Глава 6. Илья Яшин: молодой человек в твидовом пиджаке.

Вокруг был только снег. Белый, какого не бывает в Москве. Белый, насколько хватало взгляда. И даже нырявшая в снегу дорога тоже была белая и угадывалась посреди поля лишь благодаря тому, что шла по небольшой насыпи. За спиною Ильи, довольно далеко уже позади, дорога отмечена была колеей, проложенной автобусом посреди снега. Но колея вдруг обрывалась, запутывалась там, где автобус разворачивался, и уходила обратно, к городу Грязи, откуда Илья приехал. Этот междугородний автобус в Грязях был полон народу, а потом он все ехал и ехал, и люди выходили по пути в каких-то городах и поселках. И на последнем перегоне до деревни Княжья Байгора Илья остался в автобусе один. Проехать надо было еще километров семьдесят, но, проехав сорок, водитель вдруг остановил машину и сказал Илье:

– Выходи!

Илья вышел. Он думал, в автобусе что-то сломалось и водитель просит его выйти помочь с починкой. Но водитель закрыл дверь, развернулся в четыре приема на узкой дороге и уехал. А Илья остался. Посреди поля, в снегу, под вечер. Все еще не веря, что водитель высадил его из автобуса и уехал, не задумываясь о том, каково Илье тут теперь на морозе, без шапки, в тоненьком московском пальто.

Вокруг до самого горизонта не было ни души. Ни жилья, ни дыма. Мобильный телефон, разумеется, не работал: находился вне зоны действия сети. Илье ничего не оставалось, как только идти вперед по дороге, ибо, судя по верстовому столбу, до Княжьей Байгоры было ближе, чем до того поселка, в котором два часа назад вышли из автобуса последние пассажиры и названия которого Илья не запомнил.

Он шел по щиколотку в снегу, стараясь согреться ходьбою. В ботинки набился снег. Ботинки промокли. Никакая ходьба не могла уже согреть ноги. Илья продолжал надеяться, что рано или поздно какой-нибудь автомобиль проедет же мимо или навстречу и заберет же его. Но он шел уже битый час. Ни в сторону Княжьей Байгоры, ни навстречу не проехал за это время никто.

Еще минут через двадцать Илья совсем перестал чувствовать ноги, но зато плечи его стали дрожать крупной дрожью. Он подумал, что, наверное, умрет здесь в чистом поле, а найдут его весной.

Еще через четверть часа ему стало вдруг тепло и весело, как бывает тепло и весело человеку, когда он замерзает насмерть. Сверкающий, порозовевший на закате снег, повисшее над дальним лесом солнце перемешивались в его голове с картинками из детства и юности, такими живыми, что их даже трудно было назвать воспоминаниями. Снег, солнце, и вот Илья, мальчик еще, бежит по школьной лестнице, размахивая портфелем, а под лестницей на стуле сидит уборщица баба Катя. Она одета в сатиновый синий халат, и на голове у нее – пестрая косынка. На полу перед нею стоит грязное оцинкованное ведро и лежит в ведре серая тряпка, изготовленная из такого же халата, какой на бабе Кате надет.

Снег, солнце, и баба Катя громко говорит про бегущих мимо детей:

– Сукины дети! Матери ваши бляди! Собрать бы вас всех, сученышей, на Красной площади, облить бы вас всех керосином и всех бы поджечь!

Эти слова она повторяет много-много раз. А Илья пробегает мимо, слышит, и где-то в груди, повыше солнечного сплетения, сворачивается у него горькая обида, как раньше на плите в ковшике сворачивалось молоко, пока его добывали из коровы, а не из молочного порошка.

Снег, солнце, Илья почти уже бежит по щиколотку в снегу, стараясь только не сбиться с дороги, и в то же время сидит со школьным своим товарищем за компьютером, сочиняя воззвание, озаглавленное «Бабу Катю в отставку!» Если не считать броского заголовка, воззвание вполне вежливое: «Мы уважаем людей труда, мы понимаем, что баба Катя работает в школе много лет, но тем не менее мы не считаем возможным, чтобы баба Катя употребляла по отношению к нам нецензурную лексику, оскорбляла нас и наших родителей».

Снег, солнце, Илья спотыкается, падает в снег, думает, что хорошо бы было остаться лежать в снегу, но все же встает и бредет дальше. И в то же время Илья, мальчик еще, сидит со своим школьным товарищем перед компьютером и спорит, ставить ли под воззванием имена. Товарищ говорит: нет, не ставить, листовка с требованием отставки школьной уборщицы должна, по мнению товарища, появляться в школе то там, то здесь анонимно, чтобы школьная администрация думала, будто детей, написавших это воззвание, много. «А если мы подпишем, – говорит товарищ, – они сразу поймут, что нас всего двое».

Снег, солнце, Илья улыбается на ходу. Он улыбается потому, что этот его товарищ окончил школу ФСБ и теперь работает где-то в Кремле, охраняет президента, а он, Илья Яшин, занялся оппозиционной политикой, работал в предвыборном штабе демократической партии «Яблоко» на парламентских выборах 2003 года и проиграл, проиграл. Проиграл эти ключевые выборы, до которых демократы в российском парламенте были и после которых – перестали быть.

Снег, солнце, оно уже касается вершин деревьев, Илья шагает в снегу и в то же время стоит в кабинете директора, и директор спрашивает, один ли Илья писал это свое воззвание про бабу Катю, а Илья отвечает, что нет, не один, конечно, но ни за что не скажет, кто его подельники.

Снег, солнце, чуть было не отчисленный из школы Илья идет в раздевалку, а под лестницей, где обыкновенно сидела баба Катя со своим ведром, нету теперь никакой бабы Кати. И назавтра нет. И на третий день. И через неделю. И Илья, мальчик еще, думает, не убил ли он старуху тем, что расклеил по школе свое распечатанное на принтере воззвание, не стало ли ей плохо с сердцем, жива ли она там в своем Ясеневе или Бирюлеве-Товарном, из которого каждый день полтора часа ездила в школу мыть пол.

Снег, солнце, синие тени деревьев становятся длиннее, Илья шагает по снегу. Воспоминания становятся даже, пожалуй, ярче, чем снег. Илья почти что видит, как уже студентом стоит у Государственной думы в рядах людей, протестующих против того, чтобы гимн Глинки перестал быть российским гимном, а вместо него вернулся бы старый гимн Советского Союза, музыка Александрова, слова Михалкова, чуть-чуть измененные, но все равно слова Михалкова. Их человек двести, они кричат, над ними знамена демократических партий. А немного поодаль – еще человек двести с красными флагами. Это коммунисты. Они, наоборот, против гимна Глинки и за гимн Александрова. Они пожилые люди, многие из них похожи на бабу Катю, и Илья думает, не станет ли им плохо с сердцем, если не вернуть им знакомую музыку с понятными словами «Россия великая наша держава, Россия любимая наша страна».

Снег, полсолнца над лесом, синие тени лежат уже через все заснеженное поле, Илья шагает и в то же время стучится в ободранную дверь одного из офисов партии «Яблоко» в Москве на Хорошевке. И спрашивает скучающую в офисе женщину, не надо ли помочь чем-нибудь демократической партии. А женщина удивляется: «Ну, разнеси листовки». И дает ему огромную пачку листовок, чтобы он ушел на подольше. И он разносит листовки. По школам, по институтам. Он разговаривает со студентами и преподавателями. Он говорит, что партия «Яблоко» против войны в Чечне. Что предложенный в конце восьмидесятых годов план лидера «Яблока» Григория Явлинского «Пятьсот дней» был бы, если бы принять его, куда более мягким способом перейти от социализма к капитализму. И, раздав листовки, Илья возвращается в офис. А женщина в офисе удивляется: «Ты вернулся? Я думала, ты не вернешься никогда».

Над черной полосой леса от солнца остался только самый краешек. Фиолетовые тени деревьев протянулись уже теперь до самой дороги, Илья шагает, наступая время от времени на край теней. И в то же время он разгружает восемнадцатитонную фуру на складе, на самой окраине Москвы. В фуре на палетах – пачки предвыборных листовок, потому что выборы. 2003 год, выборы в парламент. Илья уже член партии «Яблоко» и даже возглавляет в партии молодежное крыло, пару десятков юношей и девушек, которые тоже все здесь и тоже разгружают фуру. Грузчики разбежались. Партийных денег, выделенных на грузчиков, оказалось слишком мало, чтобы нанять кого-нибудь, кроме бездомных и пьяниц, собранных тут же, возле склада по дворам. Они оказались ненадежными работниками, эти пьяницы. И приходится теперь Илье самому разгружать фуру и перегружать листовки в несколько грузовичков, развозящих… бог знает куда развозящих все эти листки с призывами к свободе, демократии и человеческому достоинству. В кармане у Ильи звонит мобильный телефон. Голос координатора московского штаба партии говорит: «Илюш, в три часа ночи к тебе приедет еще одна фура, надо ее быстро разгрузить». Илья слушает, и рука с телефоном дрожит у его уха от перенапряжения. Ему тяжело, но еще тяжелее ему было бы работать в штабе и видеть, куда и как уходят выделенные на выборы деньги.

Солнце упало за лес. Фиолетовые сумерки. Белый цвет снега из теплого стал холодным, и, может быть, оттого сразу почувствовался холод. Градусов десять мороза на самом деле. Илья шагает, но у него уже нет никакой надежды. Как не было надежды, когда в выборную ночь на табло Центризбиркома результат партии «Яблоко» добрался до 4,1 % и застыл. Прямо перед этим Илья бежал по лестнице штаба партии «Яблоко», встретил лидера партии Григория Явлинского и не удержался спросить, пройдет ли партия в Думу, преодолеет ли заветные пять процентов. «Не волнуйся, Илюш, – похлопал его по плечу Явлинский. – Все будет хорошо. Теперь я уже точно знаю». За пять минут до этого Явлинскому звонил президент Путин и поздравил с тем, что партия прошла в Думу. Явлинский поверил Путину. Яшин поверил Явлинскому. Но где-то в Центризбиркоме ближе к утру выяснилось, что правящая партия «Единая Россия» недобирает процентов до двух третей парламента, до конституционного большинства. И на закрытых уже избирательных участках к обработанным уже избирательным бюллетеням стали добавлять еще – в пользу «Единой России». И процент «Яблока» снизился. И под утро Илье безнадежно горько было смотреть, как результат партии застыл на отметке 4,1 %. И он чувствовал, что у них украли победу, что их просто выкинули из политики, как выставляют из комнаты детей, когда взрослым надо поговорить о чем-то серьезном. Он вернулся домой, метался по комнате, а потом собрал рюкзак и уехал на электричках, на поездах, на попутных машинах путешествовать по России и пытаться понять, что это за страна такая, где не нашлось даже и пяти процентов человек, которые проголосовали бы за партию, предлагавшую мир, свободу, демократию, человеческое достоинство и честность.

Он ехал на электричках. Он смотрел в окошко на занесенные снегом равнины, на заброшенные деревни, полуразрушенные или сгоревшие дома. Добрался до города Липецка, оттуда до города Грязи, оттуда сел на автобус ехать в Княжью Байгору, где, если верить Интернету, сохранилась старинная церковь. А на полдороге водитель автобуса просто высадил его посреди поля, и не было возможности добраться ни до какого жилья, и опускалась ночь, и предстояло умереть от холода.

Сгустились сумерки. Илья оглянулся. По дороге издали к Илье медленно приближалась лодка. У нее на форштевне вырезана была лошадиная голова. Широкие борта рассекали снег, и снег разлетался по сторонам. В лодке стоял человек, или не человек, а какое-то чудовище то ли в рогатом шлеме, то ли в короне. Илья не разобрал, потому что в сумерках и лодка, и форштевень, и человек были только тенями.

Еще через минуту, когда лодка приблизилась настолько, чтобы можно было ее рассмотреть, Илья сообразил наконец, что никакая это не лодка, а запряженная лошадью телега, и в телеге, погоняя лошадь, сидит старик в огромном тулупе и в огромной треухой шапке, которая в полутьме казалась Илье короною.

Поравнявшись с Ильей, старик придержал лошадь и спросил, оглядывая молодого человека с ног до головы:

– Хули на хуй ёптыть?

Надо было отвечать. Илья сказал:

– Здравствуйте, я отстал от автобуса. Мне нужно в Княжью Байгору. Не подвезете ли?

– Залезай! – проговорил старик, как бы не отвечая, а продолжая свою предыдущую мысль. – Кутайся в тулуп. Замерзнешь.

Русская песня.

Лошадь бежала резво. Через какой-нибудь час они добрались до Княжьей Байгоры. Совсем стемнело. Старик бросил вожжи, чтобы не мешать коню искать дорогу домой по наитию. Чувствуя приближение дома, конь все прибавлял и прибавлял рыси, пока не показались наконец черные силуэты домов, освещенные единственным на всю деревню фонарем и выглядывавшей из-за туч луной. Залаяли собаки. Оглобля ткнулась, по звуку судя, во что-то деревянное. Старик соскочил с телеги, отворил ворота, и из ворот вылетел навстречу старику беспородный пес, называемый на российских просторах кабыздохом. Собака лаяла, прыгала и вертелась от радости волчком, пока хозяин не пнул ее ласково валяным сапогом и не скомандовал:

– Етить твою мать!

Ученый зверь повиновался, ушел в будку и продолжал оттуда с любовью наблюдать, как старик распрягал и проваживал по двору коня. Илья тем временем стоял на пороге, кроме своего рюкзака держа в руках еще и стариковы покупки, забрать которые из телеги велено было Илье кивком головы.

– Что стоишь? Заходи! – крикнул старик, кажется, раздраженный тем, что собака поняла команду с первого раза, а «студенту» все нужно повторять.

Дом у старика был большой, длинный, как корабль, потому что под одну крышу подведена была и жилая изба, и птичий подклет, и коровник, и конюшня. Илья вошел в холодные сени. Это была просторная комната, сложенная из толстых и потрескавшихся вдоль бревен. На стенах были развешаны веники, оцинкованные корыта, пара драных хомутов и великанский инструмент неизвестного Илье предназначения. Кроме входной двери в сенях дверей было еще четыре, так что молодой человек замялся, в которую входить. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сориентироваться. Правая дверь, как выяснилось, вела вниз, в коровник. Оттуда шибало теплым запахом навоза, там громко дышала корова и беззаботно хрюкала свинья. Две двери напротив входа вели к кладовые. Первая кладовая содержала в основном сало. Вторая – неопознанные коробки, надо полагать, с крупой и макаронными изделиями «рожки».

В теплую жилую часть дома вела левая дверь, и, когда Илья открыл ее, стараясь не уронить покупки, на него пахнуло теплом, угаром и распаренной в печи гречневой кашей. Он стоял в теплых сенях на куче круглых ковриков, вязанных крючком из тряпичных лоскутков, и не знал, как без помощи рук снять заиндевевшие ботинки и куда положить кульки. Единственная в сенях лавка занята была двумя ведрами воды.

Из замешательства Илью вывела старуха, явившаяся из горницы на стук двери. На женщине была шерстяная юбка, вязаная кофта и ватная безрукавная душегрейка. А на ногах – обрезанные до щиколоток валенки, хотя в доме и было натоплено.

– Здравствуйте, – старуха немного поклонилась или просто подалась вперед, чтобы принять у Ильи из рук кульки.

– Здравствуйте, я отстал от автобуса… – начал было оправдывать Илья свое появление.

Но старуха не дослушала: развернулась и ушла в горницу.

– Проходи давай! – подтолкнул Илью старик, только что вошедший с мороза.

А старуха уж шла им навстречу с подойником в руке, отчего на мгновение все трое оказались одновременно в тесных теплых сенях и не могли разойтись. Вернувшегося мужа старуха никак не поцеловала, не обняла и даже, кажется, не кивнула ему. Впрочем, Илья не видел: он поспешил поскорее протиснуться мимо старухи в горницу, дабы не создавать затора и не получить от старика затрещины.

Посреди горницы царила беленая, но потрескавшаяся русская печка. Над входною дверью тянулись дощатые полати, выкрашенные голубой краской, но лет двадцать назад. Слева от печки была устроена небольшая кухонька: покрытый пластиком стол, сушка для посуды и несколько полок на стене. Кроме полок на стене висели еще фотографии мальчика и девочки. И пожелтевшая вырезка из газеты советских времен.

Позади печки была, если можно так выразиться, гостиная часть горницы. Красивые бревенчатые стены были там заклеены обоями, громоздился цветастый, заметно продавленный диван и стоял на шаткой тумбочке дешевый телевизор. Телевизор был включен, бормотал все время тихонечко. Но, насколько Илья мог судить за весь вечер и все следующее утро, старики не обращали на вечно включенный телевизор никакого внимания.

– Садись! – старик указал Илье на табуретку возле кухонного стола.

Надо полагать, старик промолчал всю дорогу не потому, что боялся мороза или холодного ветра: просто считал, что разговаривать нужно спокойно и обстоятельно, то есть сидя за столом. Он достал из шкафчика початую бутылку самогона, сообщил, что самогон калгановый, и был весьма доволен, когда непьющий Илья от спиртного отказался. Потом старик запустил пятерню в кадушку, стоявшую под столом, зацепил пригоршню грибов и плюхнул в миску. Налил себе рюмку, поставил на всякий случай рюмку и перед Ильей, но наливать ему не стал, исходя, видимо, из того северного соображения, что перед гостем можно поставить бутылку водки, но наливать гостю нельзя, ибо, не рассчитав силы, он может опьянеть, выйти на улицу, упасть и замерзнуть – а ты будешь виноват.

– Ну, – сказал старик, выпивая и закусывая грибом. – Откуда ты?

– Из Москвы.

– Из самой Москвы? – переспросил старик, как всегда переспрашивают в глубинке, неизвестно что имея в виду. – Как Москва?

– Да как? – Илья имел уже опыт общения с избирателями, но сейчас поддерживать разговор ему было трудно. – Вот выборы прошли.

– Какие выборы?

– В Государственную думу.

– На хрена?

Воротилась старуха, неся молоко. Она налила молоко Илье в кружку. Молоко было парное, теплое, не так, как бывает теплым молоко, если разогреть его на плите, а теплое живым и чуть тошнотворным теплом коровьего тела. Остатки молока старуха вылила в миску и навела в миске жидкое блинное тесто. Сняла кочергой с печи чугунную конфорку. Внизу под конфоркой полыхнул огонь. Поставила вместо конфорки чугунную сковороду и принялась быстро-быстро выпекать один за другим прозрачные, как зимнее солнце, блины.

– Вы ходили на выборы? – попытался Илья поддержать разговор.

– И-и, милый, – голос у впервые заговорившей старухи оказался нежный и тонкий. – Нам, чтобы на выборы, надо семьдесят километров ехать. Да мы и не знаем, за кого голосовать.

– Есть же разные партии. – Илья оживился, когда удалось повернуть разговор на близкую ему тему. – У них идет реклама по телевизору. Вы же смотрите телевизор.

– Смотрим, но партий не знаем. Там все больше про убийства показывают, а не про партии.

Старуха поставила перед Ильей миску с блинами, положила к блинам масла и гречневой каши. На маленьком блюдечке подала на стол сало. Заварила чай, в огромный чайник кинув крохотную щепотку чая. Подавая все это, старуха молчала, вероятно, не умея одновременно разговаривать и делать что-то. А подав, отошла к печке и села на табуретку, чтобы принимать участие в беседе, но не принимать участия в трапезе.

– Ну и какие есть партии? – подхватил тем временем старик.

– Разные, – отвечал Илья. – Коммунистическая, «Единая Россия», «Яблоко»…

Старик покачал головой, поцокал языком, как бы на вкус пытаясь распробовать партию с названием фрукта, и, помолчав немного, заключил:

– Не знаю.

– Как не знаете? – удивился Илья. – Ни одной партии не знаете?

– Ты ешь-то, не болтай, – улыбнулся старик, взял из миски блин, положил Илье на тарелку, плюхнул посеред блина гречневой каши, положил сверху масла и кусочек сала, завернул и повторил: – Кушай, не болтай.

Илья откусил блина. Эта простая пища показалась ему невероятно вкусной. Но еще невероятней казалось то, что старики, у которых в доме стоит телевизор, не знают ни одной политической партии.

– А кого ж вы знаете? – продолжал Илья с набитым ртом. – Президента знаете?

– Кажется, Путин? – неуверенно сказал старик. – Ельцин-то уже прошел?

Илью поразило, что про президента старик говорил как про стихийное явление: так, как будто президент, подобно дождю или снегопаду, был, да прошел.

– И какой президент вам больше нравится? – Илья освоился, сам положил себе блин, сам завернул в него каши. – Ельцин или Путин?

– Да чтоб они сгорели! – повысил вдруг голос старик.

– Тише, тише! – отозвалась от печки старуха.

– Почему сгорели? – переспросил Илья, уплетая блин.

– Потому что здесь был колхоз, племенное стадо, тысяча голов…

– Тише, тише! – подпевала старуха, как будто слова старика были солдатской песней, а старуха исполняла в ней партию дишканта.

– Молодежь работала, на эмтээсе, на ферме, – вел старик свою партию, «эмтээсом» называя машинно-тракторную станцию. – А теперь…

– Тише, тише!

– А теперь три старухи скособоченные и молодежи никого.

– А у вас есть дети? – вклинился в разговор Илья, как в многоголосой песне второй голос вклинивается в партию первого голоса.

– И сынок, и дочка. – Тут уж началась партия старухи, и она от печки завела свое печально и просто. – Дочка, слава те господи, вышла замуж в Липецке за хорошего мужчину, вроде не пьет. А сынок армию отслужил, так теперь в тюрьме, выйдет через полгода, так надо его устроить…

– Куда ты его устроишь, мать?

– Надо устроить. Кабы опять не сел…

Илья слушал, старик со старухой рассказывали. Что когда-то хороший здесь был детский сад и школа была неплохая, а нынче сгоревшие избы стоят и псы одичавшие лают. Илья слушал, и если бы он знал русский фольклор, рассказ стариков показался бы ему вполне себе песней, которую можно затянуть, подперев хмельную голову рукой, за столом или – на мерзлой дороге из Байгоры в Грязь, лошадку слегка погоняя, судьбы никакой себе не выбирая, беды никакой не боясь.

– Ладно, – подытожил старик, выливая себе в рюмку остатки самогона. – Давай выпьем еще и спать ляжем.

И с этими словами выпил, потрепал Илью по голове, сказал «Эх, паря!» и полез на полати. А старуха засуетилась, постелила Илье на печи, вышла в холодные сени, накинула крючок на дверь и, вернувшись, легла на диван, не раздеваясь.

Илья тоже не раздевался. Печь сквозь пару одеял и матрас была не то что жаркой, а такой жаркой, что невозможно было уснуть, подумал Илья, но уснул мгновенно, и жар пропитал его, пронял, пронизал насквозь.

Под утро Илья услышал, как закричал под домом петух. Свесился с печи, поглядел в окно, но за окном и не думало рассветать. Замычала корова. Старуха встала и отправилась по воду. И было совсем тихо. Илья слышал, как скрипели по снегу старухины валенки, как лилась корове в поилку вода, как журчало о дно подойника молоко и как стонал старик у себя на полатях, одолевая сном то ли химическую формулу самогона, то ли магическую формулу жизни, предполагающей, что петух кричит, а день не наступает.

Часов в семь утра старики подняли Илью, напоили чаем, дали на дорогу колобок и велели поспешать, потому что как раз от неработающей много лет почты отправлялся в город автобус. На улице все еще было темно. Проходя по вытоптанной в снегу тропинке и заглянув последний раз к старикам в окно, Илья увидел работающий телевизор. Кажется, его так и не выключали на ночь. В телевизоре молодая ухоженная женщина в блестящем открытом платье говорила что-то беззвучное: вероятно, про электронные гаджеты, про новинки потребительского рынка или про женскую сексуальность.

«Дура!» – подумал Илья.

Песья кровь.

Происшествие с автобусом и ночь, проведенная в деревне Княжья Байгора, вовсе не отвратили молодого человека от идеи путешествовать по Родине и узнавать ее. Между провинциальными городами Илья ездил на электричках, холодных и шумных, равно от моторных вагонов и от бесконечных торговцев, ходивших по вагонам и предлагавших все на свете – карандаши, рабочие рукавицы, газеты, не пишущие правды, мороженое посреди зимы. Там, где не было электричек, Илья путешествовал автостопом, беседуя по дороге с водителями. Никто из водителей толком про парламентские выборы не знал, как не знал, впрочем, и сколько ехать до ближайшего города.

– За сколько мы до Липецка доедем? – спрашивал Илья.

– Не ссы, доедем, – отвечал водитель, и точнее мало кто умел в тех краях определять время.

Когда настал наконец день возвращаться домой, Илья на маленькой станции сел на проходящий, серый от пыли, примерзшей к стенам вагона, поезд. Поезд шел в Москву из столицы Чечни города Грозного. Вагон был плацкартный.

Там в вагоне ехали в основном женщины с детьми. Мужчины были редки, а если они и ехали, сопровождая жен, сестер или матерей, то вид имели такой, как будто едут нехотя.

Илья занял свое место, положил рюкзак на багажную полку, снял пальто, отправившееся в свернутом виде тоже на багажную полку вслед за рюкзаком. Потом снял свитер.

Под свитером на Илье была майка с портретом команданте Че Гевары. Он вообще любил всякую революционную символику. Выделенную молодежи комнату в московском штабе партии «Яблоко» разукрасил лозунгами и афишами. Заседания своей молодежной организации проводил в подвальном, неподалеку от штаба расположенном ресторанчике «Апшу», где кормили невкусно, зато вместо клубной карты выдавали ключ от двери, где висел под сводчатым потолком дым коромыслом и где вся атмосфера неуловимо напоминала Илье про Сорбонну 1968 года.

Он расправил майку с Че Геварой. Женщина напротив, кормившая ребенка клецками, забыла про клецки и всплеснула руками:

– Вай! Хаттаб!

Хаттабом звали известного террориста, и женщина произнесла его имя со страхом, но и с почтением.

– Какой Хаттаб! – улыбнулся Илья. – Это Че Гевара.

– Послушай, – женщина сделала лукавые глаза. – В Москве на платформе, когда тебя будут шмонать, я, если хочешь, скажу что это Че-Гевара-Ме-Гевара. Но я прожила двадцать лет, – она выглядела лет на сорок, – у меня два брата пропали, и я знаю, как выглядит Хаттаб, будь он проклят.

– Ваших братьев украл Хаттаб? – переспросил Илья, забираясь с ногами на полку и усаживаясь по-турецки.

– Моих братьев украли федералы. – Она имела в виду солдат федеральных войск, расквартированных в Чечне после второй чеченской войны.

– Почему вы так думаете? – Илья удивлялся, с какою легкостью эта женщина стала рассказывать ему, незнакомому человеку, про исчезновение людей в Чечне, каковое исчезновение официально было всегда табуированной темой.

– Потому что федералы сами пришли к моему отцу и предложили братьев выкупить.

– Как выкупить?

– За пять тысяч долларов. Я слышала, – женщина продолжала кормить ребенка клецками. – Они предлагали сегодня выкупить их за пять тысяч долларов живыми или завтра за тысячу долларов мертвыми.

– И что?

– Послушай, мы хотим мира. Если Кадыров или Путин наведут в Чечне мир, я буду говорить за них слава Аллаху.

– А с братьями что случилось?

– У отца не было пять тысяч долларов. Он выкупил их мертвыми.

– Как?

– Выкупил и похоронил, – рассказывала женщина, как рассказывают грустную, но старинную легенду.

Илья кивнул на ребенка – ребенку было лет пять:

– Может, не надо?

– Что не надо?

– Рассказывать при ребенке…

Женщина покачала головой:

– Он знает. Он чеченец.

В вагоне было шумно. Люди сидели с ногами на полках, громко переговаривались, и дети бегали в проходах, утыкаясь в колени женщинам, но не прикасаясь к мужчинам. Было даже весело, пока на очередной станции в вагон не зашел солдат.

Все сразу смолкли. Это был просто солдат, ехавший, например, из расположения своей части в отпуск. Солдат, вероятнее всего, никогда не бывавший в Чечне. Но стоило ему войти, все люди в вагоне мгновенно замолчали. Солдат шел по вагону, и из каждого купе его провожали взгляды, полные не страха, нет, – ненависти.

Солдат дошел до своей боковой полки в конце вагона, забрался на полку, положил вещмешок под голову и лег, отвернувшись к окну. Но и тогда никто в вагоне не проронил ни слова. Все ехали молча и все глядели на солдата, притворявшегося спящим и чувствовавшего, видимо, взгляды незащищенной спиной.

Только ребенок этой женщины напротив Ильи сказал что-то по-чеченски. Илья попросил женщину перевести, но та только улыбнулась. Илья так и не узнал, что ребенок спросил, правда ли у федералов – песья кровь.

В Москве на вокзале чеченский поезд встречали усиленные наряды милиции. У всех подряд, кроме Ильи и еще нескольких русских, проверяли документы. В одном из вагонов везли старика, настолько больного, что он не мог идти сам и был вынесен на носилках. Эти носилки милиционеры приказали оставить на платформе до тех пор, пока не приедет специальный врач и не засвидетельствует, что старик именно болен, а не ранен в бою. Старик лежал на платформе двадцать минут, и сопровождавшие его родственники сидели вокруг на корточках.

Вернувшись домой, Илья обзвонил всех лидеров всех оппозиционных молодежных организаций: СПС, коммунистов, лимоновцев, Авангард красной молодежи… Он предлагал собрать молодых оппозиционеров на митинг, призывающий бойкотировать скорые президентские выборы. Ему казалось, что люди все вместе обмануты. И, стало быть, должны протестовать все вместе.