясения.

1088-й г. хиджры соответствует 05.03.1677 – 22.02.1678 г.

Надпись впервые опубликована Л.И. Лавровым, который писал, что она находится «в стене какой-то постройки». Фотография надписи публикуется впервые. Благодаря этому строительному тексту стало известно, что минарет соборной мечети был восстановлен лишь спустя десять лет после землетрясения 1668 г. и через семь лет после восстановления здания мечети. Если организатором восстановления собственно мечети названо духовное лицо (Шейх Амир), то в надписи о восстановлении минарета подчеркивается роль общины Мишлеша в финансировании восстановительных работ.

Мы считаем, что фраза в надписи о «субсидировании» адресована непосредственным мастерам-строителям, восстановившим минарет, ибо плита с их именами находится тут же, в южной стене минарета. Этот строительный текст из трех строк нанесен на прямоугольную плиту 37х24 см. Надпись технически выполнена в той же манере, что и две предыдущие.

«1) Восстановили (джаддада) этот минарет мастер 2) Малла Мухаммад и мастер Сулайман, сын Малла 3) 'Умара, сына Шейха Абу Бакра, – да простит их Аллах!».

Несмотря на то, что надпись не имеет даты, ее составление следует отнести к 1088/1677-78 г., что вытекает из содержания предыдущего текста. Примечательно, что трое из упомянутых в тексте лиц принадлежали к духовному сословию, причем Малла Мухаммад является одновременно носителем звания профессионального строителя.

Надпись была опубликована Л.И. Лавровым по фотографии, полученной от З.А. Никольской. Л.И. Лавров считал, что надпись находится в стене мечети. Шейх Абу Бакр, по Л.И. Лаврову, был одним из непосредственных строителей минарета. По нашему же мнению, в надписи он указан дедом мастера Сулаймана. Манера письма, почерк и способ нанесения надписи обнаруживают очевидное сходство с мишлешскими строительными текстами, датированными 1073/1662-63 г., 1078/1667-68 г., 1081/1670-71 г. и 1088/1677-78 г. Самый ранний из текстов обнаружен нами в развалинах одного из домов селения. Три надписи находятся в стенах соборной мечети и ее минарета и одна – в стене мишлешского мавзолея Султан Шейх Амира. Как мы видим, все эти надписи составлены во второй половине XVII в., в течение примерно 15 лет. Вполне вероятно, что все пять надписей выполнены одним каллиграфом.

Вызывает интерес содержание еще одной арабской надписи, которая нанесена на плиту в южной (фасадной) стене соборной мечети Мишлеша. Это надпись весьма редкого в Дагестане жанра «соглашений» («иттифак») (рис. 23). Арабоязычные актовые документы жанра «иттифак» являются ценным источником по истории общинного права народов Дагестана. Название этого историко-правового жанра записей происходит от арабского глагола «иттафака» – «согласились, договорились», с которого обычно начинаются записи законов, принятых на сельских сходах. До включения региона в правовое пространство Российской империи акты «соглашений» были основным видом нормативных документов дагестанских общин.

В.О. Бобровников выделяет четыре основных уровня, на которых заключались эти соглашения: клан (тухум) или квартал (махалл, джама'а), община или селение (карйа, джама'а), союз общин (джайш, нахийа) и, наконец, «сверхсоюз» общин или ханство (вилайа). В XVIII–XIX вв. сложился определенный формуляр записей «иттифак», поэтому вводные и заключительные части этих актов имеют много общего.

Рис. 22. Надпись от 1677-78 г. о восстановлении мишлешского минарета.

Подавляющее большинство дагестанских актовых записей «иттифак» нанесено на бумагу и хранится в составе арабоязычных рукописных коллекций. Вместе с тем в Дагестане известны случаи, когда тексты соглашений высекались на камне. Возможно, что эти тексты были перенесены резчиками-каллиграфами на камень с рукописных документов, не сохранившихся до нашего времени. Мишлешская надпись «иттифак» выполнена почерком «насх» в плоском рельефе и состоит из четырех строк:

Впервые эта надпись была переведена и опубликована по фотографии, доставленной З.А. Никольской, известным исследователем эпиграфики Северного Кавказа Л.И. Лавровым, который писал, что она находится в стене какого-то здания. При втором издании текста Л.И. Лавров перевел ее следующим образом:

«1) Община Мишлеша пришла к соглашению 2) и установила относительно христиан: жить дружно 3) с ними в добре и зле. В дату 4) пророка, да благословит его Аллах и приветствует!: тысяча двести тридцатый год».

Исходя из данного перевода надписи, Л.И. Лавров считал, что это «постановление Мишлешского джама‘ата, свидетельствующее о дружеском настроении цахурцев к русским во время распространения русского влияния в Южном Дагестане». Л.И. Лавров пришел и к таким выводам: «… когда религиозные догмы вступали в резкое противоречие с житейскими потребностями, то обычно только фанатики сохраняли верность догмам … Например, вместо участия в «священной войне», которое предписано всем мусульманам, джама‘ат цахурского селения Мишлеш в 1230 г.х. (1814-15 г.) постановил быть заодно с христианами «в добре и зле».

В.О. Бобровников, который внес в перевод Л.И. Лаврова некоторые коррективы, считает такую интерпретацию надписи слишком категоричной. По его мнению, «можно с тем же основанием предположить, что джамаат Мишлеша, подобно Джаро-Белоканскому обществу, был разбит русскими войсками, и тогда цахуры заключили с Россией договор о дружбе. Выражение джаалу ала-н-насара может также иметь значение: «уладили отношения, примирились с христианами».

Рис. 23. Надпись жанра соглашений в южной стене мишлешской мечети.

Вариант перевода, предложенный В.О. Бобровниковым, гласит:

«1) Мишлешская община (джама'ат ал-мишлиший) решила (иттафака) 2) договориться с христианами 3) и быть с ними сообща в добре и зле (ва джа'алу 'ала-н-насара сава' ма'а-хум фи-л-хайр ва-ш-шарр). В дату 4) от [хиджры] Пророка, да благословит его Аллах и приветствует (салам-'айн-мим), тысяча двести тридцатый год (1814-15 г.)».

Как мы видим, перевод и комментарии В.О. Бобровникова также вытекают, в целом, из смысла перевода, предложенного в свое время Л.И. Лавровым. Саму надпись В.О. Бобровников, как и Л.И. Лавров, не видел, однако предположил, что она «встроена в стену старого здания, возможно, бывшей мечети».

По нашему мнению, эту актовую надпись, которая нанесена на плиту 13x13 см, установленную справа от входа в соборную мечеть, следует читать, следовательно, и интерпретировать, принципиально иначе. На это указывают, помимо прочего, данные арабской орфографии и грамматики. Прежде всего внимательный текстологический анализ мишлешского текста привел нас к убеждению, что в нем вообще не говорится о христианах. Дело в том, что ясно различимое в надписи слово  (ал-Ансари) Л.И. Лавров прочел как  (ан-насара – «христиане»), а имя собственное  (Али) было принято за предлог  (ала), где последняя буква – «алиф-максура». К слову, для арабского глагола джа'ала не характерно употребление с предлогом 'ала.

На отсутствие в надписи слова «христиане» указывает еще одно обстоятельство. В тексте тщательно проставлены все «шадды» (значки, указывающие на удвоение согласных). В слове  такого значка нет (и не могло быть), ибо после определенного артикля следует не «солнечный» согласный «нун», а хамза.

По нашему убеждению, слово  (ал-Ансари) следует рассматривать как нисбу (указание на происхождение). Самурскомком регионе есть лишь одно селение, выходцы из которого носят нисбу «ал-Ансари» – это рутульское селение Амсар, расположенное на левом берегу Самура. Нами зафиксировано здесь несколько арабских эпитафий XIX – начала XX вв., где в нисбе «ал-Ансари» («Амсарский») буква «м» передана посредством арабского «нуна», а буква «с» при помощи арабской буквы «сад». Выражение  следует, таким образом, читать как «Али ал-Ансари», т. е. «Али из Амсара».

Наши выводы относительно этой актовой надписи полностью подтверждаются данными другого текста жанра «иттифак», обнаруженного в Мишлеше в стене жилого дома. Рельефная надпись из четырех строк высечена на прямоугольно-вертикальной плите 33х28 см. Эта надпись во многом повторяет текст на мечети, имеет ту же дату и помогает в интерпретации мишлешской надписи-договора в стене мечети. Она гласит:

«1) Договорился (иттафака) Али из Амсара (ал-Ансари), 2) сын Ша'бана с общиной 3) Мишлеша (джама'ат ал-Мишли-ший) быть сообща в добре 4) и зле. В дату пророка: 123 год».

В дате пропущена последняя цифра «ноль» и ее следует читать как «1230 год» (13.12.1814 – 01.12.1815 г.). Речь в этой надписи идет, безусловно, о том же самом договоре, что и в актовой надписи 1230 г. хиджры на соборной мечети. Здесь имя с нисбой имеет важное продолжение:  «'Али Амсарский, сын Ша'бана». По сути, мы имеем дело с двумя вариантами одного и того же правового акта. Это хорошо известная в правовых отношениях практика утверждения юридического документа обеими договаривающимися сторонами. Если в надписи на мечети речь идет о постановлении общины Мишлеша, то в надписи на жилом доме содержится аналогичный акт со стороны амсарца 'Али, сына Ша'бана. Исходя из вышесказанного, предлагаемая нами редакция перевода надписи «иттифак» на мишлешской мечети выглядит так:

«1) Мишлешская община договорилась 2) и постановила относительно 'Али из Амсара: 3) быть с ним сообща в добре и зле. В дату 4) пророка, – да благословит его Аллах и приветствует! – тысяча двести тридцатый год». 1230 г. хиджры соответствует 13.12.1814 – 01.12.1815 г.

Судя по всему, надпись представляет собой фиксацию постановления общины Мишлеша о принятии в ее члены переселенца из Амсара. Акт подразумевал распространение на нового общинника прав и обязанностей члена мишлешской общины. Подобная трактовка мишлешской надписи хорошо согласуется с другими, аналогичными по форме и содержанию надписями жанра «иттифак», которые выявлены нами в соседнем цахурском селении Джиных. Их изучение, помимо прочего, позволило пролить свет на характер взаимоотношений цахурских общин верховий Самура с сопредельными закавказскими селениями (под теми же названиями), которые входили в состав союзов Джаро-Белокан. Ранние тексты жанра «иттифак» из Джиныха составлены раньше мишлешских (самый ранний джиныхский договор датирован 1217/1802-03 г.). Возможно, что именно джиныхские постановления явились трафаретом для более поздних надписей «иттифак» из Мишлеша.

Интересно, что почти все выявленные в регионе эпиграфические надписи жанра «иттифак» находятся на территории мечетей. Это не случайно, ибо мечети являлись центрами общественной жизни общин. Важные общинные постановления касались всего джамаата, поэтому надписи с общинными решениями устанавливали в главной мечети – одном из символов единения общины и средоточии ее общественной жизни. К этому следует добавить, что в дагестанских селениях общинные сходы нередко проводились именно при мечетях. У пятничных мечетей часто располагался и главный сельский годекан. Именно так обстоит дело, например, в селении Мишлеш.

В прихожей мишлешской соборной мечети, слева от входа, расположены три надмогильных памятника, один из которых сохранил надписи. Надмогильная плита 50х20 см изготовлена из речного камня. Декор плиты состоит из крупного растительного мотива в верхней части надгробия и боковых орнаментальных лент. Рельефная эпитафия высечена красивым каллиграфическим «насхом» и помещена в пять узорных полей.

«1) Каждый, кто на ней, исчезнет. Остается лишь лик 2) твоего Господа, Обладателя славы и достоинства. 3) Обладательница этой могилы покойная, 4) прощеная Ханзада, 5) дочь [бека] Исма'ила. 1263-й год».

Дата соответствует 20.12.1846 – 08.12.1847 г. Упомянутые в эпитафии лица, судя по всему, принадлежали к бекскому сословию. На высокий общественный статус покойной указывает само расположение захоронения на территории соборной мечети.

Итак, арабоязычные надписи позволяют проследить историю соборной мечети Мишлеша на протяжении столетий. Судя по сохранившимся куфическим надписям, мечеть могла быть сооружена еще в XI–XII вв. В 1421-22 г. был отремонтирован минарет, в 1444-45 г. – здание мечети. В обоих случаях ремонтные работы проводились по инициативе местных феодальных правителей – эмиров из династии Кадиридов. Очередные восстановительные работы были проведены в 1624 г. по инициативе представителей местной знати.

Соборная мечеть и ее минарет сильно пострадали во время разрушительного землетрясения 1668 г., охватившего обширную территорию Восточного Кавказа. Мечеть была восстановлена в 1670-71 г., а спустя семь лет был восстановлен и минарет. Эти работы были организованы и профинансированы местным духовным авторитетом и общиной Мишлеша.

В 1852 г. мечеть и минарет были разрушены огнем царской артиллерии. Как и в других цахурских селениях, восстановление культовых сооружений в Мишлеше произошло, судя по всему, в 60-х гг. XIX в. Нынешний облик мечети окончательно сформировался в начале XX в.

Как мы видели, соборная мечеть в Мишлеше имеет многовековую историю и непростую судьбу. Хочется верить, что этот замечательный памятник истории и культуры, несущий печать разных эпох, еще переживет столетия.

Литература.

1. Аликберов А.К. Эпоха классического ислама на Кавказе: Абу Бакр ад-Дарбанди и его суфийская энциклопедия «Райхан ал-хака’ик» (XI–XII вв.). М., 2003.

2. Бобровников В.О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. М., 2002.

3. Дебиров П.М. Резьба по дереву в Дагестане. М., 1982.

4. Закарияев З.Ш. Арабоязычная строительная эпиграфика Дагестана XVI – первой половины XVII века: новые находки // Вестник Дагестанского научного центра. № 37. Махачкала, 2010. С. 59–67.

5. Закарияев З.Ш. Династия профессиональных строителей в средневековом Цахуре (по данным арабоязычных строительных надписей XIV–XV вв.) // Известия Дагестанского государственного педагогического университета. Общественные и гуманитарные науки. № 3. Махачкала, 2010. С. 19–23.

6. Закарияев З.Ш. Арабские строительные надписи XIX века из Горного магала Дагестана // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. № 1. Ростов-на-Дону, 2011. С. 43–46.

7. Закарияев З.Ш. К вопросу о содержании арабоязычной надписи 1815 г. историко-правового жанра «иттифак» на соборной мечети селения Мишлеш // Вестник Дагестанского государственного университета. Вып. 4. 2011. С. 10–12.

8. Закарияев З.Ш. Средневековый дагестанский суфий Шейх Амир ал-Мишлиши и его зийарат в селении Мишлеш // Исламоведение. № 3. 2011. С. 105–111.

9. Ихилов М.М. Народности лезгинской группы. Махачкала, 1967.

10. Криштопа А.Е. Дагестан в XIII – начале XV вв. Очерк политической истории. М., 2007.

11. Неймат М.С. Корпус эпиграфических памятников Азербайджана. Т. 2. Арабо-персо-тюркоязычные надписи Шеки-Закатальской зоны (XIV – начало XX в.). Баку, 2001.

12. Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв. Архивные материалы / сост., предисл. и прим. Х.-М. Хашаева. М., 1965.

13. Шихсаидов А.Р. Распространение ислама в Южном Дагестане в X–XV вв. // Ученые записки ИИЯЛ. Т. 6. Махачкала, 1959.

14. Шихсаидов А.Р. Арабские строительные надписи Дагестана (XI–XVII вв.) // Ученые записки ИИЯЛ. Т. XIII. Серия историческая. Махачкала, 1964.

15. Шихсаидов А.Р. Надписи рассказывают. Махачкала, 1969.

16. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана X–XVII вв. как исторический источник. М., 1984.

17. Шу‘айб б. Идрис ал-Багини. Табакат ал-хваджаган ан-накшбан-дийа ва садат ал-машайих ал-халидийа ал-махмудийа. Дамаск, 1996.

18. Хан-Магомедов С.О. Лезгинское народное зодчество. М., 1969.

19. Хан-Магомедов С.О. Цахурская архитектура. М., 1999.

20. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецком языках. Ч. 1. Надписи X–XVII вв. / Тексты, пер., коммент., введ. и прил. Л.И. Лаврова. – М., 1966.

21. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецком языках. Ч. 2. Надписи XVIII–XX вв. / Тексты, пер., коммент., ст. и прил. Л.И. Лаврова. – М., 1968.

Выдающиеся сыны Дагестана.

Гасан Алкадарский и его книжная коллекция.

Н.А. Тагирова.

Наука, культура и просвещение народов Дагестана второй половины XIX – начала XX вв. неразрывно связаны с именем выдающегося дагестанского ученого и мыслителя, одного из ярких представителей духовной элиты Дагестана своего времени Гасана Алкадарского (Хасана-эфенди, сына Абдаллаха, сына Курбанали ал-Алкадари ад-Дагестани) (1834–1910).

Крупный ученый-историк, философ, правовед, поэт и просветитель, Гасан Алкадарский оставил богатое научное, литературное и эпистолярное наследие. Являясь видным представителем арабо-мусульманской научной и литературной традиции, имевшей в Дагестане более чем тысячелетнюю историю, он был вместе с тем активным сторонником политической, экономической, научной и культурной ориентации на Россию, что отражало взгляды прогрессивной дагестанской интеллигенции и отвечало духу времени в переломный для всего Дагестана период истории.

Гасан Алкадарский.

Гасан Алкадарский писал на арабском, персидском, азербайджанском, турецком языках, знал лезгинский, аварский и русский языки. Его перу принадлежат труды по истории и философии, этике и юриспруденции. Литературное, поэтическое творчество Г. Алкадарского неразрывно связано с его научным творчеством. Выдающиеся российские востоковеды, академики В.В. Бартольд (ум. в 1930 г) и И.Ю. Крачковский (ум. в 1951 г.) давали высокую оценку трудам Г. Алкадарского, называли его «едва ли не лучшим и последним знатоком» арабоязычной литературной традиции в Дагестане (И.Ю. Крачковский), отмечали поэтический дар и талант ученого и огромную важность его сочинений для изучения истории и культуры народов Дагестана и всего Северного Кавказа.

Эта статья посвящена не научному творчеству и литературному наследию Г. Алкадарского, а его книжной коллекции. Тем не менее, представляется необходимым изложить краткие, самые основные сведения, касающиеся жизненного пути и творческой биографии ученого.

Наиболее значительный исторический труд Г. Алкадарского – «Асари Дагестан» («Исторические сведения о Дагестане»). Он был завершен ученым в 1890 г., набран в Петербурге в 1894 (или 1895) г., но опубликован лишь в 1903 г. с разрешения царской цензуры (от августа 1902 г.). «Асари Дагестан» – крупномасштабное произведение, посвященное истории Дагестана, охватившее хронологический период почти в полторы тысячи лет (от V в. до 70-х гг. XIX в.). Автор использовал письменные источники и печатные материалы на многих языках – арабском, персидском, турецком, русском, различные историко-этнографические и языковые данные. Впервые история Дагестана представлена не в узколокальном, а в региональном, общедагестанском масштабе, как часть истории Кавказа в целом, во взаимодействии с историей России и стран Ближнего Востока. В сочинении впервые в дагестанской историографии автором поставлен вопрос о многовековом культурном наследии дагестанских народов.

Второе сочинение Г. Алкадарского – «Джираб ал-Мамнун» («Мамнун» в переводе с арабского означает «Благодарный» и является литературным псевдонимом автора) – историко-правовой и этико-философский труд, в котором систематизирована богатая многолетняя переписка ученого с представителями дагестанской мусульманской интеллигенции, помещены ответы автора на многочисленные вопросы по актуальным проблемам жизни дагестанского общества. В нем затронуты вопросы земельного, наследственного, семейного права, купли-продажи, вакфа (добровольное пожертвование в благотворительных целях), обряды, шариат и нормы обычного права, взаимоотношения различных религий, вопросы этики и морали. В целом «Джираб ал-Мамнун» представляет собой важный юридический и этико-догматический трактат. В книгу вошло также несколько небольших сочинений Алкадарского, написанных в жанре «вопрос-ответ» и касающихся проблем мусульманского права и этики (в т. ч. форм земельной собственности, завещаний, практики брака и развода и др.), логики и «логической классификации науки», практической астрономии.

«Диван ал-Мамнун» («Сборник стихов Мамнуна») – третий крупный труд Г. Алкадарского, одно из самых значительных произведений дагестанской арабоязычной литературы XIX в. Академик И.Ю. Крачковский писал об этом оригинальном поэтическом сборнике: «По существу, это его автобиография, в которую вкраплены в хронологическом порядке сочиненные им при разных обстоятельствах стихи, а частично и письма. Произведение представляет чрезвычайный интерес для всех событий, свидетелем которых был за свою долгую жизнь автор. Подробно им описывается и пребывание в Спасске, Тамбовской губернии, куда он был выслан в связи с движением 70-х годов на Кавказе. Книга дает материал первостепенной важности для понимания всей идеологии тех влиятельных группировок, представителем которых в течение многих десятилетий был Хасан ал-Алкадари. По этой книге мы имеем возможность, едва ли повторяющуюся, судить о развитии поэтического творчества одного арабско-кавказского поэта за всю его жизнь».

Все три сочинения Г. Алкадарского были изданы, однако только одно из них, «Асари Дагестан», увидело свет при жизни ученого. Подписанное к печати царской цензурой и набранное в Петербурге в 1312 г.х., т. е. в 1894–1895 г., оно было издано, как уже указывалось, лишь в 1903 г. в Баку на языке оригинала, т. е. на азербайджанском языке (в русском переводе этот труд был опубликован в 1929 г.). В 1907 г. в Темир-Хан-Шуре был издан также комментарий, составленный Г. Алкадарским на сочинение по этике и догматике «Шарх ал-Урда ал-махдийа…» на арабском языке. В этом же году в Стамбуле вышло в свет еще одно сочинение – поэтический труд «Тахмис» (на араб. яз.).

Гасан Алкадари. «Асари Дагестан». Автограф. Начало рукописи. Рукописный фонд Института ИАЭДНЦ РАН.

Гасан Алкадари. «Асари Дагестан». Титульный лист.

Петербург, 1312/1894-1895 г.

Издано на средства Зайналабидина Тагиева.

Ничего больше из написанного Алкадарским при жизни ученого опубликовано не было. Не увидел он и двух других своих главных сочинений – «Диван ал-Мамнун» и «Джираб ал-Мамнун». Они были изданы через два и через три года после смерти ученого, соответственно в 1912ив 1913 г. в Темир-Хан-Шуре в типографии М. Мавраева. Русского же перевода этих трудов нет до сих пор. Не увидел он и русского перевода своего главного исторического труда «Асари Дагестан», осуществленного позднее Али Гасановым, сыном Г. Алкадарского, выпускником восточного и философского факультетов С.-Петербургского университета. Перевод этот был опубликован в 1929 г. в «Сборнике материалов для описания местностей и племен Кавказа» (Вып. 46, Махачкала). До сих пор остается непереведенной его богатая переписка, официальная и частная.

Али Гасанов, сын Гасана Алкадарского, автор перевода на русский язык исторического сочинения «Асари Дагестан».

В книгах и многочисленных письмах и записях Гасана Алкадарского нашли яркое отражение его общественно-политические, научные, философские, этические воззрения. Исторический процесс он рассматривал как цепь взаимосвязанных и взаимообусловленных событий. Будучи знакомым со многими достижениями науки и культуры, Алкадарский считал главным условием социального прогресса расцвет науки и просвещение. Ученый призывал к единству народов, к миру, согласию, веротерпимости, равенству, высоко ценил этические и моральные качества дагестанцев, осуждал насилие, социальную несправедливость, отжившие нормы феодального строя, религиозную нетерпимость.

Большую роль в формировании взглядов Алкадарского сыграло его сотрудничество с первой азербайджанской демократической газетой «Экинчи» («Пахарь»), с ее редактором – выдающимся ученым-естествоиспытателем и демократом-просветителем Гасан-беком Зардаби, а позже, в период его жизни в ссылке, – знакомство с достижениями науки и образования в России. Одним из первых он оценил положительные последствия присоединения Дагестана к России («Хвала Аллаху, – писал Г. Алкадарский, – дошла теперь очередь до России… Для дагестанцев открылись двери к просвещению, и открылось поприще для честного, мирного труда»). Он был энциклопедически образованным ученым и общественным деятелем, талантливым литератором и педагогом.

Родился Гасан Алкадарский в семье, принадлежавшей к образованному и широко известному не только в Дагестане, но и далеко за его пределами роду ученых и религиозных деятелей. Его дед – Мухаммад Ярагский (Мухаммад ал-Йараги) (1772–1838), знаменитый дагестанский ученый, мыслитель, поэт и суфий, шейх накшбандийского братства и активный проповедник накшбандийского тариката, духовный вождь и идейный вдохновитель народно-освободительного движения XIX в. на Северном Кавказе. Мухаммад Ярагский являлся учителем и наставником будущих имамов Дагестана – Газимухаммада (1794–1832), Гамзат-бека (уб. в 1834) и Шамиля (1797–1871). Отец Гасана Алкадарского Абдаллах-эфенди (ум. в 1862 г.) также был учеником и последователем Мухаммада Ярагского. Мать – Хафсат (Хавса), дочь Мухаммада Ярагского, в первом браке – жена первого имама Дагестана Газимухаммада, была, по свидетельству современников, образованной женщиной и неординарной личностью, владела арабским, персидским, турецким языками, читала научную и художественную литературу, писала стихи (упоминание о ней имеется у сосланного на Кавказ русского писателя-декабриста А.А. Бестужева-Марлинского в «Письмах из Дагестана»). Нисба «ал-Алкадари» (т. е. Алкадарский) связана с селением Алкадар Кюринского ханства (ныне Сулейман-Стальского района Республики Дагестан), родиной Г. Алкадарского.

Гасан Алкадарский получил основательное для своего времени традиционное мусульманское образование – сначала в медресе своего отца в селении Алкадар, где изучались арабский язык, мусульманская юриспруденция, «коранические науки», логика и философия, теория диспута, риторика, метрика, математика. Затем в целях совершенствования знаний он отправился в селение Юхари-Яраг Кюринского ханства (ныне урочище Магарамкентского района РД), где в течение года обучался у своего дяди Исмаила-эфенди, сына Мухаммада Ярагского.

Гасан Алкадари. «Диван ал-Мамнун». Автограф. Начало: л. 2а.

«Диван ал-Мамнун». Начало: л. 2б.-3а.

Селение Алкадар, Сулейман-Стальский район. Республика Дагестан.

Медресе Мухаммада Ярагского в Юхари-Яраге пользовалось огромной популярностью. Как уже указывалось, в нем учились будущие имамы Дагестана Газимухаммад и Шамиль. Помимо дагестанцев, сюда приезжали учащиеся из Кубы, Шеки, Ширвана, Средней Азии и Поволжья. Путешествия «в поисках знаний» из страны в страну, из города в город, из селения в селение, от одного учителя к другому было обычным явлением на всем мусульманском Востоке, в том числе и в Дагестане, где особенной популярностью пользовались медресе известных ученых и видных религиозных и общественных деятелей.

В 1855–1856 гг. Алкадарский продолжает образование в селении Ахты Самурского округа (ныне центр Ахтынского района РД), где изучает философию, астрономию и медицину в знаменитом на всем Северном Кавказе медресе Мирзаали Ахтынского (1770 или 1775–1859), известного поэта, ученого, одного из образованнейших людей своего времени, автора научных и поэтических трудов, блестящего литератора и остроумного полемиста. Занятия в медресе Мирзаали Ахтынского приобщали учащихся не только к научной и богословской литературе средневекового мусульманского мира, но и к богатейшей литературе, особенно поэзии народов Востока, здесь читали стихи величайших поэтов Джами, Навои, Саади, Хафиза и многих др., изучали труды знаменитых философов и мыслителей Востока.

Музей Г. Алкадарского в селении Алкадар.

С 1856 г. по приглашению Юсуф-хана Кюринского, резиденция которого находилась в селении Юхари-Яраг, Алкадарский в течение ряда лет заведовал ханской канцелярией и обучал детей хана. В дневниковой записи Г. Алкадарского, датированной 1856 г., по этому поводу записано: «Предопределено презренному Гасану, сыну Хаджи Абдаллаха-эфенди ал-Алкадари, чтобы он был приглашен правителем Кюринского округа, его превосходительством Юсуф-ханом, сыном Тахир-бека к себе, в селение Верхний Яраг, который поселил его в своем доме, назначив его на должность секретаря дивана, а также преподавателем его сыновей». Вторая запись, сделанная тремя годами позже, содержит следующую информацию: «Ничтожный Гасан женился в селении Верхний Яраг на ярагинке Салихат, дочери Абдулгани, в 1860 г.».

В 1861 (или 1862) г. он становится делопроизводителем дивана (канцелярии) в селении Касумкент Кюринского округа (ныне центр Сулейман-Стальского района РД), занимая эту должность до 1865 г. С 1866 г. в течение двенадцати лет Г. Алкадарский состоял в должности представителя царских властей – наместника (наиб) Южного Табасарана с резиденцией в селении Нижний Ярак (ныне Ашага-Ярак Хивского района РД), в чине сначала прапорщика (1867 г.), затем подпоручика (1870 г.) и поручика (1874 г.). Осенью 1877 г. он был арестован за сочувствие участникам антиколониального восстания 1877 г. и за недонесение царским властям о готовящемся выступлении. В марте 1879 г. был сослан в Тамбовскую губернию, в г. Спасск, куда затем прибыли также его жена и дети.

В ссылке Г. Алкадарский продолжает научную и педагогическую деятельность, занимаясь с членами своей семьи и ближайшим окружением. В мае 1883 г. он был переведен, по его просьбе, в г. Астрахань; в июне того же года по амнистии Александра III вернулся вместе с семьей на родину, в селение Алкадар, где жил почти безвыездно до конца своих дней.

Вернувшись в Алкадар, он возобновил работу медресе, основанного его отцом Абдаллахом, в котором тот преподавал почти 26 лет. Одновременно Г. Алкадарский продолжает заниматься научной, литературной и педагогической деятельностью. Медресе в селении Алкадар – одна из первых в Дагестане школ светского типа, где, помимо традиционных для мусульманского образования дисциплин, таких как грамматика арабского языка, мусульманское право, логика и философия, «коранические науки», риторика, метрика и др., преподавались математика, астрономия, физика, геология, география, естествознание, история (в т. ч. история Дагестана и России), изучалась художественная литература (поэзия и проза). Здесь читали стихи выдающихся поэтов Востока, произведения знаменитых, энциклопедически образованных ученых и философов средневекового мусульманского мира, а также литературные и научные произведения более позднего времени (труды арабских, персидских, турецких авторов, в том числе и получивших европейское образование), публицистику прогрессивных деятелей Азербайджана.

Школа Гасана Алкадарского, куда поступали в основном уже для завершения образования, пользовалась огромной популярностью. В ней учились представители самых разных национальностей из Дагестана и Северного Азербайджана. В свою очередь, научные и культурные связи Г. Алкадарского с представителями культурной элиты и просвещения Азербайджана позволили многим дагестанцам получать образование в Азербайджане, а также в России. В частности, в г. Баку, в знаменитой женской гимназии, основанной миллионером и меценатом Г.З. Тагиевым (ум. в 1924), сыгравшим большую роль в развитии культуры и просвещения на Кавказе, обучались и дагестанские девочки, в том числе внучка Г. Алкадарского Шахрузат (1900–1978), которая впоследствии, вернувшись на родину, открыла в своем доме первую в Южном Дагестане школу для девочек светского типа.

Высоко отзывались о Гасане Алкадарском не только деятели науки и просвещения Дагестана и всего Северного Кавказа, Азербайджана и Грузии, других мусульманских областей: Поволжья и Крыма, но и представители царской администрации, а также простые дагестанцы. Его называли «главой дагестанских ученых», «ярким светильником разума и науки».

«Диван ал-Мамнун» Г. Алкадари. Приветственное послание Алкадари Хаджи Абдулазизу Стальскому (с. 74).

Темир-Хан-Шура. Типография М. Мавраева, 1912 г.

Диван ал-Мамнун» Г. Алкадари.

Касыда, посвященная сыновьям Хаджи Рамазана Штульского.

Автограф.

Сочинение «Джираб ал-Мамнун» Г. Алкадари. Автограф. Окончание. (Рукописный фонд ИИАЭДНЦ РАН).

Семейная хроника Гасана Алкадари (л. 1–2).

Отрывок из семейной хроники Алкадари, (л. 7). Автограф.

Ему посвящали народные песни, стихи и панегирики, в одном из которых, написанном по случаю смерти ученого, говорилось:

«Высохло море науки, нет больше главы в нашем Кюре. Не забыть тебя никогда, Гасан-эфенди из Алкадара… Ты дал народам урок. Нет другого, равного тебе… Ты людям указывал закон, наставлял на правильный путь. Ты слишком рано уходишь от нас… Весь умный люд плачет… Ты учил людей наукам… Все правоверные плачут ныне… Имя твое известно в Стамбуле, Твои книги широко разошлись. К тебе обращаются по любому вопросу… Ты поднял высоко светоч страны. Ты – наш плодоносящий сад…»

Имя Гасана Алкадарского стало для многочисленных народов Дагестана и всего Северного Кавказа символом высочайшей образованности, интеллигентности, глубокой культуры, стремления к прогрессу, верности традициям, искренней любви к своей родине и уважения к другой культуре и вере.

Надпись на могиле Алкадарского гласит: «Это гробница выдающегося ученого и средоточия совершеннейших достоинств… Он преподавал в этом селении двадцать восемь лет…». Он долго жил и преподавал в селении Алкадар и потому называл себя Алкадари, то есть Алкадарский. Все свое творчество он посвятил дагестанскому народу, считал себя сыном этого народа и потому называл себя Дагестани, то есть Дагестанский. Его труды так и начинались: «Сочинение ученого Гасана-эфенди ал-Алкадари ад-Дагестани…».

Как и большинство дагестанских ученых, Гасан Алкадарский был обладателем богатой книжной коллекции, которой он очень дорожил и которую формировал не одно десятилетие. В числе многочисленных книжных коллекций, принадлежавших известным дагестанским ученым прошлого, библиотека Г. Алкадарского по праву занимает особое место. Ее отличает не только богатство представленной в ней рукописной и печатной литературы, но также тематическое и языковое разнообразие.

Могила Гасана Алкадарского (сел. Алкадар).

К сожалению, сама библиотека не сохранилась, за исключением нескольких экземпляров рукописных и печатных книг. Несмотря на существовавшее в Дагестане во все времена традиционно бережное, в буквальном смысле благоговейное отношение к рукописным текстам и книжным коллекциям, ей не удалось избежать участи многих библиотек, которых не пощадили периоды смутных времен, событий многолетней Кавказской войны XIX в. и идеологических факторов более позднего времени.

По рассказам старожилов, эту уникальную библиотеку все-таки удалось надежно спрятать кому-то из близких Г. Алкадарскому людей из числа его родственников и многочисленных учеников. Возможно, знаменитая библиотека все еще ждет своего избавления от этого своеобразного «плена» в каких-нибудь пока не обнаруженных тайниках. Что же касается нескольких сохранившихся рукописных и печатных книг из личной коллекции Г. Алкадарского, то в настоящее время они находятся либо в частных руках, либо в государственных рукописных хранилищах. Однако историко-археографической экспедиции Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН (далее: ИИАЭ ДНЦ РАН) удалось обнаружить в селении Алкадар, на родине Гасана Алкадарского, краткую опись библиотеки ученого, а точнее, ее копию, снятую с автографа.

Этот список (фихрист) был составлен на арабском языке в 1912 г., после смерти Алкадарского. Он включает 317 наименований рукописных и печатных книг, что составляет, по свидетельству потомков ученого, только часть его богатой библиотеки. Перечень носит очень краткий, лапидарный характер. Он отражает сложившуюся в Дагестане давнюю традицию, когда характеристика книги или арабской рукописи ограничивалась лишь простым перечислением названий сочинений или авторов, часто в настолько сокращенном виде, что требовалось очень хорошее знание арабской классической литературы, чтобы определить, о каком авторе или труде идет речь (к примеру, «Джами», «Са’даддин», «Унмузадж фи-н-нахв», «Шарх ал-Унмузадж», «ал-Джилдани мин тафсир ал-Кади», «ал-Джилда-ни ли-л-алламат ал-Джалал ал-Махалли», «Джам‘ джавами‘», «Китаб ал-Джавахир». Подобным образом была составлена вся опись книг). В свою очередь, именно это обстоятельство свидетельствует о степени распространенности упомянутой в перечне литературы в читающей среде дагестанского общества того времени. Большая часть сочинений известных арабских, персидских, турецких авторов имела хождение под обиходными, сокращенными названиями, что часто затрудняет их идентификацию. К тому же в описи не соблюдается ни тематический, ни языковой принцип.

Тем не менее опись давала нам ценную информацию, которую предстояло уточнить. Необходимо было расшифровать зафиксированные в реестре названия и определить авторов сочинений.

Впоследствии мною была предпринята попытка дать развернутую, более подробную и обстоятельную характеристику коллекции в целом, одновременно классифицируя представленные в описи книги по языковому и по тематическому принципу. Такая работа позволила не только восстановить облик утерянной книжной коллекции выдающегося ученого, но и на фактическом материале определить круг духовных интересов дагестанской интеллигенции конца XIX – начала XX вв., вобравшей лучшие черты арабоязычной литературной традиции и достижения русской и европейской культуры, литературы и науки, что стало возможным в результате приобщения во 2-й половине XIX в. пока еще очень узкого круга дагестанской интеллигенции к русской культуре.

В коллекции Г. Алкадарского представлены все традиционные отрасли средневековой мусульманской науки и художественной литературы: грамматика арабского языка, мусульманское право, логика, философия, «коранические науки», теология, догматика, суфизм, риторика, метрика, лексикография, художественная проза и поэзия, история, география, естествознание, энциклопедическая и справочная литература, математика, астрономия, медицина и т. д. Однако в ней преобладают сочинения по художественной литературе, особенно поэзии, истории, географии, арабской филологии и мусульманскому праву. Имеются сборные рукописи, в составе которых сочинения, посвященные одной тематике.

Значительную часть коллекции составляла арабская филологическая литература (грамматика, риторика, метрика, лексикография), которая входила в круг обязательных знаний в системе мусульманского образования и всегда являлась неотъемлемой частью рукописных книжных коллекций.

Грамматика арабского языка представлена в описи следующими сочинениями:

1. «ал-Кафийа» («Достаточная [книга]») известного египетского ученого Ибн ал-Хаджиба (ум. в 1249 г.) – один из самых распространенных трактатов по основам синтаксиса арабского языка.

2. «ал-Фава'ид ад-Дийаийа» («Дийааддиновы полезности») – один из самых популярных комментариев на сочинение «ал-Кафийа», принадлежащий знаменитому поэту и ученому Абдаррахману Джами (ум. в 1492 г.), который он составил для своего сына Дийааддина, откуда и возникло это название. Есть основание полагать, что именно это учебное пособие по грамматике арабского языка Джами пользовалось огромной популярностью в Дагестане. Количество списков этого сочинения в Фонде восточных рукописей ИИАЭ ДНЦ РАН, например, значительно превышает все другие грамматические трактаты (около 100 ед.). Имелось оно и во многих других частных и мечетских книжных собраниях.

Список рукописей книжной коллекции Гасана Алкадари (л. 1), 1912 г. Копия с автографа.

Список рукописей книжной коллекции Гасана Алкадари (л. 2).

Титульный лист Корана, изданного в 1293/1876 г. Из книжной коллекции Гасана Алкадари.

3. «Унмузадж фи-н-нахв» («Образец [синтаксиса]») знаменитого богослова, законоведа и филолога, одного из основоположников арабской грамматической школы аз-Замахшари (ум. в 1144 г). «Унмузадж фи-н-нахв» представляет собой авторское извлечение из «ал-Муфассал», также принадлежащего аз-Замахшари.

4. Комментарий на «ал-Унмузадж» аз-Замахшари, составленный известным азербайджанским ученым конца XIV – нач. XV вв. Са'даддином Са'даллахом ал-Бардаи' под названием «Шарх ал– Унмузадж» или «Хада'ик ад-дака'ик».

5. «Шарх Алфийа» – комментарий на известное сочинение Ибн Малика ал-Андалуси (ум. в 1274 г.) «Алфийа фи-н-нахв» («Тысячница»), написанное в стихотворной форме. И хотя автор комментария не указан, можно с определенной долей уверенности предположить, что принадлежит он Ибн Акилю (ум. в 1367 г.), поскольку известно, что именно этот комментарий пользовался наибольшей популярностью в Дагестане.

6. Еще одно популярное в Дагестане сочинение – «Шарх Марах ал– арвах», комментарий Ахмада б. Динкузи ар-Руми (ум. в 1481 г.) на школьную грамматику Ахмада б. Али б. Мас'уда (нач. ХIII–XIV вв.) «Марах ал-арвах». Комментарий был известен под обиходным названием «Динкузи» – так он и обозначен в описи.

7. Сочинений по риторике несколько: «аш-Шарх ал-Мухта-сар» – комментарий Мас'уда б. 'Умара ат-Тафтазани (ум. в 1390 г.) на «Талхис ал-Мифтах» Джалаладдина Мухаммада б. Абдаррахмана ал-Казвини (ум. в 1338 г.), известного шафиитского законоведа и литератора из Дамаска, и комментарий Хасана Челеби ал-Фанари (ум. в 1481 г.) на «аш-Шарх ал-Мутаввал» (или просто «ал-Мутаввал») ат-Тафтазани и др.

Несколько трактатов по просодии и метрике без указания названий и имен авторов числится в реестре под заглавием: «Том, в котором трактаты по теории стихосложения».

Рассмотренные сочинения по грамматике арабского языка и риторике представляют собой наиболее распространенные сочинения известных арабских авторов или комментарии к ним. Как правило, все эти сочинения входили в состав большинства известных нам книжных собраний, т. е. можно сказать, что эта часть коллекции Г. Алкадарского является традиционной. Однако этой традиционной составляющей книжная коллекция ученого не ограничивается. Мы находим в реестре и сочинения по грамматике турецкого языка: «Кава'ид 'усманийа» – основы грамматики турецкого языка, «Сарф 'усман» – морфология турецкого языка, арабско-персидский учебный словарь в стихах, толковый словарь русского языка и др.

Что касается мусульманского права, то коллекция Г. Алкадарского содержит ряд очень известных в то время сочинений шафиитской правовой школы. Это, прежде всего, очень популярные комментарии на труд знаменитого правоведа, хадисоведа и биографа из Сирии Мухйиддина ан-Навави (ум. в 1278 г.), труды которого пользовались широкой популярностью в Дагестане: одно из сочинений – «Тухфат ал-мухтадж би шарх ал-Минхадж», том 2, принадлежащее Ибн Хаджару ал-Хайтами (ум. в 1565 г.), автору более 60 сочинений в различных областях знаний; другое – известный комментарий в 4-х томах египетского ученого, видного шафиитского законоведа, комментатора Корана Джалаладдина ал-Махалли (ум. в 1459 г.) на «Минхадж ат-талибин» ан-Навави. В коллекции Алкадари имелось 2 тома этого популярного комментария ал-Махалли. Следует отметить, что именно сочинение «Тухфат ал-мухтадж» Ибн Хаджара ал-Хайтами было избрано Г. Алкадарским для записи составленного им завещания, касающегося его личной библиотеки.

Представлено в реестре и другое известное сочинение по праву – «Джам' ал-джавами'», принадлежащее видному шафиитскому законоведу, непререкаемому авторитету в области мусульманского права Таджаддину ас-Субки (ум. в 1370 г.). Все вышеупомянутые сочинения принадлежат шафиитской правовой школе, получившей широкое распространение в Дагестане.

Среди других известных юридических трактатов интерес представляют два сочинения ханафитского мазхаба:

1. «Шарх Шир'ат ал-ислам» – комментарий на «Китаб Шир'ат ал-ислам» Мухаммада б. Абу Бакра Имам-заде аш-Шарги (ум. в.

1177 г.). Автор комментария не указан, но, возможно, это Йа'куб б. Али ар-Руми, сочинение которого встречается в некоторых других дагестанских книжных коллекциях.

2. «ал-Хидайа фи шарх ал-Бидайа» Бу рханаддина ал-Маргинани (ум. в 1197 г.) – авторские комментарии, созданные в Самарканде в.

1178 г. В основе комментария лежит другое сочинение ал– Маргинани «Китаб Бидайат ал-мубтади», компендиум по отраслям права, созданный на основе двух других известных правовых сочинений ханафитского толка: «ал-Джами' ас-сагир» аш-Шайбани (ум. в 804 г.) и «ал– Мухтасар» ал-Кудури (ум. в 1036 г.).

Интересно, что эти же труды по ханафитскому праву встречаются и в коллекции имама Шамиля (ар-Руми, аш-Шарги), и в коллекции арабских рукописей, поступивших в С.-Петербург с Кавказского фронта (ал-Маргинани, ал-Кудури). Таким образом, наряду с шафиитской правовой литературой, которая представляет абсолютное большинство во всех известных нам дагестанских книжных коллекциях, в них, как правило, имеется еще хотя бы несколько трудов популярных ханафитских законоведов.

Отмечены и правовые сочинения дагестанских авторов:

1. «Ал-Фатава ал-Чухи» – «Фетвы Мухаммада Али Чохского». Это правовое сочинение Мухаммада Али Чохского (XIX в.) было издано в Темир-Хан-Шуре в 1908 г.

2. «Рисалат Са'ид ал-Харакани фи-л-фикх» – сочинение по праву Саида Араканского (1764–1834), крупного ученого, автора исторических, поэтических, филологических трудов, руководителя медресе в с. Аракани, где учились многие будущие участники движения под руководством Шамиля, в т. ч. и Мухаммад Ярагский и все три имама, обладателя одного из самых богатых книжных собраний Дагестана XIX в. (более 900 книг).

3. «Шарх ал-Мафруд» – комментарий по мусульманскому праву, принадлежащий перу Мухаммедтахира ал-Карахи (1809–1880), известного дагестанского ученого, секретаря и историографа Шамиля, автора исторической хроники «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах», посвященной народно-освободительному движению 20-50-х гг. XIX в. и судьбе его руководителя имама Шамиля. Правовое сочинение ал-Карахи «Шарх ал-Мафруд» было издано в Бахчисарае в 1903 году.

Дагестанский ученый М.-С. Саидов писал, что «в области правоведения (фикх), наиболее распространенной области знания средневекового мусульманского мира, дагестанские правоведы не были подражателями или простыми комментаторами. Они разработали многие вопросы фикха самостоятельно; часть этих многочисленных трудов печаталась в Стамбуле, Каире и Мекке».

Одно из важных мест в составе книжных коллекций, как правило, занимали Кораны и «кораническая литература». В библиотеке Г. Алкадарского этот раздел представлен целым рядом сочинений, наиболее известным из которых является комментарий к Корану «Анвар ат-танзил ва асрар ат-та'вил» («Светочи откровения и тайны истолкования») иранца ал-Байдави (ум. в 1286 г., по другим данным, в 1316 г.). Известный толкователь Корана, правовед и историк Насираддин ал-Байдави родился в г. Байда (близ Шираза), жил и работал там же, занимал пост верховного судьи (кади-л-кудат) в Ширазе. «Анвар ат-танзил» – одно из важнейших сочинений ал-Байдави, в котором он использовал труд другого знаменитого комментатора – «ал-Кашшаф» («Раскрывающий») аз-Замахшари (ум. в 1144 г.), обогатив его другими источниками и сократив. Комментарий ал-Байдави признается у суннитов наилучшим и наиболее священным. Повторного комментирования удостаивались редкие комментарии – именно к таким относится комментарий ал-Байдави, на который было написано множество комментариев другими авторами.

В реестре указан также труд «Мифтах ат-тафасир» («Ключ тафсиров»), принадлежащий перу ал-Хамдани (ум. в 1316 г.), и сочинение «Мифтах кунуз ал-Кур'ан» («Ключ к сокровищам Корана») без указания имени автора.

Имелось несколько книг по искусству чтения Корана, среди которых можно упомянуть «Тухфат ал-мурид» – комментарий к «ал-Мукаддимат ал-Джазарийа» Шамсаддина Мухаммада ал-Джазари (ум. в 1429 г.), родом из Дамаска, знаменитого арабского корановеда и традиционалиста – хадисоведа, правоведа, непререкаемого авторитета в области рецитации Корана. Г. Алкадарский имел в своем распоряжении также Коран в переводе на русский язык и комментарий к Корану на персидском языке.

Дневниковая запись Г. Алкадари о поездке в Баку и Тифлис, 1906 г. Автограф. Начало (Рукописный фонд ИИАЭДНЦ РАН).

Рукопись сочинения «Мизан» ал-Ша'рани (ум. 1565 г.). Переписчик Мухамм ад Ярагский. Дата переписки – 22-е число месяца шавваль 1241130 мая 1826 г. Частный архив.

Колофон рукописи «Мизан» ал-Ша'рани. Переписчик Мухаммад Ярагский. Дата переписки – 22-е число месяца шавваль 1241/30 мая 1826 г.

Среди сборников хадисов (преданий о высказываниях и деяниях пророка Мухаммада) – комментарий египетского законоведа Ибн Хаджара ал-Хайтами «Фатх ал-мубин фи шарх ал-арба'ин» к 40 преданиям о Мухаммаде выдающегося ученого из Сирии Мухйиддина ан-Навави (ум. в 1278 г.). Комментарий был написан Ибн Хаджаром в 1544 г.; «Инсан ал-уйун» – очень популярная биография Мухаммада, составленная арабским традиционалистом ал-Халаби (1567–1634). Имеется указание на сочинение «Китаб ал-истибсар» Абу Джа'фара Мухаммада б. ал-Хасана ат-Туси (ум. в 1067 г.), основателя университета в Неджефе. Автор родился в Тусе, учился в Багдаде, считался одним из лучших шиитских факихов своего времени, носил титул «шейха [религиозной] общины» («шейх ат-та'ифа»). «Китаб ал-Истибсар» является авторским сокращением другого труда ат-Туси «Тахзиб ал-ахкам», оба сочинения входят в число «4-х великих книг» по хадису, признанных у шиитов и называемых также «четырьмя основными [книгами]».

По догматике и суфизму в списке названы известные и широко распространенные в Дагестане сочинения: «Ака'ид ан-Насафи» («Догматы») крупнейшего ханафитского законоведа ан-Насафи (ум. в 1142 г.) и супракомментарий ал-Хайали к комментарию видного среднеазиатского ученого ат-Тафтазани (ум. в 1389 г.) на «Догматы» ан-Насафи. Причем сочинения эти встречаются в реестре дважды – отдельными списками и отдельным томом, в составе которого оба сочинения вместе. Еще один комментарий также связан с «Догматами» ан-Насафи. Это супракомментарий на «Шарх ат-Тафтазани», принадлежащий Исамаддину ал-Исфара'ини (ум. в 1537 г.).

Несколько сочинений (5 ед.) в списке книг Г. Алкадари принадлежит одному из крупнейших мыслителей мусульманского Средневековья, выдающемуся исламскому теологу, суфию и правоведу Абу Хамиду ал– Газали (ум. в 1111 г.): этико-догматический трактат «Минхадж ал-абидин», этико-догматический и суфийский труд «Бидайат ал-хидайа», «Аййуха ал-валад», «Джавахир ал-Кур'ан» («Сокровища Корана»), известный теологический труд, во многом перекликающийся с «Ихйа' 'улум ад-дин» («Воскрешение религиозных наук»), и «ал-Мункиз мин ад-далал» («Избавляющий от ошибок») по философии – труд, представляющий собой все аспекты философских взглядов ал-Газали. В нем ал-Газали «поясняет при помощи собственного опыта основы своей веры, которая была уже подробно изложена в его главном труде «Ихйа' 'улум ад-дин». Абу Хамид ал-Газали оказал огромное влияние на развитие арабо-мусульманской культуры. В своем знаменитом четырехтомном этико-догматическом трактате «Ихйа' 'улум ад-дин» он «пытается создать свою этическую систему, основанную на суннитских догмах и суфийских ценностях». Сочинение это считается всеми арабскими средневековыми учеными одним из наиболее значительных произведений мусульманского наследия.

Одно из сочинений в коллекции – «Шарх 'Айн ал-'илм», комментарий на труд Мухаммада ибн 'Усмана ал– Балхи (жил около 1397 г.), являющийся, в свою очередь, извлечением из «Ихйа' 'улум ад-дин» ал-Газали. Автор «'Айн ал-'илм ва зайн ал-хилм» («Источник знания и украшение мудрости») – индийский филолог, теолог и суфий. Этот редкий труд, носящий сокращенное название «'Айн ал-'илм» («Источник знания») или «Мухтасар Ихйа' 'улум ад-дин» («Краткое изложение «Воскрешения религиозных наук»), посвящен суфийской этике и ритуалу. Автор комментария в описи не указан. Возможно, это сочинение известного теолога Молла 'Али б. Султан Мухаммад ал-Харави ал-Макки (ум. в 1605 г.).

Таким образом, сочинения ал-Газали, комментарии на его сочинения или извлечения, получившие широкое распространение в Дагестане в XV–XVII вв., встречаются и позже, т. е. во 2-й половине XIX в., что свидетельствует об интересе к трудам выдающегося мыслителя и в этот период.

Другие сочинения также привлекали внимание духовной интеллигенции Дагестана. Наиболее популярными среди них оказались сочинения Абд ал-Ваххаба аш-Шарани (ум. в 1565 г.), знаменитого египетского филолога и богослова-мистика, огромное влияние на которого оказали взгляды ал-Газали и другого выдающегося представителя мусульманского мистицизма Ибн ал-Араби (ум. в 1240 г.). Г. Алкадари был обладателем известного сочинения «Мизан аш-Шарани» («Весы» аш-Шара-ни»), отражающего основные взгляды этого популярного ученого – мистика и положения его учения.

Этот популярный в Дагестане труд аш-Шарани был переписан также в 1241 г.х./1825 г. знаменитым религиозным и научным деятелем Дагестана, шейхом накшбандийского братства, одним из последовательных и энергичных проповедников накшбандийского тариката в Дагестане, основателем мюридизма, духовным вождем и вдохновителем освободительного движения XIX в. на Кавказе Мухаммадом ал-Яраги (ум. в 1838 г.). Рукопись – размером 21 x на 32,7 см, по 26 строк на странице, в тисненом кожаном переплете коричневого цвета, хорошей сохранности, полный экземпляр (хранится в частном архиве). Запись на колофоне гласит: «…Осуществилась переписка этой книги…рукой раба (Божьего), грешного, ничтожного обладателя сердца строгого, немощного, Мухаммада б. Малла Исмаила б. Малла Шейх Камала ал-Йараги… в воскресенье двадцать второго числа благословенного месяца Аллаха шавваль, одного из месяцев года тысяча двести сорок первого, а в цифровом выражении 1241 г.» [30 мая 1826 г.].

Рукопись сочинения «Мизан аш-Шарани», переписанная Мухаммадом ал-Яраги и обнаруженная в частном архиве, вполне могла бы находиться в составе книжной коллекции Г. Алкадарского, который является прямым потомком Мухаммада Ярагского. К сожалению, никаких специальных отметок или записей о принадлежности указанного списка к какой-либо частной коллекции в рукописи нет. Мы знаем лишь о том, что именно этот труд аш-Шарани также имелся и среди книг Г. Алкадарского. Логика и философия представлены следующими трудами: 1. «Шарх Суллам маа Адудийа» – здесь указаны сразу два сочинения: «Идах ал-мубхам» («Разъяснение неясного») или «Шарх Суллам» – коммента рий известного египетского ученого Ахмада ад-Даманхури на сочинение «ас-Суллам ал-муравнак фи-л-мантик» ал-Ахдари по логике. Абдаррахман б. Мухаммад ал-Ахдари (1512–1575) – известный литератор и филолог родом из Алжира, автор сочинений по риторике, стилистике, логике, среди которых «ас-Суллам», написанное стихотворным размером раджаз. Сочинение это было написано ал-Ахдари в 941/1534 г. Оно было очень популярно в читающей среде дагестанского общества вместе с написанными на него комментариями других авторов? Что касается второго указанного в реестре сочинения – «Рисалат ал-'Адудийа», то автором этого популярного труда по диалектике является Адудаддин ал-'Иджи (ум. в 1355 г.), шафиитский законовед, знаток догматического богословия и права, родом из Ирана, где он возглавлял судебное ведомство. Труды ал-Иджи посвящены в основном вопросам догматического богословия, теории фикха (права), диалектике.

2. «Хашийат Ну'ман ма'а расаила ухра» – скорее всего, это сборная рукопись, в составе которой несколько сочинений: «Хашийа 'ала Шарх Ри салат ал-Абхарийа» Ну'мана б. Шейх Саида аш-Ширвани – субкоммента рий на известное сочинение ал-Абхари «Китаб ал-Исагуджи» и другие трактаты. За этой скупой записью скрывается целый спектр различных сочинений по логике, получивших широкое распространение в Дагестане в качестве учебных пособий и научных трактатов. Одним из наиболее известных трудов в этой области знания являлся компендий «Китаб ал-Исагуджи» известного философа и астронома Асираддина ал-Абхари (ум. в 1265 г.). Сочинение представляет собой обработку знаменитого сочинения по логике «Эйсагоге» греческого автора Порфирия (VI в.). Греческая философия и наследие эллинистической мысли проникали в арабскую литературу и становились достоянием арабской культуры. Широкой известностью пользовалось как само сочинение ал-Абхари, так и многочисленные комментарии и супракомментарии на него, среди которых «Шарх ал-Исагуджи» Хисамаддина ал-Кати (ум. в 1359 г.) – комментарий на труд ал-Абхари, а также популярный супракомментарий, автором которого является Ну'ман б. Шейх Саид аш-Ширвани, упомянутый в нашем реестре.

В коллекции Г. Алкадарского имелись и другие известные сочинения, относящиеся к разделу общих вопросов философии, логики, теории диспута.

Наиболее интересную часть коллекции представляет художественная литература, главным образом поэзия. Прежде всего это сборники классической поэзии Востока – диваны Абдурахмана Джами (1414–1492), Алишера Навои (1441–1501), Хафиза (1325–1390), «Газели» Саййида Ширвани (XIX в.), «Гюлистан» Саади (1184–1291), касыды Низами (1141–1209), Физули (1494–1556), «Диван Насир-и Хусрау»(XI в.), «Макамы» ал-Харири (1054–1122), «Сказки тысячи и одной ночи» в 2-х томах, «Тути-наме» – цикл сказок «Книга попугая» Зийааддина Нахшаби (XIII–XIV вв.), «Рассказы о Ходже Насреддине», 3 тома знаменитой 25-томной антологии Абд Раббихи (ум. в 940 г.), широко известная касыда «ал-Бурда» («Плащ», или «Мантия») ал-Бусири (1211–1294) с переводом на турецкий язык, «Рауд ар-рийахин» ал-Йафи‘и (ум. в 1367 г.) – сочинение, содержащее 500 назидательных рассказов о шейхах, имамах и суфиях, «Бустан ал-арифин» – дидактическая антология Абу-л-Лайса ас-Самар-канди (ум. в 983 г.), «Анис ал-джалис» Умара б. Хамзы ал-Увай-си, прозаическая антология, составленная в XVI в., и т. д.

Миниатюра к поэме «Лейла и Меджнун». Каллиграф Махмуд. 835/1431 г. Иранская миниатюра «Хамсе» Низами. Коллекция Эрмитажа. Вып. 31-й. Изд. Л-д, 1979 г.

Султан Мухамм ад. Пикник влюбленных. Миниатюра рукописи «Диван» Хафиза. Тебриз. Рубеж 1520-1530-х гг. Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

Миниатюра рукописи поэтического сборника «Бустан» Саади. 1488. Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

Различные сборники стихов на арабском, персидском, турецком языках, в т. ч. и дагестанских авторов (поэма Хаджжи Абдаррахмана Ахтынского, собрание текстов дербентского ученого и поэта Мирзы Джабраила, сына Исрафила ад-Дербенди, по прозвищу Супехри (XIX в.) – «Нухбат Супехри»; «сборник стихов на аджаме» и др.). Всего более 40 единиц различных сочинений. На фоне общей картины классической литературы Востока несколько неожиданным выглядит появление перевода знаменитого романа английского писателя, просветителя и гуманиста Д. Дефо (1660–1731) «Робинзон Крузо».

Не менее интересным является раздел исторических сочинений, географической литературы и энциклопедических словарей. Простое перечисление названий трудов отражает широту интересов Г. Алкадарского: «История халифов» Джалаладдина ас-Суйути (ум. в 1505 г.), «Краткое изложение истории пророков», «Краткий курс [истории] мусульманской цивилизации», «Османские султаны», «История Надир-шаха», «История Давлет-шаха», «История завоеваний Османской империи», «История Петра Великого», «Рассказ об открытии Америки», «Два тома африканских очерков», «История Франции и Пруссии» и др.

Имеются сочинения самого Г. Алкадарского: «Джираб ал-Мамнум», «Диван ал-Мамнун», «Асари Дагестан» (автографы).

Знаменитый же словарь «Камус ал-а‘лам» известного журналиста, литератора и лексикографа из Константинополя Шемс ад-дина Сами бея Франшери (1850–1904), изданный в 1889–1898 гг. в 6-ти томах по 800 страниц в каждом, представлен в полном объеме – все шесть томов. Он представляет собой историко-географическую энциклопедию и основан не только на восточных, но и на западных, главным образом французских, материалах. «На системе изложения определенно сказалось европейское образование автора, и ученые не без основания называют его труд иногда «турецким Ларуссом» (И.Ю. Крачковский).

Юсуф, убегающий от Зулейхи. Миниатюра рукописи поэтического сборника «Бустан» Саади. Иран, Герат. 1488. Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

Как известно, в Турции в конце XIX века географическое направление в литературе получает особенное развитие. Географические словари, продолжающие старые традиции, испытывают влияние Запада, и, расширяя традиционные рамки, они превращаются не только в историко-географические, но и вообще в энциклопедические словари.

Эта часть библиотеки Г. Алкадарского для нас интересна тем, что именно в XIX веке усиливаются научные и творческие контакты дагестанских ученых с тюркским культурным миром (Турцией, Азербайджаном, Татарией, Башкирией, другими мусульманскими областями Поволжья), а также с Ираном.

Традиционные рукописные собрания обогащаются в этот период и печатными изданиями. Здесь можно отметить еще одно интересное сочинение – учебный арабско-персидский словарь для детей в стихах, составленный в 1200 г. Абу Насром Мас‘удом б. Аби Бакром б. Хусайном б. Джафаром Фарахи (ум. в 1242 г.), родом из Сиджистана. Словарь этот был широко распространен в качестве школьного пособия в Иране и Индии. Он содержит толкования 1222-х арабских слов. На него было составлено несколько комментариев, и он был неоднократно издан.

Что касается других областей знания, таких как ритуал, молитвы, математика, астрономия, медицина и т. д., то они тоже представлены в описи. В основном это широко распространенные в Дагестане, как и на всем мусульманском Востоке, сочинения известных арабских, персидских, турецких авторов.

Среди сочинений по астрономии и математике (арифметика, основы геометрии) имеются сочинения не только на арабском, но и на персидском, в также русском языках. Представлено два труда выдающегося персидского ученого и поэта Бахааддина ал-Амили (ум. в 1626 г.), известного также под именем «аш-Шейх ал-Бахаиййа»: «Хуласат ал-хисаб» («Квинтэссенция счета») по арифметике и «Ташрих ал-афлак» («Разъяснение о небесных сводах») по астрономии. Родился ал-Амили в Баальбеке, умер в Исфагане. Известность ему принесли его научные труды в области тафсира (комментарии к Корану), адаба (литература), хадисов, фикха (правоведения). Что касается принадлежащих ему трудов по математике и астрономии, то они продолжали долгое время оставаться авторитетными источниками для ученых Востока. В реестре имеются также комментарий на «Хуласат ал-хисаб», принадлежащий ал-Арави; сочинение по арифметике «Хазинат ал-хисаб» («Сокровищница счета») без указания имени автора; по геометрии «Усул ал-хандаса» («Основы геометрии»); «Том, содержащий различные рукописи по астрономии» (названия сочинений, авторы не указаны); «Китаб ал-хайат ал-фариси» – книга по астрономии на персидском языке.

В книжных коллекциях Дагестана немаловажное место занимали трактаты по медицине. Гасан Алкадарский был обладателем нескольких сочинений, в т. ч. в его библиотеке имелся труд известного египетского ученого и писателя Шихабаддина ал-Калйуби (ум. в 1658 г.) «Китаб ал-масабих ас-саниййа фи-т-тибб» («Книга высочайших светочей по медицине»), медицинский трактат, содержащий сведения по терапии арабов. Академик И.Ю. Крачковский писал об авторе как о фигуре «вообще колоритной для своего времени»: «Знаток хадисов, он внимательно штудировал традиционную медицину, но по иронии судьбы и у своих земляков, и среди европейских арабистов приобрел известность посмертным сборником анекдотов – навадир, который до сих пор выдерживает много изданий на Востоке». Как и большинство ученых мусульманского Востока, ал-Калйуби работал во многих областях традиционной мусульманской науки, в т. ч. и в области математической географии.

Медицинский трактат ал-Калйуби, имевшийся в книжной коллекции Г. Алкадарского, расширяет наши представления о знакомстве дагестанских ученых с трудами в этой области знания. Это и «Канон врачебной науки» выдающегося ученого, врача и философа Абу Али Ибн Сины (Авиценны) (980-1037), и труды Абу Бакра Мухаммада ар-Рази (ум. в 925 г.), другого величайшего из средневековых врачей, известного в Европе под именем Разес, автора медицинской энциклопедии «ал-Хави» («Всеобъемлющий»), написанной на основе античных, византийских, иранских, индийских, сирийских трактатов, которого называли также «арабский Гален» или «врач всех мусульман»; и труды выдающегося египетского врача и философа XIII в., главы египетских врачей своего времени, Ибн ан-Нафиса (ум. в 1288 г.), которому принадлежит «Мувджаз ал-Канун фи-т-тибб» («Извлечение из «Канона медицины», представляющее собой краткое изложение знаменитой многотомной медицинской энциклопедии «Канон врачебной науки» Ибн Сины); и сочинения другого знаменитого арабского автора – Ибн Байтара из Малаги (ум. в 1248 г.), ученого – ботаника и фармаколога и др.

В коллекции Алкадарского представлены также Библия, различные рукописи Евангелий и псалмов на русском, арабском и персидском языках. Есть определенное количество книг на русском языке, в том числе и перевод Корана на русский язык. К сожалению, составитель описи не дает даже самых кратких сведений о том, какие это книги, характеризуя их просто фразой «китаб руси» – «русская книга», за исключением одного тома. Это – «Муджаллад фихи ал-лугат ар-русийа би лисани руси» – «Том, в котором русские выражения на русском языке» – возможно, толковый словарь русского языка.

В завещании Г. Алкадарского, составленном 25 мухаррама 1326/18 февраля в 1908 г. и заверенном личной печатью, содержится информация, касающаяся его библиотеки: «Я передаю все свои книги целиком (нераздельно) детям по мужской линии соответственно подробной записи, которую я сделал на листках, вклеенных в начале второго тома книги «Тухфат ал-мух-тадж» («Подарок нуждающемуся»).

К сожалению, дальнейшая судьба библиотеки Г. Алкадарского остается неизвестной. Не сохранилось ни самой описи (а только ее копия), на которую ссылается в завещании ученый, ни тома указанной книги «Тухфат ал-мухтадж», ни всей коллекции в целом. Сегодня нам известно лишь о нескольких сохранившихся книгах, оказавшихся либо в частных руках, либо в государственных рукописных хранилищах. Это прежде всего его собственные сочинения:

1. Известный исторический труд «Асари Дагестан», автограф которого хранится Фонде восточных рукописей Института истории, археологии и этнографии (РФ, № 31).

2. Автограф сочинения «Джираб ал-Мамнун», историко-правового и этико-философского труда (РФ ИИАЭ ДНЦ РАН);

3. Автограф историко-литературной антологии «Диван ал-Мамнун» хранится в частном архиве, а в Фонде восточных рукописей ИИАЭ ДНЦ РАН имеется список этого сочинения (РФ. № 14. Оп. 1. Д. 1168).

4. Дневник (автограф) – семейная хроника Гасана Алкадари (частный архив).

Абу Заиде помогает вернуть верблюдов.

Миниатюра рукописи «Манаты» аль-Харири. 1337. Египет.

Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

Абу Заиде уговаривает взять слона на корабль.

Миниатюра рукописи «Макамы» ал-Харири. Багдад. Около 1225–1235.

Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

Абу Заиде у судьи Йемена.

Миниатюра рукописи «Манаты» ал-Харири. XIII в.

Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

Яхья ибн Махмуд из Васита.

Миниатюра рукописи «Макамы» ал-Харири. 1237.

Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002.

5. Небольшой печатный Коран в шелковом футляре до последнего времени хранился в С.-Петербурге в семье внука Гасана Алкадарского – Гасанова Генриха Алиевича (1910–1973), выдающегося советского физика-атомщика, контр-адмирала, генерального конструктора, ведущего специалиста судовой энергетики страны, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий.

6. Еще одна сохранившаяся рукопись из коллекции Г. Алкадари – это «Макамы» ал-Харири, широко известный цикл плутовских новелл знаменитого арабского автора Абу Мухаммада ал-Касима ал-Харири (1054–1122) (частный архив). Известный филолог из Басры, создатель нескольких филологических трактатов, он был поборником чистоты арабского языка– «языка Корана и поэзии». «Макамы» сочетают в себе стихи и прозу, изысканный литературный стиль и живую речь. Они были рассчитаны «на рафинированного читателя, искушенного в тонкостях арабской литературы и языка» (О.Г. Большаков).

Сочинение это интересно для нас и тем, что оно полностью переписано еще совсем молодым Г. Алкадари (ему было 22 года) в период, когда он проходил курс обучения у Мирзаали Ахтынского. Рукопись (размером 21,5 х 16,5 см) отмечена датой о переписке – сафар 1273 г.х./октябрь 1856 г. и имеет следующую запись на последней странице: «Я переписал ее от начала до конца под сенью подола выдающегося ученого, остроумного литератора (адиба) Мирзаали-эфенди ал-Ахти ад-Дагестани… с помощью Малла Газанфара из Мамрача».

На полях рядом имеется еще одна запись рукою Г. Алкадарского: «Завещал презренный Хасан ал-Алкадари эту книгу своим детям по мужской линии, затем их детям по мужской линии и [далее] таким же образом…в соответствии с порядком, [изложенным] в кратком перечне, написанном на листках, приложенных в первой его книге, [а именно] во втором томе «Шарх ал-Минхадж» Ибн Хаджара, – 12 раби ал-аввал 1322 г.х. Хасан». Это дата соответствует 17 мая 1904 г. Текст скреплен личной печатью Гасана Алкадарского.

Г. Алкадарский не только сам учился по этой книге в молодые годы и переписал ее своей рукой. Он также читал ее со своими учениками и даже, будучи в ссылке в г. Спасске Тамбовской губернии, занимался преподаванием и чтением «Макам» ал-Харири. В краеведческом музее г. Закаталы (Азербайджанская Республика) обнаружена сборная рукопись, в составе которой два сочинения: «Макамы» ал-Харири и «Диван ал-Мамнун» Г. Алкадарского. «Макамы» ал-Харири занимают первые 190 листов. В колофоне имеется следующая запись: «Переписал это Мухаммад, сын Мухаммада-эфенди, известного под именем Батрук Мухаммад из Катеха, под сенью основательного, яркого ученого Гасана-эфенди, сына Абдаллаха (Алкадарского) во время пребывания в Центральной России 1298/[1879] г». На полях рукописи имеются многочисленные комментарии, сделанные рукой Г. Алкадарского во время «переписывания» этой книги. Сочинение Г. Алкадарского «Диван ал-Мамнун» переписано тем же переписчиком в месяце раби ал-ахир 1318/ августе или сентябре 1899 г. и занимает 196 листов. Две страницы этой сборной рукописи переписаны рукой самого ученого.

Мы не знаем, имел ли Г. Алкадарский возможность взять с собой в ссылку свою библиотеку. Возможно, что какие-то книги, которыми он дорожил, все же были при нем, и он продолжал преподавательскую и научную деятельность, о чем свидетельствуют записи, сделанные в указанной сборной рукописи. В автобиографическом сочинении Г. Алкадарского «Диван ал-Мамнун» находим еще одно подтверждение этому. Гасан Алкадарский пишет о своих занятиях с одним из ссыльных по имени Мала Мухаммед, прибывшим в Спасск из Джаро-Белоканского округа (Северный Азербайджан): «Он был сослан на пять лет… Сам он происходил из рода известного наиба во времена Шамиля – Батрак Мухаммедали… В Спасске он приступил к изучению книги «Шарх Талхис ал-Мифтах» под моим руководством и продолжал учебу до возвращения из ссылки…». Упомянутое сочинение «Шарх Талхис ал-Мифтах» известного среднеазиатского автора ат-Тафтазани (ум. в 1390 г.) представляет собой комментарий на один из самых распространенных в среде мусульманских ученых трудов по риторике «Мифтах ал-улум» («Ключ наук) ас-Саккаки (ум. в 1229 г.).

Среди немногих сохранившихся материалов из книжной коллекции Г. Алкадарского огромный интерес представляет и его личный дневник. Это фактически семейная хроника, генеалогия ученого. Рукопись хранится в сел. Алкадар, в семье родственников Г. Алкадарского.

Письмо наиба Южного Табасарана подпоручика Гасана Алкадарского. Автограф. Написано в месяце раби'-ал-авваль 1286/июне 1869 г.

Колофон рукописи сочинения «Манаты» ал-Харири. Переписчик Гасан ал-Алкадари. Дата переписки – сафар 12731 октябрь 1856 г. Запись о передаче этой книги по наследству своим детям, сделанная рукой Г. Алкадари в месяце раби'ал-авваль 13221 мае 1904 г.

Личная печать Г. Алкадари.

Дневниковые записи занимают 13 страниц, последние 4 страницы написаны другой рукой. Все записи – на арабском языке. Первая из них относится к 1856 г., последняя – к 1908 г. После смерти ученого в дневнике появились дополнительные заметки, доведенные до 1929 г. В нем содержатся уникальные сведения, касающиеся жизни и профессиональной деятельности ученого, его семьи. Дневник начинается с записи от 23.XI.1856 г., сообщающей о начале трудовой деятельности Г. Алкадарского в качестве делопроизводителя дивана (канцелярии) «его превосходительства Юсуф-хана» и воспитателя его детей. Краткие записи, расположенные в хронологическом порядке, рассказывают далее о женитьбе Г. Алкадарского «на ярагинке Салихат, дочери Абдулгани, первого числа благословенного месяца Аллаха рад-жаб 1276 г. (20 января 1860 г.)»; приводятся даты рождения его детей с указанием числа, месяца, года и места рождения (например: «Всевышний Аллах одарил презренного Хасана ал-Алкада-ри от его жены Салихат сыном, которого назвали Абумуслимом, в селении Верхний Яраг в ночь на пятницу пятого [числа] месяца ша‘бан тысяча двести семьдесят седьмого года (5 ша‘бана 1277 /16 февраля 1861 г.), да взрастит его Аллах добрым юношей и да сделает его благостью для его родителей, и наделит долгой жизнью в счастье и благородном усердии». Именно Абумуслим, старший сын Г. Алкадарского, будет служить впоследствии в С.Петербурге в Императорской лейб-гвардии. Другой сын, Али, блестяще окончит восточный и философский факультеты Петербургского университета, переведет на русский язык знаменитый исторический труд своего отца. Подобные же записи сообщают о рождении других детей Гасана Алкадарского; даты женитьбы или замужества его сыновей и дочерей, рождения внуков и т. д., некоторых других событий. Имеется запись, сообщающая о причинах ареста царскими властями Г. Алкадарского в октябре 1877 г., бывшего в то время наибом Южного Табасарана, и о его жизни в ссылке в г. Спасске Тамбовской губернии.

Как уже отмечалось выше, находясь в ссылке, Г. Алкадарский продолжал свою научную и преподавательскую деятельность, встречался с известными среди мусульманского населения России учеными, переписывался с учеными Дагестана и Азербайджана, получал письма от многих дагестанцев, в т. ч. и от находившихся в ссылке в Сибири по обвинению в участии в восстании 1877 г., в которых к нему обращались за разъяснениями по вопросам мусульманской юриспруденции (в частности, семейного, наследственного права), этики, морали, логики, практической астрономии, грамматики арабского языка и др. В многочисленных письмах, пришедших издалека, в том числе и от его земляков, остававшихся в Дагестане, к нему по-прежнему обращались за советом по различным бытовым вопросам, за консультациями по научным и философским проблемам. Письма эти еще не изучены, опубликованы лишь частично в его историко-философских и литературных сочинениях «Джираб ал-Мамнун» и «Диван ал-Мамнун», изданных на арабском языке. Как и названные сочинения, дневник ученого, в котором отражены наиболее важные события из жизни Г. Алкадарского и его семьи, является ценным историческим источником и оригинальным памятником дагестанской арабоязычной литературы, представляет ее особый жанр – жанр семейной хроники.

Согласно существующему в роду Алкадарских преданию, ученый имел также переписку с великим русским писателем Л.Н. Толстым, современником которого он был. К сожалению, документальных подтверждений этому не сохранилось. Но отрицать абсолютно возможность такой переписки нет особых оснований, учитывая обстоятельства многолетнего пребывания ученого в России, его связи с различными научными и литературными кругами того времени. Они жили в одну и ту же эпоху (и даже ушли из жизни в один и тот же 1910 год), и, хотя принадлежали к разным культурам и вероисповеданиям, оба являлись лучшими представителями интеллектуальной и духовной элиты своего времени. В творчестве Г. Алкадарского отражены многие теоретические положения его философских взглядов, которые были близки мировоззрению великого писателя – непротивление злу насилием, гуманизм, идеалы добра и справедливости, самоотверженный труд на благо своей Родины. Оба возвышали знание, науку, просвещение и дух свободы как высшие человеческие ценности, как идеал служения Отечеству и своему народу. В произведениях Л.Н. Толстого высказано отношение писателя к Кавказу, его традициям и обычаям, его свободолюбивому народу, он осуждает несправедливость войны, восхищается мужеством горцев, общим стремлением народов к миру. Особенно ярко эти идеи нашли свое воплощение в гениальных произведениях писателя «Хаджи-Мурат», «Кавказский пленник», «Казаки».

Гасан Алкадари. «Асари Дагестан». Переиздание. Махачкала, 2008.

Известно также, что Л.Н. Толстой приютил у себя и воспитал лезгинского юношу, который долгие годы жил и работал рядом с писателем в Ясной Поляне, а после его смерти возвратился в Дагестан, где написал об этом периоде своей жизни книгу воспоминаний. Среди персонала, жившего в Ясной Поляне, было также немало кавказцев, которые работали в знаменитой усадьбе. Однако наличие связей между великим писателем и известным дагестанским ученым и просветителем второй половины XIX в. пока остается только предположением, основанным на предании.

Жизнь Г. Алкадарского в течение 4-х лет в ссылке, близкое общение с передовой мусульманской интеллигенцией Центральной России, Поволжья, Закавказья и Дагестана нашли отражение и в общем составе принадлежавшей ему книжной коллекции. Наличие же в его библиотеке большого числа книг на русском языке – свидетельство его широких интересов, выходящих далеко за рамки собственно Дагестана и Кавказа в целом. В этом сочетании традиционной мусульманской литературы (научной, богословской, художественной) и русских, и европейских книг, в широком тематическом разнообразии этой литературы – уникальный характер библиотеки известного ученого.

По свидетельству современников и учеников Г. Алкадарского, он получал также много газет – из Баку, Бахчисарая, Стамбула, из Египта, из России.

Знакомство с составом книжной коллекции Гасана Алкадарского позволяет сделать вывод, что среди многочисленных книжных коллекций Дагестана она стоит несколько особняком. Библиотека эта не совсем традиционная, очень богатая и разнообразная. Тематический и языковой состав ее в основных чертах соответствует нашим представлениям о дагестанских рукописных коллекциях прошлого, однако бросается в глаза преобладание сочинений по художественной литературе, особенно поэзии, истории и географии, грамматике арабского языка, мусульманскому праву, суфизму. Здесь и Коран (в т. ч. в переводе на русский язык), и Библия или различные ее части (Священное писание, Книга Бытия, Тора), и Евангелия на разных языках (русском, арабском, персидском), и псалмы; и сборники стихов знаменитых персидских поэтов Джами, Навои, Хафиза, Саади, и сочинения известных арабских, а также персидских и турецких ученых – Ибн Хаджара, ал-Махалли, ат-Тафтазани, Ибн Малика ал-Андалуси, ас-Субки, аз-Замахшари, ал-Газали, аш-Шарани, Хасана Челеби, Сами бея Франшери и многих др.; знаменитая «История халифов» ас-Суйути, «История Надир-шаха», «История Османской империи», «Краткий курс мусульманской цивилизации», «История Петра Великого», «История Франции и Пруссии», «Рассказ об открытии Америки», «Два тома африканских очерков»; книги по медицине, географии, астрономии, математике; энциклопедические справочники и словари; и вместе с тем рассказы о Ходже Насреддине, «Макамы» ал-Харири, небезызвестная «Книга Тути-наме», знаменитые «Сказки тысячи и одной ночи», необычайно популярный и увлекательный роман Д. Дефо «Приключения Робинзона Крузо». Простое перечисление названий сочинений и авторов ярко демонстрирует широту интересов известного ученого.

Характеризуя арабские рукописи, поступившие в 1916 г. в Азиатский музей С.-Петербурга с Кавказского фронта, академик И.Ю. Крачковский писал о почти полном отсутствии сочинений по поэзии, истории, космографии. Таким образом, знакомство с составом библиотеки расширяет наши представления о духовной жизни лучших представителей дагестанской интеллигенции в XIX веке.

Перед нами уникальное книжное собрание одного из самых образованных людей своего времени, не только вобравшее в себя традиционную литературу мусульманского Востока, но также отразившее новые веяния, отвечающие духу времени, когда начиналось приобщение лучших представителей дагестанской интеллигенции к русской и европейской культуре.

Литература.

1. Алкадари Гасан-эфенди. Асари Дагестан. Исторические сведения о Дагестане / Пер. и примеч. Али Гасанова. – Махачкала, 1929.

2. (Алкадари Гасан). Китаб Асари Дагистан талиф ал-алламат Мирза Хасан-эфанди б. ал-Хаджжи Абдаллах-афанди ал-Алкадари ад-Да-гистани. Петербург, 1312/[1894-95].

3. (Алкадари Гасан). Джираб ал-Мамнун талиф ал-алламат Хасан-

Афанди ад-Дагистани ал-Алкадари. Тубиа би-л-матбаат ал-исламийа ала нафакат сахибиха Мухаммад Мирза Маврайув фи балдат Темир-Хан-Шура. 1912. (араб. яз.).

4. (Алкадари Гасан). Диван ал-Мамнун ли-алламат Хасан ал-Алкадари Ат-табат ал-ула. Тубиа фи матбаат Мухаммад Мирза Маврайув фи балдат Темир-Хан-Шура. 1913. (араб. яз.).

5. Абу Хамид ал-Газали. Воскрешение наук о вере (Ихйа улум ад-дин). Избранные главы / Пер. с араб., исслед. и коммент. В.В. Наумкина. – М., 1980.

6. Бартольд В.В. Дагестан. Сочинения. М., 1965. Т. III.

7. Гасан Алкадари. Ученый, поэт, просветитель. Сборник материалов научной сессии, посвященной 170-летию со дня рождения Гасана Алкадари. Махачкала, 2006.

8. Гибб Х.А.Р. Арабская литература. М., 1960.

9. Гусейнов Г. Гасан Алкадари. Махачкала, 2005.

10. Историко-литературное наследие Гасана Алкадари. Сборник научных трудов. Махачкала, 1988.

11. Крачковский И.Ю. Арабская письменность на Северном Кавказе // Избр. соч. – М.-Л., 1960. Т. VI. – С. 549–622.

12. Крачковский И.Ю. Турецкая географическая литература в XV–XIX вв. // Избр. соч. – М.-Л. 1957. Т. I V. – С. 653.

13. Саидов М.-С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. на арабском языке // Труды двадцать пятого международного конгресса востоковедов. Москва. 9-16 августа, 1960 г. – М., 1963. Т. II.

14. Халидов А.Б. Книжная культура // Очерки истории арабской культуры V–XV вв. Москва, 1982.

15. Шихсаидов А.Р. Ал-Алкадари // Ислам на территории бывшей Российской империи. Энциклопедический словарь. Вып.2. – М., 1999. – С. 8–9.

16. Шихсаидов А.Р. Отчет о командировке в г. Закаталы Азербайджанской ССР. 1984 г. (РФ ИИАЭ ДНЦ РАН).

17. Шихсаидов А.Р., Тагирова Н.А., Гаджиева Д.Х. Арабская рукописная книга в Дагестане. Махачкала, 2001.

18. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецком языках. Ч. 3. Надписи X–XX вв. Новые находки. Издание текстов, переводы, комментарии, статья и приложения Л.И. Лаврова. – М., 1980. – С. 87–88.

19. Brockelmann C. Geschichte der Arabischen Litteratur. Zweite den Supplementbnden angepasste Auf age. Bd. I–II. Leiden, 1943–1949; SBd. I–III. Leiden, 1937–1942.

В статье использованы иллюстрации из книг: Ислам. Классическое искусство стран ислама. М., 2002; Иранская миниатюра. «Хамсе» Низами, 1431 г. Коллекция Эрмитажа. Вып. 31. Ленинград, 1979.

Выдающийся государственный и общественно-политический деятель Дагестана и России.

А.И. Османов.

Жизнь и дела выдающегося сына дагестанского народа Джелалутдина Асельдеровича Коркмасова неразрывно связаны с историей революционного движения, становления и упрочнения Советской власти в Дагестане, восстановления и развития его экономики в один из трудных и сложных этапов истории. Несмотря на огромные заслуги Джелалутдина Коркмасова перед Советским государством, народами Дагестана, имя его, как и многих политических деятелей, репрессированных в период культа личности, долгие годы замалчивалось или упоминалось с ярлыком «враг народа», получившим широкое хождение в те печальной памяти времена.

Д. Коркмасов – зам. секретаря Совета Национальностей ЦИК Союза ССР. Москва, 1932 г.

Лишь после XX съезда партии, когда над страной повеял свежий ветер перемен, в январе 1957 г. Д. Коркмасов был реабилитирован. Но и после этого, особенно в застойные годы, по отношению к нему, как, впрочем, и ко многим другим реабилитированным, продолжал сказываться старый стереотип мышления, мешавший полнее осознать и оценить его заслуги как политического и государственного деятеля. Только в наши дни появляется возможность более объективно осветить жизненный путь Д. Коркмасова и его время.

Из шестидесяти лет своей жизни более сорока Джелалутдин Асельдерович Коркмасов посвятил борьбе за освобождение трудящихся, строительству нового общества.

Родился Джелалутдин Коркмасов 1 октября 1877 г. в ауле Коркмаскала[68], расположенном недалеко от Порт-Петровска – развивающегося промышленного центра края.

Семья Коркмасовых происходила из узденей – сословия, дорожившего своей свободой. В этом плане Коркмасовы были яркими представителями своего сословия. Как писал Д. Коркмасов в своей автобиографии, его прадеды «были высланы из Чечни в Дагестан за участие в борьбе против царской власти». Дед по отцу боролся на стороне Шамиля и за непокорность был выслан в Сибирь, где и был расстрелян. Отец Джелалутдина Асельдер Коркмасов был юношей взят в Петербург царским правительством на воспитание в верноподданническом духе, служил в царском конвое и вернулся в Дагестан офицером. Отказавшись от военной карьеры, недолгое время служил «письменным переводчиком», а затем занялся своим хозяйством[69].

Джелалутдин начинал учебу в Темир-Хан-Шуринском реальном училище, затем был переведен в Ставропольскую гимназию, отличавшуюся вольнолюбивыми настроениями. В разные годы в ней учились и стали видными деятелями революционного движения будущий член Генерального совета I Интернационала, первый переводчик «Капитала» К. Маркса на русский язык Герман Лопатин, борцы за власть Советов в Дагестане У. Буйнакский, М.-М. Хизроев, С. Габиев, Б. Шеболдаев и другие.

Джелалутдин Коркмасов. Студент Сорбонны. Париж, 15 октября 1898 г.

В годы учебы Д. Коркмасов много занимался общим и политическим самообразованием. По воспоминаниям В.И. Ковалева, соратника Коркмасова по революционной борьбе со времен Первой буржуазно-демократической революции в России (1905–1907), в гимназии Джелалутдин пристрастился к литературе, в которой вступающий в жизнь юноша искал ответы на жгучие вопросы современности, участвовал в горячих дискуссиях, часто возникавших среди гимназистов, был членом нелегального кружка таких же думающих сверстников. Как видно из автобиографии Д. Коркмасова, здесь он познакомился с произведениями Писарева, Чернышевского, Михайловского, Лассаля, Маркса.

После гимназии в 1897 г. он поступил на естественный факультет Московского университета – очаг политического вольнодумия и полицейского беспокойства. Общественная атмосфера университета быстро втянула впечатлительного юношу в круг революционно настроенного студенчества. Он становится членом Кавказского землячества, где ведет организационную и пропагандистскую работу, устанавливает связи с землячествами, активно интересуется университетской жизнью, участвует в студенческом движении.

Происходившие на этой почве конфликты с руководством университета и внимание, проявленное к нему полицией как к неблагонадежному элементу, побудили Д. Коркмасова в 1898 г. переехать в Париж, во Францию – страну с революционными традициями рабочего класса. Здесь он решил продолжать учебу на факультете естественных наук Сорбоннского университета, но все больше его тянуло к изучению не законов природы, а закономерностей общественного развития.

В первое время на него оказывают влияние мелко-буржуазные анархистские идеи с их кажущимся смелым духом отрицания. Но он не следует анархизму всецело, а занимает по многим вопросам отличную от анархистов позицию, ищет ответы на вопросы о путях освобождения трудящихся.

Ищущий ум приводит Д. Коркмасова в Высшую школу социальных наук. Кроме того, он посещал Русскую школу общественных наук, где в 1903 г. читал лекции В.И. Ленин. Как считают многие исследователи, к этому времени относится его знакомство с В.И. Лениным.

В 1903 г. Д. Коркмасов возвращается в Дагестан и принимает участие в борьбе крестьян против помещиков. В этой борьбе группа товарищей – Дахадаев, Хизроев, Ковалев и др. – составили ядро социал-демократической организации. Борьба русского рабочего класса, поднявшегося в 1905 г. против царского самодержавия, всколыхнула всю страну, докатилась до самых ее отдаленных уголков. Повсеместно растущее недовольство дагестанских крестьян своим положением толкает их на революционные выступления.

В этой обстановке организация крестьянских масс, их сплочение становятся одной из важнейших политических задач дня. При самом активном участии Д. Коркмасова в Темир-Хан-Шуре создается «Крестьянский центр», ставший защитником интересов крестьян[70]. На митингах крестьян, организуемых в Темир-Хан-Шуре, ближайших аулах, Д. Коркмасов выступает с призывами захватить бекско-помещичьи земли, отказаться от выполнения повинностей, уплаты податей.

Такие требования прозвучали и в распространявшейся среди крестьян известной прокламации «Точите кинжалы», написанной Коркмасовым и другими. Вместе с М. Дахадаевым, М.-М. Хизроевым Д. Коркмасов предпринимает шаги к созданию Дагестанского областного комитета РСДРП, от имени которого были написаны и распространялись листовки.

Обложка иллюстрированного еженедельника «Стамбульские новости», издаваемого Д. Коркмасовым в 1909–1910 гг. в Турции.

Такую активную деятельность, направленную против помещичье-клерикальной верхушки, подрывавшую устои царского самодержавия, власти не могли простить. Д. Коркмасов и другие руководители трудящихся горцев были арестованы и посажены в Темирханшуринскую тюрьму. В сентябре.

1906 г. «за вредную политическую деятельность и подстрекательство сельских жителей к неуплате налогов» Д. Коркмасов был сослан на два года в Олонецкую губернию. В 1907 г. после многократных хлопот ему удалось получить разрешение на выезд за границу и прибыть в Париж. Царские чиновники посчитали, видимо, что, находясь за границей, Д. Коркмасов будет менее опасным, чем в России, пусть даже в ссылке.

Париж тех лет был центром политической эмиграции из России, Турции и других стран. Д. Коркмасов сразу же окунулся в водоворот рабочего и социалистического движения, отсюда он ездил в Лондон для встречи с В.И. Лениным[71].

Известный политический опыт, полученный в революционных схватках 1905–1906 гг., знание французского и турецкого языков помогали Д. Коркмасову хорошо ориентироваться в политической обстановке, наладить связи с представителями рабочего и социалистического движения Франции и других стран. Здесь он познакомился с лидерами французских социалистов Жюлем Гедом и Жаном Жоресом, близко сблизился с видным турецким социалистом, будущим организатором коммунистической партии Турции Мустафой Субхи. По приглашению последнего Д. Коркмасов вместе с группой турецких революционеров в 1908 г. выехал в Константинополь.

Здесь Д. Коркмасов становится членом созданной в 1910 г. Османской социалистической партии, выступает перед рабочими и молодежью с лекциями о социализме и рассказами о революционном движении в России, пишет статьи для младотурецких газет, проявляет себя как крупный политический организатор. В малознакомой стране с помощью активных деятелей младотурецкой революции он организует издание на русском языке еженедельника «Стамбульские новости», начавшего выходить с октября 1909 г. Более того, на первое время он заручился поддержкой царского правительства, посол которого в Стамбуле писал министру иностранных дел России: «За время существования Турции это первая русская газета, возникшая в Константинополе. Выход ее является для нас несомненным успехом»…[72] Посему было разрешено распространение газеты, и она имела своих агентов по распространению и подписке в Киеве, Одессе, Ялте, Казани, Баку и Коканде.

Многие материалы, публиковавшиеся в «Стамбульских новостях», выходили за подписью известных турецких и русских журналистов. Здесь публиковались статьи и Д. Коркмасова. Они давали читателям разнообразную информацию по многим вопросам внутреннего и международного положения Османской империи, нарастания экономических трудностей, недовольства основной части населения-крестьянства.

Это общедемократическое направление газеты не отвечало реакционному курсу младотурок. На этой почве Д. Коркмасов порывает с последними и вместе с болгарскими и русскими социалистами создает Социалистическую группу.

Еженедельником, сочувственно писавшим о революции и прогрессивных преобразованиях в Турции, было недовольно и царское правительство, которое запретило ввоз его в Россию, лишив его основной массы читателей и тем самым важного источника получения средств для существования. Первая в Турции русская газета под руководством известного деятеля российской революционной эмиграции Д. Коркмасова, способствовавшая распространению в Османской империи социалистических идей, была ликвидирована совместными усилиями турецкой и российской реакции. Последний ее номер вышел в июне 1910 г.

Д. Коркмасов в кругу друзей. Стоят (слева направо) А. Тахо-Годи, Б. Шаханов, Д. Коркмасов, А. Даидбеков, М. Дахадаев; сидят: Н. Дахадаева, Д. Шаханова, Н. Тахо-Годи (Семенова), Д. Балкадурова и М.-М. Хизроев. Январь, 1918 г. Темир-Хан-Шура.

Из личного архива А. Коркмасова.

Запрещение издания газеты, усиливающиеся гонения на рабочее и социалистическое движение со стороны младотурецкого правительства вынудили Д. Коркмасова в 1911 г. переехать в Париж, где он вновь продолжил учебу на юридическом факультете Сорбоннского университета, он пробыл там до мая 1917 г.

Победа Февральской буржуазно-демократической революции в России открыла границы для политических эмигрантов, дала им возможность вернуться на Родину. Вернувшись в Дагестан, Д. Коркмасов целиком отдается революционной работе, становится одним из видных организаторов и руководителей борьбы за Советскую власть. Как никто другой сознавая необходимость организации и сплочения масс, он выступает инициатором создания в Темир-Хан-Шуре Социалистической группы, которая, как писал позже член этой группы А. Тахо-Годи, «…стала оформляться с приездом Коркмасова из-за границы и Хизроева из России…» «…Трудно было определить, к какому социалистическому «толку» можно было ее отнести. Ее существование можно объяснить только знаменитой «дагестанской действительностью»… «Группе приходилось быть чрезвычайно гибкой, по-восточному изворотливой»[73].

Д. Коркмасов, М. Дахадаев, М.-М. Хизроев, С. Габиев и другие члены Социалистической группы часто выступали на собраниях и митингах, вели настойчивую линию на сплочение революционных сил, разоблачение реакционной сущности оказавшегося у власти помещичье-клерикального и буржуазного блока. Д. Коркмасов подчеркивал: им удалось объединить все левые революционные социалистические элементы и повести массы на борьбу против феодально-буржуазного национального блока, патриархально-клерикальной контрреволюции.

После победы Октябрьской революции политическая обстановка в Дагестане еще более накалилась. В Порт-Петровске в ноябре 1917 г. был создан Военно-революционный комитет во главе с У. Буйнакским. Советы распространили свое влияние и на ближайшие аулы.

Д. Коркмасов – Председатель Совета Обороны Северного Кавказа и Дагестана. Март 1920 г.

Дагестанская контрреволюция, напуганная размахом революционных выступлений трудящихся, предпринимает спешные меры к объединению своих сил под руководством барановода Н. Гоцинского и созданию вооруженных отрядов, которые в январе 1918 г. вступили в Темир-Хан-Шуру и готовились наступать на Порт-Петровск. Однако под влиянием выступлений Д. Коркмасова и М. Дахадаева на большом митинге, созванном в Темир-Хан-Шуре, а также подошедшего из Порт-Петровска отряда рабочих и крестьян из близлежащих аулов удалось отколоть многих присоединившихся к контрреволюционному выступлению, рассеять их силы.

К весне 1918 г. на всем равнинном Дагестане была установлена Советская власть. 2 мая 1918 г. в Темир-Хан-Шуре был образован Дагестанский Военно-революционный комитет, председателем которого стал Д. Коркмасов. 21 июля здесь же был созван съезд Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, избравший Дагестанский областной исполком во главе с Д. Коркмасовым.

Именно к этому времени относит большинство исследователей отход Социалистической группы, ее председателя Д. Коркмасова от революционно-демократических воззрений на позиции марксизма, Советской власти. Областной исполком, в котором решающие посты занимали члены Социалистической группы, свои главные усилия направил на упрочение Советов, организацию местных органов власти, борьбу с контрреволюционными силами, не сложившими еще окончательно своего оружия. Более того, летом 1918 г. положение осложнилось появлением в горах турецких интервентов, наступлением с севера белогвардейцев и с юга – бичераховцев, оснащенных щедрой рукой английских империалистов вооружением и всем необходимым. Под натиском превосходящих сил внутренней и внешней контрреволюции осенью 1918 г. Советская власть в Дагестане временно пала.

Д. Коркмасов. Фото из личного архива А. Коркмасова. 1923 г.

Революционные силы понесли невосполнимые потери, многие видные руководители трудящихся погибли в неравной схватке или были арестованы, а оставшиеся на свободе перешли на нелегальное положение. Отмечая кровавые последствия контрреволюционного переворота, У Буйнакский, находившийся в то время в Москве, писал 31 октября 1918 г. в «Известиях ВЦИК»: «Если подтвердится известие о гибели т. Дахадаева и аресте т. Коркмасова, можно будет определенно сказать: в одном отдаленном, чрезвычайно обездоленном уголке трудовые элементы гор лишились руководителей, лишились подлинных вождей. Социализм, а в последнее время большевизм в крестьянских массах Дагестана неразрывно связывались с именем этих борцов, хотя ни тот, ни другой не были большевиками, но правильно поняли ход мировой революции и сделались решительными сторонниками Советской власти».

Д. Коркмасов на заседании Совета Министров.

Д. Коркмасов с первых дней временного падения Советской власти предпринимает энергичные усилия для организации масс на борьбу с контрреволюцией, подготовки вооруженного восстания. Большую роль в объединении революционных сил сыграла первая (подпольная) областная партийная конференция, на которой был создан Дагестанский обком РКП(б). Д. Коркмасов был избран его членом и председателем Военного совета.

Однако вскоре руководство Дагестанского обкома партии было арестовано. Избежавшие ареста Д. Коркмасов и другие члены обкома обосновались в с. Леваши, где был восстановлен Военный совет, возглавляемый Д. Коркмасовым и сыгравший немаловажную роль в организации масс на борьбу против деникинцев. Первое крупное антиденикинское выступление трудящихся, начавшееся в июле 1919 г., потерпело поражение.

После поражения восстания члены Военного совета во главе с Коркмасовым выехали в Баку. В сентябре 1919 г. здесь был восстановлен Дагестанский областной комитет РКП(б). Его председателем стал Д. Коркмасов. 15 сентября Дагобком партии принял решение о переезде в Дагестан для руководства разгорающимся восстанием. После возвращения в Дагестан Д. Коркмасов был избран почетным председателем Совета обороны Северного Кавказа и Дагестана.

Под руководством Дагестанского обкома партии, Совета обороны борьба трудящихся горцев, на помощь которым пришли части Красной Армии, завершалась полной победой. Советская власть прочно утвердилась в Дагестане. Выдающиеся заслуги Д. Коркмасова в борьбе за установление Советской власти в Дагестане были отмечены орденом Красного Знамени и почетным оружием Реввоенсовета РСФСР.

Нелегко далась победа. В кровопролитных сражениях против внутренней контрреволюции и иностранной военной интервенции погибли лучшие сыны народов Дагестана: У. Буй-накский, М. Дахадаев, К. Агасиев, С.-С. Казбеков, Г. Саидов, 3. Батырмурзаев, И. Котров, С. Дударов, Н. Ермошкин, А. Богатырев, С. Эрлих и многие другие.

Гражданская война нанесла неисчислимый ущерб экономике Дагестана. Впереди предстояла тяжелая, упорная и длительная работа по экономическому, политическому и культурному возрождению края. И здесь наиболее полно проявились большие способности и организаторский талант Д. Коркмасова, выдвинутого на самые ответственные участки работы. Он был назначен председателем Дагестанского областного ревкома, в августе 1920 г. был делегирован и принимал участие в работе Съезда народов Востока в Баку, 13 ноября председательствовал на Чрезвычайном съезде народов Дагестана, где была объявлена автономия Дагестана. По решению съезда Д. Коркмасов возглавил делегацию для поездки в Москву и выработки в центре основных положений Конституции ДАССР.

Делегация Дагестана в составе Д. Коркмасова, А. Тахо-Годи и М.-М. Хизроева, заменившего С. Габиева, оставленного в республике ввиду сложности внутриполитической обстановки, выехала в Москву специальным поездом с подарками для питерских и московских рабочих и прибыла туда к VIII съезду Советов. С помощью ВЦИК и СНК были решены важные вопросы хозяйственного и культурного строительства, разработан проект Конституции ДАССР. В начале февраля 1921 г. делегация подписала акт о вхождении Дагестана в состав РСФСР на правах автономной республики.

Перед возвращением в Дагестан 12 февраля 1921 г. делегация, к которой присоединился находившийся в Москве нарком земледелия И. Ахундов, была принята В.И Лениным, он внимательно выслушал информацию Д. Коркмасова о положении дел в Дагестане, проявил подлинную заботу о нуждах трудящихся горцев, дав указания об оказании республике срочной помощи. Глубокой верой в творческие силы трудящихся-дагестанцев, в их преданность идеям Советской власти звучат слова «Для Красного Дагестана», написанные В.И. Лениным на своем портрете, подаренном им по просьбе делегации.

Возглавляя правительство ДАССР со дня его создания, с 1921 по 1931 гг., а с 1921 по 1924 гг. будучи одновременно председателем Экономического совета республики, Джелалутдин Коркмасов проявил себя активным организатором осуществления ленинской новой экономической политики в Дагестане, был инициатором многих крупных начинаний, строительства промышленных объектов, оросительных систем, освоения природных богатств.

Уже первый год работы в условиях НЭПа, несмотря на голод, охвативший значительную часть населения, принес некоторое оживление экономики республики. И когда правительство Дагестана, сообщая о начавшихся разработках горных богатств, послало В.И. Ленину добытые первые два пуда ртути, 12 января 1922 г. на имя Коркмасова была поручена телеграмма: «Уважаемый товарищ Коркмасов!

С благодарностью принимаю дар – результат творческой инициативы трудящихся масс Дагестана.

Желаю успеха в трудном деле хозяйственного возрождения Дагестана.

Пред. Совнаркома РСФСР Ленин»[74].

Другим важнейшим результатом творческой инициативы трудящихся Дагестана, оказавшим огромное влияние на экономическое и социальное развитие республики, стало строительство канала имени Октябрьской революции протяженностью 78 верст, построенного методом народной стройки в невиданно короткие сроки. Председателем штаба по строительству этого крупнейшего объекта, душой и вдохновителем всей стройки был Д. Коркмасов. За проявленную «величайшую энергию и сплоченную работу по прорытию оросительного канала…» в 1922 г. республика была награждена только что учрежденным орденом Трудового Красного Знамени.

Д. Коркмасов с женой Натальей Дмитриевной. Москва, 1936 г.

Все свои первые успехи по строительству новой жизни трудящиеся республики делили с В.И. Лениным, который лично оказывал им помощь советом и делом. И когда не стало вождя партии, среди тех, кто пришел отдать ему свой последний долг, был руководитель правительства республики Д. Коркмасов. Будучи в Москве, куда он приехал для участия в работе XI съезда Советов, и получив горькую весть о смерти Ильича, с которым его связывали долгие годы революционной борьбы и государственной деятельности, Д. Коркмасов с группой делегатов сразу же выехал в Горки. Когда гроб с телом В.И. Ленина был установлен в Колонном зале Дома союзов для прощания трудящихся, он стоял в почетном карауле и возложил венок с надписью на алой ленте: «Любимому вождю. Красный Дагестан»[75].

В трудных буднях новостроек Д. Коркмасов не забывал о насущных задачах развития культуры, подготовки кадров, в которых так остро нуждалась в те годы молодая республика. Глубоко символично, что в поезде, в котором ехала первая дагестанская делегация в Москву, находились и 70 молодых горцев, направленных правительством в учебные заведения столицы.

Такое внимание к подготовке кадров было в духе Советской власти, рассматривающей эти вопросы во все годы в числе важнейших задач, а в таких национальных республиках, как Дагестан, – особо важных. Но, с другой стороны, не могло не иметь значения и то, кто проводил эту линию в жизнь, личное отношение к этим вопросам тех, кто осуществлял эту политику. Надо сказать, что правительство Дагестана, как и первое Советское правительство, сформированное при В.И. Ленине, отличалось высоким уровнем образованности своего состава и проявляло большое внимание к вопросам культуры и просвещения. Члены правительства Дагестана Д. Коркмасов, С. Габиев, А. Тахо-Годи, М. Далгат, И. Алиев, Б. Астемиров, А. Ахундов, X. Ханмагомедов и другие, будучи высокообразованными людьми своего времени, за хозяйственными заботами не забывали о культурном и духовном развитии общества.

Имея за плечами большой опыт революционной борьбы и практической советской работы, обладая широкой эрудицией и высокой культурой, Д. Коркмасов пользовался известностью, избирался и выдвигался в высшие законодательные и исполнительные органы власти. В разные годы он являлся членом ВЦИК и ЦИК СССР, участвовал в работе съездов Советов СССР, РСФСР, международных форумов. 16 марта 1921 г. по поручению правительства РСФСР нарком иностранных дел Г. Чичерин и член ВЦИК Д. Коркмасов подписали первый советско-турецкий договор о дружбе и братстве[76].

Последний период активной жизни и деятельности Джелалутдина Коркмасова связан с Москвой. 5 декабря 1931 г. Оргбюро ЦК ВКП(б), рассмотрев предложение Президиума ЦИК, признало необходимым немедленный перевод тов. Коркмасова в Москву для ответственной работы в Совете национальностей[77]. Уже 7 декабря 1931 г. последовало постановление Президиума ЦИК ДАССР, которым он был освобожден от занимаемой должности в связи с переходом на ответственную работу в центральных органах. В Москве он работал председателем Комитета ЦИК СССР по новому алфавиту и на других должностях.

Председатель Совета Народных Комиссаров ДАССР и председатель ДагЭко, член ЦИК и ВЦП К Союза ССР Д. Коркмасов в рабочем кабинете.

Махачкала. 1924. Личный архив А. Коркмасова.

Работал, пока в 1937 г. не пришли за ним в его московскую квартиру работники НКВД, как в те годы они приходили и за многими другими. И, как многие в таких случаях, он ушел в сопровождении пришедших за ним, уверенный, что произошла нелепая ошибка и что он скоро вернется. Но ему не было суждено возвратиться. Сразу после суда, приговорившего его к высшей мере наказания, 27 сентября 1937 г. он был расстрелян в Бутырской тюрьме Москвы.

Какая яркая судьба и вместе с тем какая горькая участь человека, всецело посвятившего себя борьбе за утверждение нового общественного строя, но ошельмованного как «враг народа» и беспощадно уничтоженного, без права не только на память своего народа, но и на могилу в отчем краю. Заплечных дел мастера постарались скрыть даже дату смерти Д.А. Коркмасова, указав в справке о его реабилитации, что он умер 4 октября 1939 г.

Подписание договора о дружбе РСФСР с Турецкой Республикой. 16 марта 1921 г. Слева: члены турецкой делегации Али-Фуад, Юсуф Кемаль и др. Справа: уполномоченные правительства РСФСР Г.В. Чичерин, Д.А. Коркмасов и др. Фото обнаружено А. Коркмасовым в Историко-дипломатическом отделе МИД РФ.

Эта версия долго принималась на веру, пока внук Д.А. Коркмасова А. Коркмасов после долгих хлопот в 1990 г. не добился разрешения лично ознакомиться в архивах КГБ с делом своего деда и не уточнил дату его расстрела, которая приведена выше. Думается, фальсификация даты и причин смерти Д.А. Коркмасова и других репрессированных делалась сознательно, чтобы скрыть масштабы репрессий, дезинформировать общественность.

Самая крупная дезинформация о Д. Коркмасове распространялась в период расправы над ним. В более чем часовом выступлении наркома внутренних дел ДАССР В.Г. Ломоносова на XIV областной партконференции (5 июня 1938 г.), когда самого Д. Коркмасова уже не было в живых, ссылаясь на его показания, выбиваемые, как известно, изощренными, нечеловеческими пытками, он утверждал, что Д. Коркмасов с 1921 г. стал законченным тюркофилом, «проваливал» колхозы в горах и вызывал там вооруженное восстание, а в Москве он вошел в пантюркистский центр, был вождем не только дагестанского, но и союзного пантюркистского центра. Таких голословных обвинений в тот период было более чем достаточно, чтобы уничтожить человека.

Д.А. Коркмасов и В.И. Ковалев.

К.Е. Ворошилов, Н. Нариманов, Д. Коркмасов и др.

Нельзя умолчать и о судьбе семьи Д. Коркмасова, испившей чашу испытаний до дна. Вслед за ним была арестована и сослана в Сибирь, в далекую Воркуту его жена Н. Д. Пацхверова-Кор-кмасова. Их единственный сын Эраст, добровольно ушедший на фронт и в чине старшего лейтенанта вернувшийся с войны инвалидом первой группы, после войны был арестован как сын врага народа и также сослан в Сибирь.

Да, мы теперь по-новому узнаем нашу историю, судьбу Д. Коркмасова и многих деятелей партии и Советского государства, которые длительное время были фигурой умолчания и оказались как бы навсегда вычеркнутыми из нашей истории, из нашей памяти. Хотя многие из них ныне и реабилитированы, но еще немало предстоит сделать, чтобы восстановить имя Джелалутдина Коркмасова, как и многих других, безвинно репрессированных, во всей полноте и величии их жизни и деятельности.

Д.А. Коркмасов и Н.К. Крупская на отдыхе в Кисловодске Ф.

Нансен, Д. Коркмасов и др. в Тарках. 1925 г.

Сын Д. Коркмасова – Эраст.

Сын Д. Коркмасова Эраст после войны.

Примечания.

1.

Spenser J.E., G.A.Hale.. The origin, nature and distribution of agricultural terrasing. – Pacific Viewpoint, 1962. V2. № 1. – P. 33.

2.

Шихсаидов А., Агларов M. Семь путешествий Мора Дечи. «Советский Дагестан». 1970. № 5. С. 69.

3.

Инхоса Пали-ХIажи. Асарал (на авар.). МахIачхъала, 1995. -С. 50.

4.

Вавилов Н.И. Мировой опыт земледельческого освоения высокогорий // «Природа». 1936. № 2. – С. 80.

5.

Хашаев Х.-М.О. Общественный строй Дагестана в XIX веке. М., 1961. – С. 85.

6.

Сказанное не относится к мунинским садам и полям, где вообще не применяли пахотное орудие, считая его работу грубой для тщательной обработки своих изумительно ухоженных полей-садов.

7.

Османов М.О. Географическая среда и производящие формы хозяйства (по этнографическим данным) // Формы перехода от присваивающего хозяйства к производящему и особенности развития общественного строя. – М., 1974. – С. 71.

8.

Urqvart D. T e Lebonen (Mourt Syria). A History and Veary. – L. 1860. V. I. – P. 1.

9.

Агларов М.А. Хиджли верховий Хадрамаута. Резюме доклада на конференции // История взаимодействия общества и природы. – М., 1990.

10.

Къолониункъ – этнологизируется как четверть мерки, что соответствует «сахIу» для сыпучих тел, къолониункъ – вероятно, другое название саха.

11.

Годекан – общественная площадь (лобное место).

12.

Стоимость одной десятины в горах доходила до нескольких тысяч рублей (Анучин. 1884. – С. 399).

13.

Местная топонимика (географические названия), названия тухумов, а также другие слова на аварском языке приводятся согласно произношению местных жителей, говорящих на гергебильском говоре восточного диалекта северного наречия аварского языка.

14.

Локатив – языковое средство, определяющее местонахождение человека или предмета в пространстве.

15.

Согласно гергебильским преданиям, в местности Курми находился оборонительный пункт арабских газиев, окруженный глубоким рвом.

16.

Хураки – село Урахи ныне Сергокалинского района Республики Дагестан.

17.

Абдулкадир Умар ибн Хабиб ас-Сафди-суфий из Сирии, автор распространенной среди шейхов и ученых Дагестана книги по суфизму (накшбандийскому тарикату) «Силк ал-айн».

18.

Здесь: суфии – безбожники.

19.

Абд ал-Ваххаб аш-Шарани (1493–1565) – выдающийся египетский философ и богослов-мистик. Абусуфьян Акаев полностью опубликовал письмо аш-Шарани в журнале «Байан ал-хакаик» (см.: №№ 2, 3, 6), дав развернутый комментарий его основным положениям.

20.

Здесь речь идет, естественно, не обо всех шейхах, а лишь о тех из них, которые занимаются спекуляцией, прикрываясь своим высоким религиозным званием.

21.

То есть лжешейхи.

22.

Единодушное решение во мнениях имамов по вопросам религии.

23.

Суждение по аналогии.

24.

Апши – село в Буйнакском районе РД.

25.

Мухаммад Абдо (1849–1905) – богослов и общественный деятель Египта. Ученик и соратник Джамал ад-Дина ал-Афгани (1839–1897). С 1899 г. муфтий Египта, провел реформу системы образования в ал-Азхаре. Отвергал следование (таклид) поздним реалигиозным авторитетам и противопоставлял ему иджтихад в самом широком толковании. Так, по его мнению, для каждого исторического периода необходима самостоятельная трактовка Корана, отвечающая условиям времени.

26.

Ал-Мухухи – из селения Могох ныне Гергебильского района РД.

27.

Шейх накшбандийского тариката Мухаммад-Мухтар Бабатов Параульский – один из влиятельных тарикатских лидеров в Дагестане сегодня.

28.

Авторизованный перевод Альфрида Бустанова (Амстердам). Немецкая версия статьи опубликована под названием: Arabische Adat-Ethnographie auf russische Bestellung? // Rechtspluralismus in der Islamischen Welt, ed. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin, 2005. – P. 317–330.

29.

Vladimir Bobrovnikov. Ittifaq agreements in Daghestan in the eighteenth-nineteenth centuries // Manuscripta Orientalia (St.Petersburg), vol. 8, no.4, Dec. 2002, – P. 21–27; Michael Kemper. Communal agreements (ittifaqat) and 'adat-books from Daghestani villages and confederacies (18th–19th centuries) // Der Islam, vol.81 (2004), P. 115–151.

30.

Итоги этих мер большей частью опубликованы: Леонтович Ф.И. Адаты кавказских горцев. Одесса, 1882. Т. 2; Сандрыгайло И.Я. Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. Тифлис, 1899; Хашаев Х.-М. Памятники обычного права в Дагестане XVII–XIX вв.: архивные материалы. М., 1965; Омаров А.С. Из истории народов Дагестана (Материалы и документы). Махачкала, 1968.

31.

Kemper М. Herrschaf, Recht und Islam in Daghestan. Von den Khanaten und Gemeindebtinden zum Imamatsstaat. Wiesbaden: Reichert-Verlag. 2005. Гл. 8.

32.

См.: Адаты даргинских обществ // ССКГ. Т. 7. Тифлис, 1873 (сокращенная версия); Адаты даргинских обществ // Сандрыгайло И.Я. Адаты Дагестанской области и Закатальского округа. – С. 67–265 (полное изложение со сносками).

33.

Бобровников В.О. Мусульмане Северного Кавказа. Обычай, право, насилие. Очерки по истории и этнографии права Нагорного Дагестана. М., 2002.– С. 149. [После 1883 г. А. Комаров служил начальником Закаспийской области, которая охватывала большую часть современного Казахстана и Туркменистана на восточном побережье Каспийского моря].

34.

Alphonse Hanoteau und Aristide Letourneux. La Kabylie et les coutumes kabyles: в 3 т. – Paris, 1872.

35.

Сборник адатов шамхальства Тарковского и ханства Мехтулинского // Хашаев Х.-М. Памятники обычного права в Дагестане XVII–XIX вв.: архивные материалы. – М., 1965. – С. 183–260. Русский текст Комарова – на стр. 183–214, арабский текст Абд ар-Рахмана (далее – Абд ар-Рахман, Байан таварих ар-ру-сум ад-дагистанийа) – на стр. 215–260 (факсимиле без перевода).

36.

Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний сайида Абдурахмана, сына устада шейха тариката Джамалутдина ал-Хусайни о делах жителей Дагестана и Чечни / Пер. с араб. яз. М.-С. Саидова; под ред., подготовка факсимильного издания, коммент., указ. А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова; предисл. А.Р. Шихсаидова. – Махачкала, 1997; Абдурахман ал-Газикумуки. Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля. Хуласат ат-тафсил 'ан ахвал ал-имам Шамил / Пер. с араб. яз., введ., коммент. и указ. Н.А. Тагировой. – М., 2002.

37.

Muslim Culture in Russia and Central Asia, Vol.4: Die Islamgelehrten Daghestans und ihre arabischen Werke. Nadir ad-Durgilis (st. 1935) Nuzhat al-adhan f taragim ‘ulama’ Dagistan, herausgegeben, iibersetzt und kommentiert von Michael Kemper und Amri R. Sixsaidov, Berlin 2004. S. 142 (bersetzung S. 112–113). Вопрос, насколько член местной элиты дагестанцев, например, кади или наиб, мог быть интегрирован в колониальный и военный аппарат после 1859, еще не изучался специально. В целом по этой проблематике см.: Austin Jersild. Orientalism and Empire. North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier. 1845–1917. Montreal u.a. 2002.

38.

Сборник адатов шамхальства… С. 213 (сноска издателя Хашаева).

39.

Слово улу здесь, очевидно, означает тюркское слово «страна», ил (или в притяжательной форме).

40.

По Комарову, это были деревни: Большие Казанище, Малые Казанище, Буглен, Муслим-аул, Темир-Хан-Шура, Кафыр-Кумук и Халим-Бек-аул; См: Сборник адатов шамхальства… С. 187, сноска.

41.

Абд ар-Рахман. Таварих ар-русум ад-дагистанийа. Гл. (баб) 1. § (фасл) 31. – С. 229; Там же. Баб 2, фасл 14. – С. 244 («и им взимаются штрафы, как хаким посчитает верным»).

42.

Абд ар-Рахман. Таварих. Баб 1. §§ 25, 27, 30.

43.

Абд ар-Рахман. Таварих. Баб 1. § 40 (С. 233) предписывает хотя и в сжатой форме вид и размер уплачиваемого штрафа в случае физического ущерба, но речь вовсе не идет о видах и степени этого ущерба – очень дефектное изложение темы по сравнению с книгами адата аварских общин.

44.

Ср.: «Соглашение в правовых вопросах людей Мехтулы, кумыков и людей из Аракани» (1235/ 1819-29) в: Айтберов Т.М. Хрестоматия по истории права и государства в XVIII–XIX вв. 4.1. – Махачкала, 1999. Док. 3. – С. 96–98, здесь: С. 97. Обсуждение этой практики среди казахов (у которых ишкил оказывается в русских источниках как барымта или барамта) представлено Martin V. Law and Custom in the Steppe. Richmond, Surrey 2001. S. 140–155.

45.

Абд ар-Рахман. Таварих. Баб 3. § 4. – С. 247. Комаров в этой связи определяет понятие алхам как подарок, который отправляется мужем любимой к свадьбе, в то время как калым (калун) означает одежду и другие вещи, которые он сам передает ей по случаю свадьбы (Сборник адатов шамхальства… – С. 207, примечание). Постоянное употребление Абд ар-Рахманом тюрко-язычных терминов в арабском тексте допускает мысль, что он использовал источники на кумыкском языке.

46.

Kemper. Communal agreements.

47.

Тоже разделяются евреи и христиане, для которых действует странный критерий. Если двое евреев или двое христиан обратятся со спором в диван (судебный совет правителя), затем решат этот случай по шариату, т. к. мусульманский адат не распространяется на эти группы (!). (Абд ар-Рахман. Таварих. Баб 1. § 6. – С. 217–218). Дела между иудеями или христианами и мусульманами не рассматриваются.

48.

См.: Магомедов P.M. Общественно-экономический и политический строй Дагестана в XVIII – нач. XIX веков. Махачкала, 1957. – С. 169–173.

49.

Абд ар-Рахман. Таварих. Баб 1. § 43. – С. 234.

50.

Схожим образом автор приводит свою критику, когда он информирует читателя о том, что убийство женщины наказывается особенно тяжело, «потому что женщины слабы и не созданы для защиты». Абд ар-Рахман. Т а в а – рих. Баб 1. § 17. – С. 223.

51.

В других местах Абд ар-Рахман приводит свой комментарий к арабскому слову култу («я сказал»), что представляет собой обычное введение к высказываниям авторов в арабской литературе комментариев. Абд ар-Рах-ман. Таварих. Баб 1. § 17. – С. 223; Баб 3. § 13. – С. 250.

52.

Абд ар-Рахман. Таварих. Баб 4. § 3. – С. 256–257.

53.

Комаров А. Сборник адатов шамхальства… – С. 183–213. Примечательно, что арабский текст Абд ар-Рахмана в заглавии наряду с Шамхальским царством содержит область Бамматулы, в то время как Комаров говорит о Мехтульском ханстве. Как мне кажется, Комаров произвел это изменение умышленно, причем он пытается оправдать широкую область действия права тем, что приказал старейшинам из деревень Мехтулинского ханства перепроверить представленный у Абд ар-Рахмана адат.

54.

См.: Комаров А. Адаты и судопроизводство по ним // Сборник сведений о кавказских горцах (ССКГ). – Тифлис, 1868. Т. 1. Разд. 1; Его же. Народонаселение Дагестанской области // Записки Кавказского отделения географического общества. – Т. 7 (мне не доступно). О Комарове см.: Косвен М.О. Материалы по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке // Кавказский этнографический сборник. – М., 1958. Т. 2.

55.

Текст Комарова разделен на преамбулу (содержащую восемь «параграфов») и три «книги»: (1) о правовом процессе (§§ 9-24), (2) адат о преступлениях (§§ 25-154) и (3) гражданский процесс (§§ 155–196).

56.

В русском оригинале три части работы Комарова обозначены как «книги».

57.

Комаров А. Сборник адатов шамхальства… – С. 183–185.

58.

Там же. С. 186–207.

59.

По Комарову, мужчину, которого нашли виновным в однополых сексуальных связях, убивает один из родственников, в то время как содомия и сутенерство караются телесным наказанием или арестом соразмерно ситуации (Сборник адатов шахмальства. С. 186). Эти виды наказаний – арест, побои или порка – отсутствуют в нормативных дагестанских текстах адата; к тому же в таких текстах всегда называются конкретные размеры наказаний и никогда не предоставляют каких-либо инстанций для принятия решений. Что касается сутенерства, то я знаю только один арабский текст адата, упоминающий это положение дел. Согласно адату аварских союзов общин из Келеба, проститутки изгоняются из селения, а их «работодатель» должен уплатить фиксированный штраф (Адаты келебских селений // Хашаев. Памятники. – С. 71–92, здесь С. 91).

60.

Комаров А. Сборник адатов шамхальства… – С. 186.

61.

Там же. С. 200–201. Близкий случай встречается в арабском документе адата. См.: Гидатлинские адаты / Х.-М. Хашаев и М.-С. Саидов. – Махачкала, 1957. – С. 24 (определения 37–41 о защите мостов); адат Келеба. С. 85 (о последствиях драки в мечети).

62.

См.: Kemper. Communal agreements.

63.

Сборник адатов шамхальства… – С. 201–202.

64.

Там же. – С. 207–213. Комаров добавляет только определение о неисламском порядке раздела наследства, касающееся только знати Шамхальской области.

65.

Там же. – С. 211.

66.

Так Комаров передает, к примеру, вышеупомянутое объяснение Абд ар-Рахмана о слабости женщин; Сборник адатов шамхальства. С. 223 (текст Абд ар-Рахмана), С. 191 (Комаров). Однако Комаров упорядочил свой текст по-другому и ввел новые определения, которые кажутся выведенными из многих других постановлений у Абд ар-Рахмана. Сюда относится список количества необходимых лиц, дающих присягу в различных правовых случаях, который, очевидно, скомпилирован из многих описаний в разных местах арабского текста (С. 185).

67.

Одно определение описывает случай, когда жертва телесных травм ожидала извинений обидчика, но вследствие ранений скончалась. 'Абд ар-Рахман сообщает в этой связи, что наследники жертвы по-прежнему будут иметь право взять реванш над виновными лицами, если те не принесли извинений. В этом месте Комаров указал в сноске, что «депутаты Карабудахкента, Губдена, Тарки, Эрпели, Мехтулы, Бамматулы и других мест» выразили протест и свидетельствовали в том, что наследники больше не имеют претензий на месть, если сама жертва отказалась от этого до смерти.

68.

В автобиографии Д. Коркмасов называет другие даты своего рождения – 1878 и 1879 годы.

69.

ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС. Персональное дело Коркмасова Д. А. № 2-5481 арх. П-339-4049.

70.

Гаджиев А.С. Джелалутдин Коркмасов (1877–1938). – Борцы за власть Советов в Дагестане. Махачкала. 1987. – С. 171.

71.

Дагестанская правда. 22.05.1988.

72.

Желтяков А.Д. Внутреннее положение Турции в 1909–1910 гг. при младотурках в освещении газеты «Стамбульские новости». Тюркологический сборник. М., 1984. – С. 69.

73.

Научное наследие А.А. Тахо-Годи. Книги, статьи, доклады, выступления, письма // Революция и контрреволюция в Дагестане. – Махачкала, 2008. – С. 42–43.

74.

Ленин В.И. ПСС. Т. 44. – С. 359.

75.

Дагестанская правда. 22.05.1988.

76.

Документы внешней политики СССР. – M., 1959. Т. III. – С. 597–604; Известия Академии наук Азербайджанской ССР. Серия истории, философии и права. 1990. № 1. – С. 66–72.

77.

ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС. Персональное дело Коркмасова Д.А. № 2-548 арх. И. – 339-4049.