Благоуханное царство безымянной царицы.

Много ли женщин оставили свой след в истории Древнего мира? Конечно, сразу вспоминаются Хатшепсут, Нефертити, Клеопатра – в Египте женщины были свободнее, чем в других странах. Еще одна женщина вошла в историю как правительница одного из богатейших государств Древнего Востока. О посещении этой дамой Иерусалима говорится в Книге Книг – Библии. Правда, рассказ о нем – всего лишь эпизод весьма пространного повествования о Соломоне.

Слава о мудрости Соломона, его богатстве и роскоши его двора разошлась по всему свету. Послы из самых разных стран прибывали в Иерусалим для заключения договоров о дружбе и торговле. Жители столицы почти ежедневно встречали кортежи экзотических гостей, везущих царю щедрые дары. И несомненно, гордились тем, что их родной город стал столь славным среди многоязычного люда ойкумены.

Однажды разошелся слух о прибытии каравана царицы Савской из далекой Аравии. Народ вышел на улицы и восторженно приветствовал царицу. Ее сопровождала многочисленная толпа придворных и рабов. Замыкал шествие длинный ряд верблюдов, навьюченных роскошными подарками для Соломона. Ее въезд в Иерусалим был поистине великолепен. Верблюды в богатых ярких чепраках, украшенных золотом, везли грозных воинов пустыни, придворных вельмож, женщин и бесчисленные дары: золото, драгоценности, благовония. Царица ехала в паланкине, который качался на животном, как корабль на морских волнах. Соломон ждал царицу в тронном зале, одетый в пурпур и золото. При виде этой экзотической женщины он вскочил с престола и побежал ей навстречу. Он не сводил пылающего взора с ее изящной фигуры, вырисовывающейся под тонким шелком расшитого золотом платья, восхищаясь ее смуглым, с тонкими чертами лицом и погружаясь взглядом в огромные черные горящие скрытым огнем глаза. Словно павлин хвост, развернул он перед царицей весь свой разум и богатства. Целыми часами он беседовал с ней, отвечая на вопросы и давая ценнейшие советы. Царица Савская убедилась в мудрости и богатстве Соломона. Ее поразила невиданная роскошь дворца, залы со стенами, выложенными кедровым деревом, нарядные занавесы, золоченый трон из слоновой кости и несметное множество драгоценной посуды. Во время одной из бесед она сказала с восторгом: «Верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей. Но я не верила словам, доколе не пришла и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано. Мудрости и богатства у тебя больше, нежели я слышала». На прощание царица Савская подарила Соломону разнообразные сокровища, в частности сто двадцать талантов золота, он же ответил ей не менее богатыми дарами.

Приведенная легенда послужила отправной точкой для создания целого букета сказаний, причем некоторые из них – весьма почтенного возраста. Так, в Евангелиях царица Савская обозначается, в полном соответствии с иудаистской традицией, как царица Юга: «Царица Южная восстанет на суд с людьми рода сего и осудит их, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой…» (Лука, II, 31).

Однако образ царицы, сохраненный памятью древних евреев, скорее отрицательного свойства: она представляется колдуньей. В Книге Эсфирь, составленной к концу VII в. до н. э., автор, почерпнув известия о царице Савской из более ранних восточных источников, дает далее волю своему воображению. Соломон, царь над птицами, дикими зверями и демонами, вызывает к себе удода, только что вернувшегося из дальних странствований. «Посетил я, – повествует удод, – некую страну, чья столица по названию Китор находится на Востоке, в недрах которой сокрыто великое множество слитков из чистого золота, а что до серебра, то оно, подобно пыли, рассыпано по улицам… И видел я женщину, которая страной этой правит. Зовется она царица Савская». Удод вновь пускается в путешествие, чтобы передать царице приглашение Соломона. Царица должна предстать и преклониться перед царем Израиля, иначе Саба, ее страна, будет разрушена. Правительница отправляется в путь и наконец прибывает в Иерусалим – вместе с кораблями из ценных пород дерева, украшенными жемчугами. Соломон уже ожидает ее в своем хрустальном дворце. Царь в нетерпении: он слышал, что у его гостьи есть один недостаток – очень некрасивые ноги. Но как это проверить? Соломон придумал хитрость: он приказал сделать пол в приемном зале стеклянным, налить под него воды и пустить рыб. Царица, думая, что перед ней вода, приподняла подол своего платья – и открыла ноги, заросшие волосами. «Твоя красота – женская, но волосатые ноги приличествуют скорее мужу!» – восклицает Соломон, устрашенный этой женщиной, которая, смешивая половые признаки, нарушает порядок, установленный природой. Рассерженная и униженная царица покидает Иерусалим, а Соломон, желая загладить свою вину, посылает за ней вдогонку скорохода с подарком – порошком для удаления волос. Скороход не вернулся.

Встреча двух царственных персон позднее пленяет собой и средневековое воображение: она как бы предвещает пришествие волхвов к колыбели Спасителя, посещение Соломона царицей Савской служит прообразом церкви язычников, смиренно склоняющей свое чело перед Церковью Христовой. В иллюстрациях в «Саду наслаждений» Хохенбурга (XII в.) признание царицей Савской Соломона своим сюзереном прямо соотносится с прибытием волхвов. Обремененные золотом, драгоценными камнями и благовониями, они входят в Иерусалим – точно так же, как много столетий тому назад в него входила царица. В сцене венчания Пресвятой Девы царица Савская занимает место рядом с Соломоном – как раз симметрично фигурам Марии и Христа.

Мусульманская традиция всего лишь вторит библейской. Дивно мудрый царь Сулейман (под таким именем в мусульманских текстах фигурирует Соломон) набирал свои войска среди людей, джиннов и птиц. Удод, который всегда был тут как тут, докладывает государю на ухо самые достоверные сведения из Сабы: «Как стало мне доподлинно известно, Сабой правит женщина, женщина эта – царица страны, она, царица, несказанно богата, у нее – великолепный трон, который и описать-то невозможно. До меня также дошло, что царица и народ ее поклоняется Солнцу, а вовсе не Аллаху! Демон сбил их с пути истинного и толкнул на этот!» Сулейман через удода вызывает ее к себе, и она прибывает. «Сделайте этот трон ее (нужно думать, перенесенный по воздуху) для нее неузнаваемым», – приказывает он джиннам накануне аудиенции, – и Мы увидим, на верном ли она пути или среди тех, кто с него сошел». Как только царица входит, он спрашивает ее: «Таков ли твой трон?» – «Мне кажется, – отвечает она, – что это он и есть. Нас просветили, и теперь мы Богу покорны». Ранее она была совращена, поклонялась не Аллаху и была среди неверных. Вступая в зал, глядя на его подобный водной глади пол, царица подумала, что перед ней водоем, и, невольно приподняв полы платья, обнажила свои икры. На этот жест Сулейман заметил: «Наш дворец – из хрусталя, и пол его гладок». – «Господи, – воскликнула она, – ранее я была виновна, но ныне, вместе с Сулейманом, я покорна Аллаху, Господу Миров!» (Коран, сура 27 «Муравьи», 45). Коран, таким образом, подчеркивает первоначальное нечестие царицы и последовавшее обращение ее в единобожие.

Йеменские историки усматривают в Билкис (таково арабское имя царицы Савской) одну из трех химьяритских цариц, известных по их родословной, а также по имени их супругов – Билкис, дочь одного из царей Химьяра. Когда подошла пора замужества, она столкнулась с серьезной проблемой: ни один из равных ей по рангу претендентов на ее руку не соответствовал ее моральным требованиям – несомненно, очень высоким. Тогда она, собрав вокруг себя пышную свиту из своих благородных слуг, направляется к Сулейману. Убедившись, что слава о его мудрости и доброте не пустые слова, она открывает перед ним свое сердце. Сулейман посоветовал ей выйти замуж за одного из ее благородных слуг из рода Бата, и она последовала совету царя. Царствуя над Йеменом через своего протеже, Сулейман послал туда легион джиннов, дабы они для него, царя Израиля, возвели дворец. Они старались, как могли, но едва до слуха этих скромных тружеников донеслась весть о кончине их господина, они, так и не закончив порученную им работу, разлетелись кто куда. История добавляет, что у Билкис и зу-Бата не было наследника.

Кем была эта легендарная царица, героиня одного из самых захватывающих библейских сказаний? Нигде в Южной Аравии не было найдено ни одной надписи царицы Савской; даже в Ма'рибе, столице ее царства, – Марйаб (в местном произношении), откуда и произошло его нынешнее наименование, – не удалось обнаружить ничего подобного. В связи с этим, естественно, встает вопрос: кто, собственно, посещал царя Соломона в Иерусалиме, чтобы восхититься его мудростью и задать ему несколько загадок?

Можно предположить, почему царица Савская собралась в гости к Соломону. Торговый путь, именуемый Дорогой благовоний, по которому жители Савского царства вывозили свои товары в Египет, Сирию и Финикию, шел вдоль Красного моря и пересекал территории, подчиненные Израилю. Поэтому благополучное продвижение караванов зависело от доброй воли Соломона. Царица Савская, скорее всего, приехала с чисто практической целью: щедрыми дарами и обещанием доли в прибылях склонить израильского царя к заключению договора о дружбе.

Но народная фантазия обошла молчанием характер визита и придала ему романтическую окраску. Абиссинская Кебра-Нагаст, или книга «Слава царей», в деталях рассказывает о том, как царицу (абиссинцы зовут ее Македа) соблазнил Соломон. Пораженный яркой красотой царицы, он воспылал к ней страстью. Но гордая царица не отвечала Соломону взаимностью. Тогда влюбленный царь пошел на хитрость. Он приказал своим слугам угостить Билкис очень вкусной, но очень соленой едой. Ночью, измучившись от жажды, царица выпила воды, которую Соломон предусмотрительно приказал поставить рядом с ее постелью. В этот момент вошел Соломон, обвинил гостью в том, что она присвоила его имущество, и на этом основании заставил ее уступить его домогательствам. На следующий день царица покинула Иерусалим, а вернувшись домой, вскоре родила сына. Когда принц повзрослел, он сам отправился в Иерусалим и в конце концов вернулся обратно на родину, принеся с собой Ковчег завета, который он и его компаньоны украли из Храма. Звали его Менелик I. Эфиопы по сей день утверждают, что именно от него происходит династия эфиопских царей-негусов.

Так подлинный Моисеев Ковчег завета якобы оказался в Аксуме. Он стал величайшей святыней абиссинцев, и никто из живущих не имеет права его увидеть. Во время праздника Москал, в честь окончания поры дождей, выставляется для всенародного обозрения копия Ковчега.

«Счастливая Аравия» – так называли страну загадочной царицы античные авторы. Начиная с VII в. до н. э. в городах Восточного Средиземноморья и Двуречья египтяне, сирийцы и персы принимают грузы благовоний, доставляемые караванами из Южной Аравии. Ассирийцы, а вслед за ними и евреи, употребляют ладан и мирру в религиозных обрядах, и появление в их странах маленьких алтарей кубической формы для воскуривания фимиама – явное следствие моды на эти благовония. В Элладе поэтесса Сапфо впервые по-гречески называет мирру, шафран и восточную корицу. Греции архаического периода уже известен целый словарь терминов, относящихся к области обоняния, парфюмерия обогащается новыми экзотическими товарами.

Геродот, прибывший в Вавилон около 450 г. до н. э., был изумлен популярностью ладана и записывает связанные с ним истории, подчас явно фантастические. В Аравии даже от самой земли исходит, по его словам, пленительный, исполненный восхитительной нежности запах. По Геродоту, Йемен – некое мистическое пространство, на котором нет иной растительности, кроме ладана, киннамома да еще носителя особой смолы, называемой леданон. Впоследствии античные авторы становятся для европейцев главным источником знаний о Южной Аравии. Теофраст, выдающийся географ III в. до н. э., передает известие о том, что деревья, несущие смолу ладана, произрастают в Сабе, в Хадрамауте, в Катабане и в Ма'ине.

Слухи порождают зависть и вожделение. Завоевание этих стран было пределом мечтаний Александра Македонского. Проект остался, правда, всего лишь проектом. Но – только из-за смерти его автора, последовавшей в 323 г. до н. э. Значительно позже уже Октавиан Август, в свою очередь, пытается наложить руку на родину благовоний, разрушить ее монополию на торговлю ароматическими смолами и добраться в конце концов до тех мест, где они добываются. Экспедиция, снаряженная им в 26–25 гг. до н. э., была вынуждена всего через шесть месяцев вернуться ни с чем, если не считать некоторого ознакомления с регионом. Римляне, впрочем, прокладывают туда и иные пути – морские. Они стремятся освоить порты Хадрамаута, превратив их в базы снабжения, и поставить под свой контроль торговые пути по Красному морю и западной части Индийского океана. Однако старые хозяева посреднической караванной торговли и не думают от нее отказываться: в бесплодной стране, лишенной каких-либо источников богатства, постепенно сосредоточиваются арабские бедуинские племена, и, наконец, обширная территория на плоскогорье (в Высоких Землях) Йемена объединяется в составе княжества Химьяр.

Первые достоверные сведения об этой стране были собраны лишь в Новое время. Путь к сабейским тайнам был труден. Можно подумать, что первых исследователей преследовал какой-то рок.

В 1761 году Карстен Нибур, известный специалист по дешифровке клинописи, по поручению датского короля выехал с четырьмя сопровождающими в Йемен. Там в течение нескольких месяцев погибли два члена этой экспедиции. Не доехав всего лишь 100 километров до столицы, экспедиция вынуждена была вернуться. Ее участники отплыли в Индию. В пути умирает третий, а в Бомбее – четвертый исследователь. Карстен Нибур остался один. Однако он считал, что никого не должна пугать смерть его товарищей и не следует отказываться от мысли об экспедиции в Аравию.

В 1802 году 35-летний ольденбуржец Ульрих Яспер Зеетзен, медик и естествоиспытатель, совершает путешествие через Сирию и Палестину в Аравию. В 1809 году он посетил Мекку и Медину. В 1810 году держит путь из гавани Моха в центр внутреннего района Йемена – Сану. Но по пути в Сану Зеетзен умер. Возможно, что он был отравлен. В те времена казалось совершенно невозможным, чтобы иноземец, безбожник мог посетить без риска для жизни эти места, а в особенности что-либо искать там.

В 1843 году фармацевт, француз Том Арно, интересующийся пряностями царицы Савской, первым из европейцев проник в ее легендарную столицу Ма'риб.

В 1869 году французский ученый Жозеф Галеви, специалист по древним языкам и письменности, также отправился в Йемен. Парижская академия наук поручила ему изучить там сабейские надписи. Но Галеви прибыл туда не как европеец. Переодетый в одежду бедуина, он тайно проник в эту страну. После утомительного 300-километрового путешествия пешком под жгучим солнцем он достиг наконец Ма'риба. Там он успел скопировать 686 надписей на развалинах различных построек. Это были не только сабейские надписи, но и образцы до того времени неизвестного минейского языка. (Несколькими десятками лет позже Олбрайт указал на сходство южноаравийских языков с языком Библии, то есть языком Моисея и Синая.) В 1872 году Жозеф Галеви сообщил пораженным ученым о своем путешествии в Ма'риб. Но о царице Савской он ничего не знал.

Пример Галеви натолкнул Эдуарда Глазера из Богемии на мысль повторить его поездку. Сначала Глазер изучает в Праге арабский язык. В 1883 году он в одежде бедуина достигает Саны, расположенной на юго-запад от Ма'риба. Начав свое путешествие в Сане, он в течение нескольких лет осматривал руины таинственных городов Южной Аравии и прибыл, наконец, в Ма'риб. Глазер – человек необыкновенно искусный в обращении с бедуинами, отличавшийся личной храбростью – сумел завоевать доверие сынов пустыни, которые по натуре своей осторожны, недоверчивы и фанатичны, и отправился в Сану и Ма'риб на поиски надписей. После четырех длительных поездок Глазер вернулся в ошеломленную Европу с богатым собранием надписей, древних арабских манускриптов и отрывков из текстов на различных диалектах.

После Первой мировой войны в Йемене начинаются уже масштабные археологические работы. В 1927–1928 годах немецкий археолог и этнограф Карл Ратьенс вместе со своими коллегами совершает первую поездку в Южную Аравию. Вторая поездка, в 1931 году, приводит его в Сану, где за два поколения до него побывал Глазер. В 1934 году состоялась третья, а в 1937 году – четвертая поездка Ратьенса. С необычайно богатыми археологическими трофеями возвращается он домой. Его обширные строго научные доклады были опубликованы в Гамбурге в «Сообщениях Музея этнографии» – «Сабеика». В частности, Карл Ратьенс сообщил о знаменитой плотине Ма'риба. Построенная в VIII в. до н. э. плотина позволила превратить пустыню вокруг Ма'риба в цветущий сад. Однако несколькими веками позже она разрушилась, и Ма'риб снова превратился в пустыню.

В 1949 году ученые из «Американского фонда по изучению истории человечества» попытались получить разрешение правительства Йемена на проведение археологических исследований и раскопок в Ма'рибе. Такое разрешение было дано. Соседние с Йеменом государства также согласились на раскопки. Американцы готовились. Они намеревались затмить результатами своей работы все имевшие здесь место ранее археологические открытия.

В феврале 1950 года американцы с тринадцатью доверху нагруженными грузовиками прибыли в южноаравийский порт Мукалла и начали свою поездку по Аравии. Руководителем экспедиции стал молодой ученый Вендель Филиппс, в ней также принимал участие президент фонда, известный языковед Вильям Ф. Олбрайт. Никто из них не знал, что им предстояло найти.

Первое их впечатление о стране – это пауки. Пауки длиной от 19 до 22 сантиметров, круглые, толстые, с волосатым телом и ногами, толстыми, как спички, но почти вдвое длиннее. «Они нападали на нас стаями», – рассказывал Филиппс, который видел, как такой паук разорвал на части огромную саранчу. «Против таких громадин обыкновенные хлопушки оказались бесполезными, – продолжал Филиппс. – Я всегда боялся, что они просто-напросто вырвут у меня из рук хлопушку и ударят по моей же голове». Единственным возможным оружием против таких огромных пауков, по его мнению, был револьвер. Их можно только застрелить!

Конечно, здесь он несколько преувеличивал. Однако огромное количество насекомых в Южной Аравии объясняет, например, почти полное исчезновение там папируса. «Здесь нельзя даже положить книгу, – пояснял Олбрайт, – без того, чтобы в течение нескольких дней на ее страницах не появилось больших дырок». К этому следует добавить полное равнодушие арабов ко всей древней письменности из «времен неведения», то есть письменности населения Аравийского полуострова до появления Корана. Даже великие арабские ученые Средневековья мало занимались рукописями своих предков или надписями на памятниках.

В течение всего июля 1951 года грузовики американцев приходили в Ма'риб. Они привезли целую мастерскую для ремонта автомобилей, генераторы для электростанции, полевой лазарет, оборудование для кино– и фотолаборатории, холодильники, медикаменты и питание. Поездки через пустыню и по горам – далеко не простое дело. Сначала Филиппе послал в Ма'риб только самых нужных людей: специалиста по надписям доктора Джамме, врача, переводчика, фотографа и кинооператора, а также шоферов грузовиков.

Американцы смело взялись за дело и с помощью рабочих, нанятых среди местного населения, в течение нескольких месяцев раскопали в песках недалеко от Ма'риба храм овальной формы 350 метров в окружности – храм Билкис. Откопали остатки изящного зала с колоннами и большой постройки с восемью высокими пилястрами. На внутренней стене храма ученые обнаружили 64 вырезанных в нише ложных окна, украшенных решетками и расположенных в один ряд.

Археологические изыскания вскоре прервались более чем на двадцать лет. Только в 1974 году правительство Демократической Республики Йемен доверило проведение раскопок в Шабве, древней столице Хадрамаута, французской экспедиции. С тех пор там плодотворно работают археологи из разных стран – немцы, итальянцы, русские, арабы. Но знания об этой удивительной стране накапливаются очень медленно.

Агатархид Книдский, знаменитый александрийский грамматист, так описывал сабейцев и их землю: «Сабейский народ, в Аравии среди прочих самый значительный, живет в полном довольстве, даже в роскоши, во всех смыслах этого слова. Их земля для жизни производит все то, что и наша. Сами они – люди видные. У них несметные стада скота. Благоухание, разлитое по всему их побережью, доставляет прибывающему к ним блаженство дивное, несказанное. Проистекает же это благоухание оттого, что на морском побережье – великое множество бальзамических тополей, коричных деревьев, иных ароматичных растений, которые представляют собой, на корню, радостное зрелище».

Сказочное описание вполне типично для эллинских географов. Очевидно, они мало что знали об «Аравии каменистой» и «Аравии пустынной» (это уже римские географические термины) с их морями песка и огромными пространствами, покрытыми мелким камнем. Однако в рассказах тех, кто торговал с «Аравией счастливой», верно отображено своеобразие йеменских гор, самых высоких на всем Ближнем Востоке.

Южноаравийский ландшафт поражает своей мощью. Горная гряда, которая тянется тысячу километров с севера на юг параллельно впадине Красного моря, – один из самых больших рифтов Аравийско-Африканской плиты. Она состоит из ряда вершин, многие из которых превышают 3000 метров над уровнем моря. Расположенные за этим хребтом высокогорные плато – местности с весьма оригинальной природой. Впадины на высоте 2000 метров, испещренные плодородными отложениями, чередуются с совершенно голыми каменными гребнями. Горы с остроконечными вершинами со всех сторон сторожат огромную равнину. На каждой горе расположена превращенная в настоящую крепость деревня. Со стороны ли моря или со стороны суши, с севера ли или с юга, с востока ли или с запада – со всех направлений непрерывно и неуклонно повторяется все та же картина: словно чья-то таинственная и всемогущая рука пустила вверх струю огромных камней. На громадной высоте, за облаками, эта струя навеки застыла, образовав нерушимые крепостные стены, башни, бастионы, редуты. Здесь ничто не меняется. Равнина покрыта серыми камнями, горные склоны – угрюмыми скалами. И это – раз и навсегда.

Точно так же наличие воды предопределило раз и навсегда местоположение деревень, отдельных домов, садов, огородов и самой древней столицы. Караванные маршруты проторили горные тропы, существующие по сей день. И веками, тысячелетиями верблюды темной горной породы медленно вышагивают по ним, образуя на склонах красивую движущуюся кайму черного цвета. На западе могучий массив возвышается над низменностью Тихама, самой безжизненной частью Йемена. Эта приморская пустыня – у воды, но без воды – практически лишена растительности: лишь изредка попадаются отдельные пальмы да акации. Верхняя Тихама (на севере), правда, менее засушлива: она худо-бедно орошается несколькими нисходящими на нее с гор вади. Восточные горы Йемена постепенно снижаются к пустыне Рамлат ас-Саб'атайун, которая является продолжением знаменитой и ужасной Руб'аль-Хали. Пустыня эта, с характерными только для нее строго ориентированными рядами дюн (они «выстроены» с северо-востока на юго-запад), простирается вплоть до приграничной с Хадрамаутом зоны. Ее пересекает один-единственный водный поток, образуемый двумя вади – вади Джауф и вади Хадрамаут. Последний, вместе со своим продолжением – вади Василах, впадает в Индийский океан.

Горы Йемена – наиболее «влажная» часть Аравийского полуострова. Западный фасад гор, исхлестанный юго-западными муссонами, и их южные склоны получают такое количество осадков, что иной раз их годовая норма превышает 500 миллиметров; а местами она может достичь и 900 миллиметров. Вот это и есть «зеленый Йемен», самое сердце «счастливой Аравии». Год там делится примерно на два сезона: с марта по август – влажный сезон, с характерными для него ливнями во второй половине дня; зимой – сухой сезон. В некоторые годы бывают два сезона дождей, разделенные двухмесячным перерывом или ослаблением: первый длится с марта по апрель, второй, более обильный, – с июля по август. На высокогорье желтоватые земли, по которым в конце зимы гуляют пыльные вихри, после апрельских дождей оживают и сплошь покрываются зеленью.

Этот резервуар, роль которого исполняют йеменские горы, распределяет свои водные богатства по обе стороны от легко различимой черты водораздела. На востоке, на высоте примерно 2000 метров, образуются большие бассейны, которые питают собой вади, сбегающие по склонам к восточной пустыне. Самый крупный из них, бассейн вади Зана, занимает площадь около 8000 квадратных километров. На его восточном берегу – Ма'риб, столица древней Сабы.

На высоких плато, что к юго-западу от Саны, горные гребни разделяют плодородные впадины, а вулканы окружены застывшими потоками лавы. На равнинах земляные насыпи соседствуют с полями, огороженными каменными стенками, которые удерживают на них как дождевую воду, так и почву – от вымывания. На горных склонах, ограничивающих долину, располагаются террасы под сельскохозяйственными культурами – террасы, возведенные и поддерживаемые упорным трудом. Коричневые или цвета охры зимой, покрытые зеленью во влажный сезон, они служат полями, на которых выращиваются сорго и твердые сорта пшеницы, причем иногда, в зависимости от количества осадков, с них собирается и по два урожая в год. В целом же долина с марта по август являет собой картину буйно цветущего сада. Для поддержания столь привлекательного пейзажа требуются постоянные усилия всего многочисленного населения долины.

Здесь занятие земледелием – древняя традиция. Уже в эпоху неолита долина Зана благодаря благоприятным климатическим условиям была заселена довольно густо: археологи распознали здесь древние террасы, а также обнаружили следы животноводства. В эпоху бронзы поселения множатся, особенно вдоль дорог, связывающих пустыню с Красным морем. Наиболее крупные из них, площадью более чем в 10 тысяч квадратных метров, занимают господствующее положение относительно мелких, рассыпанных по всей местности.

Деревни на плоскогорьях являют собой скопище домов, которые обступают со всех сторон незастроенное срединное пространство. В обычном доме – две овальные комнаты, которые, сообщаясь между собой, имеют, каждая в отдельности, выход во двор. Есть и дома не совсем обычные – со множеством комнат и внутренних помещений, с монументальным входом. Видно, статус их обитателей был выше, чем у их соседей. Все эти строения представляют собой, при взгляде на них с высоты птичьего полета, кольцо. Оборонительное кольцо, препятствующее вторжению извне. Любое поселение, большое или малое, оказывается автономной замкнутой единицей.

В сорока километрах от Ма'риба – устье вади Кавках, несколькими километрами ниже – вулканический комплекс Сирваха, потоки застывшей лавы которого достигают ворот Ма'риба. Над котловиной Сирваха и в наши дни высится одноименный с ней древний город. Важный оплот сабейцев, и поныне внушающий к себе почтение своими мощными крепостными стенами, Сирваха включает в себя руины храма овальной конфигурации, посвященного богу Альмакаху. На внутренней каменной стене храма высечен один из самых значительных сабейских исторических текстов.

В его предместье на скальном выступе в VIII–VII в. до н. э. располагалось сабейское поселение Карн. Небольшой по размерам населенный пункт состоит из прилепившихся друг к другу, похожих один на другой домов и образует опять-таки овал, внутри которого, возможно, возвышалось святилище. На другом выступе – храм Вадда зу Масмаим, скромное здание которого включает в себя три внутренних святилища; к нему примыкает еще одно строение, обозначенное как «Самсара» (караван-сарай). В одном из помещений, помимо алтаря, предназначенного для возжигания ладана, археологи обнаружили разнообразную керамику и корзины, наполненные ладаном.

Примерно в десяти километрах выше Ма'риба вади Зана входит в ущелье Джебеля Балак. Крутые, почти отвесные и лишенные какой-либо растительности склоны ущелья как бы нависают над вади, ширина которого не превышает здесь 600 метров. Вырвавшись из теснины, Зана, уже не встречая сопротивления, на огромной равнине Ма'риба расширяет свое ложе, проходящее по окраине пустыни Саб'атейн на высоте 1200 метров.

Достигнув Ма'риба, вади попадает в совсем другую среду. Здесь очень сухо: дождей за год выпадает не более 100 миллиметров. Случаются и годы (например, 1985-й), когда осадки не превышают 20 миллиметров. Редкие дожди могут выпасть лишь в июле-августе, а потому водоснабжение в основном зависит от объема воды, поступающей из глубинных районов страны, с Йеменского высокогорья. Оттуда воды вади низвергаются сквозь обнаженные известковые горизонты, унося с собой землю и каменные глыбы, а затем с этим «грузом» обрушиваются в гигантские ущелья. Одно из них, рассекающее Джебель Балак, служит своеобразной воронкой, сквозь которую дважды или трижды в год на равнину изливается внезапный, вызванный ливневыми дождями в горах паводок – «сейль» по-арабски.

Предвестья половодья постепенно появляются и внизу, на окраине пустыни: еще задолго до него небо заволакивается обложными, скрывающими горизонт тучами, затем принимаются дуть неистовые ветры, идут ливни; перед наводнением слышен далекий и какой-то странный храп или хрип. И вот в вади показывается вода, она медленно продвигается вперед, вспениваясь на прокаленной солнцем гальке. Это еще не волна, а всего лишь предвестница первой волны. За ней наконец идет и сама волна – желтоватая от грязи, несущая в себе вырванные здесь и там растения.

Сам паводок продолжается недолго. Если он начинается днем, то к вечеру вода достигнет пика высоты – в 2,5 метра. Потом ее уровень резко упадет, к утру наводнение закончится. Но пока оно продолжается, волны вырывают деревья с корнями, подмывают берега, захватывая с собой и землю, и камни, и валуны, и даже скалы. Они сносят земляные дамбы, затопляют прибрежные поля, уничтожают запасы кормов. Горе постройкам, расположенным слишком близко от берега: им не выстоять перед напором воды! Горе разбредшимся по лугам стадам, горе крестьянам, застигнутым паводком на полях: они будут унесены потоком. Горе этим полям, не защищенным достаточно высокими и прочными насыпями: плодородная почва с них будет смыта. Если паводок обычный, то по вади проходит вода со скоростью 400 кубических метров в секунду, а если очень сильный – до 1500 кубических метров в секунду. После него даже окрестная пустыня являет собой картину разорения, хотя разорять там вроде бы нечего.

Гениальность крестьян древней Аравии в том, что они сумели поставить себе на благо мощь такой стихии. В течение тысячелетий они учились – и научились – «ломать волну», а затем удерживать воду простыми запрудами. Первоначально свои опыты они производили там, где на простор из теснин выходили сравнительно небольшие вади, поступление воды из которых не превышало нескольких кубометров в секунду. Им были известны те места ската, где вода задерживается, возможности местности относительно устройства полей и садов; им были хорошо известны и извилины реки, где они могли бы сравнительно легко соорудить водохранилища. Они научились пускать потоки в заданном направлении на заранее подготовленную площадь и управлять ими посредством щитов из дерева и камня. Таким образом, они обеспечили отвод большой части воды в зоны орошения, где оседали мельчайшие – и наиболее плодородные – частицы ила.

Этот долгий период ученичества охватил по меньшей мере IV и III тыс. до н. э. Затем крестьяне принимаются за обуздание потоков все более могучих и за орошение площадей все более обширных.

Решение непростой задачи предполагает организацию направляемой на орошаемые земли водной массы, то есть управление паводком. Настойчивость сабейцев позволяет им ежегодно, а иногда и не раз в году, возобновлять орошение полей без значительной перестройки ирригационной системы. Проблема состоит в том, как направить могучие потоки, внезапно устремляющиеся по широкому руслу вади, на предназначенные заранее земли. Противостоять паводкам способны лишь каменные сооружения. И вот в руслах, остающихся сухими большую часть года, возводятся мощенные щебнем волноломы, которые укротят бешеный напор низвергающейся с заоблачных высот водной массы. За ними встают длинные, отчасти каменные, отчасти глинобитные, стенки, между которыми разделенные струи устремятся к намеченным пунктам.

Недавно в Ма'рибе были обнаружены монументальные гидротехнические сооружения. Самое древнее из них – шлюз, датируемый второй половиной III тыс. до н. э. В начале же II тыс. до н. э., то есть спустя несколько веков, выше по течению возводится еще один шлюз. Оба следуют одной и той же модели: это прежде всего длинные каменные молы (в первом случае их три, во втором – четыре), расположенные параллельно и на расстоянии один от другого в 3–4 метра. Их головы, ориентированные навстречу волне, тщательно закруглены, а их хвостовая часть продолжена массивами каменной кладки. Молы соединены каменными гребнями водослива, снабженными пазами, которые достаточно широки, чтобы по ним «ходили» подъемные щиты из дерева. Примыкавшие к молам земляные насыпи давно уже исчезли. Удивляет качество каменной кладки – каменные блоки старательно обтесаны и плотно пригнаны один к другому, они искусно соединены между собой посредством штырей и гнезд.

Позади этих сооружений – водораспределительные каналы, проложенные в грунте. Сначала тянутся главные каналы шириной от 7 до 8 метров. Они заканчиваются большими каменными затворами, снабженными вертикальными желобами, по которым поднимался и опускался заградительный щит. Вслед за главными – каналы более узкие, ведущие к распределителям. Распределители представляют собой довольно простые конструкции со множеством отверстий, которые могут разновременно или одновременно открываться и закрываться. Вода должна достигать полей со скоростью не слишком большой (чтобы не размывать насыпей), но и не слишком малой (чтобы успеть равномерно разнести по всему полю плодородные частицы ила). Через равные временные промежутки посредством дренажа из каналов отводится вода на начало, то есть на относительно приподнятый участок, орошаемого поля. Ограниченное множеством оросительных желобов поле принимает четырехугольную, иногда даже квадратную форму.

Однако ил, источник богатства, одновременно оказывается и источником серьезных технических проблем. Поля вместе с водой получают изрядное количество песка и грязи, вследствие чего их уровень, естественно, поднимается – со средней скоростью 0,7 сантиметра в год или, по меньшей мере, 70 сантиметров в столетие.

Последствия подъема грунта многочисленны. Город Ма'риб вынужден был бороться с ними постоянно. Западный вал, что напротив плотины, несмотря на наличие крепостной стены, насыпался все выше и выше несколько раз. Относящийся примерно к IX в. до н. э. храм Бар'ана мало-помалу оказался в окружении наносов со всех сторон, но в наиболее угрожаемом состоянии находился все же передний двор. Ворота надстраивались, но, несмотря на все усилия, были завалены наносами сверху. Очевидно, для того чтобы противостоять им, с северной и с западной сторон храма в III в. до н. э. была воздвигнута кирпичная стена толщиной в три метра; на втором этапе строительства она была укреплена тремя четырехугольными башнями. Святилище Махрам Билкис подвергалось подобной же опасности: его овальные стены время от времени надстраивались. В оазисе ил постепенно погребал под собой целые хутора и фермы: в ходе недавних раскопок то здесь то там выходили на белый свет кирпичные стены. Целая деревня также исчезла и в вади Байхан. Там эрозия почвы постепенно высвобождает из-под земли совершенно неповрежденные дома IV в. до н. э., с их керамикой, комнатами и служебными помещениями.

Самые древние в Южной Аравии надписи восходят, по всей видимости, по меньшей мере, к VIII в. до н. э., однако обнаруженные в Йале и Райбуне фрагменты глиняной посуды, которые могли бы быть датированы X в. до н. э., несут на себе отдельные буквы, вдавленные в глину или нарисованные краской. Вероятно, не позднее X в. до н. э. возникает аравийская письменность – на основе алфавита, который имеет черты сходства с финикийским, но коренным образом отличается от него своим порядком.

Аравийский алфавит, состоящий из 29 согласных, окончательно оформляется к VIII в. до н. э. В ту эпоху тексты на нем пишутся либо справа налево, либо слева направо. Первое направление было преимущественным, и оно окончательно вытесняет второе к VII в. до н. э. Хорошо отличимые одна от другой буквы этого алфавита отвечают определенным эстетическим нормам. Нормы эти становятся подлинным каноном в эпоху господства Сабы над Южной Аравией. В надписях говорится о завершении строительства общественных сооружений или частных зданий, о жертвоприношениях, в них излагаются царские указы, храмы посредством их фиксируют размежевание полей и угодий, оповещают о порядке культовых обрядов.

Ныне науке известно около 15 тысяч надписей, но это огромное число, очевидно, составляет лишь ничтожную часть от общего объема письменных документов южноаравийской цивилизации. Отсутствуют своды законов, отсутствуют царские летописи, да и вообще какие бы то ни было исторические тексты. Отсутствует правительственная корреспонденция. Нет ни литературы, ни эпоса, ни поэм, ни гимнов. И все же, общее число дошедших до нас письменных свидетельств ставит южных аравитян в этом отношении намного впереди финикийцев, евреев, карфагенян или персов.

Примерно тридцать лет тому назад раскопки выявили еще одну категорию письменных памятников: письмена на очищенных от коры древесных ветвях, причем выполненные алфавитом, явно производным от канонического, но вместе с тем весьма от него отличным. Если бы не материал, на котором вырезаны эти письмена, можно было бы сказать, что они выполнены «беглым почерком». Позднее и помимо этих находок в Джауфе и Хадрамауте были обнаружены сотни текстов на пальмовых листьях. Черенки – 10–40 сантиметров в длину и 2–3 сантиметра в ширину – исписаны строками справа налево по продольной оси: на каждый приходится по десятку строк. Среди опубликованных текстов – и частная переписка, и всякого рода договоры, и долговые расписки, и списки лиц и целых кланов. Все они относятся к той или иной стороне сельской жизни, причем их так много, что из них можно было бы составить целые библиотеки. Ведущиеся раскопки позволяют надеяться и на открытие государственных архивов.

В Южной Аравии имелось четыре основных языка. В надписях шире всего представлен сабейский язык. Первоначально он был языком лишь племени Сабы, обосновавшегося в Ма'рибе и в его окрестностях. В ходе сабейских завоеваний осуществлялась и «языковая экспансия»: по-сабейски заговорили и иноплеменники. Однако с IV в. до н. э. это языковое пространство сужается, так что к концу столетия по-сабейски говорили лишь в областях Ма'риба и Саны. Язык минейских торговцев (откуда его второе название – минейский) получил распространение во всех их колониях, разбросанных по всей Северной Аравии до самого Египта. Он исчез вместе с царством Ма'ин (отсюда – «минейский») к I в. до н. э. В царстве Катабан, то есть во всем юго-западном Йемене, в употреблении был катабанийский язык, представляющий немалые трудности при дешифровке. Что касается хадрамаутского, то на нем говорил весь восток страны, язык этот зафиксирован в трех-четырех сотнях текстов. Языки эти очень трудно между собой различать, поскольку остаются неизвестными их фонетика и произношение. При полном незнании гласных и удвоений согласных приходится довольствоваться условным чтением.

Так что же это такое – Саба? Царством Саба называют объединение племен, выработавших общий язык, общий религиозный культ и некоторые общие учреждения. Сабейский язык, сравнительно с другими аравийскими языками, значительно ближе к современному арабскому, чем к древнеэфиопскому. Он запечатлен в монументальных южноаравийских надписях по крайней мере начиная с VIII в. до н. э. и оставался письменным довольно долго – до IV–V вв. н. э. Сабейский язык к тому же в наибольшей степени документирован: более шести тысяч надписей. Правда, наиболее древние южноаравийские надписи очень фрагментарны: самые короткие из них состоят всего из нескольких слов, а самые длинные – не более чем из десятка.

Где находятся первые сабейские надписи? Прежде всего в оазисе Ма'риб, где и находилась колыбель сабейской цивилизации. Затем – на окружающих его высотах Джебеля Балака и Амуда. Потом – вдоль вади Зана вплоть до Сирваха и в притоках этого вади, особенно в вади Йала.

Первые упоминания о Сабе встречаются в очень кратких надписях. Они, например, гласят: «Такой-то, мукарриб Сабы». Это значит: государь запечатлевает для потомства факт постройки или освящения того или иного сооружения, того или иного монумента. Саба никогда не обозначается словом, указывающим на племя или на царство. Стержнем, на котором крепятся все составляющие элементы этой общности, своеобразного политического союза, служит культ Альмакаха: каждый из коллективных членов сабейской общины ведет свое происхождение от этого божества, а все вместе имеют общий пантеон. Совместное упоминание в надписях Сабы и Альмакаха прямо указывает на Сабейское государство, первым представителем которого выступает царь.

Первые сабейские государи носят титул мукарриб – «тот, который собирает, объединяет». Обладатели этого титула заявляют претензию на господство над всей Южной Аравией. Он был предметом вожделений и соперничества: соседние государи пытались присвоить его, и иногда им это удавалось. Все же на протяжении двух столетий (VII–VI в. до н. э.) этот титул принадлежал исключительно сабейским царям.

Титул мукарриба не содержит в себе указаний на абсолютную власть. И действительно, она не была таковой. Напротив, государь разделяет принятие решений с другими участниками обсуждения – со своими личными советниками, а также – со всякого рода другими «советами» и «ассамблеями». Особенно по вопросам орошения. Что касается сабейских городов, то они имеют над собой несколько руководителей – как своих, местных, так и назначенных царем.

Столица сабейского политического образования – Ма'риб. Город стоит в вади Зана, примерно в десяти километрах от выхода вади из теснины, в самом средоточии орошаемой долины. Здесь находилась резиденция мукарриба и «министров Марйаба», находящихся под его прямой властью.

В VIII в. до н. э. первые мукаррибы носят имена: Кариб'иль, Йаси'амар, Сумали, Замар'али и т. д. с эпитетом Байан, Ватар, Йануф… Только один из них хорошо известен: Йаси'амар Байан, сын Сумху'али. Он правит сначала единолично, затем, сохраняя за собой некоторое первенство, делит власть с Кариб'илем Ватаром. Известность государя, который царствовал так долго – возможно, более тридцати лет, вполне была в состоянии перешагнуть рубежи сабейской державы. Анналы ассирийского царя Саргона II (722–705 гг. до н. э.) упоминают об уплате дани царицей арабов Самси и Ита'амром Сабейцем после кампании, предпринятой против них около 716 г. до н. э.

Первые мукаррибы направляют работы по строительству – крепостной стены, храмов, гидротехнических сооружений; один из них руководит строительством даже домов – в городе Йала (в древности Хафари), расположенном в 35 километрах юго-западнее Ма'риба. Они также главенствуют на культовых церемониях, на пиршествах, при торжественном заключении договоров. Все заставляет полагать, что они утверждают и упрочивают свою власть проведением гражданских работ и военных акций.

В конце своего правления мукарриб Кариб'иля Ватар повелел высечь две надписи. Очень длинные, они покрывают лицевые стороны двух монументальных блоков, установленных в ограде храма Альмакаха в Сирвахе. В первой из них царь повествует о восьми победоносных походах, предпринятых за его долгое правление, продолжавшееся, предположительно, около пятидесяти лет. Он восхваляет себя за то, что установил сабейское владычество над сопредельными с Сабой пустынями. Его цель – установление контроля над всеми путями и тропками, по которым «караванные царства» ведут свою торговлю благовониями.

В этом предприятии у Сабы было два главных соперника. Прежде всего – Асван, к юго-востоку от Ма'риба. Это царство возникло в срединной части долины Марха. Местонахождение Асвана было исключительно удобным – между Хадрамаутом на востоке и Сабой на западе. Тут процветали и деревни, и многочисленные города во главе со столицей Йахирр. Цари Асвана раздвинули пределы своего царства к юго-востоку – вполне возможно, до самого Индийского океана. Присвоив себе в конце концов титул мукарриба, они стали претендовать на гегемонию в регионе. Их держава производила благовония – в первую очередь мирру.

Вторым соперником Сабы, на северо-западе, был Нашшан – ныне Байда («Белая»). Благосостояние этого города первоначально основывалось на бережливом использовании вод двух вади – Мазхаба и Харида, что и позволило ему развернуть широкое строительство вне своих крепостных стен. Начиная с VIII в. до н. э. он медленно распространяет свое влияние по долине Джауф на мелкие соседние государства, которые волей-неволей признают его верховенство. К тому же область Нашшана никак нельзя миновать на пути между Сабой на юге и Наджраном на севере. В самом деле, Джауф представляет собой огромную котловину протяженностью более чем в сотню километров и растянутую с северо-запада на юго-восток. Тот, кому принадлежал Джауф, мог пресечь движение караванов. Если бы Нашшану удалось утвердить свое господство над маленькими государствами Каминаху, Харам и Иннаба, он стал бы представлять действительную угрозу для сабейской гегемонии. Карта древней Аравии показывает совершенно ясно, насколько опасным была зажатость Сабы между ее могущественными соседями.

Свой первый поход мукарриб Ма'риба Кариб'иль направляет на юг Йеменского горного массива. Этот горный край плодороден, так как обильно орошается муссонными дождями. Царь здесь берет в плен восемь тысяч своих врагов, из которых предает смерти три тысячи.

Затем он направляется на юго-восток страны, к нынешнему вади Марха, и углубляется в земли Асванского царства. Развертываются ожесточенные бои: 16 тысяч убитых асванцев и 40 тысяч пленных. Множество городов разрушено, сельская местность опустошена, дома сожжены. Дворец асванского владыки, Мисвар, который размещался, скорее всего, в столице Хаджар Йахирре, срыт до основания, а все надписи, сделанные на находившихся в нем монументах, вывезены. Редко когда военная кампания демонстрирует столь непреклонную волю сильнейшего к уничтожению и истреблению. Однако поражение, нанесенное Асвану, далеко не полно, и потребуются еще две дополнительные карательные экспедиции, чтобы подчинить страну окончательно.

Третий поход приводит Кариб'иля на невысокие горы, что возвышаются над Аденским заливом. На северо-востоке гор – древний Дахас (ныне район Йафи), на севере – древний Тубани (нынешний вади Тубан). Оба они – владения Асвана. Достиг ли сабейский царь дельты Тубана, соседней с Аденом? Это возможно. Местечко Сабр подверглось такому неистовому разрушению, что остается только поздравить его жителей с избавлением от неминуемой гибели: они вовремя бежали, не захватив с собой из своего имущества ровно ничего… Впрочем, археологи ожидают от ныне ведущихся в городище раскопок дополнительных материалов для окончательного вывода. Общий итог этой третьей кампании – пять тысяч пленных, а четвертой, проведенной там же, – тысяча пятьсот.

Пятая и шестая кампании развертываются в Джауфе, в сотне километров к северу от Ма'риба: они имеют мишенью Нашшанское государство. Перед тем как вступить в войну, Кариб'иль пытается, как кажется, заручиться если не помощью, то, по меньшей мере, нейтралитетом таких городов, как Харам и Камна. Затем он сосредоточивает свои войска у входа в долину и овладевает Йасиллем (современным Баракишем). Продолжая поход, обходит Харам (нынешний Хирбат Хамдан) и останавливается у Каминаху (ныне Камна), откуда уже виден Нашшан – с расстояния менее чем в пять километров.

Прибыв туда, царь осматривает мощные фортификационные сооружения, обрамляющие город в форме четырехугольника и включающие в себя множество башен. Тогда он повелевает возвести вокруг города стену (это, несомненно, земляной вал), дабы голодом принудить его к сдаче. Традиционный прием, известный, к примеру, и Греции эпохи архаики. И действительно, после трехлетней осады Кариб'иль овладевает Нашшаном. После чего приказывает срыть крепостные стены, разрушить святилище и сжечь дворец Афрав.

Шестнадцатая строка надписи в Сирвахе гласит: «[Он] разрушил крепостные стены Нашшана с тем, чтобы не предавать сам город огню. Заставил его (царя Нашшана) разрушить свой дворец Афрав, возложил на город дань, от выплаты которой не были избавлены и священнослужители. Потребовал, чтобы те нашшаниты, которые не проявляют благочестия, были перебиты. Заставил Сумхуйафа и Нашшан принять в город колонию сабейцев и принудил их (Нашшан и его царя) воздвигнуть в городе храм Альмакаху».

Царь Нашшана Сумхуйафа, хотя и потерпел сокрушительное поражение, не был ни казнен, ни выслан. Что касается Кариб'иля, то он, чтобы сделать свою победу окончательной, повелевает разрушить городские укрепления, вводит в город свой гарнизон и сабейцев-колонистов. Он вознаграждает своих союзников из Каминаху и Харама, даруя им земли и шлюзы, бывшую собственность Нашшана. Наконец, он укрепляет соседний с Нашшаном город Нашк, вводит туда свои войска, размещает сабейцев-колонистов и возводит храм, посвященный Альмакаху.

Где велась седьмая кампания – трудно сказать. Может быть, в Тихаме, параллельной Красному морю равнине. Может быть, по ту сторону этого моря – на эритрейском побережье.

Восьмой (и последний) поход был направлен, вероятно, к северу от Джауфа. Обосновавшиеся вокруг Наджрана (ныне в Саудовской Аравии) племена были в значительной степени обессилены учиненным кровопусканием: 5 тысяч убитых, 12 тысяч пленных. Стоит еще упомянуть 200 тысяч голов захваченного сабейцами скота.

Эти цифры наверняка преувеличены, но тем не менее демонстрируют размах завоеваний. Огромные сельскохозяйственные территории разорены, целые племена перебиты или обращены в рабство. Пленники направлены на работы в строительстве или в сельском хозяйстве.

Осторожный правитель Катабана Варав'иль предпочитает союз с Кариб'илем и за это вознагражден им некоторыми территориями Асвана. Еще восточнее царь Хадрамаута делает аналогичный выбор, становясь на сторону Кариб'иля. Но с сабейской стороны этот союз представляется по меньшей мере странным. Разве не в Хадрамауте производится в больших количествах ладан? Разве Шабва не служит центром его сбора и дальнейшей транспортировки? Предпочел ли Кариб'иль союз войне или же отложил до лучших времен овладение этой обширной областью? За отсутствием подтверждающих документов ответить невозможно.

Завершив свои большие походы, Кариб'иль пожинает плоды одержанных побед. В большом храме в Сирвахе два каменных блока несут на себе длинную надпись, перечисляющую все осуществленные мукаррибом замыслы в сфере строительства. Теперь в его распоряжении большие трудовые ресурсы, которыми он маневрирует, перебрасывая, по мере надобности, от одной стройки к другой.

Текст упоминает прежде всего два города, укрепленные им: Баракиш и аль-Байда. Расположенные к западу и к востоку от Нашшана, эти два оплота контролируют вход и выход ко всем владениям побежденного царства.

Далее Кариб'иль посвящает себя работам в области гидротехники и ирригации – главным образом в окрестностях Ма'риба, где он расширяет орошаемые земли, сооружая в вади заградительные щиты и распределители воды. На новые территории и даже за их пределы он выводит колонии сабейских переселенцев. Побежденные города (как Нашшан) или только что основанные (как Нашк) получают каждый по контингенту сабейских колонистов. Помимо сабейцев, волна сабейской колонизации увлекает с собой и всякий люд, принадлежащий к другим племенам, но обосновавшийся в Сабе (среди такого рода «полусабейцев» немало торговцев). Эти инородцы, продвигаются даже далее, чем «чистые» сабейцы-колонисты. Одни из них обосновываются в вади Марха и в самом сердце вади Дура, и на склонах, ведущих к равнине Дарина; другие выбирают для новоселья высокие плоскогорья – к югу от Таизза, в окрестностях Саны, в том числе в горном массиве Наби Шу'айб. Третий поток миграции устремляется в сторону Хадрамаута. Там, в столичной Шабве имелось святилище Альмакаха – верный признак присутствия сабейцев или, в любом случае, выходцев из Сабы.

На берегах Красного моря сабейцы появляются в районе Хурейды и обучают там туземцев своему письму. Они появляются и на другом берегу моря: их присутствие в Эфиопии засвидетельствовано уже в эпоху Кариб'иля Ватара. Ученые предполагают, что сабейцев (в большинстве своем ремесленников и купцов) привлекли природные условия: по климату и характеру растительности эта часть Эфиопии очень сходна с Йеменом. Большинство переселенцев – из Ма'риба, другие пришли с той равнины, где стоит Сана. Как каменщики и каменотесы они используют приемы, завезенные с восточного побережья Красного моря. Так, одно из святилищ в Йехе (на юге Аксума) считается произведением их рук: архитектура, техника строительства, монолитные пилоны, карниз, украшенный зубчиками, – все это повторяет странным образом сабейские храмы той же эпохи.

Во всех этих районах сабейцы распространяют свой язык. К концу царствования Кариб'иля сабейский язык становится средством общения в очень значительной части Южной Аравии, он преобладает по всему периметру окружающих Йемен пустынь. Он проникает также в Эфиопию: несколько обнаруженных там текстов упоминают сабейские божества и одного из сабейских государей.

Как объяснить эти сабейские победы, следующие непрерывной чередой в течение полувека? Политическая ситуация была, конечно, для Кариб'иля благоприятна: раздробленность Южной Аравии, состоявшей из множества мелких и мельчайших государств, могла лишь способствовать успехам его начинаний. Северные районы не имели между собой какой-либо политической связи, необходимой для действенного сопротивления сабейцам. То же самое следует сказать и о племенах, населявших горные области, возвышающиеся над Аденом и побережьем Индийского океана. Только царство Асван являло собой подлинное государство, способное противостоять Сабе. Это объясняет ожесточенность боев и ярость последовавшего за ними «усмирения».

Какими средствами располагала Саба? Ее превосходство следовало из ее процветания – главным образом в области сельского хозяйства. Размеры Ма'рибского оазиса, интенсивность его эксплуатации и окупаемость вложенного в него труда были источником ресурсов Сабы. Однако использование этого источника было бы невозможным без четкой организации труда той общины, что носила имя Саба. Межплеменная сплоченность сабейцев и объясняет во многом их превосходство.

Процветанию Сабы способствовали также прибыли от торговли благовониями. Начиная с VIII в. до н. э. страны Восточного Средиземноморья, за исключением Египта, потребляют ароматичные продукты, а в течение VII в. до н. э. – во все возрастающих количествах. С самого начала Саба старается взять всю торговлю под свой контроль, и походы Кариб'иля имеют своей целью упрочение ее господства на главных караванных путях. Союз с Хадрамаутом был для Сабы, наверное, более выгодным, нежели навязанное ему силой владычество. Можно утверждать, что царствование Кариб'иля примерно совпадает по времени с процессом роста потребления благовоний на Ближнем Востоке и с развертыванием торговли ими. Разве сабейский царь по имени Карибилу не подносит в дар государю Ассирии Сеннахерибу (705–681 г. до н. э.) драгоценные камни и «ароматы» в ходе освящения храма по случаю Нового года?

Однако экономическое могущество не объясняет полностью успехов сабейцев. Вероятно, изобилие продуктов питания повлекло за собой демографический взлет в области Ма'риба. Остается неизвестным, было ли военное превосходство Сабы, продемонстрированное не раз на полях битв, следствием большей численности ее войск. Тексты сообщают о потерях противоположной стороны – и только. Они, однако, позволяют догадаться о большой численности тех сабейских колонистов, которые поселились на недавно завоеванных землях. Сабейская колонизация, конечно, связана с демографической мощью Сабы. А она проистекала из двух источников – из естественного прироста населения и из волны переселенцев, прибывавших в Сабу извне. Эти выводы более правдоподобны, чем предположение о сабейском военном превосходстве. Никаких сведений о военном гении Кариб'иля или о более высоком качестве вооружений его армии просто нет.

Какова была судьба Сабейской империи? Империя Кариб'иля представляется слишком обширной, чтобы иметь шансы на сколь-либо длительное существование. Однако трудно сказать, когда она дала первые трещины. Известно, что один из его преемников был вынужден воевать на разных направлениях. Прежде всего он поднимает меч на Джауф, расположенный всего в какой-то сотне километров от Ма'риба. Там царство Ма'ин пытается утвердить свою относительную независимость и обеспечить себе контроль над Баракишем: сабейский государь в ответ отдает на разграбление своим солдатам окрестности Ма'ина. Затем его войска направляются к северу от Джауфа, где местные племена к этому времени выходят из повиновения. Военные действия ведутся до самого Наджрана. Еще более серьезное положение складывается на юге страны, в районе Йафа и на высотах, окружающих полукольцом Аденский залив. Царство Катабан, давнишний союзник Сабы, принимается мутить некоторые племена, подстрекая их порвать узы зависимости от Сабы: Катабан отныне становится соперником. Сабейский мукарриб вынужден вторгнуться со своими войсками в район вади Тубан, где скрещивает клинки с племенем Дахас и истребляет четыре тысячи его членов. Так закатывается звезда Сабейской империи и начинается возвышение Катабана.

Основой процветания всех южноаравийских государств было земледелие и торговля весьма ценным товаром – благовониями. «Если продвигаться на юг, то самой последней из всех обитаемых земель окажется Аравия. Это единственная страна, которая производит ладан, мирру, корицу, киннамом, ладанон… От всей Аравии исходит неизъяснимо нежный, дивно пленяющий аромат». Так в V в. до н. э. Геродот Галикарнасский описывал страну, расположенную на самом краю его плоского мира. Ее описание «отец истории» мог составить лишь из разрозненных сведений, собранных им то здесь то там на обширной территории между Нилом и Евфратом и расцвеченных к тому же поэтическими легендами. Вот что, например, рассказывает Геродот о том, как арабы снимают урожай со своих благовонных «полей»: «Ладан они собирают, воскуривая стиракс, растительный клей, ввозимый греками из Финикии. Это необходимо, так как дающие ладан деревья охраняются летучими змеями. Змеи эти невелики, имеют разноцветную окраску и летают вокруг деревьев и промеж ветвей без устали. Ничто не в состоянии отогнать их, кроме дыма стиракса (…) Чтобы собрать корицу, арабы надевают на себя бычью шкуру, которая покрывает все тело, закрывает лицо и в которой проделаны отверстия лишь для рук да для глаз. В таком-то облачении они и отправляются на поиски коричного растения, которое произрастает в не очень глубоких озерах. Местность кишмя кишит этими крылатыми животными, сходными с нашими летучими мышами. Все это летающее, порхающее и вьющееся зверье оглашает озера ужасающими криками. Против него при сборе корицы нужно всегда быть настороже, оберегая, паче всего прочего, глаза.

Сбор киннамома еще более удивителен. Из каких краев он привозится сюда? Никто ничего толком не знает. Люди Востока полагают, что он произрастает в той стране, где воспитывался Дионис; впрочем, имя его – финикийское.

Кору киннамома, как утверждают некоторые, приносят большие хищные птицы на вершины неприступных скал, где и сооружают свои гнезда – из смеси этой коры с глиной. Чтобы до этой бесценной коры все-таки как-то добраться, арабы прибегают вот к какой уловке. Они разрубают туши быков, ослов и других животных на очень крупные куски, привозят эти куски мяса к месту гнездования и разбрасывают их у подножия скал, после чего прячутся поблизости. Птицы, завидев мясо, набрасываются на него и уносят его в свои гнезда. Так как куски слишком тяжелы, гнезда рушатся вниз. Арабы тогда выскакивают из засады и собирают эту киннамомовую кору. Потом киннамом развозится по разным странам».

Теофраст (372–287 гг. до н. э.), в отличие от своего знаменитого предшественника, уже хорошо знает основные аравийские племена и источник их богатства. «Ладан, мирра и киннамом произрастают на Аравийском полуострове в областях: Саба, Хадрамут (Хадрамаут), Китбаин (Катабан) и Мамали (Ма'ин). Дающие ладан и мирру деревья растут либо в горах, либо в частных владениях. Некоторые из них – дички, в то время как другие – уже окультуренные растения. Горы здесь высоки, покрыты лесами, а на своих вершинах иногда и снегом. С их вершин берут свое начало реки, которые низвергаются бурными потоками по крутым склонам на равнину.

Сабейцы – господа гор, потому-то они и распределили их, горы, между собою ради удобства пользования. Сабейцы честны между собой и не испытывают нужды выставлять охрану для защиты своей собственности. Пользуясь безлюдьем, путешественники имели полную возможность набрать в этих лесах ладана и мирры столько, сколько было по силам их вьючным животным. Они затем перетаскивали бесценную поклажу на свои суда и поднимали паруса. Они рассказывали также, что мирра и ладан со всей страны свозятся в святилище Солнца (сабейцы почитают Солнце более других племен). Вот там эти запасы охраняются несколькими вооруженными людьми».

Пожалуй, самое поэтичное описание экзотических растений было дано около 120–110 гг. до н. э. в одном из сочинений знаменитого грамматиста Агатархида. «Внутренние области тех земель покрыты густыми и высокими лесами. Растут там гордые деревья-гиганты – мирра и ладан. Есть между ними и киннамом, и пальма благоухающая. Благоухают, впрочем, не только они, но и множество других растений, даже тростник. Лес напоен таким ароматом, что словами невозможно передать даже и малую часть того блаженства, которое испытывает всякий, кто вдыхает его. С ним ни в какое сравнение не идет тот, что источается духами. Благовония, оторванные от своих природных носителей, запертые в склянку и состарившиеся в ней, никак не могут соперничать с тем естественным благоуханием, которым одаряют мир эти дивные растения на корню в пору своего цветения и зрелости».

Одно из драгоценных благовоний – мирра. Ее название происходит из семитских языков, в которых «мирр» означает «горький». В греческом название этой коричневато-красноватой смолы отличается от стакте, ароматического масла, выделенного из нее. В Евангелиях волхвы приносят свои подарки в виде золота, ладана и мирры (Матф., 2,1—11). Мирра, как и ладан, принадлежит семейству Burseraceae (бальзамов), для которого характерно наличие смолы под корой. Плиний различает очень большое число видов мирры, классифицируя их в зависимости от места произрастания – в Ма'ине, Катабане или в Хадрамауте. При этом он уточняет: «В общем, хорошая мирра имеет форму неравных по размеру шариков, которые образовались в результате выделения беловатого сока и которые легко плавятся; на разломе она являет покрытую зубчиками поверхность; на вкус она слегка горчит. Еще одно свойство: внутри она пестрая. Хуже, если она внутри черная. Еще хуже, если она черна и снаружи».

По описаниям греческих географов, мирровое дерево невысоко – от двух до трех метров и имеет много ветвей. Своими листьями оно напоминает персиковое дерево, но у него они меньше и толще. Шкурка у него такая же нежная, как у ягоды. В пору цветения дерево покрывается мелкими розовыми цветами.

Древние использовали мирру самыми различными способами. Во времена Моисея существовал рецепт изготовления святого масла для помазания первосвященника: оно состояло из жидкой мирры (мор), благовонного киннамома, экстракта из ароматического тростника и оливкового масла. Гораздо позднее греки применяли коричнево-красную мирру, которая растворяется в вине и в масле, при приготовлении аперитива, горького напитка, возбуждающего аппетит. Они использовали ее в парфюмерии и как составляющую в разного рода медицинских бальзамах.

На Крите и в Пелопоннесе большими любителями и знатоками духов слыли уроженцы Кипра. Они, киприоты, не забывали напоминать прочим грекам, что Афродита (она же Киприда), богиня любви, выйдя из пены морской на берег их родного острова, изумительно приятно пахла. Героиня греческих мифов Мирра (живое воплощение мирры) воспылала преступной страстью к своему собственному отцу, царю Кипра Кинирасу, и, выдав себя за другую женщину, разделила с ним ложе. Когда же ужасная правда открылась царю, он погнался за своей дочерью, чтобы умертвить ее. Убегая от него, она обратилась к богам с просьбой избавить ее от неминуемой смерти. Боги сжалились над нею – и превратили в мирровое древо. Слезы же, которые она лила, обернулись капельками благоуханной смолы, выступающими на древесном стволе. Зачав от отца, она никак не могла под своей корой разрешиться от бремени и снова воззвала к богам. Они смилостивились еще раз, и из ствола вышел Адонис, сын миррового дерева и, в будущем, любовник самой Афродиты.

Ладан прославил «Аравию счастливую». Не было греческого географа, который бы не упоминал ладан наряду с миррой. Именно сабейский термин libnay проникает во все языки Сирии, Месопотамии и Греции, а это служит верным свидетельством того, что ладан во все эти страны поступал из одного и того же места – с юга Аравийского полуострова. Не знавший этого термина Египет ввозил ладан из других областей, с африканского побережья Сомали или из Судана. В ассирийском языке ладан обозначается как lubbanitum; в греческом – libanos; в латинском – libanus, libanum или olibanum. Позднее в арабском появилось еще одно слово, обозначающее то же понятие: luban. В Ассирии ладан упоминается со второй половины VIII в. до н. э., в Палестине – с конца VII в. до н. э. В VII в. до н. э. небольшие алтари кубической формы для воскуривания ладана появляются в частных домах в Палестине; и именно в это время воскуривания заменяют собою принесение в жертву тучных животных. Именно в VII в. до н. э. поэтесса Сапфо вводит в греческий язык обозначения ладана, мирры, шафрана и восточной корицы.

Ладан – это смола, собираемая с различных видов дерева, обозначаемого ботаниками как Boswellia. Этот термин охватывает около двух десятков мало отличающихся друг от друга видов, которые произрастают в Сомали, Эритрее и Южной Аравии. Только на острове Сокотра обнаружено шесть различных его видов, а на юге Йемена – еще дюжина. Наиболее распространенный вид Boswellia sacra стал предметом многочисленных исследований. Это дерево высотой от трех до семи метров, разделенное с самого основания на несколько стволов, которые, по мере роста, все более отодвигаются один от другого. Крона его раскидиста, в стволе – четыре-пять слоев, но только один из них выделяет внутри дерева сок темно-красного цвета; каналы, по которым перегоняется смола, находятся в глубинном слое коры.

Районы, в которых произрастают ладановые, в основном расположены на юге и на западе Аравийского полуострова. Их восточная граница проходит по нижней части горных плато Хадрамаута. Некоторые популяции Boswellia на юге обнаружены в долинах, спускающихся с высоких плато к Индийскому океану. Внутренние районы полуострова на высоте 1000 метров усеяны рощицами ладановых. Чем дальше на восток, тем больше, по словам всех путешественников, там ладановых. Естественные условия в этих краях благоприятны: горный барьер, местами достигающий высоты в 1500 метров, принимает на себя муссонные ливни, хлещущие с июня по сентябрь.

Сбор ладана с древности до наших дней происходит одним и тем же способом. Плиний в I в. н. э. описывает следующую практику: «В прошлом, когда продажи продукта были относительно невелики, его сбор производился один раз в год. Ныне приманка выручки заставляет собирать его дважды. Первый и, так сказать, «естественный» сбор по времени совпадает с самой сильной летней жарой, со временем созвездия Пса. Надрез делается там, где под набухшей корой угадывается скопление сока. Из надреза течет маслянистая пена, которая затем свертывается и загустевает. Кора при этом не снимается, а лишь слегка отодвигается от места надреза. Пена стекает либо на подстилки из пальмовых листьев, либо прямо на утоптанную вокруг деревца почву. Ладан, собранный вторым способом, более чист, но первый способ гарантирует более высокое качество. Приставшие к дереву остатки смолы затем соскабливаются особым железным орудием. Ладан, полученный последним способом, содержит в себе частицы коры».

Сбор ладана производился в летние месяцы. Затем он хранился в погребе до зимы, потом перевозился к побережью: раньше этого делать нельзя, так как ни одно судно не рискнет выйти в открытое море во время бурь. Эта отсрочка позволяет продукту высохнуть, хотя он обычно готов уже двадцать дней спустя после сбора.

Земли Южной Аравии полнятся благоуханием не только мирры и ладана, но и других ароматических растений. После этих двух бесспорных лидеров следует ладанник, по-французски le ladan, по-латыни ladanum. Общее имя объединяет целое семейство многообразных растений, так что экстракт из ладанника представляет собой клейкую смолу, взятую не от какого-то одного конкретного подвида, а от многих растений. Ладанник или, вернее, ладанники растут в скалах. Сбор их сока связан с большим риском.

Несмотря на высоту, до ладанника по крутизне добираются козы, эти губительницы любой лиственной поросли и особые ценительницы свежих благоухающих веточек. Сначала они ощипывают набухшие, наполненные сладкой и ароматной жидкостью почки, а потом добираются и до веток, своей бородой старательно вытирая капающий из раненого растения сок. Сок падает и на землю, смешивается с пылью, затвердевает на солнце – вот откуда в готовом твердом экстракте козья шерсть.

В готовом к употреблению виде ладанум невзрачен и пахнет чем-то странным, терпким, но, будучи зажжен, горит ярким пламенем, испуская сильный и вместе с тем приятный запах. Применяется он в парфюмерии и в медицине.

Корица насчитывает, по меньшей мере, четыре вида, из которых аравийского происхождения только один, а именно – кассия, или ложная корица; корица же истинная – родом с Цейлона. Аравитяне, называя кассию по-своему – сали-хат, используют ее листья и стручки как медицинское средство. Кассия, по различным легендам, растет по краям болот и охраняется отвратительными летучими мышами и, что еще хуже, крылатыми змеями: «Такими россказнями, – комментирует эти сообщения Плиний, – только вздуваются цены на эти товары, и все они лживы… На самом же деле кассия – деревце высотой, самое большее, в два локтя, а самое меньшее, в одну пядь, толщиной в четыре пальца. Оно начинает давать побеги, едва поднявшись над землей, а потому его поросль напоминает, при взгляде на нее сверху, карликовый лес. Оно не пахнет, пока зелено, его листва такая же, как у душицы. Оно любит сухую почву и вообще сушь. В сезон дождей оно дает меньше (сока) и даже начинает терять ветви… Сок наилучшего качества исходит из самых тонких ветвей, длиной в одну пядь, если считать с их конца. Качества несколько худшего – из следующей части ветки, уже меньшей протяженности. Сок среднего качества можно добывать, делая надрез даже на корневище, на той части ствола, что ближе всего к корням. Качество сока здесь ниже, потому что ствол внизу почти лишен коры… Некоторые авторы различали два вида киннамома: белый и черный. Некогда отдавали предпочтение белому, теперь хвалят черный и предпочитают белому даже пестрый. Плохим считается деревце с мягкой и отвисшей корой».

На острове Сокотра (или Сукутра, Dioskorides по-гречески), расположенном в 300 милях от побережья Хадрамаута, произрастают многие виды алоэ. Самое известное из них, алоэ сокотрское, выделяет сок, заслуживший очень хорошую репутацию. Более того, сок этот прославил сам остров. Разве Аристотель, воспитатель Александра Великого, не советовал своему питомцу захватить Сокотру и поселить там греческих колонистов с тем, чтобы они отправляли алоэ в Грецию и Сирию? Плиний также подчеркивает его исключительное качество. Собирают мясистые листья алоэ, когда они переполнены соком, сразу же после сезона дождей, примерно в сентябре. Листья складываются в подземном помещении, обложенном камнями или козьими шкурами, и держат их там до выпотевания. Затем сок из них выпускают в бурдюки, выставленные на ветер для того, чтобы сок в них затвердел. Застывание происходит через шесть недель, к этому времени экстракт представляет собой очень темную коричнево-зеленую массу. Она используется в традиционной медицине для облегчения пищеварения и для заживления ожогов и ран.

На Сокотре добывают и кинабр – красную смолу, которая за свой цвет называется то «кровью дракона», то «драконовой кровью», то, наконец, «кровью двух братьев». По рассказу Плиния, смола эта вытекла из дракона, когда тот был повержен на землю слоном и затоптан им. Дерево Dracaena cinabri, открытое европейцами только в XIX веке, является эндемиком острова. Из его ствола без всяких надрезов, сами собой сочатся капли этой смолы пурпурно-яркого цвета. Их собирают в емкости, подобные маленьким бурдюкам; а засохшие куски смолы отделяются от ствола ножом. Первосортная смола течет почти с самого верха дерева или, точнее, там, где от ствола отходят самые высокие ветви. Драконова кровь используется в медицине для остановки кровотечения и при лечении глазных болезней. Ею же окрашивают в красный цвет дерево ценных пород, предназначенное для изготовления мебели.

Но обитатели Аравии не только вывозили, но и ввозили парфюмерию: костус – корень, собираемый в дельте Инда и обладающий свойствами стимулятора и возбудителя. За ним следует стиракс – ароматическая смола, которую аравитяне, не скупясь на расходы, ввозили с Кипра и из Анатолии. Настоящий стиракс помогает при катарах, насморке, потере голоса, шуме в ушах, желудочных болях и т. д. Еще его использовали для окуривания при сборе ладана, чтобы отогнать крылатых змей и прочую нечисть.

Невозможно даже приблизительно определить объем южноаравийского производства благовоний в античную эпоху – прежде всего из-за полного отсутствия сведений по этому вопросу в южноаравийских текстах. Можно прибегнуть к помощи греческих и латинских авторов, но и они очень мало информированы. Калькуляция на основе встречающихся у Плиния данных все же позволяет оценить ежегодный импорт в Римскую империю: ладана – 1700 тонн, мирры – 450–600 тонн. К этим цифрам следует относиться с большой осторожностью. Впрочем, следующий факт достаточно достоверен: римляне потребляли очень большое количество ароматических продуктов, тем более что запасы последних могут пополняться до бесконечности. Ливия, дочь Августа, каждый год жертвовала храму на Палатинском холме сочащийся каплями смолы корень миррового дерева. Веспасиан освящал на Капитолийском холме и в храме Мира золотые диадемы с инкрустированным киннамомом. Наконец, Плиний утверждает, что при погребении Поппеи Нерон воскурил столько ладана, сколько не производится и за год.

Благовония доставлялись до потребителя в Греции или Риме очень долго. Сначала это были караванные тропы, потом – морское путешествие. Длительность и условия транспортировки благовоний объясняют их цены на рынках Запада. Численные данные редки, они практически отсутствуют, за исключением тех, что приводятся Плинием. Наиболее дорога обычная кассия – 300 динариев за фунт, 50 динариев за фунт (или 520 граммов монетного серебра за килограмм). Однако ладан стоил всего от 3 до 6 динариев в зависимости от качества (или от 31 до 62 граммов монетного серебра за килограмм), ладанум – 4 динария (40 асов или 26 граммов монетного серебра за килограмм) и т. д. Достаточно любопытно следующее обстоятельство. Высший сорт мирры, стакте, стоил 50 динариев за фунт, а возделываемая мирра – только 11 динариев; низший сорт мирры продавался по цене вдвое более высокой, чем ладан. Цены эти были высокими, но все же по карману состоятельным людям: 120 динариев в год – жалованье представителя императорской власти в Сирии и Палестине. Солдат Цезаря получал около 72 динариев в год, то есть 6 килограммов ладана в год. По Плинию, в I в. н. э. килограмм ладана был равноценен 30 килограммам муки.

Обратим внимание на одно любопытное обстоятельство, связанное с торговлей, которую вели жители Аравийского полуострова. Плиний указывает, что поклажа одного верблюда облагалась суммой в 688 динариев, состоящей из налогов и транзитных платежей. Если эту поклажу оценить в 150 килограммов, требуется по пути уплатить 1,5 динария за каждый перевозимый фунт, то есть приблизительно одну четверть от продажной цены, что нельзя считать чрезмерным. Однако римляне постоянно жаловались на бессовестных посредников. Возмущен даже Плиний: «По самой низкой оценке, сто миллионов сестерциев Индия, Серес (Китай) и этот полуостров выкачивают из нашей Империи ежегодно! Вот во что обходятся нам наша роскошь и наши женщины! Какая же часть из этой баснословной суммы возвращается, хотел бы я знать, нашим богам, в том числе подземным?» Сотня миллионов сестерциев представила бы собой в золотых монетах около 8 тонн, а в монетном серебре – 85 тонн. Если Плиний полагает, что торговля с Индией обходится Империи никак не менее 50 миллионов сестерциев в год, то на Аравию ложится примерно половина этой половины – 12 миллионов сестерциев. Но вот парадокс: римские золотые монеты, найденные к настоящему времени в Южной Аравии, крайне редки. Красноречивый пример – в Шабве найден один ауреус (золотой) с ликом императора Аврелия – всего лишь один! Римские торговцы недоумевали: они скупают оптом весь товар, рассчитываются полновесной монетой, но их аравийские партнеры никуда ее не тратят, не покупают ничего ни у римлян, ни у кого-нибудь другого. Они просто возвращаются с этим золотом домой. А что с ним происходит дальше? Какова его судьба? На этот вопрос не могут ответить и археологи. Есть бронза, есть серебро, золота просто нет. Куда сгинуло богатство, копившееся веками, неизвестно.

В IV и III в. до н. э. не только сухопутный маршрут соединял Аравию с побережьем Средиземного моря и Персии. Начиная с III тыс. до н. э. египтяне прокладывают и морской путь, направляя экспедиции к Пунту (то есть, по всей видимости, к берегам Судана или Эритреи) в поисках ароматических растений. Около 1500 г. до н. э. царица Хатшепсут пытается акклиматизировать вывезенные из Пунта деревца в садах Фив. Храм-гробница царицы украшен орнаментом, на котором изображена процессия из тридцати человек, каждый из ее участников торжественно несет перед собой ладановое дерево.

Дарий Великий поручил греку Скилаку практически изучить возможности мореплавания в Индию и по Индийскому океану. Скилак через Персидский залив вышел в Индийский океан, достиг устья Инда, поднялся по реке вверх, вернулся к устью, пересек океан в обратном направлении, затем, взяв курс на запад, обогнул южное побережье Аравии, преодолел опасный пролив Баб-аль-Мандеб, проник через него в Красное море и прошел до Камеренийских островов. Параллельно велось исследование Красного моря и со стороны Средиземного. Предполагалось вновь открыть канал между Нилом и Красным морем, проложенный еще при фараонах. Эта двойная, предпринятая с двух противоположных сторон и почти одновременная попытка невольно наталкивает на мысль о том, что флот Ахеменидов намеревался взять Красное море в клещи с севера и с юга. Тексты не позволяют поверить в настоятельную необходимость установления прямых торговых связей между Персией и Эфиопией. Скорее всего, единственной стратегической целью всего проекта остается Аравия. От этого проекта вскоре, правда, пришлось отказаться, и никто из преемников Дария так и не попытался претворить в жизнь его идею о морском пути между Суэцем и Персией.

Сто семьдесят лет спустя Александр Великий отправил флот Неарха вдоль побережья Персидского залива к устью Инда с поручением разведать путь и составить его карту. Вернувшись из Индии, Александр приступил к подготовке похода на Аравию. Рассказ Арриана не оставляет сомнений относительно мотивов экспедиции. Ее общая и конечная цель – установление власти Александра над всем регионом. План предусматривал также установление контроля над областями, производящими ладан, и над их торговлей: Арриан говорит, что Александр «намеревался, опираясь на сопровождающий армию флот, пройти большую часть Аравии, Эфиопии и Ливии». Фактически Неарх не поплыл далее мыса, отделяющего Оманский залив от Аравийского моря: «и этому отказу Неарха (так и не дерзнувшего пересечь невидимую границу залива) флот Александра обязан своим спасением, так как дальнейшее плавание вдоль аравийских пустынь неизбежно завершилось бы его гибелью». В 324 г. до н. э. Неарх встретился с Александром в Сузах, где тогда находилась резиденция царя. План был оставлен до лучших времен, которые так и не наступили, так как великий монарх умер в следующем году.

Однажды Александр, еще мальчиком, возжигал ладан на алтарях богов, переходя всякую меру. Леонид, его воспитатель, попросил своего питомца повременить с проявлениями царственной щедрости до той поры, пока страны, производящие благовония, не будут им завоеваны. Александр, уже став господином Аравии, направил своему учителю целый корабль, груженный ладаном, чтобы Леонид смог возблагодарить богов с такой же щедростью. Те торговцы, философы, ученые, что сопровождали Александра в его великом азиатском походе, принесли с собой в свое родное Средиземноморье семена множества видов растений как «пищевых», так и «медицинских». Вместе с ними приходит и новая волна увлечений восточными благовониями, парфюмерией и косметикой. После похода Александра на Восток чувство обоняния у людей Запада становится куда более тонким и взыскательным. В эллинистических городах местная аристократия вводит в моду новые духи, новые ароматические масла, новые благовонные мази. Царь Селевк отправляет в знаменитый храм Аполлона в Дидимейоне целую сокровищницу из золотых и серебряных изделий, сопровождая свой дар 360 килограммами ладана, 36 килограммами мирры, 1200 килограммами корицы. В монументальной надписи, восславившей щедрость царя (щедрость, безусловно, царскую), говорится также и о киннамоме, и об особом, индийском ладане.

Капитаны судов, посланных Александром как в Персидский залив (на востоке), так и в Красное море (на западе), никогда и не встретились: между ними осталось непройденное пространство в 1000 километров. Однако в эпоху диадохов и эпигонов (правителей государств, образовавшихся после распада державы Александра Македонского) плавания греческих судов, по крайней мере по Красному морю, становятся не такой уж редкостью. Географ, филолог, историк и философ Агатархид, поднявшийся на борт греческого судна где-то в Суэцком заливе, упоминает прохождение через пролив Баб-аль-Мандеб и описывает один из сабейских портов на юго-восточном побережье Аравии.

Суда за море уходили в поисках благовоний и пряностей, драгоценных камней и черепашьих панцирей. Торговля оставалась, тем не менее, монополией государя. Государство скупает у мореходов все, что они успели добыть, по фиксированным ценам. Оно же иногда входит в пай с купцами. Повторявшиеся путешествия помогали накоплению географических знаний, чем и подготавливали большие экспедиции – уже в Индийский океан.

По убеждению античных авторов, климат «Аравии счастливой» для человеческого существования настолько благоприятен, а ее водные ресурсы настолько обильны, что она не только может, но прямо-таки должна быть заселена очень плотно. Ими приводится внушительный список аравийских племен, перед глазами читателя возникает густая сеть городов. Однако все не так просто. На Йеменском плоскогорье, на Высоких Землях, процветающее земледелие и на самом деле возможно, но только в не очень обширных котловинах, окруженных горными гребнями. На краю пустыни природные условия другие: земледелие здесь может быть лишь поливным, а значит, ограничено только теми районами, на которые время от времени изливается поток паводка. И «наверху», и «внизу» годная к возделыванию территория очень мала, а ее заселенность сравнима с долиной Нила. Возделанные оазисы – всего лишь островки в море песчаной и каменистой пустыни, отделенные один от другого обширными пространствами. Поэтому в этой приграничной области число городов, достойных этого названия, едва ли достигнет и трех десятков.

Все эти города – средние по размерам: от 5 до 10 га. Баракиш занимает площадь в 7,25 га, Ма'ин – 5, Камна – едва ли 10 га. Длина их крепостных стен, как правило, не превышает одного километра. Камна и аль-Байда выглядят как большие города со стенами, соответственно, в 1350 и 1500 метров. Три города являются, однако, исключением из общего правила. Это – столицы Катабана, Хадрамаута и Сабы. Первый, Тамна', обнесен стеной длиной в 1850 метров, что, впрочем, не так уж и много для метрополии некогда обширной империи. Шабва расположена в треугольнике из трех холмов, ограничивающих обширное срединное пространство. Город развернулся на южном склоне гребня аль-Акаб и окружен стеной протяженностью в 1500 метров. Сверх того, возвышающиеся над ним холмы увенчаны цепью легких фортификационных сооружений длиной в 4000 метров. Шабва занимала площадь около 57 га. Ма'риб же вызывает почтение своими исключительными размерами: периметр стен – более 4500 метров, площадь – 90 га. Это не только самый большой город Аравии, это ее единственный город, чья слава перешагнула ее пределы. О численности его населения остается только гадать, однако вряд ли она доходила до 10 тысяч человек.

Нет ни одного южноаравийского города, который не был бы обнесен крепостной стеной. Причин тому несколько. Самая главная из них та, что они построены по большей части на плоскости, не имеющей естественной защиты и прямо переходящей в пустыню. Города господствуют над оазисами, каждый над своим. Они заключают в кольцо своих крепостных стен жилые дома и святилища, хранящие под своими кровлями разного рода богатства. Города служат местопребыванием власти, неважно, в чьих она руках – старейшин или государя. А так как от соседей-кочевников постоянно исходит угроза нападения, горожанам надобно было позаботиться об обороне.

Корни этих оборонительных систем теряются во мраке тысячелетий, но уже к VIII в. до н. э. системы эти присутствуют, причем в полной боевой готовности. Саба разрушала города своих противников или, по крайней мере, их крепостные стены. Одновременно сабейские мукаррибы строят и перестраивают свои крепостные сооружения. Иногда они возводят целые города – как, например, Нашк (аль-Байда), призванный контролировать долину Джауф. Первые начертанные мукаррибами надписи упоминают о строительстве башен.

Для сабейских оборонительных сооружений аль-Байда наиболее характерна. Приблизившийся к ней сквозь заросли кустов и акаций вдруг обнаруживает за изгибом одного из рукавов вади Мазаб овал ее крепостных стен. Эта фортификационная линия еще более усиливается куртинами – дугообразными выступами, которые чередуются через правильные промежутки. В крепостной стене проделано двое ворот. На стенах и на куртинах высечены надписи-посвящения, подобные следующей: «Ллисама Набат сын Набат'али, царь Каминаху (Камны), (…) построил два эти выступа во имя бога Альмакаха и царей Марйаба (Ма'риба)». Всего на внешних укреплениях – 91 надпись такого рода. Все надписи выполнены монументальным шрифтом. Хорошо сохранившиеся западные ворота состоят из двух башен, которые вверху соединены перемычкой, а внизу обрамляют собой довольно узкий вход, ведущий в длинный переход, легко превращающийся в ловушку для штурмующих крепость.

Поражает высокое качество обработки камня: ведь каменные монолиты размером в 2–3 метра сочленены в единое целое без строительного раствора, да так, что между ними не проходит даже лезвие ножа: каменотесы в VII в. до н. э. отличались высочайшим профессионализмом.

Баракиш (в древности Йасилл), стоящий на рубеже между оазисом и пустыней, являет собой еще более величественное зрелище: за много километров от него видны его высокие стены на фоне окрестных полей. Именно эта крепостная стена «прошла» сквозь века в состоянии исключительной сохранности: ныне она – почти та же самая, что была еще без малого двадцать семь столетий тому назад. Город возвышается на горном гребне из песчаника, образуя неправильный полукруг диаметром в 276 метров. Крепостная стена насчитывала 56 башен высотой до 14 метров, одна из них сохранилась до наших дней на южной стороне. Древнейшие участки стены легко отличить от позднейших по следующим признакам: у основания стены положены тщательно подогнанные друг к другу крупные широкие блоки; чем выше, тем они уже; блоки обработаны соответственно общему стандарту: по краям гладкий рант, середина покрыта насечкой; стена сложена из них до самого венца без строительного раствора. Блоки неправильной формы или же блоки, уложенные косо, – следы позднейших ремонтных работ, которые в крепости предпринимались неоднократно, причем в последний раз – в XVII веке (в том же столетии крепость была заброшена).

С внутренней стороны крепостная стена подпирается солидным массивом, сложенным из необожженного кирпича. Массив этот, по-видимому, ради предотвращения эрозии прикрыт еще одной стеной. Первоначально он служил опорой для деревянной надстройки, отдельные части которой сообщались между собой через лестницы. Ни те ни другие до наших дней не сохранились. В Баракиш можно было проникнуть лишь через одни ворота, расположенные на юго-западе и защищенные башней; потайной ход, проделанный в восточном направлении, позволял выйти в святилище. Впервые окружил Баракиш крепостной стеной Кариб'иль Ватар – вероятнее всего, из камня. Однако стена, которую можно увидеть и в наши дни, была сооружена между IV и II вв. до н. э.

Чисто оборонительными потребностями трудно объяснить возведение таких высоких и столь заботливо украшенных орнаментом стен. Перед лицом какого врага они сооружались? Что кочевники могли бы предпринять против них? У бедуинов отсутствовали необходимые для взятия крепостей знания, навыки, осадная техника. Для овладения ею требовались усилия целого государства, даже Кариб'иль осаждал Нашшан три года, прежде чем заставил его сдаться. Вероятно, оборонительные сооружения такого рода служили прежде всего для выставления напоказ богатства города, вокруг которого они возводились. Нет ничего удивительного в том, что разбогатевшие на торговле благовониями города вроде Ма'ина, Баракиша, Шабвы понастроили вокруг себя столь великолепные оборонительные ансамбли, и в том, что вожди караванов хвастались тем, что финансировали строительство тех или иных сооружений.

Каких-то жестких правил градостроительства в те времена, вероятно, не существовало. В средиземноморских городах той эпохи трудно различить, например, улицы, которые возводились бы по линиям заранее данного плана. Совсем не просто отличить общественные здания от частных домов, площади от рынков и в некоторых случаях даже храмы от некультовых сооружений. Даже по вопросу о том, что, собственно, следует считать городом, историками было пролито немало чернил. Плиний, например, насчитал 60 храмов в Шабве. Но когда в 1938 году закончились раскопки одного из них, оказалось, что это не храм, а мавзолей. Шабва, стало быть, представляла собой обширный некрополь. Некоторые историки, подчеркивая, что в отдельных городах вообще не обнаружено домов с надземными помещениями, задаются законным вопросом: что же это за города, какова их истинная природа? Видимо, храмы и частные дома очень часто возводились по одним и тем же архитектурным проектам и с использованием одних и тех же приемов строительной инженерии. Чтобы отличить одни от других, следует определять прежде всего их этажность, их разрез, их вертикальную проекцию. Однако как раз верхние этажи у раскапываемых зданий чаще всего не сохранились – по разным причинам: эрозия, пожары, грабежи…

Археологам во многом помогли аналогии с современным традиционным зодчеством данного региона. Так, еще в 1942 году сэр Леонард Вулли высказал две догадки: во-первых, древние дома в Хадрамауте должны походить на нынешние; во-вторых, строения в Шабве не были ни храмами, ни усыпальницами. Но небольшое количество изученных в то время памятников не позволило проверить эту догадку на практике. Лишь в восьмидесятые годы прошлого века противники его взглядов оказались вынужденными капитулировать. Раскопки в Шабве сделали решающий вклад в раскрытие проблемы.

Путешественник, подъезжая к Шабве с запада, узнает ее издали по ее серым холмам, усеянным валунами и покрытым галькой. За сотню метров до въезда в город он по мосту пересечет взятое здесь в трубопровод течение вади Атф. Затем поднимется по широкому гребню холма Карат аль-Хадида и окажется перед линией укреплений, венчающей хребет и сочленяющейся с укреплениями внутри города. Пройдя мимо угловой башни Дар аль-Кафир, он попадет в широкую впадину, окруженную треугольником холмов с юга, запада и востока. В наши дни это пространство называется ас-Сабха (солончак): там много соляных рудников. Соль еще со времен античности служила городу основой благосостояния. Однако ее присутствие имеет и обратную сторону: оно делает всю эту небольшую долину довольно неустойчивой, губчатой, а после выпадения дождей покрывает ее белесой коркой.

Наш путешественник идет вдоль вала, за которым высятся грозные башни, и доходит до больших северных ворот. Он видит открывающуюся перед ним центральную транспортную ось города. Ее трудно назвать «главной улицей» – слишком изменчива она по ширине и капризна ее трасса. С той и с другой ее стороны высятся многочисленные (около 120) и очень похожие одно на другое здания. Можно представить, как выглядели они первоначально. Построенные в форме прямоугольника, они состояли из множества этажей. Все они выглядели очень массивно – с солидными каменными цоколями, с неудобными лестницами, слуховыми окнами, нижним нежилым этажом и террасой на кровле.

«Главная улица», поднимаясь к югу, приводит к монументальному храму Сийаха. Ныне лишь с трудом можно представить себе его великолепие: он был уставлен статуями и другими произведениями искусства, но все это исчезло. На его монументальной лестнице и над ней высились четыре статуи и четыре покрытых бронзой пилона. С восточной стороны на мощном цоколе-монолите была установлена колоссальная статуя из бронзы. Смежные террасы были украшены статуями животных (возможно, лошадей в натуральную величину) и другими бронзовыми статуями. Все это – лишь парадный вход в храм. От входа кое-что сохранилось, от самого храма – ничего. Так сооружение выглядело в первые века нашей эры; от более древних времен остались лишь подиум с ведущими на него ступеньками.

Южноаравийское общество представляло собой пирамиду, каждая из ступеней которой обеспечивает сплоченность целого. Основная ячейка всей системы – племя (многие древние племена существуют и сейчас). На вершине этой пирамиды – несколько больших благородных семейств. Эти «гранды» проживают по городам, а их богатство создается в имениях за городом; каких-либо титулов они не носят. Монархи – выходцы из этих больших семейств. Они носят высокий титул, но абсолютной властью не пользуются. Им в повседневной работе помогает городской «совет», в важных случаях созывается племенное собрание. Эти органы власти во главе с царем издают указы, имеющие силу закона.

Второй уровень власти – объединение племен во главе с царем и «благородными» – «кайл» и советом. Ниже благородных располагается стоящая во главе кланов и племенных объединений знать. На еще более низком уровне – члены кланов и фракций, а на самом низу общества, уже вне племенной пирамиды, – раб ('адам). Он принадлежит не отдельному господину, но семейству или целому клану; он может владеть землей, работать на ней или в каменоломнях, но у него нет права ни на свободное перемещение, ни на ношение оружия.

Благородные поглощены войной или ведением сельского хозяйства в своих владениях; члены племен могут посвятить себя торговле или ремеслу. Коммерцией пренебрегала аристократия таких больших племен, как Саба и Катабан. Минейцы, напротив, специализировались на торговле.

Были ли в сабейскую эпоху выдающиеся женщины? Вообще роль и место женщин в южноаравийском обществе определить трудно. Вероятно, они имели статус повыше, чем в современном йеменском обществе, но и там, в древней Аравии, женщины не достигали равенства с мужчиной. Некоторые тексты упоминают женщин, которые пользуются относительной финансовой независимостью: Абиразад, которая построила одну башню и одно надгробие, правда, с помощью своего мужа и сыновей, но все же в основном на свои собственные денежные средства; или Хальхамад, повелевшая построить дом. Некая женщина жертвует божеству алтарь для воскурения фимиама, украшенный дарственной надписью в ее честь. Любопытная подробность: в дарственных посвящениях отсутствует упоминание о вкладе в дар мужчины. Женщины испрашивают в письменной форме благосклонность и милость у божеств, причем ожидаемые благодеяния должны излиться на лиц даже вне семейного круга просительницы. И наконец, некоторые женщины выступают и на общественной арене, но в виде редкого исключения. Здесь напрасно искать аналогий с царицами Северной Аравии, которые, случалось, вели свои войска в бой: царица Савская явно не из разряда воительниц. Если говорить о южноаравийском обществе в целом, неоспорим вывод: господствующая роль в нем принадлежит мужчине.

Родство ведется по отцовской линии, но одиночные отступления от правила все же имеются. Об этом свидетельствуют три надписи. В первых двух сабейский царь повелевает включить некое семейство в более широкую племенную группу. Примечательно то, что тексты по именам называют не только мужчин «с их братьями, сыновьями и прочими родственниками», фигурируют тут и женщины «с их сестрами, дочерьми и прочими родственницами».

В третьей надписи три женщины со своими дочерьми из одного и того же семейства (они названы «теми, что из семьи Гурхум») торжественно извещают всех о том, что посвящают своим детям, одному мальчику и трем девочкам, четыре статуи – одну мужскую и три женские. То, что публичное заявление об акте дарения делает переход собственности из рук в руки законным, – это понятно. Труднее понять то, что женщины и их дочери дарят нечто своим дочерям – как это? Недоразумение, возможно, разрешается тем соображением, что замужняя часть клана Гурхум одаривает ее незамужнюю часть, не вдаваясь в такие подробности, как степень родства. Примечательно то, что, несмотря на присутствие мальчика в числе одаряемых, все они наречены «дочерьми тех, что из Гурхума». Согласно тем же текстам, мужчина вполне мог бы проживать в доме своей супруги.

Другой любопытный текст, на этот раз из сочинений Страбона, вроде бы подтверждает догадку о наличии в Южной Аравии его времени матриархальных отношений: «Все мужчины одного семейства имеют женой одну и ту же женщину. Всякий, кто к ней входит ради полового сношения, оставляет перед дверью палку, так как каждый мужчина, согласно обычаю, должен ходить с палкой. Ночь она, однако, проводит только со старшим в семье. Все ее дети считаются между собой братьями и сестрами. Мальчики, достигнув половой зрелости, также совокупляются со своей матерью. Неверность мужчины, который предпочел женщину из другой семьи, карается смертью». Но можно ли верить Страбону, слишком уж отдаленному от Аравии наблюдателю?

Современные бедуинские племена Южной Аравии сохраняют элементы родства по женской линии. В полукочевом племени Хумум женщина может иметь внебрачных детей, которые в таком случае носят имя матери или имя своего дяди по материнской линии, а ее внебрачные связи не влекут за собой кару за супружескую измену. Однако ее неверность осуждается, напротив, очень строго, когда ее муж «у очага», то есть дома, не в отлучке. Как бы то ни было, женщины из племени Хумум пользуются большой сексуальной свободой как до заключения, так и после заключения брака. А каковы обычаи у других йеменских племен? По сообщениям некоторых средневековых путешественников, женщина из племени Сару могла взять себе любовника, когда муж находится в длительном отъезде; по другим источникам, в ряде деревень было принято в качестве проявления гостеприимства предлагать гостю на ночь женщину. Все это, может быть, указывает на то, что йеменская женщина не была стеснена слишком строгой моралью, что она могла становиться любовницей по собственному выбору и что ее дети оставались под опекой ее брата, как правило, старшего.

То же самое следует сказать и о полиандрии (многомужестве), и о временном браке. Халхаман, имея двух мужей, заказывает постройку дома и оказывает финансовую помощь своим мужьям, уплачивая тысячу монет за их долг. Две другие не имеющие детей замужние женщины из того же семейства пользуются сексуальными услугами еще одного мужчины, не из числа их мужей, и возносят хвалу богам, когда одной из них удается забеременеть.

Из этих отрывочных известий трудно вывести с уверенностью какое-либо заключение о свободе нравов в древней Аравии. Может быть, так было только в кочевой среде?

Боги Южной Аравии неотделимы от оазисов. Их характеристики тесно связаны с земледелием: все они дают дождь или способствуют орошению. Влияние того или иного божества не выходит за пределы области, а иногда область эта сводится всего лишь к одному городу или даже к одной деревне. Только одно божество в южноаравийскую эпоху почитается повсеместно: Астар. Всем государствам региона он известен под одним и тем же именем, и имя это всегда при перечислении богов называется первым. А когда Саба расширяет свое господство почти до пределов всей Южной Аравии, культ ее бога Альмакаха становится обязательным во всех племенах, даже успевших к тому времени обзавестись собственным пантеоном.

Наше знание южноаравийского язычества сводится к данным эпиграфики (то есть изучению надписей) и археологии. Надписей много, их число приближается к восьми тысячам, но это не литературные или религиозные тексты. Обряды, списки богов, составлявших местные пантеоны, магические заклинания и речения оракулов – все это и многое другое из религиозной практики остается неизвестным. До нас дошел всего лишь один (!) религиозный рифмованный гимн, да и то не из седой старины, а из I в. н. э.

Раскопки, ведущиеся вот уже более двух десятилетий, выявили немало святилищ. Однако они молчат о том, какие же церемонии проводились в этих святилищах. Изваяния богов вполне могут быть человекоподобными; беда, однако, в том, что статуи людей, которые могли бы сойти за изображение божеств, крайне редки. Ни одной бронзовой статуи не удалось извлечь из-под обломков двух больших храмов в Шабве и Ма'рибе. Декоративные элементы фризов часто воспроизводят фигурки каменных козлов, сидящих или стоящих, быков, газелей, но представителями каких именно божеств животные выступают – этот вопрос остается открытым. Довольно абстрактные божественные символы могли бы быть распознаны, так как они сопровождают надписи, содержащие в себе имя божества. Но такого рода надписи немногочисленны и весьма скудны по содержанию.

К этим неясностям добавляется и расплывчатость эпиграфических данных. Положим, иерархия богов более или менее известна благодаря «заключительным воззваниям»: посвящение богам всегда завершается призывом ко многим богам взять под свое покровительство это лицо или этот объект. Из такого общего их списка можно выделить пары богов одного и того же пола или противоположных полов, но имя женских божеств не обязательно имеет грамматическую форму женского рода, иногда неизвестно, идет ли речь о боге или о богине. Некоторые божества – такие, как Астар (близкий к месопотамской Иштар) или Шамс (богиня, а не бог Солнца), – имеют астральный характер. Но они скорее исключение, чем правило. Южноаравийская религия совершенно чужда всяким астрономическим заботам и занятиям. В отличие от вавилонских верований, она не содержит в себе никакого культа небесных светил.

Античные источники не идут дальше поверхностных наблюдений и аналогий. Пытаясь сблизить южноаравийских богов с греко-римскими божествами, Геродот, Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Плиний Младший просто нагромождают материалы. Арабские источники вспоминают об «эпохе невежества» только для того, чтобы ее сурово осудить.

Бог Астар, почитаемый всеми племенами Южной Аравии, занимает в пантеоне первое место. Это бог грозы и естественного орошения – дождя, который противопоставлялся искусственной ирригации засушливых зон; это бог грома, часто называемый «Шарикан» («Восточный»); это бог-мститель, к которому взывают, чтобы он покарал осквернителей могил. Среди ритуальных действий, посвященных Астару и его спутнику, другому божеству по имени Кирвам, на первом месте находится имитация охоты. Сабейские государи прибегали к этому роду священнодействия, чтобы испросить милости у бога дождя: по-видимому, именно так традиционная жертва охотника газель становится атрибутом Астара.

Альмаках – некогда главный бог у сабейцев. Альмаках – бог земледелия и искусственного орошения и, быть может, бог ирригации – вероятно, даже в первую очередь, так как именно искусственное орошение позволило превратить Ма'риб в цветущий оазис. Атрибут этого бога – бык и в некоторых случаях виноградная лоза. Альмаках – солнечное божество, символизирующее собой мужское начало и мужскую мощь, между тем как Шамс (Солнце) – богиня, выступающая в двойной роли супруги Альмакаха и покровительницы царского рода Сабы.

Роль Альмакаха была основной в процессе образования Сабейского государства. Об этом говорят две большие надписи в Сирвахе, выполненные по повелению Кариб'иля Ватара. Сабейская народность называется в них «потомством Альмакаха». Сабейские завоевания распространили культ Альмакаха на другие племена, побежденные или союзные. Царь Камны, возведший башни в кольце крепостных стен города Нашк, посвящает их Альмакаху, царям Ма'риба и Сабы. Когда сабейцы овладевают городом Нашшан, они обязывают его обитателей построить внутри его стен храм, посвященный Альмакаху: это символ подчинения.

На пограничных с пустыней землях святилища в честь Альмакаха возводятся во множестве. Больше всего их в самом Ма'рибском оазисе, а самое величественное из последних – тот храм, что в надписях называется «Аввам» (ныне «махрам Билкис», то есть «храм Билкис», легендарной царицы Савской) и посвящен «Альмакаху Сахвану, господину Аввама». Именно здесь ежегодно в июне собирались толпы паломников.

Второй большой храм находится довольно близко от упомянутого, в местечке аль-Амйад («Столбы»), он именуется в надписях под названием «Бар'ан», а ныне местными жителями именуется «Арш Билкис» («Трон Билкис»). Бог, который здесь почитается, носит титул: «Господин Маската и Тот, кто пребывает в Бар'ане». Третий храм должен бы находиться в крепостной стене, опоясывающей Ма'риб, но точное место его расположения до сих пор не обнаружено. В тридцати километрах к югу от Ма'риба высится огромное святилище аль-Масаджид, называемое также «Ма'рибум». Это огороженное пространство размером 110 на 46 метров, к которому ведет монументальный портал с колоннами, ныне разрушенными. Посреди него расположен собственно храм в обрамлении внутреннего двора, образуемого портиками и крылом того же храма, в котором находятся целлы (внутренние святилища, содержащие в себе скульптурное или живописное изображение божества).

Хавбас – божество малоизвестное. В одних текстах оно – бог, в других – богиня. Но, как бы то ни было, в надписях оно появляется ранее Альмакаха, чем и доказывает свое старшинство по отношению к нему. Его имя украшает собой вырубленные в скалах бассейны на одной из вершин Джебеля Балак, возвышающегося над Ма'рибом. Это божество затем исчезает из надписей эпохи мукаррибов для того, чтобы появиться вновь к VI в. до н. э. Хавбас в большой чести у сабейцев, обосновавшихся в Эфиопии: до нас дошло их несколько посвящений этому богу.

В царстве Ма'ин главное божество называлось Вадд – Любовь. Происходя, вероятно, из Срединной или из Северной Аравии, оно почиталось и в ряде царств на юге полуострова. Это лунное божество, называемое иногда попросту Луной. Вместе с тем оно мужского пола, это бог-покровитель, который в качестве мифического родоначальника призывается на помощь магической формулой Вадд-Абб (Вадд-отец), высеченной на множестве амулетов вместе с его символом – полумесяцем со звездой (эта звезда – планета Венера). Животное-атрибут Вадда – змея, символизирующая собой плодородие почвы, а также всякую плодовитость – людей и животных.

В Катабане национальное божество носит имя Амм – Дядя (со стороны отца), что указывает на его функцию и на его место в пантеоне. Катабаниты называли себя, помимо этого имени, еще и «детьми Амма», то есть «происходящими от Дяди». Понятие Государства у катабанитов выражается двойственно: Амм и Анби. Последнее божество занимает третье место, после Астара и Амма, в катабанитских заклинаниях. Поскольку Амм рассматривается как общий покровитель, можно предположить, что он в первую очередь являлся покровителем катабанитской династии и от его имени государь руководил земледельческими работами, разграничивал собственность и даровал права на обладание ею. Согласно этимологии, Амм – это «тот, кто объявляет».

В Хадрамауте национальное божество называется Саййин, что означает бог-Солнце. Так же, как и в Катабане, жители Хадрамаута называли себя детьми своего главного бога. Античные авторы дают о Саййине и его культе очень скудную информацию. Теофраст рассказывает, что ладан свозится в храм Солнца. Плиний Старший сообщает, что жрецы взимают с продажи ладана пошлину в пользу бога Сабис (возможно, это и есть Саййин), так как это божество потчует чужеземных купцов бесплатными яствами в течение определенного числа дней.

В Хадрамауте Саййину посвящено множество храмов. Главный из них находится в Шабве: примкнув торцом к крепостным сооружениям аль-Акаб, он возвышается над главной улицей города. С наружной стороны крепостной стены, уже вне ее, но лицом к ней, на холме располагается еще одно святилище, вероятно, того же Саййина. В Хадрамауте бог Саййин частенько к своему имени добавляет тот или иной эпитет: так, известен Саййин зу-Хальсум (Саййин местности Хальсум), Саййин зу-Алим (Саййин ритуальных пиршеств).

Не все божества принадлежат к официальному пантеону того или иного царства, даже в случае, если их культ получил широкое распространение. Есть боги, которые почитаются только одним племенем, одним городом. Их обозначают малопонятным термином «шамс» (не следует путать это имя нарицательное с именем собственным Шамс – богини Солнца), который означает нечто среднее между «заступником» и «хозяином дома». В доме имеется священное пространство для принесения им жертв, алтари для воскуривания фимиама и столы для совершения возлияний. Некоторые боги известны лишь своими родственными узами с более знаменитыми: «мать Астара», «сын Хавбаса», «дочери иля» (то есть дочери некоего неизвестного божества) и «служитель Альмакаха».

Интересно, что южноаравийские государи, в противоположность эллинистическим правителям, никогда не обожествлялись. Они не могут быть объектом никакого культа, так как они – всего лишь «служители богов».

Имели ли южноаравийские божества облик и подобие человека? Ответ далеко не однозначный. Во всяком случае, на воспроизведение человеческого облика не был наложен запрет так, как это произошло позднее, уже в эпоху ислама. В ходе раскопок обнаружено довольно большое число статуй, а также украшенных фигурками панно, однако ни те ни другие никогда не сопровождаются текстами, разъясняющими, кто же именно здесь представлен. Многие святилища в Джауфе украшены изображениями каких-то персон, вероятнее всего женщин, но их имена никогда не появляются в надписях, высеченных на колоннах.

В самых древних храмах Джауфа, восходящих к VIII в. до н. э., колоннада портиков и колонны внутри здания покрыты декоративными панно с изображениями животных, растений и каких-то персонажей. В сабейских областях храмовая архитектура более сдержанна в своем отношении к декору. Ни одно из больших святилищ Ма'риба и Сирваха по своему внутреннему убранству не идет ни в какое сравнение с храмами в Джауфе. Элементы орнамента (украшение фризов, пластины с изображением каменных козлов и др.) присутствуют, но они не смягчают общей суровости архитектурного стиля. Пусть сабейские святилища и наполнены статуями из бронзы, надписями на стелах – им все равно не дано произвести на зрителя такой эффект, какой производят культовые памятники Джауфа.

Животные разных видов представлены как в храмовых изображениях, так и в прочих произведениях искусства. Прежде всего – рогатые животные: быки, буйволы, антилопы, каменные козлы. Некоторых из них распознать легко – лежащих быков, ориксов с длинными изогнутыми рогами, страусов. Других сложнее, особенно если представлены всего лишь их головы. Ибекс (или каменный козел), священное животное Альмакаха, узнаваем с первого взгляда по неповторимому изгибу его длинных рогов. Он был некогда широко распространен в горах Йемена. Ныне он встречается только в Хадрамауте, где охота на него разрешается лишь в исключительных случаях. Ибекс украшает собой те алебастровые доски, что служат элементами внешнего декора на сабейских храмах Ма'риба; встречается он – стоя или присев на задние ноги – и на пилонах и архитравах святилищ в Джауфе; изображения его головы анфас проходят нескончаемой чередой по фризам, венчающим собой стену храма в Сирвахе.

Бык символизирует прежде всего Альмакаха. Однако и другие боги (например, Сами) представляются в виде того же животного. В храмах Астара его изображения чуть ли не на каждом шагу. Вероятно, это не атрибут какого-то конкретного бога. Скорее, он выполняет функцию символа в отношении некоторых свойств, которые присущи многим богам. С образом быка связываются, очевидно, такие категории, как сила и надежда на возрождение после смерти. В областях Катабана и Сабы изображения быка часто встречаются на алебастровых плитах, входящих в надгробные комплексы I в. до н. э. – I в. н. э. Бычьи головы украшают собой даже водосточные трубы, пущенные по углам зданий различного предназначения. Только в развалинах царского замка в Шабве обнаружены десятки такого рода сливных труб, над воронкой которых на крыше гордо высилась бычья голова.

Орел, напротив, служит символом только одного определенного божества, а именно – бога Саййина. Саййин на хадрамаутских монетах высокого достоинства предстает в образе орла, а на мелкой бронзовой монете – в образе быка.

Посвященные богам надписи часто сопровождаются символами. Наиболее распространенный из них – полумесяц; часто над ним виден и маленький кружок, который истолковывается как образ планеты Венера. Эти взаимосвязанные символы встречаются на плитах с надписями, на алтарях, предназначенных для воскурения ладана, на стенах домов и храмов. Иногда к этим двум значкам добавляется и третий, указывающий на то или иное божество, – в этом случае мы имеем дело, скорее всего, с талисманом.

Верующие, поклоняясь своему божеству, посвящали ему отдельные предметы. Прежде всего такие архитектурные элементы святилища, как пилоны и стены; каменные изделия, входящие в храмовую утварь: алтари, столы для возлияний, курильницы для фимиама, металлические изделия – бронзовые доски разных размеров с посвятительными надписями. В дар божеству верующие приносили и многочисленные бронзовые статуэтки людей и животных. В храме Астара в ас-Савде очень плоские (толщиной всего в 3–4 миллиметра) статуэтки людей с вытянутыми вперед руками втыкались между камнями стены. В больших сабейских храмах верующие приносили богу бронзовые и серебряные скульптуры покрупнее, одну краше другой. Два офицера пожертвовали Альмакаху серебряную статую в благодарность за спасение их слуги и просят бога охранить их от дурного глаза, коварства, хитростей и клеветы со стороны недругов. Другие военные посвящали статуи Альмакаху в знак признательности за то, что он вывел их из битвы живыми и невредимыми, даровав им при этом победу.

Каменные и бронзовые (редко из серебра) статуэтки обычно изображают быков и верблюдов, причем быки посвящаются Альмакаху, верблюды же – зу-Самави. Помимо сабейских храмов, статуэтки верблюдов обнаружены также в храмах Саййина в Шабве и в зат-Химйам в Райбуне. В одном из посвящений говорится о даре богу золотой статуэтки верблюда в благодарность за спасение дарителя и его верблюдов. В посвящениях довольно часто упоминаются изваяния лошадей, мулов и других животных.

В древности в дар божеству приносились и люди, начиная с особы самого дарителя. Причем жертвы такого рода стоят во главе списка прочих пожертвований. Один из верующих жертвует Астару себя самого, свою супругу и своих детей. Эти «жертвы» – всего лишь благочестивая формула, так как действительного кровопролития не предусматривают. Один верующий, подданный царя Хадрамаута, приносит в жертву Саййину и другим божествам Шабвы «себя самого, свои способности, своих детей, свое имущество, ясность своих глаз и признательность своего сердца за Его (Саййина) помощь и покровительство».

Верующие просят у бога совета в сложных житейских вопросах. Тот обычно открывает им свою волю через одного из своих служителей, выполняющего по совместительству обязанности оракула. Если предсказание оказывается благоприятным, верующие не поскупятся на возведение в память о нем стелы. Так, некто Аммикариб после совещания с оракулом дарит богу Та'алабу статую в благодарность за то, что тот спас его от кровной мести. Другим воля божья открывается посредством жребия, игральной кости или во сне. Магия тесно связана с религиозной практикой, но, к сожалению, ни одно заклинание до нас не дошло. Только граффити на скалах сопровождаются иной раз магическими знаками и изображением ладони с раздвинутыми пальцами, которая отталкивает злую судьбу. В других текстах говорится об обереге от дурного глаза и о надежде на рождение ребенка под благоприятным сочетанием небесных светил.

Святилища области Ма'ина дали исследователям ряд надписей, которые могли бы быть названы «ритуальными признаниями». В них обычно выражается раскаяние дарителя в совершении тех или иных прегрешений, обычно связанных с нарушением ритуальной чистоты. Текст всегда начинается следующим образом: «Такой-то (такая-то) исповедуется и приносит свое покаяние богу». Затем идет изложение того, в чем состоит грех; потом следуют слова покаяния и в заключение выражается надежда на прощение. В признании речь может идти о грехах как личных, так и коллективных. Так, восемь магистратов Харама и стражей порядка в сельской округе этого города признаются в богохульстве, которое было совершено всего лишь одним из них, но ответственность за которое ложится на всех. Некто Аммийаса и его люди похитили из святилища в Баракише плиту с посвящением богу. Царь Ма'ина, хотя ни в коей мере не был причастен к воровству, тем не менее, приносит публичное покаяние, раздирает лицо ногтями из-за того, что великий грех падает на него, равно как и на раскаивающихся в содеянном воров. Еще один человек вместе со всем своим кланом приносит публичное покаяние в том, что отогнал стадо, принадлежащее богу Халфану, и вот теперь, после паломничества в его храм, торжественно возвращает богу похищенное.

Что до женщин, то они повинны прежде всего в чисто личных грехах. Ухаййат грешила у себя дома, в храм она направилась не в состоянии ритуальной чистоты и совершила несколько других, менее крупных прегрешений. Другие женщины признаются в том, что целовались с мужчиной, грешили в храме, явившись туда в состоянии нечистоты, и грешили ночью. Хавлийат, служанка, выказывает раскаяние в том, что явилась «пред лицом господ (богов) зу-Анийата и зу-Самави в грязном, изношенном и заштопанном платье, хотя могла бы надеть одежду поприличнее. Еще одна женщина в услужении признается в том, что входила в незаконную интимную связь с некоторыми из своих нанимателей, что и отвратило от нее благосклонность божества.

Во всех случаях публичная исповедь должна быть изложена в письменном виде либо на бронзовой табличке, выставленной в святилище, либо на каменной стеле, воздвигнутой в самом храме или недалеко от него. Исповедь восьми магистратов Харама завершается выражением желания узреть бога Халфана, который, без сомнения, наказал город и племя, лишив их дождей, и испросить у него возвращение его благодеяний. Любопытно то, что богохульство считается, вероятно, не столь уж великим грехом, раз не влечет за собой никакого искупительного ритуала и никакого денежного штрафа. Впрочем, можно предположить, что требовалось большое мужество и для того, чтобы признаться публично в своих грехах, а затем видеть их изложение на табличке, выставленной в храме. Что касается грехов и прегрешений сексуального характера, то южные аравитяне склонны были смотреть на них скорее как на правонарушения, нежели как на нарушения норм морали.

Надписи упоминают «ритуальные трапезы» или «ритуальные пиршества». Торжественное застолье находит свое отражение в примерно такой формуле: «Устроив ритуальную трапезу в честь Астара зу-Зибана, он (некто) преподнес ему (богу) жертву в огне Тараха». Насколько известно, в честь каких-то иных божеств, кроме упомянутого, пиршества не устраивались. В области Ма'риба маленькое святилище в Диш аль-Асваде включает в себя центральный зал, уставленный двумя рядами скамей (общим числом 14); двери зала открываются во внутренний двор, где тоже имеются скамьи. В той же области известен и другой «банкетный» зал, однако самый знаменитый храмовый комплекс находится все же в Джебеле аль-Лавзе, на горе, которой замыкается с севера долина Джауфа. У подножия скалистого пика в форме головы сахара два очень больших здания предлагают для ритуальных пиршеств уставленные скамьями залы под открытым небом. Одно из зданий, длиной 98 и шириной 41 метр, включает в себя как минимум два зала. В каждом из залов – ряды низких и широких скамей, между которыми поставлены скамьи более узкие. Вполне возможно, что такой порядок расположения позволял, хотя и без особых удобств, принять для угощения яствами большое число верующих.

К востоку от этих зданий узкая тропа, идущая вверх по крутому склону, приводит к расположенному среди скал почти на самой «сахарной голове» святилищу Мушджи. Те 65 стел, что недавно были подняты из праха, несут на себе надписи, высеченные в очень отдаленные времена: лишь государи ранних эпох, по-видимому, могли подниматься так высоко. Кариб'иль Ватар посвящает надписи, ритуальные пиршества и жертвоприношения одновременно Астару зу-Зибану, Хавбасу и Альмакаху. Вслед за ним другие государи возглавляют подобные же церемонии. Ритуальные трапезы имеют место не столь уж часто; скорее всего, они устраиваются в дни празднования «годовщины» объединения нескольких племен, результатом которого стало образование в древнейшую эпоху Сабейского государства. Мукаррибы в память об этом событии собирают представителей всех составляющих Сабу племен, союзных и покоренных, сажают за общий стол, приносят от имени всех присутствующих жертвы Астару и Альмакаху в знак общего признания этих божеств. Любопытен союз этих двух богов: Астар остается верховным богом, всегда занимающим первое место в коллективных молениях, однако его первенство уже подвергается сомнению, так как подлинным богом-покровителем становится Альмаках.

Упомянутые церемонии предоставляют государю возможность укрепить свои личные связи с племенной верхушкой, провозгласить меры по обеспечению коллективной безопасности, обнародовать указы. Сабейские цари возглавляют также и ритуальную охоту. С самого начала Сабейского государства охота имела явно выраженное сакральное значение, так как проводилась в честь божеств. Государь лично руководит охотой, которая требует строжайшего и подробнейшего соблюдения ритуала. В надписях ни одно из животных, ставших добычей охотников, не названо прямо по его имени. Приводится только их число: десять, двадцать, пятьдесят, шестьдесят, сто пятьдесят, две сотни, четыреста шестьдесят и тысяча. Ибекс – наиболее распространенное дикое животное, а потому он по преимуществу и становится добычей. Одна поздняя надпись упоминает четыре тысячи ибексов, убитых во время одной охоты на высокогорном плато. Но, конечно, и другие животные дополняют собой общую картину: дикие быки, молодые верблюды, гепарды (или пантеры), львы.

В честь божеств организуются большие паломничества. Наиболее многочисленные из них – в честь Альмакаха в Ма'рибе. Вероятно, пилигримы направлялись к храму в Авваме. Исходя из этого, легко объяснить и общие размеры здания, и его конфигурацию, и наличие широкого пространства, обнесенного стеной овальной формы. Паломничество происходило примерно в июне, то есть во влажный сезон. Его участники выполняли ряд обрядов, чтобы испросить дождя (современные арабы эту церемонию моления о дожде называют истика).

По изображениям в святилищах можно с определенной степенью достоверности восстановить внешний облик жителей Сабы. Одеты они, как правило, в длинные туники, вероятнее всего, сшитые из льняной ткани. Туники иногда ниспадают до ступней, иногда прикрывают ноги до половины икры, иногда ниспадают свободно, иногда на талии схватываются простым поясом. Статуэтки сидящих мужчин указывают на то, что длинное одеяние спускается до босых ступней. Женское платье едва обрисовывает груди. На яйцевидном лице сильно выступают нос и надбровные дуги, обрамляющие в форме ромба глаз с отверстием на месте зрачка. Эти статуэтки очень многочисленны, но их происхождение остается неясным. Что касается их датировки, то они, вероятно, восходят к началу I тыс. до н. э. Другие статуэтки представляют стоящих персонажей, одетых в ту же облегающую тунику, спускающуюся до половины икр и подпоясанную куском обмотанной вокруг талии ткани, край которой свисает между ног. Простое ожерелье располагается не ниже основания шеи.

Колонны храмов часто украшает еще одна традиционная фигура. Высотой примерно двадцать сантиметров, шириной – не более десяти, этот персонаж гордо высится на пьедестале. Он стоит анфас, но его ноги – в профиль; на нем длинное, украшенное нашивками и стянутое в поясе одеяние; на ногах, чуть выше лодыжек, – кольца. Еще одна мода: платье, поддерживаемое, как кажется, двумя перекрещивающимися бретельками, имеет на рукавах разрезы, так что спадает с них двумя складками, оставляя предплечья обнаженными. Голова, за исключением симметрично расположенных с двух ее сторон пучков волос, наголо обрита. В правой руке – какое-то, иногда раздвоенное на конце, орудие; левая же сжимает длинный, загнутый сверху посох. Если не считать грудей, которые едва обозначены маленькими кружками, ничто не указывает на принадлежность персонажа к женскому полу. Фигурки представлены в нескольких вариантах. У одних из них – платье «колоколом» расширяется внизу, причем его контур оттеняется отброшенным назад покрывалом. У других оно гораздо короче и украшено внизу зубчиками.

С некоторых колонн храма в ас-Савде на нас взирают персонажи явно мужского пола: коренастые, в короткой юбочке, выступающей из-под туники, с взъерошенными волосами. Эти фигурки всегда в правой руке держат какой-то изогнутый, в форме угла, инструмент – на конце иногда раздвоенный, иногда нет. Что это за орудие или предмет, остается только догадываться. Может быть, это скипетр. Может быть, это мотыга или кирка. Все эти персонажи занимают центральное место в декоративных панно храмов, построенных в VIII в. до н. э. Некоторые признаки указывают на то, что фигурки восходят к еще более седой старине, нежели украшаемые ими святилища. За их плечами – древнее наследие, быть может, уводящее к эпохе освоения ткачества.

На некоторых каменных блоках в святилищах Ма'ина изображены персонажи еще более странные. На одном из них представлена процессия танцоров или музыкантов, разделенных на два регистра. Изображенные в профиль фигуры одеты либо в туники, либо в звериные шкуры с опущенным сзади хвостом зверя. Их наголо обритая голова, с круглым и чрезмерно подведенным глазом, с чересчур выдающимся подбородком, к которому, как кажется, подвязана накладная борода, странно отброшена назад. Два музыканта играют на коротких арфах, расположенных горизонтально; между тем как другие танцоры поднимают этот инструмент над собой.

На другом блоке из той же серии – персонажи, одетые не менее экстравагантно. Один из фигурантов намного выше шести прочих, тоже распределенных между двумя регистрами. Он, с обнаженным торсом и одетый только в очень короткую плиссированную юбочку, держит в руке длинную палку с продольными желобками. На других фигурантах – звериные шкуры с загнутыми назад хвостами. Четверо поднимают вверх согнутые углом инструменты правой рукой, между тем как их левая рука покоится на рукоятке кинжала. Пятый персонаж опирается на прямую трость, а шестой держит вазу с распустившейся ветвью. Эти два панно воспроизводят, быть может, торжественные процессии в честь одного из божеств Ма'ина.

Использование в качестве одежды звериных шкур было столь же почетным, сколь и символическим. Бронзовая статуя Ма'дикариба, найденная в храме Аввам в Ма'рибе, изображает собой бога или человека в короткой тунике, на которую наброшена шкура льва с перекрещенными лапами – одна пара на плечах, вторая на ногах. Туника, целиком испещренная каким-то длинным текстом, по талии схвачена широким поясом, за которым заткнут кинжал в изукрашенных ножнах. Этот способ ношения холодного оружия повторяется и в других изображениях; иногда к кинжалу добавляется и прямой меч.

В южноаравийском изобразительном искусстве женщины представлены в числе ничуть не меньшем, чем мужчины. На так называемых «пластинах, посвященных богине», повторяются поясные изображения женщин, которые в левой руке держат колосья пшеницы, а правую поднимают благословляющим жестом. Они одеты в туники, декольтированные до середины плеча и основания шеи и смутно обрисовывающие формы женской груди. Рукава туники иногда не спускаются ниже локтя, иногда покрывают руку целиком. Некоторые туники украшены аппликациями или декоративными швами. На шее женщина носит ожерелье, составленное из наложенных одно на другое колец или из нанизанных на ленту пластинок. Самые дорогие колье состоят из изваяний голов антилоп с рогами. На весьма схематично представленных лицах – в обрамлении густых ресниц глаза со зрачком из полудрагоценного камня. Слегка вьющиеся волосы разделены пробором посреди головы. Некоторые исследователи признают в таком изображении богиню зат-Химйам, другие, напротив, усматривают в нем молящуюся богине женщину, третьи – одну из служительниц храма.

Прекрасны были эти храмы посреди возделанных полей и густой сети ирригационных каналов! Однако священнослужители, как и их паства, вполне отдавали себе отчет в том, что внешняя среда, столь благостная в настоящем, таит в себе серьезные угрозы в будущем. Паводки, если их своевременно не укротить, затопят храмовые комплексы, а постоянное, год за годом, заиливание почвы приведет к тому, что здания окажутся под землей. Ничего не оставалось, как надстраивать храм, когда наносы подходили к верхнему краю его крепостной стены. Те святилища, что были воздвигнуты на горных склонах или в городах, находились в относительной безопасности, чем и объясняется их малая высота: цокольная часть здания да еще один этаж над ней. В городе они как бы терялись среди теснившихся вокруг них высоких домов. Храмы в большинстве своем очень походили на крепости, огороженные высокими и толстыми, с очень узкими проемами, стенами. Кажется, что они стремились сохранить свою отрешенность от внешнего мира, а не привлечь толпы паломников; их один-единственный, причем очень узкий, вход в глубине портала давал доступ к «святая святых» вовсе не всякому желающему, а только избранным.

Такова была эта страна. В течение тысячелетия она не знала борьбы за власть между наследниками престола, военных переворотов, мятежей на окраинах своей обширной территории. Всю долгую историю страной правила одна династия. Государство на этой земле родилось из договора, а не в муках завоеваний. Местные жители собирали благовония и снаряжали в долгий путь караваны, строили храмы и величественные дворцы, неприступные крепостные стены и многоэтажные дома-башни. Царица богатейшей страны Южной Аравии однажды посетила мудрого Соломона, и эта встреча с царем Израиля прославила ее на века.

Однако сабейские надписи эпохи Кариб'иля не упоминают никакой царицы Савской. Откуда же приходит эта таинственная правительница? Кратко о посещении царицы повествует Третья книга Царств в первых десяти стихах 10-й главы. О ней говорится также и в стихе 13, который следует за стихами, относящимися к царю Тира Хираму. Такое расположение имеет свои резоны. В самом деле, визит царицы Савской как бы повторяет, воспроизводит те отношения, что завязались между Соломоном и Хирамом, соответствует эталону отношений, которые должны бы устанавливаться между царем Израиля и иноземными государями: царица Савская и царь Тира в унисон возносят хвалу величию израильского правителя. Рассказ о царице, по-видимому, создан между VII и VI в. до н. э. И хотя в X в. до н. э., когда правил Соломон, сабейцы, судя по всему, были еще неизвестны в Палестине, рассказ все же несет на себе отпечаток какого-то древнего народного предания и отражает какое-то реальное событие.

Мог ли Соломон принимать у себя вообще какую-либо царицу из Сабы? Ничто не говорит о том, что в эту эпоху дипломатические отношения между Иерусалимом и Сабой уже существовали. Если не считать Книги Царств, упоминания о ней можно встретить только у Иезекииля и у Иеремии (VII – начало VI в. до н. э.) как о царстве Шеба. О Шебе же в библейских текстах, относящихся к X–VIII вв. до н. э., вообще не говорится ни слова. Недавно в Иерусалиме найдены южноаравийские надписи, но они были сделаны никак не ранее VII в. до н. э. К тому же, было бы очень странно, если бы первую ознакомительную миссию возглавила сама царица.

Некоторые аравийские царицы истории, впрочем, известны. Беда в том, что все они – из Северной Аравии. Одна из них – Забиба, царица страны Кедар, платившая дань ассирийскому царю Тиглатпалассару (744–727 гг. до н. э.). А другая – «царица арабов» Самси – современница Саргона II (722–705 гг. до н. э.).

Скорее всего, библейский рассказ был составлен «к вящей славе» Соломона, и если он и основан на каких-то реальных исторических фактах, то они подверглись серьезной «переработке».