Остаточное зрение.

Дневник.

17 декабря 2005 года, в субботу, я, как обычно, поплавал в бассейне, а потом решил пойти в кино. В зал я вошел рано и занял место в заднем ряду. Не было никакого предчувствия чего-то необычного, пока не пошли на экране анонсы. Я сразу заметил какое-то дрожание, нестабильность зрения слева. Сначала я подумал, что начинается приступ мигрени, но потом до меня дошло, что если зрение нарушилось только в одном глазу, то и причина нарушения тоже в нем, а не в зрительной коре, как это бывает при мигрени.

Когда анонсы закончились и экран погас, пятно, мерцавшее в левом поле зрения, стало белым, как раскаленный уголь, а по краям его появился радужный ободок из смеси бирюзового, оранжевого и зеленого цветов. Я встревожился. Что это: кровоизлияние в сетчатку, закупорка центральной артерии сетчатки, отслоение сетчатки? Потом я обнаружил слепое пятно внутри сияющей области – посмотрев правым глазом влево, где горел ряд огоньков, указывающих выходы из зала, я увидел, что вместо них зияет пустота.

Я почувствовал, что впадаю в панику. Продолжит ли слепое пятно расширяться до тех пор, пока я полностью не ослепну на правый глаз? Надо ли срочно уйти из кинотеатра? Стоит ли обратиться в «скорую помощь»? Может, позвонить другу-офтальмологу Бобу? Или остаться на месте и ждать, когда вся эта неприятность сама собой рассосется? Фильм начался, но мне было не до него – я был занят тем, что каждые несколько секунд проверял свое зрение.

Наконец через двадцать минут я не выдержал и пулей вылетел из зала. Может быть, все встанет на место, когда я выйду на дневной свет. Но на место ничего не встало. Свечение стало немного тусклее, но стоило мне закрыть левый глаз, как в левой половине поля зрения правого глаза появлялось слепое пятно, формой напоминавшее пирог. Я бегом бросился домой и позвонил Бобу. Он задал несколько вопросов, предложил несколько простых тестов и велел мне немедленно обратиться к офтальмологу.

Два часа спустя я уже сидел в кабинете офтальмолога. Я рассказал ему свою печальную историю и указал, в каком квадранте у меня пропало зрение. Офтальмолог выслушал меня, сохраняя полное хладнокровие, проверил поля зрения, потом взял офтальмоскоп и принялся рассматривать глазное дно. После чего, отложив инструмент, он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня, как мне показалось, совсем по-другому. До этого он вел себя раскованно и несколько небрежно – мы не были друзьями, но были коллегами. Теперь же я попал в другую категорию – из врачей в больные. Он заговорил, осторожно подбирая слова. Говорил он серьезно и озабоченно. «Я вижу пигментацию, – сказал он, – что-то за сетчаткой. Либо это гематома, либо опухоль. Если это опухоль, то она либо доброкачественная, либо злокачественная». Он тяжело вздохнул. «Давайте рассмотрим наихудший сценарий», – продолжил он. Я не могу сейчас точно вспомнить, что он говорил дальше, так как в моей голове зазвучал внутренний голос, заглушивший все остальные звуки: «РАК, РАК, РАК…» Из всего сказанного им я понял, что офтальмолог договорится, чтобы меня осмотрел доктор Дэвид Абрамсон, большой специалист по глазным опухолям.

Вернувшись домой в тот вечер и снова проверяя правый глаз, я был ошеломлен, увидев, что горизонтальные перекладины решетки кондиционера кажутся мне искривленными и сливаются друг с другом, а вертикальные странно расходятся в стороны. Я уже не помню, как я провел эти выходные дни. Помню, что вел себя очень беспокойно, выходил на длительные прогулки, а вернувшись домой, ходил по комнатам взад и вперед. Особенно плохо становилось ночью, мне приходилось заглушать беспокойство снотворными таблетками.

19 декабря 2005 года: диагноз.

На прием к доктору Абрамсону я смог попасть только в понедельник. Кейт – моя давняя приятельница и незаменимый помощник – вызвалась идти со мной, чтобы поддержать морально. Доктор Абрамсон оказался спокойным человеком, рассудительным и осторожным, но с лукавой искоркой в глазах.

– Рад познакомиться с вами, – сказал я.

– Мы с вами уже встречались, – ответил он и напомнил мне, что в шестидесятые годы был моим студентом. У него сохранились живые воспоминания о моих семинарах и о некоторых моих предпочтениях и странностях. Он припомнил, что моя группа была единственной в его студенческие годы, где каждую неделю проводились дискуссии за чашкой чая. Как странно, подумалось мне (вероятно, как и ему), что тридцать пять лет спустя его наставник оказался его пациентом.

После предварительного осмотра он капнул мне в глаза атропин, чтобы расширить зрачки, после чего сфотографировал сетчатку и провел ее ультразвуковое исследование. Во время осмотра мы почти не разговаривали, а затем перешли в другой, более просторный кабинет. Доктор Абрамсон достал большую модель глаза и открыл крышку, обнажив внутреннее устройство глазного яблока. Взяв в руку какой-то страшный предмет – нечто похожее на кусок черной цветной капусты или изуродованный кочан обыкновенной капусты, он положил его на место входа в глазное яблоко зрительного нерва. Значение этой демонстрации было очевидно: у меня опухоль – причем злокачественная. Я вспомнил, что в Англии судья надевает черную шапочку перед оглашением смертного приговора.

– Это меланома, – подтвердил он мои опасения, но тут же добавил, что глазные меланомы дают метастазы очень редко, так что вероятность распространения опухоли за пределы глазницы очень мала. Тем не менее оставлять ее без лечения нельзя. До недавнего времени было принято удалять пораженный глаз (он сам за много лет выполнил тысячи таких удалений), но теперь предпочитают облучение, которое, будучи столь же эффективным, позволяет сохранить глаз и зрение. Лишь только доктор Абрамсон закончил свои разъяснения, я сразу спросил: когда можно сделать это облучение? Завтра? Он ответил, что придется подождать три недели – приближались Рождество и новогодние праздники, но за это время опухоль не успеет намного вырасти, уверил он меня, так как глазные меланомы растут очень медленно. Некоторое время потребуется для подготовки радиоактивного диска. Его надо будет изготовить так, чтобы радиоактивные лучи фокусировались точно на опухоли. После этого диск поместят на боковую поверхность глазного яблока, для чего придется рассечь одну из глазных мышц. В ходе второй операции – через несколько дней – диск удалят, а мышцу сошьют.

Размер опухоли позволяет предположить, что она возникла довольно давно, – почему же раньше я не наблюдал дефектов в поле зрения? Увы, я никогда не проверял поля зрения и впервые заметил, что что-то неладно, два дня назад в кино, так же как дома – странные искажения вертикальных и горизонтальных линий. «Эти искажения возникли из-за отека и деформации сетчатки», – сказал доктор Абрамсон. Он заверил, что они исчезнут, когда опухоль и отек сойдут на нет в результате назначенного лечения, а если этого все же не случится, то мне придется еще какое-то время поносить повязку на правом глазу – покуда искажения не исчезнут.

Глазные меланомы практически всегда чувствительны к облучению, и есть большая вероятность, что опухоль будет убита радиоактивными лучами. При необходимости после облучения можно будет назначить лазерную терапию. К несчастью, локализация моей опухоли была неудачна. Всего несколько сотен злокачественных клеток, находящихся всего в миллиметре от желтого пятна – того места сетчатки, где максимальна острота зрения. И все же если рост опухоли удастся остановить, мое зрение на какое-то время будет спасено. «После операции зрение может немного ухудшиться, – сказал доктор Абрамсон, – скажутся отсроченные эффекты облучения. Тем не менее в течение ближайших нескольких лет вы можете не опасаться наступления слепоты».

Я заметил доктору Абрамсону, что, вероятно, ему довольно часто приходится своим больным сообщать столь приятные новости, и спросил, как, по его мнению, я к этому отнесся. «Очень спокойно, – ответил он мне, – но вам придется еще это переварить».

19 декабря 2005 года.

Я проснулся от ночного кошмара. Открыв правый глаз, я вдруг понял: что-то не так. Слева медленно расползалась Тьма. Скоро она поглотит всю левую половину моего поля зрения. Внешне я спокоен и разумен. Я в надежных руках и доверяю доктору Абрамсону, но внутри меня взывает о помощи испуганный ребенок.

21 декабря 2005 года.

Заболеть раком – это значит, что мгновенно меняется твой статус и вся жизнь. Установление диагноза – порог, за которым жизнь, возможно, довольно продолжительная, будет сопровождаться анализами, лечебными процедурами, обследованиями и всегда – сознательно или подсознательно – чувством тревоги за будущее. Сегодня у меня возьмут кровь на печеночные пробы. Добрался ли зверь до моей печени? Сомкнул ли он свои когти на жизненно важных органах? Умру ли я от меланомы? У меня в мозгу все время вертится эта мысль.

Я заключил сделку с опухолью: можешь забрать у меня глаз, но оставь мне все остальное.

У больницы имени Слоуна-Кеттеринга есть особая подъездная дорога, перед въездом на которую написано: «Только для пациентов больницы имени Слоуна-Кеттеринга». Я часто видел этот указатель, когда навещал здесь своих больных. «Бедняги», – думал я при виде людей, сворачивающих на эту дорогу. И вот я сам оказался на ней.

У меня взяли кровь – хорошим ли будет результат? Рутинное исследование: пульс, давление и т.д. Артериальное давление немного повышено: 150/80. Обычно оно у меня 120/70. Кабина лифта, поднимающего нас в рентгенологическое отделение, имеет трапециевидную форму – ее боковые стенки слегка наклонены и скошены. Неужели это часть того ирреального мира искажений и деформаций, в котором мне предстоит проделать горький путь? Кейт успокаивает меня. Лифт действительно имеет в плане трапециевидную форму.

После сдачи анализов и заполнения документов я возвращаюсь в кабинет доктора Абрамсона в паре кварталов от больницы. Я начинаю привыкать к месту и к персоналу, а персонал привыкает ко мне. Я вступаю в новый клуб – в Клуб глазной меланомы Большого Нью-Йорка (так же как когда-то я вступил в Минералогический клуб Нью-Йорка или в Нью-Йоркское стереоскопическое общество, единственным одноглазым членом которого, возможно, я скоро стану).

– Двадцать первое декабря, канун солнцеворота, – говорю я Кейт.

– Это хороший день, – отвечает она, стараясь меня подбодрить. – Дни скоро станут длиннее.

– Ваши, возможно, да, – мрачно говорю я.

22 декабря 2005 года.

4 часа утра. Пробуждение. Холод. Страх. Я открываю правый глаз. Тьма продолжает расти, она окружает все поле зрения, где единственный островок – мое желтое пятно. Вскоре Тьма поглотит и его.

10 часов утра. Зрение неожиданно улучшилось. Думаю, мой утренний страх был обусловлен полумраком в спальне и тем, что (как я постепенно начинаю понимать) величина скотомы (слепого пятна) очень зависит от освещения. Она становится больше при скудном освещении и способна вообще лишать меня дара зрения.

Закрывая правый глаз, я снова вижу сверкающие и ослепляющие злополучные огоньки, сулящие мне слепоту. И еще – фестончатый гребень с радужными краями прямо над точкой фиксации взгляда.

23 декабря 2005 года.

Выяснилось, что я не могу читать правым глазом – линии становятся нечеткими, подвижными, ускользающими и искаженными. Время от времени они прихотливо извиваются. Я не ожидал, что это случится так скоро. Видимо, я или избегал чтения последние несколько дней, или читал только левым глазом, сам того не сознавая. Читая, я обычно закрывал правый глаз – подсознательно, непроизвольно, почти автоматически.

24 декабря 2005 года.

Пробудившись от освежающего ночного сна, видя, как солнечные лучи вливаются в окна, я на мгновение забываю, что я теперь «жертва рака». Чувствую себя хорошо, никакие симптомы меня особенно не беспокоят. Но хорошее самочувствие для меня опасно, оно подталкивает меня к излишествам. В то утро я слишком долго плавал в бассейне. Целый час, преимущественно на спине или вольным стилем, плавать которым доктор Абрамсон не рекомендует (от этого усиливается отек сетчатки). После этого еще полчаса занимался с мячом и в результате посадил зрение. Проверив свой правый глаз час спустя, я убедился, что не способен прочитать даже аршинные заголовки в «Нью-Йорк таймс». Это меня ужасает. Я начинаю осознавать, что такое потеря «центрального зрения».

Сейчас, через два с половиной часа после заплыва, отек спал (если, конечно, это был отек), хотя правый глаз все видит расплывчатым; линии и плоскости прихотливо гнутся и извиваются. Закрываю повязкой этот глаз и пользуюсь одним левым – он по крайней мере видит устойчиво.

Внутри ярко светящихся контуров скотомы непроизвольно мелькают какие-то образы – лица, фигуры, ландшафты. Такие образы на короткое время возникали у меня в начале мигренозного приступа, но их присутствие никогда не бывало таким долгим, как теперь.

25 декабря 2005 года.

Все приветствуют друг друга возгласами «Веселого Рождества!», я отвечаю в том же духе, хотя на самом деле у меня никогда еще не было такого мрачного Рождества. В «Нью-Йорк таймс» сегодня помещены фотографии и биографии некоторых известных людей, умерших в 2005 году. Не окажусь ли я в их списке на Рождество 2006 года?

Кейт пытается меня поддержать. «Доктор Абрамсон сказал, что эта болезнь тебя не убьет, – говорит она. – Как бы там ни было, мы ее победим!» В чем я совершенно не уверен. Мысль о возможности слепоты ужасает меня, так же как и мысль о том, что я могу оказаться в том одном проценте больных, кому не повезло.

30 декабря 2005 года.

8 часов утра. Проснувшись утром и открыв глаза, я заметил, что темное пятно в правом глазу увеличилось. Я сел на кровати и, посмотрев в окно одним правым глазом, с трудом увидел даже небо. Переведя взгляд на потолок, я увидел, что практически не могу различить три из пяти лопастей вентилятора. Я видел только крепление лопастей и окружность их вращения.

10 часов утра. Прошло два часа бодрствования. Скотома заметно уменьшилась, и теперь я различаю все лопасти, кроме одной. Видимо, играет роль положение тела. Отек сетчатки усиливается, когда я лежу на спине. Вероятно, необходимо увеличить наклон кровати.

Мне трудно сосредоточиться, собраться с мыслями. Трудно стало писать – я ничего и не написал (кроме нескольких коротких писем) после того, как неделю назад закончил главу о музыкогенной эпилепсии. По крайней мере у меня получилось обдумать главу о синестезии и музыке.

16 часов. Настроение хорошее, энергии прибавилось! Написал большую часть фрагмента о цветомузыке в главе о синестезиях.

1 января 2006 года.

В первый день нового года я попеременно перехожу от страха к надежде, столкнувшись с неведомыми мне прежде вызовами. Есть вероятность, что это последний год моей жизни. Она мала – но она есть. Независимо от того, предстоит ли мне умереть, моя жизнь отныне не будет прежней. Она изменится. Собственно, она уже изменилась, причем радикально. Вопросы любви и работы – что еще может иметь значение в этом мире? – приобрели особую остроту и значимость.

5 января 2005 года.

Меня терзает нетерпение. Я раздражен тем, что мне приходится так долго дожидаться операции. Не слишком ли дорого обойдутся мне все эти праздники, во время которых опухоль продолжает пожирать мое зрение? Меня уверяют, что доктор Абрамсон сделает все возможное, чтобы убрать опухоль, максимально сохранив при этом зрение. Я очень рад нашей встрече (правда, жаль, что она произошла при таких обстоятельствах). Он не только прекрасный врач, но также умный и сочувствующий человек, что очень важно для людей, страдающих злокачественными опухолями. Он никогда не спешит и не проявляет нетерпения, внимательно меня выслушивает, выказывая большую деликатность и такт. Думаю, что он так же хорошо разобрался во мне, как в моей меланоме.

8 января 2006 года.

Прошедшей ночью я плохо спал. Меня беспокоили сны и обуревали тревоги по поводу предстоящей операции, заставляющие задуматься о прожитой жизни. Мучили страхи, смешанные с тщетными сожалениями и самообвинениями из-за того, что опухоль можно было диагностировать раньше. Почему я не придавал значения тем волнистым линиям, звездочкам и волоскам, которые видел на потолке бассейна всякий раз, когда плыл на спине? Как я мог быть настолько глуп, чтобы считать это проявлением мигрени или отражением ресниц в стеклах защитных очков, когда минутный эксперимент показал бы мне (как это было, например, вчера), что я вижу все это одним правым глазом и без всяких очков? Я мог и должен был обратить внимание на этот факт – задать нужные вопросы и искать ответы на них много месяцев назад.

Боб считает, однако, что разница невелика, хотя обидно то (и здесь я очень зол на моего бывшего офтальмолога, на Кейт и самого себя), что я два года не был на приеме у глазного врача и не проходил офтальмологического обследования. Теперь это может стоить мне зрения, а может, и жизни – но не хочется об этом думать. Я должен думать о том, как мне повезло, что диагноз все же поставлен – и что болезнь, как считает доктор Абрамсон, полностью излечима.

9 января 2006 года, операция.

10 часов утра. Через час-полтора мне предстоит операция. Не знаю, буду ли я в сознании во время операции и хочу ли быть в сознании. Во время предыдущих операций – на плече и на голени – мне хотелось быть в сознании и даже, насколько возможно, участвовать в происходящем. В этот раз я хочу только, чтобы меня вырубили, вырубили напрочь. Кейт и Боб здесь. Они изо всех сил стараются подбодрить меня и отвлечь от мыслей.

17 часов. Мне повезло – я не присутствовал на операции. Как только фентанил начал действовать, радикулит, мучивший меня в течение последних месяцев, исчез, и я забылся в глубоком сне. А когда пришел в себя, доктор Абрамсон задал мне пару простейших вопросов, чтобы оценить, насколько я сохранил способность к ориентации во времени и пространстве, а также мои когнитивные способности. Где я нахожусь? Что мне делали? Я ответил, что нахожусь в послеоперационной палате, что мне рассекли прямую боковую мышцу правого глаза и приложили к склере диск, содержащий радиоактивный йод (I-125, для точности). Я сказал, что мне жаль, что использовали радиоактивный йод, а не рутений, так как у меня аллергия на платину, но число 125 мне нравится, потому что это наименьшая сумма двух квадратов. Последнее высказывание поразило меня самого, я не собирался говорить ничего такого. Непонятно, откуда вообще оно взялось. (Несколько минут спустя до меня дошло, однако, что я ошибся, наименьшая сумма двух квадратов – 65.) Находясь в совершеннейшей эйфории, я продолжал разглагольствовать в том же духе и был необыкновенно любезен и общителен, болтая со всеми сестрами. Кейт пришла навестить меня в послеоперационной палате. Позже она сказала мне, что успокоила медсестер, встревоженных моим редким пульсом, объяснив им, что это нормально, поскольку что я регулярно проплываю длинные дистанции в бассейне.

Сейчас, шесть часов спустя после операции, лежа на койке, я периодически вижу в поле зрения правого глаза вспышки и искорки. Интересно, вызваны ли они радиоактивными частицами, бомбардирующими мою сетчатку? (Я вспомнил часы со светящимися в темноте фосфорными циферблатами, которые делал мой дядя Эйб; вспомнил, как я прижимал такие часы к закрытым глазам и видел похожие вспышки. Может, те детские игры и явились причиной опухоли?).

Глаз прикрыт толстой марлевой повязкой и жесткой пластиной, предохраняющей его от возможных ударов и сотрясений. На двери моей палаты висит значок радиоактивной опасности. Посетители должны следовать определенным инструкциям, а я сам не имею права покидать палату. Ко мне не пускают беременных женщин и детей. Меня нельзя целовать, пока на моей склере лежит радиоактивный диск. И мне нельзя вернуться домой. Я – «высокорадиоактивный».

10 января 2006 года.

4 часа утра. Я проснулся – мне беспокойно, не могу уснуть. Пластина давит мне на глаз, что меня сильно угнетает (к тому же кто-то проявил верх остроумия и притащил мне книгу «С завязанными глазами» Сири Хустедт). Зато радикулит – совершенно непонятным образом – больше ничуть меня не беспокоит. В палате тихо, спокойно, безмятежно. Я смотрю в окно и вижу Ист-Ривер, медленно текущую мимо.

9 часов утра. Смотрю в окно не завязанным левым глазом и с удивлением разглядываю автомашины, словно елочные игрушки, мелькающие среди ветвей. С одним завязанным глазом я не способен определять расстояния и глубину пространства. Вот что меня ждет, если я лишусь центрального зрения в правом глазу.

15 часов. С утра – непрерывные звонки и череда посетителей. Это приятно, но сильно утомляет. Кейт уходит, чтобы купить чего-нибудь вкусненького и возвращается, принеся рогалик с треской. Другие друзья нанесли шоколада, фруктов, суп с мацой, халу и селедку. Когда у меня неважное настроение, я люблю побаловать себя селедкой и копченой рыбой. Теперь я спокойно дотяну до больничного ужина, но очень радуюсь, когда наконец остаюсь один.

16 часов. На город опустился густой туман. Мягкая серая пелена сделала невидимой Ист-Ривер, очертания домов стали смутными и расплывчатыми. Благородный красивый туман.

17 часов. В глазу внезапно возникла колющая боль, а потом все поле зрения заполнили многочисленные пурпурные точки, звезды, маргаритки. Зрелище чарует и одновременно пугает меня. Не сместился ли диск, что происходит с глазом? Или это бесчинствует мой мозг, заполняя образами пустоту, возникшую из-за плотной повязки на глазу?

19 часов. Час назад пришел доктор Абрамсон, и мы долго с ним беседовали. Как я себя чувствую? Что с глазом? Я описал «зрительную метель» – звездочки, точки и т.д. Доктор Абрамсон сказал, что скорее всего это реакция сетчатки на излучение. Тут мне в голову пришла странная мысль, и я сказал – полусерьезно, полушутя, – что, похоже, радиация в глазу так сильна, что могла бы заставить светиться мои флуоресцирующие камни. Возможно, стоит мне направить на них взгляд моего радиоактивного глаза, как они сразу засветятся! Это был бы превосходный фокус на какой-нибудь вечеринке. Доктора Абрамсона позабавила моя идея, и он сказал, что если я попрошу Кейт принести из дома нужные минералы, то он снимет повязку и мы посмотрим, что из этого получится.

Доктор Абрамсон сказал также, что неплохо было бы через несколько недель облучить лазером сетчатку, чтобы добить те злокачественные клетки, которые, возможно, переживут радиоактивное излучение. Сложность в том, что моя опухоль находится почти на желтом пятне, и если лазерные лучи разрушат его, то я лишусь центрального зрения правого глаза. Он предложил компромисс: облучить лазером две трети опухоли, максимально удаленные от желтого пятна, что позволит сохранить центральное зрение. Упомянул также о новых методах лечения – об инъекциях веществ, останавливающих образование новых сосудов в опухоли, отчего она погибает, лишившись питания и кислорода, – и о новой антимеланомной вакцине. Правда, все это находится пока в стадии разработки. Доктор Абрамсон выразил надежду, что в моем случае вполне достаточно будет радиоактивного йода и лазерного облучения.

Я проведу в палате еще тридцать шесть часов, после чего меня отвезут в операционную, чтобы снять со склеры радиоактивный диск.

11 января 2006 года.

В шесть пятнадцать утра пришел мой добрый друг Кевин – явился, как неожиданное и обрадовавшее меня привидение с густыми кустистыми бровями. Он рано обошел больных и был еще в белом халате. «Смотри!» – сказал он, указывая на окно. Я посмотрел и увидел необыкновенную розовую зарю, осветившую ночное небо, а затем дымящийся, как Кракатау, восход солнца над Ист-Ривер.

Моя скотома отнюдь не напоминает слепое пятно, скорее она похожа на окно, сквозь которое я вижу странные здания, движущиеся фигуры, какие-то бытовые сценки. Иногда в этом пятне я вижу, как появляются прыгающие буквы, которые я не могу прочитать, – какие-то иероглифы или руны, покрывающие всю поверхность скотомы. Однажды я увидел громадный сегмент круга, похожий на фрагмент часового циферблата или ацтекского календаря. Я не могу ни в малейшей степени как-то повлиять на эти образы – они совершенно автономны и не имеют никакой связи с тем, что я думаю или чувствую. Искорки и зрительные завихрения могут сами собой возникать в сетчатке. Но эти видения явно возникли где-то на более глубоком уровне – они конструировались в мозгу, черпая из его сокровищницы образов.

Если я на что-то смотрю, а потом закрываю глаза, то изображение виденного остается таким ярким, что я начинаю сомневаться, закрывал ли я вообще глаза. Нечто такое произошло несколько минут назад, когда я был в ванной. Я мыл руки и смотрел на раковину, а потом зачем-то закрыл левый глаз, однако продолжал видеть раковину не менее реально, чем до того. Я вернулся в палату, заподозрив, уж не прозрачна ли повязка на правом глазу? Первая и абсолютно абсурдная мысль. Повязка была какой угодно, только не прозрачной! Это был ком из пластика, металла и марли толщиной в полдюйма. У глаза под повязкой была перерезана прямая боковая мышца, и двигать им я не смог бы при всем желании, так что он просто не мог ничего видеть. В течение тех пятнадцати секунд, что я держал закрытым мой здоровый глаз, я не должен был теоретически вообще ничего видеть. Но я видел раковину – ясно, ярко и реально. По какой-то причине изображение на сетчатке или в мозгу не было стерто, как должно быть в норме. Это было не остаточное изображение. Остаточные изображения, по крайней мере у меня, очень кратковременны и бледны. Если я смотрю на лампу, например, а потом закрываю глаза, то могу в течение одной-двух секунд видеть нить накаливания. Но раковину я видел столь отчетливо и во всех подробностях, как в реальности. Я продолжал видеть раковину, шкафчик рядом с ней и зеркало над ней, всю эту сцену в течение добрых пятнадцати секунд – это была поразительная вязкость зрения. С моим мозгом происходило нечто странное. Никогда прежде я не переживал ничего подобного. Было ли это – как мои непроизвольные образы, мои галлюцинации каких-то фигур, рисунков, людей – просто следствием повязки на глазу? Или это пораженная и полуразрушенная раком, разозленная сетчатка, охваченная радиоактивным пламенем, посылала непонятные сигналы моему мозгу?

12 января 2006 года.

8 часов утра. Сегодня днем, ровно через семьдесят два часа после операции, мне удалят радиоактивный диск со склеры и сошьют рассеченную мышцу. Если все пройдет хорошо, то завтра меня выпишут из больницы.

18 часов. Я думал, что эта операция пройдет так же гладко, как и предыдущая, но, когда анестезия прошла, я почувствовал боль, какой не испытывал, пожалуй, никогда в жизни. Боли можно было избежать, только если держать глаз абсолютно неподвижным. Малейшее движение причиняет мне такую боль, что кажется, будто это рвется только что сшитая мышца.

19 часов. Пришел доктор Абрамсон, чтобы осмотреть меня. Он снял повязку. Перед правым глазом все плывет, но доктор Абрамсон сказал, что это пройдет через один-два дня. Он подробно проинструктировал меня, как и какие лекарства капать мне в глаз несколько раз в день, сказал, чтобы я зря не волновался, если возникнет двоение в глазах, и что я могу звонить ему в любое время дня и ночи, если вдруг появятся какие-то осложнения. В глазах – возможно, из-за капель – чувствуются сухость и раздражение. Приходится постоянно бороться с желанием потереть глаз.

Полночь. Наконец боль стала терпимой. В течение последних шести часов я принял огромные дозы прекоцета и дилаудида, но боль не отступала, пока час назад доктор Абрамсон не дал мне лошадиную дозу тайленола. Странно, но тайленол помог там, где оказались бессильны опиаты.

13 января 2006 года.

Утром я приехал домой. Обычно больные радуются выписке из больницы, но мне было жаль ее покидать. Там я был окружен внимательными и заботливыми людьми, меня постоянно навещали и баловали. А теперь все это в прошлом. Я снова один дома и выйти из дома не могу. Только что прошел сильный снегопад, на улице гололед, и я не рискую прогуляться, поскольку вижу теперь только одним глазом.

15 января 2006 года.

7 часов утра. Ночью была снежная буря, дул и завывал сильный ветер, но к утру погода улучшилась. Утро – самое плохое для меня время. Просыпаясь, я вижу правым глазом смутные очертания предметов, в поле зрения мелькают полосы и пятна, все горизонтальные и вертикальные линии искривлены и деформированы, словно я смотрю на мир сквозь линзу Максвелла.

10 часов утра. С момента операции прошла почти неделя. Я уже не в силах сидеть целыми днями взаперти и рискнул наконец выйти из дома с дружеской помощью. На улице холодно, под ногами лед, дует сильный ветер. Колеса автомобилей беспомощно скользят на льду. Видно, как один припаркованный автомобиль пытается стронуться с места. Водитель изо всех сил жмет на педаль газа, но всякий раз машина сдвигается всего на дюйм-два.

Изображение в правом глазу остается расплывчатым не только метафорически, но и буквально. Такое впечатление, что я смотрю на мир сквозь пленку текущей воды. Все очертания плывут – они текучи, подвижны, изогнуты. Такое впечатление, что моя сетчатка плавает в жидкости, изменяя форму, как медуза или пропитанный водой матрац.

Глядя из окна на высокое прямоугольное здание на противоположной стороне улицы, я вижу его, как в кривом зеркале: крыша или стены его – в зависимости от того, на чем я фиксирую взгляд, – пузырем выпячиваются наружу. Деформация происходит со всеми линиями – вертикальные изгибаются, а горизонтальные сливаются друг с другом и сжимаются, сплющивая контур. В зеркале над раковиной я вижу свое деформированное отражение – голова гротескно сплющена по вертикали.

Мне сказали, что эти зрительные эффекты обусловлены отеком сетчатки и через несколько дней пройдут. Не могу в это поверить. Я чувствую, что слепота правого глаза надвигается быстрее, чем я (или кто-либо еще) мог предполагать. К тому же мне трудно отделаться от мысли, что был неоправданно затянут период между установлением диагноза и операцией. Возможно, за эти три недели в глазу произошли необратимые изменения, а маленькая скотома превратилась в полное затемнение всей верхней половины поля зрения. Мне кажется, что меланому надо лечить быстро, без проволочек, сразу после установления диагноза. Я знаю, что веду себя совершенно иррационально, понимаю, что ошибаюсь, наверное, – но ничего не могу с собой поделать. Меня мучают подозрения и недоверие – я, того гляди, стану параноиком.

16 января 2006 года.

Только что написал письмо Саймону Винчестеру и выразил свое восхищение его книгой «Передовые посты», которую я прослушал в записи.

Я живу в мире слов, и мне необходимо читать. Большую часть моей жизни занимает чтение. Теперь, когда правый глаз вышел из игры, мне стало труднее это делать, тем более что и с левым глазом у меня не все в порядке. В детстве меня ударили как-то в левый глаз, после чего в нем возникла катаракта, с тех пор этот глаз плохо видит. Это не имело значения, пока правый глаз был здоровым, теперь же приобрело решающее значение. Очки для чтения недостаточно сильны для моего левого глаза, и мне приходится при чтении пользоваться лупой, что мешает быстрому чтению. Не говоря о том, что я не могу больше пробежать взглядом по страницам.

Мы с Кейт пошли в книжный магазин, чтобы купить книги с крупным шрифтом. К моему неудовольствию, выяснилось, что крупным шрифтом печатают всякую макулатуру или дешевые романы. Мне с большим трудом удалось найти одну хотя бы приличную книгу. Похоже, что людей с недостатками зрения считают к тому же еще и слабоумными. Надо будет написать сердитую статью в колонку книжного обозрения «Таймс». Выбор аудиокниг больше, но я всю жизнь был читателем и в общем-то не люблю, когда мне читают вслух. Саймон Винчестер явился для меня в этом отношении приятным исключением.

17 января 2006 года.

Доктор Абрамсон предупредил меня, что, поскольку ткань за сетчаткой отечна, я могу периодически отмечать колебания уровня зрения – сегодня я могу видеть ясно, а завтра правый глаз покажется мне совершенно ослепшим. К сожалению, я излишне эмоционально реагирую на эти флуктуации. В хорошие дни впадаю в эйфорию, а в плохие дни – в отчаяние. «Я качаюсь между печалью и радостью», – как писал У.Х. Оден в стихотворении «Разговор с самим собой».

Мне страшно не хватает плавания. В бассейне я чувствую себя лучше, чем где бы то ни было, там мне хорошо думается, мне необходимо плавать каждый день. Но плавать мне запретили в течение двух недель после операции. Доктор Абрамсон прекрасно понимает, что значит для меня лишиться бассейна. Он сам – превосходный пловец. Стены его кабинета увешаны медалями. Он мог бы стать профессиональным спортсменом, если бы не выбрал медицину.

Не желая беспокоить доктора Абрамсона (хоть он и разрешил мне звонить ему круглосуточно), я позвонил этим утром Бобу и попросил его посмотреть мой глаз. Боб приехал с офтальмоскопом, расширил мне зрачок и долго разглядывал глазное дно. Потом он описал мне увиденную им картину: меланома высится, как черная гора посредине сетчатки. Одна ее сторона крутая, «как утес». Боб не увидел никаких признаков кровоизлияния или другого расстройства. Но от слепящего света щелевой лампы мой правый глаз на несколько часов полностью лишился центрального зрения. Исчезало все, на что бы я ни смотрел правым глазом, – оставалось только радужное гало на периферии. (Мысленно я окрестил этот феномен «рамочным зрением».) Исчезновение центрального зрения повергло меня в ужас. Если так будет всегда, да еще на обоих глазах, я превращусь в полного инвалида. Неужели таким видят мир люди с макулярной дегенерацией сетчатки60?

18 января 2006 года.

Полдень. Зрение правого глаза было нечетким, а зрачок оставался расширенным до девяти часов утра, однако за последние три часа зрачок сузился, и зрение улучшилось. Когда я смотрю на часы, то отчетливо вижу на циферблате цифры 12 и 1.

Но что-то случилось с восприятием цвета. Когда я вышел сегодня на прогулку, то лежавший в канаве ярко-зеленый теннисный мячик показался мне бесцветным, как только я взглянул на него правым глазом. То же самое произошло с яблоком бабушки Смит и бананом – они приобрели тускло-серый цвет. Держа яблоко на расстоянии вытянутой руки, я обнаружил, что серой мне кажется только центральная часть фрукта, а по краям он сохранил свой естественный зеленый цвет. Цветовое зрение, похоже, сохранилось у меня на периферии, но пропало в желтом пятне. Синие, зеленые, розовато-лиловые и желтые тона либо потускнели, либо вообще пропали. Меньше всего пострадало восприятие красного и оранжевого цветов – поэтому, когда я достал из сумки апельсин, чтобы проверить качество зрения, цвет апельсина показался мне почти нормальным.

25 января 2006 года.

Сегодня и вчера – на двенадцатый и тринадцатый дни после облучения – я обнаружил первые признаки улучшения. Яблоки снова приобрели зеленый цвет. Улучшилась и острота зрения. Вчера вечером я смог в течение получаса перед сном читать нормальный шрифт (автобиографию Лурия). А ведь был лишен возможности читать перед сном в течение целого месяца с момента госпитализации!

Продолжают преследовать меня странные сновидения, а иногда и кошмары. В одном из сновидений, две ночи назад, людей пытали, втыкая им в глаза раскаленные иголки. Когда очередь дошла до меня, я стал кричать и сопротивляться. От собственных криков я и проснулся в холодном поту. А вчера я проснулся (хотя, быть может, я и не спал) от удара молнией. Я страшно удивился – ничто не предвещало грозы – и стал ждать грома. Но гром не прогремел, небо оставалось ясным. Тогда я догадался, что это была вспышка патологической активности поврежденной сетчатки. У меня и раньше были сцинтилляции и мерцание, но чтобы молния!..

Утром мне снились чайные кусты, которые, как я понял, защищают от рака живущих в этих кустах людей.

26 января 2006 года.

Еще только восемь часов утра, а в приемной доктора Абрамсона сидят уже девять человек. Неужели у них у всех глазные меланомы? Сегодня здесь нет детей, но сидят несколько юношей и девушек, хотя глазная меланома обычно дает о себе знать в возрасте старше шестидесяти. Дремал ли во мне ген меланомы, когда мне было двадцать или сорок лет? Или же это мутация, вызванная загрязнением окружающей среды канцерогенами?

Я рассказал доктору Абрамсону о временной потере центрального зрения правого глаза после ослепляющего света щелевой лампы Боба и о возникших тогда же нарушениях цветового зрения. Все это, успокоил он меня, хотя и усугублено облучением и хирургическим вмешательством, должно скоро пройти. Осмотрев мой глаз, доктор Абрамсон сказал, что видит некроз и кальцификацию опухоли – ожидаемый результат лечения. Его заключение: «мы на правильном пути», но, похоже, чтобы достигнуть желаемого результата, через месяц мне придется пройти курс лазерной терапии. С сегодняшнего дня никаких ограничений – и я могу плавать. Ура!

19 часов. И все же это была довольно плодотворная неделя. Кейт перепечатала в расширенном виде две главы моей книги о музыке, и теперь я могу заняться их правкой. На этой неделе я осмотрел несколько больных с синестезиями. Каждый из них очаровал меня на свой манер. Возможно, несмотря на трудности с чтением и на мою одержимость бесконечной проверкой своего поля зрения, цветового зрения и т.д., мне все-таки удастся закончить книгу о музыкофилии.

В течение нескольких следующих недель я продолжал испытывать флуктуации зрения в правом глазу – от практически полной слепоты до почти нормального зрительного восприятия. Периодически я продолжал видеть предметы искаженными, словно через линзу Максвелла. Кроме того, меня беспокоила чрезмерная светочувствительность глаз. Мне приходится носить большие солнцезащитные очки и избегать пребывания на ярком солнце, а также избегать смотреть на источники света. В противном случае я рискую ослепнуть на несколько часов. Большую часть времени я ношу на правом глазу плотную повязку, чтобы нормальное изображение на сетчатке левого глаза не конкурировало с искаженным изображением на сетчатке правого. В марте доктор Абрамсон назначил мне лазерную терапию, и через две недели отек стал постепенно спадать. На этом фоне стабилизировалось зрение правого глаза, искажения постепенно исчезли, как и светобоязнь.

Нарушения цветовосприятия, однако, остались, хотя (в отличие от искажений и деформаций) я не ощущал их, глядя обоими глазами. Если я закрывал левый глаз, то мгновенно оказывался в ином, незнакомом, ахроматическом мире. Поле желтых одуванчиков превращалось в поле белых одуванчиков, а более темные цветы становились черными. Ярко-зеленая селагинелла приобретала цвет индиго, когда я рассматривал его через лупу правым глазом. Мой правый глаз всегда был доминирующим, поэтому я непроизвольно подношу лупу к своему правому глазу и им же заглядываю в окуляр монокулярного микроскопа, несмотря на то что теперь гораздо лучше вижу левым глазом.

Наблюдаю я и любопытное взаимодействие цветов, их диффузию. Если я, например, смотрю правым глазом на розовато-лиловый цветок, окруженный зелеными листьями, то зеленый цвет заполняет все поле зрения и цветок кажется мне зеленым. Если я смотрю на луг с колокольчиками, то они начинают казаться мне зелеными, сливаясь с окружающей их травой. Это напоминает цирковой фокус: вы видите предмет – а теперь вы его не видите. Мне странно видеть каждым из глаз столь различные миры.

Когда в мае я был на приеме у доктора Абрамсона, он сказал, что отек полностью прошел, что опухоль резко уменьшилась в размерах, и если мне повезет, то я смогу наслаждаться превосходным зрением еще долгие годы.

Следующие два месяца все было хорошо, и я все реже и реже делал записи в толстых черных тетрадях, озаглавленных «Журнал меланомы». Собственно, я не делал там записей в течение почти целого года. Пока в июле 2006 года у меня снова не начались проблемы со зрением: в результате возобновления роста в одном из участков опухоли у меня вновь появились искажения, снизилась острота зрения и вернулась повышенная чувствительность к свету.

Доктор Абрамсон для обозначения этих нарушений пользуется более мягким выражением – «резистентность» – и считает, что необходимо провести еще один сеанс лазерной терапии. Однако пройденный мной в декабре курс лечения не помог. До меня стало доходить, что, видимо, предстоит пожертвовать узкой полоской сетчатки между опухолью и желтым пятном, которую так хотел пощадить доктор Абрамсон.

К апрелю 2007 года искажения изображения в правом глазу стали чересчур большими. Я стал плохо видеть, даже когда смотрел обоими глазами. Люди превратились в продолговатые и причудливые – в стиле Эль Греко – силуэты, склоненные в левую сторону. Так я представлял себе селенитов, когда читал книгу Герберта Уэллса «Первые люди на Луне». Смазанность и нечеткость изображений, которые раньше можно было объяснить плохим восприятием цвета, теперь распространились и на прочие аспекты зрения. Лица, в частности, казались мне прозрачными, одутловатыми и бесформенными от каких-то протоплазматических выпячиваний, как на картинах Френсиса Бэкона.

Все чаще и чаще я непроизвольно закрываю правый глаз. Острота зрения его резко упала, почти до 0,3. Я не могу разобрать теперь даже самые крупные буквы. Прежде я считал, что потеря центрального зрения – это катастрофа, но теперь зрение стало настолько плохим, что мне кажется, будет лучше, если центральное зрение правого глаза исчезнет вовсе. Решив, что мне уже нечего терять, мы запланировали третий сеанс лазерного облучения с захватом всей опухоли. Вероятно, теперь я окончательно избавлюсь и от нее, и от остатков центрального зрения.

Июнь 2007 года.

Лазерная фотокоагуляция, проведенная спустя несколько недель, продолжалась около часа и состояла из последовательности множества точечных коагуляций участков опухоли. Я покинул больницу с массивной повязкой на глазу. Повязка должна прикрывать глаз до тех пор, пока не отойдет анестезия. Около девяти часов вечера я снял повязку, еще не зная, что я после этого увижу.

Я увидел в центре поля зрения огромную черную пустоту, контур ее напоминал амебу с ложноножками. Чернота расширялась, пульсировала – но края ее при этом сохраняли резкую отчетливость. Я поместил перед глазом палец, сунув его в темноту, и она поглотила его без следа, словно черная дыра. Посмотрев на свое отражение в зеркале ванной, я не увидел ни головы, ни правого глаза – только плечи и кончик бороды. Когда я это пишу, то не вижу кончика ручки.

Выйдя на следующее утро из дома, я видел только нижние половины шедших по улице людей. Это напомнило мне эпизод из «Улисса» Джойса, где он описывает синьора Артифони, как «пару толстых брюк», гуляющую по Дублину. Улицы полны юбок и брюк, движущихся голеней и бедер при полном отсутствии верхних половин тела. (Через несколько дней моя скотома увеличилась, и я стал видеть только ботинки и сапоги.).

Все это происходит, конечно, тогда, когда я закрываю левый глаз. Если я смотрю обоими глазами, то зрение мое становится удивительно «нормальным» – во всяком случае, оно лучше, чем несколько месяцев назад. Теперь правый глаз не мешает видеть левому. Правый глаз полностью ослеп – точнее, лишился центрального зрения. Как ни странно, я испытываю страшное облегчение. Думаю, ЛФК надо было сделать давным-давно.

Теперь, когда я стал монокулярным человеком, сильно пострадало мое стереоскопическое зрение. Оно полностью отсутствует в половине, если не в двух третях общего поля зрения. Отчасти оно сохранилось внизу, где у меня сохранились остатки периферического зрения. Так что нижние половины людей я вижу стереоскопически, в то время как верхние половины представляются мне плоскими и двухмерными. Если же я начинаю фиксировать взгляд на нижних половинах, то и они автоматически становятся плоскими.

В тот первый вечер, когда я снял повязку, то увидел правым глазом черную кляксу, амебу. На следующий день это темное пятно стало больше и приобрело форму Австралии, дополненной небольшим выпячиванием в юго-восточном углу. Мне кажется, что это Тасмания. В первую ночь я был поражен тем фактом, что когда я лежал на спине, вперившись в потолок, пятно полностью исчезало. Оно так маскировалось, что я уже не был уверен в его существовании. Мне пришлось это проверить, и оно все-таки осталось на месте. Просто черная дыра стала белой, мимикрировав под белый потолок. Но это была по-прежнему дыра, и когда я двигал палец от периферии к центру поля зрения, мой палец исчезал, как только пересекал невидимую теперь границу скотомы.

Я знал, что нормальное слепое пятно, которое есть у всех людей, – пятно в том месте, где зрительный нерв входит в глазное яблоко, – автоматически дорисовывает изображение, поэтому мы не чувствуем его присутствия. Но нормальное слепое пятно маленькое, а моя скотома была огромной, занимая почти половину поля зрения правого глаза. И если я в течение секунды или двух смотрел на белую поверхность, то скотома затягивалась цветом фона, из черной становясь белой. На следующий день я повторил этот опыт с синим небом и получил тот же результат. Скотома заполнялась синевой неба, и на этот раз мне не пришлось еще пользоваться пальцем, чтобы определить ее границы, так как в ней бесследно исчезали пролетавшие по небу птицы.

Это заполнение, как я заметил, было строго локальным и было возможно только при неподвижном взгляде. Стоило хоть на градус перевести взгляд, как заполнение исчезало и в поле зрения вновь появлялась черная амеба. Эффект этот действовал безотказно, и если я несколько минут смотрел на красную поверхность, а потом переводил взгляд на белую стену, то в течение следующих десяти секунд я видел красную амебу (или, если угодно, Австралию) на белом фоне, прежде чем ее заливала белизна.

Надо сказать, слепое пятно не только перенимает цвет, но и дополняет рисунком, и я получал огромное удовольствие, экспериментируя со своей скотомой и продолжая исследовать ее возможности и способности. Скотома охотно заполнялась простым повторяющимся рисунком, – я начал с ковра в моем кабинете, – правда, такое заполнение требовало больше времени, чем заполнение цветом. Для такого заполнения требовалось от десяти до пятнадцати секунд. Скотома заполняется повторяющимся узором с периферии так, как замерзает полынья в пруду… очень важны размер элементов и частота повторений. Моя зрительная кора легко справляется с заполнением скотомы мелкомасштабными рисунками, но с крупномасштабными изображениями она не справляется. Так, если я встану перед кирпичной стеной на расстоянии двух футов и начну на нее смотреть, то скотома быстро заполняется красным цветом, но без рисунка кирпичной кладки. Если же отойду на двадцать футов, то скотома быстро заполнится вполне приличной кирпичной кладкой.

Насколько эта кладка была идентична реальной, я не могу судить, но скотома была заполнена вполне достоверной имитацией недостающих кирпичей. Я мог быть уверенным в достаточно точном воспроизведении, только глядя на вполне предсказуемый рисунок – например, на шахматную доску или на обои. Однажды, глядя на небо, покрытое большими перистыми облаками, я заметил, что ложное небо, порожденное скотомой, тоже покрыто такими облачками. Я понял, что моя зрительная кора изо всех сил старается соблюсти соотношение между синевой и белизной на небе, хотя и не может верно воспроизвести форму реальных облаков. Я стал думать о своей зрительной коре не как о ригидном копировальном механизме, но как об усредняющем устройстве, способном выбирать из того, что ему представляет сетчатка, и строить статистически корректные (хотя и не всегда фотографически точные) изображения. Не то же самое ли делают осьминоги и каракатицы, когда маскируются, приобретая цвет, рисунок и даже текстуру морского дна, растений и кораллов, окружающих их, чтобы ввести в заблуждение хищника или добычу?

Я обнаружил также, что в какой-то мере могут заполняться и дефекты восприятия движущихся объектов. Если я смотрел на медленно текущий, покрытый водной рябью Гудзон, то эти волны повторялись и на поверхности моей скотомы.

Но оставались непереходимые границы. Я не мог воссоздать на скотоме лицо, фигуру человека, какой-либо предмет сложной формы. Я не мог заполнить собственной головой скотому, закрывающую от меня зеркало в ванной, отражением собственной физиономии. Но и здесь я сделал одно открытие, которое произвело на меня впечатление чуда. Однажды, лениво играя со своей скотомой, я посмотрел правым глазом на собственную ступню и «ампутировал» ее чуть выше лодыжки. Однако, когда я начал шевелить пальцами этой ноги, культя начала расти. При этом она вытянулась в виде прозрачного розоватого обрубка, окруженного призрачным ореолом. Я продолжал шевелить пальцами, и культя стала принимать более отчетливые и определенные очертания, пока наконец, через минуту с лишним, я не увидел фантомное изображение ступни, снабженной недостающими пальцами. Эти фантомы двигались в такт тем движениям, которые я совершал. Ступня не выглядела абсолютно реальной, она была лишена детализации и не выглядела достаточно условно, но зрелище само по себе было замечательным. То же самое происходило и с кистью руки, если я с помощью скотомы «ампутировал» ее на уровне запястья. Потом я попытался делать то же самое с конечностями других людей, но с ними этот фокус не проходил. Я понял, что для этих фантомных восприятий требовались мои собственные руки и ноги, а главное – мои собственные движения ими.

После июньской лазерной фотокоагуляции я заметил, что могу визуализировать мои руки и другие части тела в движении и с закрытыми глазами лучше, чем это удавалось мне когда-либо прежде, – настолько живыми и яркими были изображения. Способность «видеть» руки, когда я шевелил ими, была свидетельством повышенной чувствительности и установления связи между зрительной и двигательной областями мозга. Я никогда прежде на собственном опыте не сталкивался с такой интенсивной связью и взаимодействием между ними.

Еще одна странная вещь поразила меня через пару дней после упомянутой лазерной терапии. Однажды, после того как я в течение нескольких минут смотрел на книжные полки в моей спальне, я закрыл глаза и в течение десяти – пятнадцати секунд видел во всех мельчайших подробностях сотни расставленных по полкам книг. Это было не заполнение, а нечто принципиально иное – остаточное изображение, такое же, с каким я столкнулся в больнице полтора года назад, когда ясно продолжал видеть раковину умывальника сквозь плотную повязку на глазу.

Возможно, потеря центрального зрения правым глазом была чем-то сродни послеоперационной повязке. Сходство заключается в том, что и повязка, и скотома лишают мозг поступающей извне зрительной информации. У меня возникло такое ощущение, что моя зрительная кора находится теперь в активированном или сенсибилизированном состоянии, освободившись от диктата чисто зрительных ощущений.

Примерно то же произошло несколько дней спустя, когда я подошел к перекрестку, забитому велосипедами, машинами и пешеходами, сновавшими во всех направлениях. Когда я закрыл глаза, то смог в течение минуты наблюдать эту сцену во всех подробностях и красках так же ясно, как я видел ее наяву, с открытыми глазами.

Я нашел этот феномен очень странным, потому что в нормальном состоянии я обладаю весьма скромными способностями к мысленной визуализации. Мне трудно вызвать в памяти лицо старого друга, например, обстановку моей гостиной и вообще отчетливое изображение какого бы то ни было предмета. Остаточные изображения, которые я видел, изобиловали мельчайшими подробностями и были куда более реалистичными, чем произвольные мысленные изображения. Закрыв глаза, я различал цвет автомобилей и даже видел их номерные знаки, хотя при открытых глазах не обратил бы на это особого внимания. Непроизвольные и вполне случайные, эти изображения были чем-то сродни фотографиям или эйдетическим61 картинам. Хотя в отличие от эйдетических картин мои изображения имели очень малую продолжительность – от десяти до пятнадцати секунд, – а затем постепенно тускнели и исчезали.

Однажды, гуляя с другом, я увидел двух мужчин, идущих нам навстречу. Оба были в белых рубашках, ослепительно сиявших в лучах послеполуденного солнца. Я остановился, закрыл глаза и обнаружил, что могу по-прежнему следить за этими мужчинами, которые – я отчетливо это видел – продолжали идти нам навстречу. Открыв глаза, я был поражен тем, что не увидел мужчин в белых рубашках. Конечно же, пока я стоял с закрытыми глазами, они просто прошли мимо, но я был настолько поглощен тем, что «видел» с закрытыми глазами, – остановленным отрезком прошлого, – что испытал шок от мнимого выпадения из времени. Я говорю «остановленным», но то, что я видел своим мысленным взором, тоже двигалось. Мужчины шли, делали шаги и все время оставались в центре моего поля зрения, не сдвигаясь с места, словно на тредмилле. Я поймал этот кусочек движения и стал непрерывно воспроизводить его, как при прокручивании кольца кинопленки. Пленка снова и снова прокручивалась перед моим мысленным взором, несмотря на то что реальные объекты уже исчезли. Это был парадокс – моментальный снимок движения без реального перемещения в пространстве.

Мне очень нравились эти остаточные изображения – и Таймс-сквер, с его яркими цветными огнями, движением и бегущей рекламой, стал для меня излюбленным местом, где я проводил свои доморощенные эксперименты. Самым мощным стимулом для этого оказался мощный поток динамичных зрительных впечатлений. Этим эффектом я мог в полной мере наслаждаться, когда ехал пассажиром в быстро мчавшейся машине.

Мне казалось, что есть какая-то аналогия и даже связь между феноменом заполнения скотомы и феноменом остаточного изображения. Оба они дают о себе знать после потери центрального зрения, и речь должна идти именно об актуализации. Действие их обоих я ощутил в полной мере летом 2007 года, затем оно ослабело, хотя в «разбавленном» виде присутствует до сих пор. «Заполнение» представляется не вполне адекватным термином для процесса, который не всегда ограничивается слепым участком, но может неконтролируемо распространяться по всему полю зрения. (Предвестниками такой экспансии явились для меня недели полуслепоты перед сеансами лазерной терапии, когда безглазые лица окружающих расплывались, расширялись и украшались протуберанцами, как у художника Френсиса Бэкона.).

Однажды я поэкспериментировал с этой зрительной экспансией, глядя правым глазом на старое дерево с густой кроной ярко-зеленых листьев. Вскоре произошло заполнение скотомы, и она сама окрасилась в зеленый цвет, а по текстуре стала напоминать листву. После этого последовало «переполнение» – расширение листвы, особенно влево, в результате чего образовалась огромная, перекошенная вбок масса листвы. В полной нелепости привидевшегося я убедился только после того, как открыл левый глаз и увидел подлинную форму древесной кроны. Вернувшись домой, я перечитал старую статью Макдональда Кричли о типах «зрительной персеверации», которые он называл «палиопсией» и «иллюзорным распространением изображения»62. Кричли считал эти феномены аналогичными: первый касается персеверации во времени, второй – персеверации в пространстве63.

Применительно к этим феноменам необходимо, конечно, воспользоваться определением «патологический» – ибо невозможно жить в нормальном визуальном мире, если каждое воспринятое изображение расплывается и размазывается во времени и пространстве. Необходимы механизмы ограничения и торможения, отчетливые границы, позволяющие сохранить дискретность в восприятии зрительных изображений.

У пациентов Кричли были опухоли и другие органические поражения головного мозга, а у меня всего лишь повреждение сетчатки. Тем не менее было очевидно, что у меня наличествует и мозговая симптоматика – могу предположить, что повреждение сетчатки стало причиной аномального возбуждения зрительной коры. Много лет назад я получил травму нервов и мышц ноги (случай описан мной в книге «Опорная нога») – и эта травма вызвала странные мозговые симптомы, характерные для расстройств в теменной доле. Я обратился за разъяснением к русскому нейропсихологу А.Р. Лурия, и он написал мне о «центральном резонансе периферического расстройства». Теперь я испытывал такой резонанс в сфере зрения.

В июне 2007 года у меня внезапно начались галлюцинации – призраки появлялись ниоткуда и не имели никакого отношения к внешнему миру. В какой-то степени эти галлюцинации продолжают преследовать меня и теперь. Неврологи в своих классификациях противопоставляют простые элементарные галлюцинации галлюцинациям сложным. Простые галлюцинации – это видения цвета, форм и повторяющихся рисунков. При сложных больной видит фигуры и лица людей, животных, ландшафты и т.д. У меня по большей части были простые галлюцинации.

Практически с самого начала в поле зрения стали появляться искорки, полосы и пятна света, а также узор, напоминающий рисунок крокодиловой кожи. Мне часто казалось, что стена, на которую я смотрю, имеет определенную текстуру или узор, хотя в действительности это было не так. Зачастую мне приходилось щупать стену, чтобы проверить, реальна ее шероховатость или нет.

Мне часто видятся скопления маленьких кисточек, похожих на пучки травы, заполняющих все поле зрения, – даже если у меня открыты оба глаза. Иногда я вижу шахматную доску – как правило, черно-белую, но иногда слегка окрашенную. Кажущийся размер такой шахматной доски зависит от того, куда я ее проецирую. Если я смотрю на лист бумаги на расстоянии шести дюймов от глаз, то доска принимает размер почтовой марки; если я смотрю на потолок, то размер доски увеличивается до одного квадратного фута; если же я смотрю на белую стену расположенного напротив дома, то шахматная доска выглядит уже как витрина магазина. Эти доски бывают прямоугольными, криволинейными, а подчас и сюрреалистическими. Иногда доска может распасться и превратиться в дюжину более мелких досок, расположенных горизонтальными рядами и колонками. Часто я вижу сложные лоскутные узоры или мозаику, при этом их мотив является развитием мотива шахматной доски. Вид узоров меняется, переходя от одной формы к другой, как в калейдоскопе.

Иногда мне видится черепица или мозаичная поверхность, сложенная из многоугольных (чаще всего шестиугольных) фрагментов. Вся фигура напоминает строением пчелиные соты или колонию радиолярий. Иной раз я вижу спирали и концентрические окружности, иной раз узор имеет радиальный характер, напоминая филигранную кружевную салфетку. Иногда я вижу «карты» – планы огромных неведомых городов. Так бывают видны ночью большие города с борта низко летящего самолета. Я вижу кольцевые дороги и ярко освещенные радиальные улицы. Все это вместе напоминает громадную светящуюся паутину.

Многие из моих видений изобилуют микроскопическими деталями. Так, например, в «ночных городах» я различаю тысячи отдельных огоньков. Эти галлюцинаторные изображения имеют большую четкость и разрешение, чем у тех изображений, которые я воспринимаю в реальной жизни (словно галлюцинаторное зрение у меня имеет остроту 20/5, а не 20/20).

Самая частая галлюцинация, прекрасно видимая при обоих открытых глазах, особенно если в поле зрения нет никаких предметов, – это похожие на клинопись или, реже, на затейливую вязь узоры, состоящие из каких-то букв или цифр. Иногда я различаю 7, Y, Т, греческую дельту, но чаще символы выглядят как неразборчивые древние руны. Вид этих галлюцинаций заставляет меня вспоминать детские мультфильмы, названия которых пишутся разноцветными буквами, расположенными в самом немыслимом порядке. Символы чаще всего нечеткие, иногда с двойным контуром, словно они вырезаны на камне. Эти ложные буквы и ложные цифры мерцают, меняют форму, исчезают и вновь появляются в течение доли секунды по всему полю зрения. Иногда, если я в это время смотрю на стену, эти галлюцинаторные символы выстраиваются в ряд, образуя нечто вроде фриза.

Большую часть времени мне удается не обращать на них внимания, как я не обращаю внимания на шум в ушах, который беспокоит меня уже несколько лет. Но вечерами, когда дневные виды и звуки понемногу исчезают, я начинаю вдруг отчетливо видеть эти галлюцинации. Я начинаю сознавать, что перед моим взором непрестанно мелькают какие-то узоры и образы, когда моим глазам недостает визуальных впечатлений, – например, когда я смотрю на потолок, на белую раковину или на небо. Но эти маленькие галлюцинации мне даже интересны, как свидетельство холостой работы зрительной системы, ее постоянной, ни на миг не прекращающейся деятельности.

Четверг, 20 декабря 2007 года.

Я совершенно успокоился относительно опухоли – она продолжала уменьшаться в размерах, и доктор Абрамсон сказал мне, что глазные меланомы практически никогда не метастазируют. Но в понедельник 17 декабря (ровно через два года после того, как проявилась моя меланома), занимаясь в спортивном зале, я вдруг обнаружил чуть ниже левого плеча черное пятно размером с монетку в 10 центов и страшно испугался. Пятно было иссиня-черным, имело ровные четкие контуры и слегка возвышалось над поверхностью кожи. Оно не было похоже на обычный синяк. Не был ли это кожный метастаз моей глазной меланомы?

Я показал пятно Питеру и Марку, которые пришли ко мне в гости вечером. Оба насторожились и встревожились. «Что-то это пятно слишком темное, – сказал Марк. – Думаю, тебе надо провериться в ближайшие двадцать четыре часа». На меланому пятно не было похоже, как и не похоже ни на что другое из того, с чем он сталкивался до сих пор. Приближалось Рождество, как и в 2005 году, а это означало, что врачу мне надо показаться уже завтра, чтобы не затягивать дело до нового года. Я ужасно боюсь зациклиться на этом пятне и впасть в панику, если диагноз не будет поставлен немедленно. Я сильно волнуюсь… Наверное, придется принимать транквилизаторы.

Пятница, 21 декабря 2007 года.

Дерматолог Биккерс, добрый, умный и знающий врач, понимая мое тревожное состояние, назначил мне прием вне очереди на сегодня. Он осмотрел мое плечо, руку и все тело, но не нашел никакой патологии. Чернота, по его мнению, обусловлена мелким кровоизлиянием в одно из пигментных пятен, которые образуются на коже с возрастом. Наверное, я обо что-то ударился. Кровоподтек рассосется через несколько дней. Я испытал громадное облегчение – я бы сошел с ума, если бы пришлось ждать до января.

До своего заболевания меланомой на протяжении десяти лет я был активным членом Нью-Йоркского стереоскопического общества. С детства я обожал играть со стереоскопами и стереоскопическими иллюзиями. Видеть мир во всей его глубине и объемности было для меня так же естественно, как различать цвета. Стереоскопия давала мне ощущение незыблемости объектов и реальности пространства – той чудесной прозрачной среды, в которой они расположены. Я всегда остро чувствовал, как мой визуальный мир съеживался, когда я закрывал один глаз, и мгновенно расправлялся, как только я его открывал. Как и многие мои сотоварищи по обществу, я жил в более глубоком и визуально подробном мире, чем большинство людей.

Мое знакомство со стереоскопической Сью и ее лирически окрашенный восторг по поводу обретения стереоскопического зрения после пожизненного пребывания в плоском монокулярном мире заставили меня еще больше ценить дар стереоскопии. Я много занимался феноменом стереоскопического зрения в 2004—2005 годах и постоянно думал о нем, переписываясь со Сью.

Потом, в июне 2007 года, когда меланома вползла в мое желтое пятно и ее пришлось уничтожать лазером, я потерял центральное зрение правого глаза, а вместе с ним и способность к стереоскопическому зрению. Внезапное уплощение и оскудение мира, которое я переживал, закрывая один глаз, стало теперь моим неизменным спутником. Надо сказать, что некоторые люди изначально обладают ослабленным стереоскопическим зрением, редко пользуются бинокулярным зрением, а поэтому иногда просто не замечают потери стереоскопического восприятия. Моя ситуация была другая. Стереоскопия играла важную роль в моей жизни, и ее утрата оказала глубокое воздействие на многие аспекты жизни, начиная с практических трудностей в обыденной жизни и заканчивая крушением прежней концепции «пространства». Изменения оказались такими глубокими, что мне потребовалось время, чтобы осознать их последствия.

Стереоскопия очень важна прежде всего при рассматривании близко расположенных предметов, и именно с этим были связаны мои первые проблемы – иногда комические, иногда опасные. Например, если я на званом вечере протягивал руку за бутербродом, то мог промахнуться мимо цели дюймов на шесть или больше. Один раз я облил вином друга, так как промахнулся мимо бокала почти на целый фут.

Хуже было то, что я перестал различать ступени и бордюры и постоянно оступался и спотыкался. Если не было теней или других вспомогательных признаков, то я видел ступени как параллельные линии, нанесенные на горизонтальную плоскость, и не понимал, поднимается эта лестница вверх или опускается вниз. Особенным коварством отличаются лестницы, о которых ты не подозреваешь – например, ступеньки в подъездах или лестницы, ведущие из комнаты в комнату в незнакомых домах (часто у таких лестниц нет перил, что еще больше сбивает меня с толку). Спуск по лестничному пролету превратился для меня в опасное приключение, и мне приходится, спускаясь, нащупывать ногой каждую следующую ступеньку. Если все остальные чувства, а также здравый смысл, подсказывают мне, что передо мной ступенька, но глаза говорят, что ее нет, я теряюсь и останавливаюсь. После некоторой паузы я все же решаюсь довериться тактильному ощущению стопы, но визуальная привычка делает этот выбор нелегким.

Все эти переживания (как и многие другие, испытанные мной за последние два года) заставили меня вспомнить опубликованную в 1884 году книгу Эдвина Эбботта «Страна плоскатиков», в которой описаны обитатели двухмерного мира, которые и сами были двухмерными геометрическими фигурами. Иногда эти существа сталкивались со странными спонтанными изменениями внешнего вида предметов, и изменения эти можно было объяснить, – как утверждали их ученые, – только постулировав существование трехмерных предметов, движущихся в трехмерном пространстве и выглядящих как проекции при пересечении плоскости страны. Так плоскатики пришли к заключению о существовании трехмерного пространства, видеть которое они были не в состоянии. Может, это слишком натянутая аналогия, но она всегда приходит мне в голову, когда я пытаюсь оценить глубину пространства, невзирая на то что моим глазам оно представляется абсолютно плоским.

Парадоксально, но я утратил чувство страха высоты. Обычно я пугался и испытывал тревогу, когда смотрел из окна высокого дома на улицы внизу. Когда я жил вблизи каньона Топанга, то никогда не подходил к краю дороги, вившейся вдоль каньона. От одной мысли о возможном падении меня начинала пробирать дрожь. Но теперь, когда я лишился восприятия глубины, я могу с полным безразличием смотреть вниз с любой высоты.

Иногда у меня бывают ложно-стереоскопические восприятия. Например, такой плоский предмет, как лежащая на полу газета, может показаться мне висящим в воздухе. Открывая дверь, я иногда принимаю лежащий у порога коврик за стол и в недоумении останавливаюсь. Иногда, когда я вижу нарисованные на асфальте горизонтальные линии, мне кажется, что это ступени, коврик или еще какая-то рельефная штука. Является ли ее граница ступенькой или нет? Всякий раз я вынужден останавливаться и щупать препятствие ногой. Я редко испытывал такие затруднения, пока пользовался обоими глазами – ибо стереоскопия позволяет мгновенно разбираться в таких ситуациях, где монокулярные признаки могут оказаться двусмысленными и обманчивыми.

Переход улиц, подъем и спуск по ступенькам, просто прогулки – все, что раньше не требовало никакого специального внимания, требует теперь постоянной осторожности и осмотрительности. Люди такие, как Сью, прожившие большую часть жизни без стереоскопического зрения, могут легко адаптироваться к подобным трудностям, но человеку, который, как я, всегда полагался только на бинокулярное зрение, исключительно тяжело ориентироваться в мире без помощи двух глаз.

Каждое утро я просыпаюсь в мире, где все вещи беспорядочно навалены друг на друга. Я не вижу пространства, не вижу промежутков между вещами.

Раньше мне нравилось любоваться лампочками на рождественских елках – это были мерцающие островки света, подвешенные в воздухе. Теперь я вижу диск, заполненный огоньками, диск, такой же плоский, как карта звездного неба. Приходя в ботанический сад, я не могу больше любоваться – как раньше – на плотную листву деревьев и кустарников, состоящую из слоев, расположенных друг над другом. Теперь листва выглядит для меня как хаотический плоский конгломерат.

Я перестал воспринимать свое отражение в зеркале как расположенное на каком-то расстоянии за ним. Теперь мне кажется, что оно находится на поверхности зеркала. Заметив в зеркале пятна на своей одежде, я безуспешно пытаюсь их отчистить и только после этого начинаю понимать, что это пятна на поверхности самого зеркала. Приблизительно то же самое произошло как-то в феврале, когда мне показалось, что снег идет у меня на кухне, потому что то, что я видел за оконным стеклом, казалось расположенным ничуть не дальше, чем то, что я видел по эту сторону стекла64.

Несмотря на то что по большей части я просто ненавижу произошедшее уплощение всего и вся и постоянно жалуюсь на утрату бинокулярного зрения, порой мне нравится мой двухмерный мир. В такие моменты я рассматриваю комнату, тихую улицу или накрытый стол, как натюрморт, как красивую визуальную композицию, как ее может увидеть художник или фотограф, вынужденно ограниченный плоскостью картины или фотографии. Более того, я нахожу теперь неизвестное мне ранее удовольствие в рассматривании картин или фотографий, поскольку могу лучше оценить искусство композиции. Они сделались для меня в каком-то смысле красивее, хотя больше не дают мне даже иллюзии глубины.

Однажды днем я пошел в близлежащий японский ресторан поесть суши. Сидя за стоявшим на тротуаре столиком, я обратил внимание на дерево гинкго, росшее на противоположной стороне улицы. В середине дня в это время года солнечные лучи отбрасывали четкую тень дерева на желтую стену в пяти футах от растения. Не обладая стереоскопическим зрением, я теперь видел дерево и тень расположенными в одной плоскости, как будто они оба были нарисованы на стене. Это было волнующее и прекрасное зрелище – трехмерное изображение превратилось в шедевр японской живописи.

Стереоскопическое зрение не очень важно для рассматривания отдаленных объектов, но отсутствие способности судить о расстоянии стало приводить меня к абсурдным сомнениям и заблуждениям. В рассказе Эдгара Аллана По «Сфинкс» рассказчик видит огромную членистоногую тварь, взбирающуюся на виднеющийся вдали холм. Только немного погодя он с изумлением обнаруживает, что видит крошечное насекомое почти у себя под носом. Я считал описанное в «Сфинксе» переживание преувеличением до тех пор, пока не утратил стереоскопического зрения. Теперь у меня самого регулярно возникают подобные иллюзии. Однажды я обнаружил пятнышко на стекле моих очков, попытался убрать его и только потом понял, что это пятнышко было опавшим листком, лежавшим на тротуаре.

У меня пострадало не только чувство глубины и расстояния, но и чувство перспективы, которое так важно для того, чтобы понять, что находишься в мире объемных объектов, упорядоченно расположенных в пространстве. Когда я посетил конюшню моего друга на Лонг-Айленде, то сначала не понял, что это конюшня. Я видел только вертикальные, горизонтальные и косые линии, похожие на геометрический чертеж, нанесенный на небо. Потом внезапно я увидел перспективу, и чертеж превратился в реальную конюшню, правда, плоскую, как на фотографии или рисунке.

Моя неспособность видеть глубину пространства и определять расстояния приводит к смешению или слиянию ближних и дальних предметов с образованием противоестественных гибридов или химер. Так, однажды я был сильно озадачен, увидев между своими пальцами паутину, и только потом сообразил, что вижу сквозь пальцы серый ковер на полу, лежащий на добрых три фута ниже. Мне казалось, что ковер расположен в одной плоскости с моей рукой. В другой раз я пришел в ужас, видя, что из глаза моего приятеля торчит ветка дерева. Правда, я быстро сообразил, что это ветка дерева, растущего на противоположной стороне улицы. Как-то я заметил, что человек, пересекавший Юнион-сквер, несет на плечах громадный помост. Должно быть, он сошел с ума, раз таскает на себе такие тяжести, подумал я, но немного погодя понял, что этот помост находится футах в тридцати от этого человека, – я опять все перепутал. В другой раз я увидел пожарный насос, торчащий из крыши моего автомобиля, и только потом разобрался, что насос принадлежал пожарной машине, стоявшей в дюжине футов за моим автомобилем. Но ни понимание природы таких фактов, ни поворот головы, приводящий к появлению параллакса смещения, не помогают гарантированно избавиться от иллюзий.

Гигантский понтон высотой в сотню футов над автомобильной пробкой оказывается боковым зеркалом едущего впереди грузовика. Странный зеленый зонтик над головой какой-то женщины оказывается кроной дерева, растущего в трехстах футах за ее спиной. Как-то, читая ночью в кровати, я страшно испугался, «увидев», что лопасть потолочного вентилятора вот-вот разобьет бра над моей кроватью. И хотя я точно знаю, что эти два предмета разделены расстоянием в четыре фута, это никак не спасает меня от очередной иллюзии.

Ничто теперь не выступает мне навстречу, и ничто не углубляется в противоположном направлении: у меня нет больше непосредственного ощущения, что что-то находится «перед», а что-то – «за». Ориентируюсь я теперь только с помощью умозаключений, окклюзии и перспективы. Пространство было некогда гостеприимным бездонным царством, в котором я знал свое место и в котором мог перемещаться в каком угодно направлении. Я мог войти в него, мог в нем жить, у меня были тесные пространственные взаимоотношения со всем, что оказывалось в поле моего зрения. И такого пространства для меня больше не существовало – ни зрительно, ни ментально.

За два года, что я лишен стереоскопического зрения, я научился неплохо обходиться без него. Я научился пожимать руки, наливать вино и справляться со ступеньками. Я снова езжу на велосипеде и вожу автомобиль, что стало возможным благодаря параллаксу смещения и тому, что восприятие проверяется и корректируется действием: я действую в трехмерном мире, несмотря на то что мне он представляется двухмерным. По большей части я научился разбираться со своими иллюзиями и химерами. Но это не избавляет меня от чувства, что мой визуальный мир лишился фундамента, что окружающие меня вещи никогда уже не будут выглядеть, как раньше, никогда не будут выглядеть правильно. Зрительная реальность, с которой я теперь имею дело, искажена – ведь я хорошо знаю, какой она была и какой она должна быть.

Стереоскопически я теперь воспринимаю мир только в сновидениях. Стереоскопические сны я видел всю жизнь. Обычно во сне я рассматриваю через стереоскоп пары фотографий – городские пейзажи или виды Большого каньона. Я просыпаюсь после этих чарующих сновидений и снова вижу мой нынешний мир – непоправимо, необратимо и умопомрачительно плоский.

Мое зрение сохранялось в относительно стабильном состоянии в течение двух лет. Я мог делать практически все, что хотел, ибо периферическое зрение правого глаза позволяло мне сохранить поле зрения в неурезанном виде, хотя оно и было лишено признаков глубины. Благодаря периферическому зрению у меня сохранился небольшой сегмент стереоскопического восприятия в нижней части поля зрения, и это внушало мне смутное ощущение глубины пространства, пусть даже стереоскопия отсутствовала на всех остальных участках поля зрения. Правда, этот феномен порой повергал меня в уныние, ибо участок стереоскопического восприятия располагался ниже точки фиксации взгляда и стоило мне сфокусировать на предмете здоровый левый глаз, как изображение тотчас становилось плоским65.

Все изменилось 27 сентября 2009 года. Этот день начался обычно. Я поплавал с утра в бассейне, позавтракал и уже чистил зубы, когда мне вдруг показалось, что какая-то серая пелена закрывает правый глаз. Периферическое зрение, которое одно только у него оставалось, стало нечетким и смазанным. Сначала мне показалось, что у меня просто запотели очки – я снял их и протер, но пелена осталась. Сквозь нее я продолжал видеть предметы, но контуры их сделались очень нечеткими.

«Это какая-то обычная чепуха, – подумал я, хотя такого у меня никогда раньше не было. – Сама пройдет через несколько минут». Однако чепуха не прошла, пелена становилась все более непроницаемой. Мной овладели тревога и страх: что происходит? Я позвонил доктору Абрамсону. Его не оказалось на месте, но его коллега предложил мне немедленно приехать. Заглянув в глаз, доктор Марр подтвердил мои опасения: это было кровоизлияние, и, вероятно, в сетчатку. Кровь проникла в задние отделы стекловидного тела. Причина кровотечения была неясна – опухоль, облучение и лазерная терапия сделали сетчатку очень хрупкой, как и питающие ее кровеносные сосуды. В настоящий момент ничего нельзя было предпринять.

К вечеру я при взгляде одним правым глазом был уже не в состоянии сосчитать пальцы на руке. Я смутно видел свет из окна и различал движение каких-то силуэтов. Так бывает, когда на фоне очень яркого освещения проведешь рукой перед закрытыми глазами: видно движение смутной тени на фоне яркого светового поля. Кровь постепенно рассосется, сказали мне, но произойдет это не сразу, а в течение полугода. Пока же мой правый глаз будет практически полностью слепым.

Я не мог не вспомнить о том дне, когда все это началось в конце 2005 года. Прошло почти четыре года борьбы за глаз, сетчатку которого медленно пожирала опухоль, а затем выжигала радиоактивность. Не получил ли я сегодня завершающий нокаутирующий удар?

Чтобы отвлечься от своих проблем со зрением, я подошел к пианино и немного поиграл с закрытыми глазами. Потом, чтобы приглушить страх и избежать бесплодных размышлений, я принял две таблетки снотворного и лег в кровать.

Спал я хорошо. Проснувшись от включившегося радио, я некоторое время слушал его, лежа в дремотном состоянии, где-то между сном и бодрствованием. Только подняв веки и не увидев правым глазом ничего, кроме заливавшего комнату смутного света, я вдруг вспомнил, что со мной произошло.

В понедельник утром пришла Кейт и предложила пойти погулять. Как только мы вышли на Гринвич-авеню, заполненную людьми, пьющими на ходу кофе, болтающими по телефону, выгуливающими собак или ведущими в школу детей, я сразу понял, что столкнулся с новой проблемой. Я насторожился и даже, пожалуй, испугался, так как люди и предметы внезапно возникали справа, нависая надо мной без всякого предупреждения. Если бы справа не шла Кейт, прикрывшая мой слепой правый фланг, то я бы сталкивался с людьми, натыкался на собак и крушил детские коляски, не подозревая, что они находятся передо мной.

Мы недооцениваем наше периферическое зрение, потому что по большей части просто не учитываем, что оно у нас есть. Глядя на мир, мы целенаправленно фиксируем взгляд на предметах с помощью желтого пятна – то есть центрального зрения. Но именно периферическое зрение, окружая центральное, дает нам контекст, дает почувствовать, где и как расположено то, на что мы смотрим. В особенности же периферическое зрение восприимчиво к движению – именно оно предупреждает нас о приближающихся сбоку предметах, после чего мы поворачиваем голову и рассматриваем эти предметы с помощью центрального зрения.

У меня было отнято около сорока градусов периферического зрения справа – от поля зрения был отхвачен, как от пирога, изрядный кусок. Грубо говоря, я перестал видеть что бы то ни было справа от собственного носа66. Ранее я потерял центральное зрение правого глаза, но периферическое зрение сохранилось в объеме достаточном для того, чтобы предупреждать о приближающихся справа объектах, подсказывать мне, что справа что-то происходит. И вот я потерял даже эту способность. Теперь я не имею ни малейшего понятия о том, что происходит справа от меня, и любой предмет, появляющийся в поле зрения с этой стороны, является для меня полной неожиданностью. Я не могу справиться с чувством удивления и даже потрясения, когда справа вдруг возникает какой-то человек или предмет. Громадный сектор пространства просто перестал для меня существовать. Исчезло даже представление о том, что там что-то может быть.

Неврологи говорят об «односторонней неосведомленности» или «одностороннем отсутствии внимания», но эти технические термины не способны передать всю странность подобных состояний. Много лет назад мне пришлось наблюдать пациентку с таким односторонним дефицитом зрения слева – у нее отсутствовала левая сторона поля зрения из-за инсульта в левой теменной доле67. Но это нисколько не подготовило меня к тому, что я и сам могу оказаться точно в такой же ситуации (пусть даже причина была не в мозгу, а в глазе). Я осознал это еще лучше, когда мы с Кейт, закончив прогулку, направились в мой кабинет. Я шел впереди и первым вошел в лифт – и тут Кейт исчезла. Я подумал, что она осталась в вестибюле и разговаривает с привратником или смотрит почту, и решил ее подождать. Когда же услышал справа ее голос: «Чего мы ждем?» – то был ошеломлен. Я не просто не видел Кейт справа от себя, я не мог даже представить себе, что она там, потому что это «там» для меня больше не существовало. «С глаз долой – из сердца вон». Эта поговорка весьма точно описывает такую ситуацию.

9 ноября 2009 года.

После кровоизлияния прошло шесть недель. Я надеялся, что со временем приспособлюсь к слепоте на один глаз и к потере половины пространства, но этого не произошло. Каждый раз, когда кто-то или что-то неожиданно появляется у меня справа, я удивляюсь так же, как в первый раз. Я продолжаю жить в мире, полном неожиданностей, в разорванном мире неожиданных появлений и исчезновений68.

Я справляюсь с этой ситуацией, беспрестанно поворачивая голову вправо, чтобы следить за тем, что происходит в выпавшем секторе поля моего зрения. (На самом деле я вынужден поворачиваться всем корпусом, чтобы компенсировать те шестьдесят градусов поля зрения, которых мне недостает.) Правда, это действие не только утомительно, оно вообще представляется мне абсурдным, потому что, как говорят мои ощущения, я сохранил полное поле зрения, словно у меня ничего не выпало и мне просто нечего искать справа. Кроме того, мое поведение может показаться странным другим людям, которые видят, как я периодически сгибаюсь едва ли не пополам, чтобы пристально на них посмотреть.

Подобные переживания возможны в других случаях. Например, в результате тотальной спинномозговой анестезии человек перестает чувствовать нижнюю половину туловища и теряет способность двигать ногами. Впрочем, данное описание не передает всей диковинности сопутствующих ощущений. Осведомленность о строении собственного тела теряет свою достоверность в результате действия анестетика. То, что находится ниже места укола, не воспринимается больше как часть собственного тела, так как эта часть теряет возможность посылать мозгу сигналы о своем существовании. Она как бы исчезает, унося с собой и занимаемое ею место, унося свой кусок пространства.

Человек может смотреть на свои «ушедшие» ноги и испытывать сюрреалистическое ощущение, что это не его ноги и вообще не ноги, а восковые модели из анатомического музея. С помощью методов функциональной визуализации было установлено, что анестезированные части тела действительно теряют свое представительство в чувствительной коре. Нечто похожее, очевидно, произошло и с полем зрения моего правого глаза, который больше не посылает сигналов мозгу и не имеет в нем полноценного представительства. Для мозга правая половина моего поля зрения просто перестала существовать.

6 декабря 2009 года.

Прошло десять недель после кровоизлияния, а я все еще так и не смог как следует приспособиться к своему новому состоянию. Я снова и снова вынужден напоминать себе о необходимости следить за правой половиной окружающего пространства, чтобы ничего не упустить и ничего не забыть. И до сих пор не способен делать это машинально, автоматически. Смогу ли я когда-нибудь приспособиться? Теперь я вспоминаю, что один из моих корреспондентов, Стивен Фокс, писал мне:

«Намного хуже потери восприятия глубины пространства было для меня возникшее ограничение ширины поля зрения. Я постоянно набиваю синяки на правой руке, так как все время задеваю о дверные косяки, ибо мой мозг воспринимает уполовиненное поле зрения, словно я продолжаю обоими глазами видеть всю панораму пространства. Я часто смахиваю правой рукой предметы со стола. Это ограничение продолжает мешать мне и по прошествии двадцати двух лет односторонней слепоты – особенно на запруженных станциях метро, когда люди вдруг меняют направление движения и оказываются справа от меня. Это приводит к столкновениям и неловким ситуациям.

Гринвич-авеню (как, впрочем, и остальной внешний мир) остается для меня улицей, полной опасностей (реальных и воображаемых) не менее, чем во время моей первой прогулки после кровоизлияния десять недель назад. Люди проносятся мимо. Многие либо разговаривают по мобильному телефону, либо на ходу набирают сообщения. Они сами фактически слепы и глухи ко всему, что происходит вокруг них. Другие ведут на невидимых длинных поводках крошечных, как насекомые, собак, и я рискую наткнуться на эти поводки и попасться как в силки. Под ногами, ниже моего поля зрения, катаются дети на самокатах. Подстерегают меня и другие опасности: канализационные люки, решетки и пожарные гидранты. Внезапно открывающиеся двери, мотоциклисты, доставляющие пиццу, – вся эта уличная сцена словно создана для того, чтобы не оставить безработными травматологов. Я не отваживаюсь выходить на улицу один, и, к счастью, друзья меня не бросают. Они всегда ходят со мной, служа поводырями и охраняя с правой стороны. Сейчас я уже не мечтаю снова сесть за руль.

Идя по улице, я стараюсь держаться правой стороны тротуара, чтобы не сталкиваться с людьми, но это не всегда возможно, так как улица запружена народом и я не всегда волен решать, где мне идти. Я часто теряю вещи на моем письменном столе – то очки для чтения, то ручку, то незаконченное письмо, – если кладу их по правую руку от себя.

И тем не менее (как сказано в книге Фрэнка Брейди «Уникальное зрелище: зрение одним глазом») почти все из тех, кто потерял один глаз, приспосабливаются к этой потере. Это происходит легче, когда человек молод, если потеря зрения происходит постепенно или второй глаз хорошо видит. (Увы, я не соответствую ни одному из этих критериев.) Большинству людей со временем удается снова начать жить полноценной жизнью. Это возможно, подчеркивает Брейди, если они постоянно не теряют бдительности и заставляют себя сознавать потерю одной половины визуально воспринимаемого пространства.

Возможно, в будущем и я смогу полностью приспособиться к односторонней слепоте, но пока что до этого далеко. Со мной то и дело происходят всякие нелепости. Возвращаясь недавно с прогулки с моим другом Билли, я внезапно потерял его в лифте. Повернувшись вправо, я увидел какого-то человека и принял его за Билли. Потом я понял, что это какой-то незнакомец, причем он тоже выглядел встревоженно, так как увидел, что я пристально и недоуменно рассматриваю его в упор. Видимо, он решил, что я сумасшедший. Только повернувшись еще дальше вправо, я увидел Билли, который стоял слева от незнакомца.

Пять минут спустя, когда мы оказались в моей квартире и я повернулся, чтобы поставить чайник на плиту, Билли снова исчез. Безмерно удивившись, вскоре я обнаружил его там, где оставил. Он продолжал стоять, где стоял, но мой поворот отбросил его в слепую область – в мое визуальное и ментальное «никуда». Меня в который раз удивило, что это может происходить почти моментально, вопреки памяти и здравому смыслу. Каждый раз, когда это случается, исчезновение людей и предметов является для меня полной неожиданностью.

Время покажет, смогу ли я приспособиться к моему новому положению. Возможно, кровоизлияние рассосется и в правом глазу хотя бы частично восстановится периферическое зрение. Пока же в правой половине поля зрения и в соответствующем участке моего мозга налицо пустота, о существовании которой я не имею и не буду иметь осознанного чувственного представления. Я вижу, как люди и предметы продолжают «растворяться в воздухе» и «появляться ниоткуда». Эти выражения перестали быть для меня метафорами и приобрели буквальный смысл, точно описывая ощущение небытия и отсутствия в пространстве.