Часть IV.

11. Психоанализ и самоосознание.

В этой главе мы продолжим обсуждение проблемы самоосознания, предположив, что психоанализ может не только выполнять «транстерапевтическую» функцию, но и является одним из самых адекватных методов повышения самоосознания и, следовательно, внутреннего раскрепощения.

Это утверждение разделяется не всеми. Вероятно, большинство дилетантов, да и профессионалов считают психоанализ в основном средством от неврозов, работающим на осознании подавленных сексуальных воспоминаний и аффектов, с ними связанных. В этом определении осознание понимается очень ограниченно по сравнению с представленной нами ранее точкой зрения. Оно относится большей частью к осознанию подавленных сил либидо, а его цель сведена к терапевтической в традиционном смысле, то есть помощи пациенту в уменьшении его личных сверхстраданий до общего, социально допустимого уровня.

Я считаю, что этот ограниченный взгляд на психоанализ не соответствует реальной глубине и масштабу открытий Фрейда. Для обоснования этого положения можно сослаться на самого Фрейда. Когда в 20-е годы он пересмотрел свою теорию и стал считать главным не конфликт между либидо и «эго», а конфликт между двумя биологически заложенными инстинктами, инстинктом жизни и инстинктом смерти, то этим он фактически сам отбросил теорию либидо, хотя и пытался примирить старый и новый подходы[28]. Более того, когда Фрейд формулировал то, что он считал сутью теории психоанализа, то использовал такие понятия, как «подавление», «сопротивление» и их взаимосвязь, а не теорию либидо и даже не эдипов комплекс.

Чтобы осознать, что то, что кажется центральной концепцией психоанализа — теория либидо, — на самом деле не является самым важным открытием Фрейда и может быть даже ложным, нужно рассмотреть более общий феномен. Каждый творческий мыслитель может думать только образцами и категориями своего времени. Часто его наиболее оригинальные идеи являются «немыслимыми», и, следовательно, он должен их формулировать в упрощенном (приниженном) виде, чтобы они выглядели мыслимыми. Оригинальная идея должна быть выражена сначала в неправильной форме, пока развитие мысли, основанное на развитии общества, не приведет к тому, что станет возможным освободить старые формулировки от ошибок, обусловленных временем их создания, и придать им даже большее значение, чем полагал сам автор.

Фрейд, весьма чтивший философию буржуазного материализма, считал неправомочным утверждать, что психическая сила должна мотивировать человека, если только она не была одновременно и физиологической силой; единственной, совмещающей оба качества, и являлась сексуальная энергия.

Теория Фрейда о конфликте между либидо и «эго» как центральном конфликте, была, таким образом, необходимым допущением, которое дало ему возможность выразить свою фундаментальную теорию доступными средствами. Освобожденную от оков теории либидо суть психоанализа можно определить как открытие значения конфликтных тенденций в человеке, энергии «сопротивления», направленной на борьбу против осознания этих конфликтов, рационализаций, отвергающих наличие конфликтов, и освобождающего эффекта осознания конфликта и патогенной роли нерешенных конфликтов.

Фрейд не только открыл общие принципы, но был первым, кто разработал конкретные методы изучения подавленного в человеке по снам, симптомам и поведению в повседневной жизни. Конфликты между сексуальными импульсами, «эго» и «сверхэго» формируют лишь малую часть конфликтов, которые в своей трагической неразрешимости так же, как и в продуктивных решениях, являются центральными для существования многих людей.

Историческое значение Фрейда лежит не только в открытии значения подавленных сексуальных желаний. Это было основным тезисом в его время, но если бы главное достижение Фрейда состояло только в этом, то он никогда не имел бы такого потрясающего влияния. Это влияние было обусловлено тем, что он разрушил обычное мнение об идентичности мышления и бытия человека, вскрыл лицемерие, что его теория носила критический характер, поскольку он поставил под сомнение все осознанные мысли, намерения и ценности и показал, как часто они представляют собой не что иное, как формы сопротивления с целью спрятать внутреннюю действительность.

Если интерпретировать теории Фрейда так, как я только что показал, то очень просто продолжить и предположить, что функция психоанализа шире узкой терапевтической функции, и что он может быть методом достижения внутреннего освобождения путем осознания подавленных конфликтов.

* * *

Перед тем как начать обсуждение транстерапевтической функции психоанализа я считаю необходимым указать на определенные опасности связанные с ним. Несмотря на общую тенденцию обращения к психоаналитику, как только у человека появляются сложности в жизни, существует несколько причин, почему не стоит прибегать к психоанализу, по крайней мере как к средству первой помощи.

Первая причина состоит в том, что это легкий уход от необходимости решать проблемы самому. Наряду с культом легкости, безболезненности и минимума усилий, обсужденным ранее, широко распространено также убеждение, что в жизни не должно быть конфликтов, проблем сложного выбора и болезненных решений. Такие ситуации считаются в той или иной степени ненормальными или патологическими, а не необходимыми в обычной жизни. Раз у машин нет конфликтов, так почему они должны быть у живых автоматов, если у них нет дефектов в конструкции или функционировании?

Что может быть более наивным? Только самая поверхностная, отчужденная жизнь может не требовать осознанных решений, но она и приносит массу невротических и психосоматических симптомов, например, язву желудка или повышенное давление как проявление неосознанных конфликтов. Если человек не полностью утратил способность чувствовать, если он не стал роботом, то вряд ли сможет избежать болезненных решений.

Это может быть, например, процесс отделения сына от родителей, который может быть для него очень болезненным, если он чувствует, какую боль причиняет этим. Но человек был бы наивен, если бы предполагал, что тот факт, что это решение болезненное и сложное, является признаком его излишней невротичности, и поэтому ему следует заняться психоанализом.

Другим примером является развод. Решение развестись с женой (или мужем) является одним из самых болезненных, но оно может быть необходимым для того, чтобы прекратить длительный конфликт и убрать серьезную помеху для развития своей личности. В этой ситуации тысячи людей верят, что им необходимо прибегнуть к психоанализу, потому что у них есть «комплекс», который делает это решение таким трудным. По крайней мере, так они это осознают. В действительности у них часто есть другие мотивы; чаще всего они просто хотят отложить решение, полагая, что прежде всего они должны при помощи психоанализа полностью понять свою подсознательную мотивацию. Многие пары соглашаются вместе пойти к психоаналитику, прежде чем принять такое решение. То, что психоанализ может длиться два, три, а то и четыре года, их особенно не волнует. Напротив, чем дольше он длится, тем дольше они защищены от принятия решения. Но помимо оттягивания решения с помощью психоанализа у многих из этих людей есть и другие мотивы, осознанные или неосознанные. Некоторые надеются, что психоаналитик примет решение за них или посоветует им, что делать, прямо или посредством «интерпретации». Даже если это не срабатывает, у них есть второе ожидание: психоанализ приведет к такой внутренней ясности, что они смогут принять решение легко и безболезненно. Если же оба эти ожидания не оправдаются, супруги смогут, тем не менее, получить определенную пользу: они уже так устанут говорить о разводе, что быстро примут решение развестись или остаться вместе. В последнем случае у них, по крайней мере, будет тема для разговора, которая интересна обоим: их собственные чувства, страхи, мечты и так далее. Другими словами, психоанализ даст им предмет для общения, хотя по большей части это будут разговоры о чувствах, а не непосредственно чувства друг к другу.

К приведенным примерам можно добавить много других: человек решает оставить хорошо оплачиваемую работу ради более интересной и менее доходной, решение правительства уйти в отставку, но не поступать против своей совести, решение человека участвовать в политическом протесте с риском потерять работу, решение священника поступить по совести и рискнуть потерять приход и все материальные и моральные блага, которые он дает.

Конечно, люди гораздо реже ходят к психоаналитику за помощью в решении конфликтов между муками совести и личными интересами, чем в связи с семейными и личностными конфликтами, описанными ранее. Есть основания полагать, что эти конфликты выходят на первый план, чтобы прикрыть гораздо более тяжелые, фундаментальные и болезненные конфликты между совестью, целостностью, аутотентичностью и личным интересом. Обычно эти конфликты даже не видны, но они легко отбрасываются как иррациональные, романтические, «инфантильные», ненужные импульсы, которым не стоит поддаваться. Тем не менее они являются критическими конфликтами в жизни каждого, гораздо более важными, чем развод, который чаще всего представляет собой всего лишь замену старой модели жизни на новую.

Другая причина не прибегать к психоанализу заключается в опасности, что человек ищет — и находит — в психоаналитике новую отцовскую фигуру, становится от него зависимым и, таким образом, блокирует свое дальнейшее развитие.

Классический психоаналитик скажет, что это не так, что пациент вначале открывает для себя эту подсознательную зависимость от отца, перенося ее на аналитика, а затем, анализируя этот перенос, избавляется и от новой зависимости, и от первоначальной привязанности к отцу. Теоретически это так, и на практике тоже так бывает. Но чаще случается что-то совершенно иное. Психоанализ может на самом деле разорвать связь с отцом, но под прикрытием этой независимости формируется новая связь — с психоаналитиком. Он становится авторитетом, советчиком, мудрым учителем, добрым другом — центральной фигурой в жизни человека. То, что это происходит так часто, является среди прочих одним из изъянов классической теории Фрейда. Ведь основная гипотеза Фрейда состояла в том, что все «иррациональные» феномены, такие, как потребность в сильном авторитете, неординарные амбиции, алчность, садизм, мазохизм, имеют корни в условиях раннего детства; что они являются ключом к позднейшему развитию личности (хотя теоретически даже он признавал определенное влияние врожденных факторов). Таким образом, потребность в сильном авторитете объяснялась укоренившейся реальной детской беспомощностью; и когда аналогичная привязанность появлялась в отношениях с психоаналитиком, это объяснялось «переносом», то есть перенесением ее с одного объекта (отца) на другой (аналитика). Такой перенос существует и является важным психическим феноменом.

Но это объяснение слишком узко. Не только ребенок беспомощен, взрослый тоже. Эта беспомощность имеет корни в самих условиях существования человека, в его «человеческой ситуации». Его пугает сознание многих опасностей: смерти, неуверенности в будущем, ограниченности его знаний; человек не может не чувствовать себя беспомощным. Это экзистенциальное бессилие человека многократно усиливается исторической беспомощностью, которая существует во всех обществах, в которых элита устанавливает эксплуатацию большинства, делая его гораздо более беспомощным, чем в странах естественной демократии. Она существовала в самых примитивных формах человеческого общества[29] и может существовать в будущих формах, основанных на солидарности, а не на антагонизме.

Таким образом, как по экзистенциальным, так и по историческим причинам человек стремится привязаться к разнообразным «магическим помощникам»: шаманам, священникам, королям, политическим лидерам, родителям, учителям, психоаналитикам, а также ко многим институтам, например, церкви или государству. Те, кто эксплуатировал человека, обычно предлагали себя — и с готовностью принимались — в качестве таких отцовских фигур. Человек предпочитает подчиняться тем людям, которые предположительно хотят как лучше, чем признать, что он подчиняется только из-за страха и беспомощности.

Открытие Фрейдом феномена переноса имеет гораздо более широкое значение, чем он сам мог увидеть в рамках мышления своего времени. В этом открытии он выявил частный случай одного из самых сильных стремлений человека: стремление к поклонению (отчуждению). Это стремление коренится в неопределенности человеческого существования, имеет целью найти опору в жизни, превращая другого человека, институт, идею в абсолют, то есть в идола, в подчинении которому создается иллюзия уверенности. Вряд ли возможно переоценить психологическое и социальное значение поклонения в ходе истории человечества как великой иллюзии, которая мешает действию и независимости.

Клиентами психоаналитиков являются преимущественно либеральные представители среднего и выше среднего классов, для которых религия уже не играет эффективной роли и у кого нет сильных политических предпочтений. Для них ни бог, ни император, папа римский, раввин или харизматический политический лидер не заполняют чувство пустоты. Психоаналитик становится смесью из гуру, ученого, отца, священника или раввина. Он не ставит сложных задач, дружелюбен, превращает все реальные жизненные проблемы — социальные, экономические, политические, религиозные, моральные, философские — в психологические. Он, таким образом, понижает их до статуса рационализаций кровосмесительных желаний, отцеубийственных импульсов или анальной фиксации. Мир становится простым, объяснимым, управляемым и комфортным, когда он сжимается до буржуазного мини-космоса.

* * *

Очередная опасность традиционного психоанализа заключается в том, что часто пациент только притворяется, что хочет перемен. Если он страдает от неприятных симптомов, таких, как плохой сон, импотенция, страх авторитетов, нескладывающиеся отношения с противоположным полом или общее чувство недомогания, он, конечно, хочет избавиться от них. Кто не хотел бы? Но он не хочет испытывать боль и страдание, которые неотделимы от процесса взросления и получения независимости. Как он решает эту дилемму? Он ожидает, что если он строго следует «общему правилу» — говорить то, что придет в голову без ограничений, — то излечится без боли и даже без усилий, короче говоря, он верит в «спасение через общение». Но так не бывает. Без усилий и готовности испытать боль и страх никто не растет, никто не достигает ничего, что стоило бы достичь.

Еще одной опасностью традиционного психоанализа является то, чего человек меньше всего ожидает: «интеллектуализация» эмоционального опыта. Намерения Фрейда были, очевидно, противоположными: он хотел сломать традиционный сознательный мыслительный процесс и опираться на эмоции, чистые, нерациональные, нелогичные чувства и видения, спрятанные за зеркальной поверхностью каждодневных мыслей. Он и находил их во время гипноза, анализируя сны, симптомы и многие иные, обычно незаметные детали поведения. Но в практике психоанализа первоначальная цель исчезла и стала идеологией. Все больше и больше психоаналитики превращались в своего рода тяжело нагруженных теоретическими объяснениями и конструкциями историков, изучающих развитие человека.

У психоаналитика был ряд теоретических положений, и он рассматривал ассоциации пациента через призму документального подтверждения правильности своих теорий. Он целиком доверял им, потому что был убежден в истинности теоретических догм, и что материал для анализа, который ему предлагает пациент, должен быть глубоким и подлинным именно потому, что он соответствует теории. Метод стал преимущественно объяснением. Вот типичный пример: пациентка страдает от ожирения, вызванного устойчивыми привычками в еде. Аналитик интерпретирует устойчивость привычек и последующую полноту как имеющие корни в подсознательном желании проглотить семя своего отца и забеременеть от него. Тот факт, что она не помнит, были ли у нее когда-либо такие желания и фантазии, объясняется подавлением болезненного детского опыта; причина «реконструируется», только основываясь на теории, и весь последующий анализ сводится к попыткам психоаналитика, используя отцовские ассоциации и сны пациентки, доказать правильность реконструкции. Утверждается, что когда пациентка полностью «поймет» значение симптома, она от него излечится.

В общем, метод, использующий такую интерпретацию, заключается в излечении объяснением, в ответе на главный вопрос: «Как сформировались невротические симптомы?» Когда пациента просят продолжать ассоциировать, он вовлекается умственно в исследование происхождения симптомов. То, что должно было быть опытным методом, превратилось — на практике, а не в теории — в интеллектуальное исследование. Даже если теоретические основы были верны, такой метод не может привести к положительным изменениям за исключением тех, которые вызваны внушением. Если пациент подвергается психоанализу достаточно длительное время и ему говорят, что тот или иной фактор послужил причиной невроза, он легко это допустит, и симптом ослабеет на основе веры в то, что открытие причины принесло выздоровление. Этот механизм встречается настолько часто, что ни один ученый не примет факт излечения вследствие действия определенного лекарства, если пациент не знал, давали ли ему лекарство или плацебо (не только пациент, но и доктор); ученый должен знать, что он сам не находится под влиянием собственного объяснения («двойной слепой тест»).

Опасность интеллектуализации особенно возрастает сегодня, когда превалирующее отстранение от личного эмоционального опыта ведет почти сплошь к интеллектуальному подходу к человеку и окружающему миру.

Несмотря на опасности, коренящиеся в традиционном подходе к психоанализу, должен признать, что после более чем сорока лет психоаналитической практики я более убежден, чем когда бы то ни было, что правильно понимаемый и используемый психоанализ имеет огромный потенциал как средство помощи человеку. Это верно для традиционной сферы применения психоанализа — излечения неврозов.

Но нас здесь интересует не психоанализ как метод лечения неврозов, а его новая функция, которую я называю транстерапевтическим анализом. Он может начинаться как терапевтический психоанализ, но не заканчивается с излечением симптомов, а продолжается для решения новых задач, лежащих за пределами терапии, или может сразу начинаться с транстерапевтическими целями, если нет серьезных психопатологических проблем. Его главным отличием является то, что цели такого анализа идут дальше восстановления пациента до «нормального» состояния. Такую цель Фрейд как терапевт не ставил, хотя она не была чужда ему, как можно подумать. Хотя целью его терапии и было восстановление «нормальной» работы («быть способным работать и любить»), но его задачи не ограничивались областью терапии, а заключались в создании движения просвещения, основанного на самом важном, что может сделать просвещение: осознании и управлении иррациональными страстями. Эти амбиции были так сильны, что Фрейд часто выступал скорее как политический лидер «движения», которое должно покорить мир, чем как ученый[30].

Целью транстерапии является освобождение человека через развитие оптимального самосознания, достижение благополучия, независимости, способности любить и критически мыслить без иллюзий: быть, а не иметь. Транстерапевтический («гуманистический») психоанализ пересматривает некоторые из теорий Фрейда, в особенности теорию либидо, считая ее недостаточной основой для понимания человека. Он не сконцентрирован на сексуальности и семье, а утверждает, что специфические условия человеческого существования и структуры общества имеют более важное значение, чем семья, и что страсти, мотивирующие человека, являются по сути не инстинктивными, а «второй натурой» человека, сформированной в ответ на экзистенциальные и социальные условия жизни.

В прошлом я иногда использовал термин «гуманистический» психоанализ, но затем отбросил его частично из-за того, что он стал использоваться группой физиологов, чьи взгляды я не разделял частично потому, что хотел избежать впечатления, что я основываю новую «школу» психоанализа. Что касается школ психоанализа, то опыт показал, что они пагубно влияют на теоретическое развитие метода и компетенцию своих последователей. Это очевидно в случае школы Фрейда. Фрейду, я считаю, было трудно изменить свои теории потому, что он объединял их последователей при помощи общей идеологии. Если бы он пересмотрел основные теоретические положения, то лишил бы своих приверженцев единых догм. Более того, «школа» и ее восхваление производили ошеломляющий эффект на ее «избранных». Попадание в круг «посвященных» дало многим необходимую моральную основу для того, чтобы почувствовать себя компетентными для своей работы без необходимости дальнейшего серьезного обучения. Что справедливо для традиционной школы, верно, по моему мнению, и для всех остальных. Эти наблюдения привели меня к выводам, что формирование школ психоанализа нежелательно и ведет только к догматизму и некомпетентности[31].

Технические процедуры этого анализа также отличаются: они более активные, прямые и стимулирующие. Общая цель, тем не менее, такая же, как у классического психоанализа: открытие подсознательных стремлений, выявление сопротивления, перенос, рационализация и интерпретация снов как «главной дороги» к познанию подсознательного.

К этому нужно добавить одну оговорку. Человек, который ищет пути оптимального совершенствования, может также иметь невротические симптомы и, таким образом, нуждаться в терапии. Человек, который не полностью охладел, остался чутким и способным чувствовать, еще не потерял чувство собственного достоинства, не стал «товаром», который еще может страдать при виде чужих страданий, не перешел полностью к способу существования, основанному на владении, — короче, человек, остающийся человеком, а не вещью, — не может не чувствовать себя одиноким, беспомощным и изолированным в современном обществе. Он не может не сомневаться в себе, своих убеждениях, даже в своем рассудке. Он не может не страдать, но может переживать моменты радости и просветления, которые отсутствуют в жизни его «нормальных» современников. Нередко он будет страдать от неврозов, явившихся результатом положения нормального человека в ненормальном обществе, чаще, чем от более традиционных неврозов больного человека, пытающегося адаптироваться в больном обществе. Но по мере освоения психоанализа, то есть с развитием независимости и продуктивности, его невротические симптомы исчезнут сами собой. В конце концов, все формы неврозов являются признаками неудачи в решении проблемы адекватного существования.

12. Самоанализ.

Если исследование бессознательного должно быть частью медитации, возникает вопрос, может ли человек анализировать себя сам в рамках медитативной практики. Несомненно, это очень сложно, и предпочтительно, чтобы он осваивал практику самоанализа посредством аналитической работы с опытным психоаналитиком.

Первый вопрос, требующий ответа, таков: какой же аналитик компетентен для такого транстерапевтического психоанализа? Если психоаналитик сам не имеет ясной цели, он вряд ли поймет, что хочет и в чем нуждается пациент. Пусть он сам не достиг ее, но он должен быть на пути к ней. Так как количество аналитиков, преследующих соответствующие цели, относительно мало, найти такого специалиста нелегко. Здесь нужно соблюдать одно правило, как и при выборе аналитика строго для терапевтических нужд: следует подробно расспросить о нем у людей, которые его хорошо знают (пациенты и коллеги), и не верить в звучные имена и большие офисы в качестве рекламы; следует также скептически относиться к восторженным отзывам пациентов, которые своего психоаналитика превратили в идола, и попытаться составить свое мнение об аналитике по одной, двум или даже десяти первым беседам, изучать его так же внимательно, как он собирается изучать вас. Работать годы с «неправильным» психоаналитиком так же вредно, как быть замужем не за тем человеком.

Что касается школы, к которой принадлежит аналитик, то само по себе это значит немного. Считается, что «экзистенциальные» психоаналитики более сконцентрированы на проблемах целей человека, и для некоторых это так. Другие мало что в этом понимают и просто используют философский жаргон, взятый у Хассерла, Хайдеггера или Сартра, как уловку, не проникая в глубь личности пациента. Последователи Юнга имеют репутацию специалистов, изучающих главным образом духовные и религиозные потребности пациента. В ряде случаев это верно, но многие, при всей своей любви к мифам и соответствующим аналогиям, не могут проникнуть в глубь личной жизни пациента и в его личное бессознательное.

«Неофрейдисты» не всегда заслуживают больше доверия, чем другие. Нет, быть фрейдистом — этого не достаточно! Некоторые действительно подходят к психоанализу с тех позиций, которые здесь обсуждались, но многим свойственен скорее поверхностный подход, которому недостает глубины и критической мысли. Пожалуй, школой, наиболее далекой от того, что я предлагаю, являются ортодоксальные фрейдисты, потому что на их пути стоит теория либидо и односторонний акцент на детстве. Все же, несмотря на эту доктрину, существуют, вероятно, несколько представителей этой школы, чьи личные качества и философские предпочтения делают их подходящими гидами к полному осознанию вашего внутреннего мира. Я считаю в итоге, что компетентность психоаналитика — это в меньшей степени вопрос его принадлежности к определенной школе, чем вопрос его личности, характера, способности критически мыслить и философских взглядов.

Близко связан с личностью аналитика и метод, который он использует. Во-первых, я не верю, что процесс психоанализа, направленный на обучение самоанализу, должен длиться очень долго. Обычно достаточно двух часов в неделю в течение полугода. Это требует особой техники: аналитик не должен быть пассивным; после того, как он выслушает пациента в течение 5—10 часов, у него должно сложиться представление о структуре бессознательного у пациента и силе его сопротивления этому бессознательному. Затем психоаналитик должен столкнуть пациента с его чувствами, анализируя его реакцию и в особенности сопротивление. Более того, он должен прежде всего проанализировать сны пациента, используя их как руководство для своего диагноза, а затем сообщать их интерпретацию (как, впрочем, и интерпретацию всего остального) пациенту.

К концу этого периода пациент должен достаточно хорошо познакомиться с собственным подсознательным и снизить сопротивление до того уровня, когда он сможет продолжить анализ самостоятельно и начать проводить ежедневный самоанализ всю оставшуюся жизнь. Я говорю так, потому что нет предела знанию самого себя, и я могу сказать по своему опыту ежедневного самоанализа последние сорок лет, что никогда до сегодняшнего дня не случалось так, что я не открывал бы что-то новое или не углублял бы уже имеющиеся знания. Однако может быть полезным, особенно в начале самоанализа, возвратиться к работе с психоаналитиком, если вы оказались «в тупике». Но это должно быть только крайней мерой, в противном случае слишком велик соблазн возобновить привязанность к аналитику.

Вводный психоанализ является наиболее желаемой процедурой при подготовке к самоанализу. Этот этап довольно труден не только потому, что не так уж много психоаналитиков пригодны для такой деятельности, но и потому, что обычный порядок их работы не приспособлен к тому, чтобы встречаться с пациентом в течение шести месяцев, а затем видеть его очень редко. Этот вариант требует не только особой заинтересованности, но также весьма гибкого графика. Я верю, что когда транстерапевтический самоанализ станет более распространенным, ряд психоаналитиков будут специализироваться в этом направлении или хотя бы посвящать ему половину своего рабочего времени.

Но что, если вам не удалось найти подходящего аналитика или по определенным причинам вы не можете ездить туда, где он практикует, или не можете себе этого позволить финансово? Возможен ли в таком случае самоанализ?

Ответ на этот вопрос зависит от ряда факторов. Во-первых, он зависит от силы желания достигнуть освобождения. И даже это желание как таковое не может быть эффективным, исключая врожденное стремление человеческого разума к здоровью и благополучию — то есть к достижению всех тех условий, которые способствуют росту и развитию человеческой личности и всего человеческого рода[32]. То, что это стремление к сохранению здоровья существует в соматическом секторе жизни, хорошо известно — и все, что могут сделать лекарства, так это убрать препятствия на пути действенности этих тенденций и поддерживать их. В самом деле, большинство заболеваний излечивается без какого-либо вмешательства. То, что это справедливо и для умственного здоровья, мы снова видим в последнее время, хотя это было хорошо известно в старые, менее технически продвинутые времена.

Нежелательными факторами для самоанализа являются состояния серьезной патологии, которые затрудняют проведение пролонгированного «регулярного» анализа. Кроме того, очень важный фактор заключен в определенных обстоятельствах человеческой жизни: если, например, человек не должен зарабатывать себе на жизнь, потому что он живет на унаследованные деньги или на деньги своих родителей (жены или мужа), то у него меньше шансов, чем у того, кто обязан работать, и, следовательно, он имеет меньше возможностей защитить себя. Тот, кто живет в группе, где все страдают одним дефектом, обречен принять ценности своей группы как нормальные. Другой негативной ситуацией является случай, когда человек зарабатывает на жизнь таким образом, что его невротические качества являются его активами, и когда внутренние изменения могут поставить под угрозу его образ жизни; здесь я думаю об актере или актрисе, чей нарциссизм является обязательным условием их успеха, или о бюрократе, который может потерять свою работу, если он потеряет покорность. Наконец, важны также культурные и духовные условия жизни человека. Есть ли у него контакт с философской, религиозной или критической политической мыслью или он никогда не выходил за рамки устоявшихся взглядов своего окружения и социального класса, это играет огромную роль, зачастую решающую. А вот ум как таковой не всегда оказывается решающим фактором. Иногда совершенный ум лишь служит целям сопротивления.

13. Методы самоанализа.

Можно написать целую книгу о том, как научиться самоанализу. Поэтому здесь я должен ограничиться несколькими простыми указаниями.

Прежде всего вы должны научиться быть неподвижным, сидеть расслабленно и концентрироваться. Когда эти первые условия выполнены — хотя бы в некоторой степени, — вы можете пойти в различных взаимоисключающих направлениях.

(1) Вы можете вспомнить мысли, которые мешали вам, когда вы пытались быть неподвижным, и затем «найти среди них свой путь» с целью увидеть, есть ли между ними что-то общее и что это может быть. Или вы можете продолжить, наблюдая за определенными симптомами, такими, как чувство усталости (несмотря на достаточный сон), депрессии или злости, затем «поощущать», чем была вызвана реакция и какой подсознательный опыт стоит за осознанным чувством.

Я специально не говорю «подумать», потому что человек не может получить ответ с помощью теоретической мысли, в лучшем случае он получает его с помощью теоретических спекуляций. Под «поощущать» я имею в виду творческое «тестирование» различных возможных чувств, пока, если получится, ясно не проявится определенный результат в форме ощущения источника сознательного опыта, скажем, усталости. Пример: кто-то пытается представить себе предыдущие случаи такой усталости и тем самым потом осознает ее причину. Он представляет себе несколько возможных причин этой усталости, например, попытку отложить выполнение сложного задания вместо того, чтобы встретить сложности лицом к лицу, свое двойственное чувство к другу или любимому, критичность, которая могла снизить его нарциссизм до уровня, вызывающего легкую депрессию, встречу с человеком, на которой он притворялся дружелюбным, но был неискренен.

Вот более сложный пример: мужчина влюбился в девушку. Через несколько месяцев он вдруг чувствует усталость, депрессию, апатию. Он может попытаться найти всевозможные разумные объяснения, например, что у него не ладится на работе (на самом деле это может быть вызвано теми же причинами, что и усталость) или что он расстроен и разочарован политическими переменами. Или он может серьезно простудиться и таким образом найти в этом подходящий ответ. Но если он способен прочувствовать свои чувства, то сможет выяснить, что в последнее время он придирается по мелочам к своей девушке, что у него был сон, где у нее было страшное лицо и она ему изменяла. Или он сможет заметить, что хотя раньше он всегда с радостью виделся с ней, то теперь он находит причины, чтобы отложить запланированную встречу. Эти и многие другие маленькие признаки могут показать ему, что в его отношении к ней что-то не так. Если он сконцентрируется на своих чувствах, то может неожиданно обнаружить, что ее образ изменился, что в состоянии первого расцветающего эротического и сексуального влечения к ней он не заметил определенные негативные черты и ее сладкая улыбка теперь кажется расчетливой и холодной.

Он сможет проследить эти изменения в своих впечатлениях до того вечера, когда вошел в комнату и увидел, как она разговаривает с другими людьми, прежде чем она его заметила. В этот момент ему стало почти плохо, но он поборол это чувство, как «невротическое» и иррациональное, но потом, на следующее утро, он проснулся с чувством депрессии, от которого страдает вот уже несколько недель. Он попытается подавить новое осознание и свои сомнения, потому что на уровне сознательной жизни сценарий любви и восхищения все еще выполняется. Конфликт проявился в тупиковой форме, в апатии и депрессии, потому что человек не может ни продолжать свое «любовное увлечение» с радостным и искренним сердцем, ни порвать его, потому что он подавил осознание изменений в своих чувствах. Как только его глаза откроются, он сможет восстановить свое чувство реальности, ясно понять, что же он чувствует, и с реальной болью — но без депрессии — прекратить эти отношения.

Или другой пример анализа симптомов: холостяк в свои сорок лет страдает от навязчивого страха каждый раз, когда уходит из дома, боится, что мог не выключить плиту и начнется пожар, который уничтожит дом и особенно ценную библиотеку. Поэтому он вынужден возвращаться домой каждый раз, когда уходит, это — мания, которая, очевидно, нарушает его нормальную деятельность.

У этого симптома есть простое объяснение. Почти пять лет назад он оперировался по поводу рака, и его доктор как-то отпустил замечание, что все нормально, за исключением возможности развития в последующие пять лет злокачественных клеток, «которые могут распространиться, как пожар». Мужчина был так напуган этой возможностью, что полностью вытеснил эту мысль из сознания и заменил ее страхом возможного пожара в доме. Хотя это его и беспокоило, но этот страх был гораздо менее мучителен, чем страх возвращения рака. Когда же открылась подавленная суть страха, то навязчивая идея пожара прошла, а страх перед болезнью не вернулся, чему во многом помогло то обстоятельство, что после операции прошло уже почти пять лет и опасность дальнейших осложнений серьезно уменьшилась.

Этот процесс «конкретизации» обычно приносит чувство облегчения и даже радости, хотя в нем как таковом может и не быть ничего приятного. Добавлю, что, каким бы ни был вновь открывшийся смысл, следующий за ним благодаря «полноте ощущения» вполне может привести к новым открытиям и результатам в тот же день или позднее. Необходимо лишь не попасть в ловушку сложных теоретических размышлений.

(2) Другой подход относится к методу свободных ассоциаций. Человек перестает контролировать своим мысли, разрешает появляться любым мыслям и пытается тщательно их исследовать с целью найти между ними скрытые связи, точки сопротивления, когда он чувствует, что-то похожее на остановку потока мыслей — и так до тех пор, пока отдельные моменты, которые раньше не были осознаны, не выйдут на поверхность.

(3) Еще один подход — автобиографический. Под этим я понимаю размышления о вашей истории, начиная с раннего детства и заканчивая планируемым будущим развитием. Попробуйте составить картину значимых событий, ваших ранних страхов, надежд, разочарований, событий, которые уменьшили вашу веру в людей и самого себя.

Спросите себя: от кого я завишу? Каковы мои главные страхи? Кем я должен был быть при рождении? Каковы были мои цели и как они изменились? Какие были развилки на моем пути, где я выбрал неверное направление и пошел не той дорогой? Какие усилия я предпринимал, чтобы исправить ошибки и вернуться на правильный путь? Кто я теперь и кем бы я был, если бы всегда принимал правильные решения и избегал серьезных ошибок? Кем я хотел быть раньше, теперь и в будущем? Каково мое представление о самом себе? Какое впечатление я хочу производить на других людей? В чем несоответствие между этими двумя представлениями как самими по себе, так и в том, что я чувствую в моем истинном «я»? Кем я стану, если продолжу жить так, как живу сейчас? На какие условия, способствующие моему развитию, я рассчитываю? Какие альтернативы для дальнейшего развития сейчас открыты для меня? Что я должен делать, чтобы реализовать возможности, которые выбрал?

Автобиографическое исследование не должно состоять из абстрактных конструкций в терминах психоаналитического теоретизирования, а должно оставаться на эмпирическом уровне «видения», ощущений и представлений, сводя к минимуму теоретические размышления.

(4) Тесно связан с автобиографическим подход, пытающийся вскрыть несоответствия, существующие между нашими осознанными жизненными целями и теми, которые мы не осознаем, но которые все же определяют нашу жизнь. У большинства людей есть два жизненных сюжета: осознанный, «официальный», который является «заголовком на обложке», и тайный сюжет, который и определяет наше поведение. Несоответствие между секретным и сознательным сюжетами показано во многих древнегреческих драмах, в которых «секретный сюжет» приписывается «судьбе» (moira). Moira — это отчужденная форма подсознательного сюжета человеческой жизни, который находится внутри него и определяет его жизнь. Драма об Эдипе, к примеру, показывает это несоответствие со всей ясностью: секретный сюжет Эдипа — это убить своего отца и жениться на матери; его сознательный жизненный сюжет состоит в том, чтобы избежать преступления при всех обстоятельствах. Все же секретный сюжет оказывается сильнее; против своего намерения и не осознавая, что делает, он живет согласно секретному сюжету.

Размер несоответствия между сознательным и подсознательным сюжетами очень сильно варьируется у разных людей. На одном конце этого континуума люди, у которых нет секретного сюжета, потому что человек достиг такого состояния, что стал единым целым с самим собой и не нуждается в подавлении чего-либо. На другом конце может не быть секретного сюжета потому, что человек до такой степени идентифицирует себя со своим «плохим я», что даже не пытается притворяться, что существует «лучший я». Первых иногда называют «истинными личностями», «осознанными личностями». Последние — это тяжело больные люди, для которых можно использовать множество формулировок их диагнозов — не добавляющих, впрочем, ничего к их пониманию. Подавляющее большинство людей можно разместить на континууме между этими двумя крайностями, но даже в этой «средней» группе можно заметить важное отличие. Есть люди, чей сознательный сюжет представляет собой идеализацию того, к чему они стремятся на самом деле, и, таким образом, оба сюжета, по сути, схожи. Тогда как у других «заголовок на обложке» являет полную противоположность секретному сюжету; он служит лишь для прикрытия, чтобы еще лучше следовать тайному сюжету.

В случаях значительных противоречий между двумя сюжетами возникают серьезные конфликты, отсутствие безопасности, сомнения и трата энергии впустую, и в результате развиваются различные симптомы. Как может быть иначе, когда человек постоянно должен тратить много энергии на то, чтобы избегать осознания внутренних противоречий, чтобы прекратить мучиться сомнениями в своей идентичности и подавлять свое собственное смутное ощущение недостатка искренности и целостности. Его единственная альтернатива: либо продолжать находиться в тревожном состоянии, или проникнуть к глубоко скрытым слоям своего жизненного опыта, но второй процесс также неизбежно связан с появлением большой доли страха.

Вот несколько примеров секретных сюжетов. Я помню человека — которого я хорошо знал, но не занимался с ним психоанализом, — который рассказал мне следующий сон:

«Я сидел за гробом, который сервирован как стол. На нем были расставлены блюда, которые я ел. Затем мне показали книгу, где расписались много великих людей. Я видел имена Моисея, Аристотеля, Платона, Канта, Спинозы, Маркса и Фрейда. Меня просили подписаться последним, затем, вероятно, книгу закрыли навсегда».

Человек, видевший этот сон, имел чрезмерные амбиции; но, несмотря на большие знания, и прекрасный ум, у него были очень большие трудности в том, чтобы самому написать книгу, а не брать идеи у кого-то еще. У него был садистский характер, который скрывался за альтруистическими радикальными идеями и периодическими жестами помощи другим. В первой части сна мы видим слегка завуалированные некрофильские желания — обед, поданный на гробе, выражает, говоря прямым языком, желание съесть тело в гробу. (Это одно из частых проявлений того, что Фрейд называл «работой сна», которая переводит непозволительные скрытые мысли сонного человека в безобидно звучащий «видимый» сон.) Вторую часть сна интерпретировать трудно целиком. Это и амбиции человека иметь славу одного из величайших мировых мыслителей; его эгоизм выражается в желании, чтобы им история философии закончилась бы; не должно быть больше никаких великих людей, которые приносили бы пользу будущим поколениям. Этот секретный сюжет поедания трупов великих людей — то есть поедание мастеров прошлого и превращение его через эту интроекцию в мастера — был неизвестен сновидцу и скрыт от окружавших его людей, большинство из которых восхищались им за его ум, доброту и великодушные идеи.

Вот другой секретный сюжет: спасти свою мать от жестокого отца и через ее восхищение стать самым великим человеком в мире. Или другой: убить всех людей и остаться одному, чтобы избавиться от чувства слабости и страха перед другими. И еще один: прилипнуть к кому-либо богатому и могущественному, заслужить его расположение и ждать его смерти, чтобы унаследовать все, чем он владел — материальными благами, идеями и престижем. И еще: ощущать мир как тюрьму, сделанную из еды; цель жизни — съесть стены этой тюрьмы; еда становится смыслом жизни; еда означает освобождение.

Можно добавить еще много сюжетов, но не до бесконечности. Так как все секретные сюжеты представляют собой ответы на базовые потребности, укоренившиеся в человеческом бытии, то их количество лимитировано тем, что число основных человеческих потребностей ограничено.

Значит ли это, что все мы в реальности предатели, лжецы, садисты и т. д., и только скрываем это и не проявляем открыто? Может, и так, если предавать, лгать, пытать — наши доминантные желания, но только немногие люди соответствуют этому случаю. Именно они меньше всего сами захотят сделать такие открытия.

Однако, как и многие другие, эти подавленные желания не доминируют; когда они становятся осознанными, то вступают в конфликт с противоположными желаниями и зачастую проигрывают в последующей схватке. Осознание — это условие, которое делает этот конфликт более острым, но оно не может «растворить» когда-то подавленные желания только за счет наших действий по их осознанию.

(5) Пятый подход состоит в концентрации ваших мыслей и чувств вокруг целей жизни, таких, как преодоление жадности, ненависти, иллюзий, страха, нарциссизма, стяжательства, садизма, мазохизма, лживости, недостатка аутентичности, отчуждения, безразличия, некрофилии, мужской патриархальной доминантности или связанного с этим женского подчинения, и достижение независимости, способности критически мыслить, отдавать, любить. Этот подход заключается в попытке открыть неосознанное присутствие любых из этих «плохих» качеств, как они устроены, как они формируют структуру вашего характера, условия их развития. Этот процесс зачастую очень болезненный и может вызвать большое беспокойство. Он требует, чтобы мы осознали свою зависимость, когда верим в то, что влюблены и лояльны; чтобы мы осознали свою самовлюбленность (нарциссизм), когда верим, что всегда добры и предупредительны; чтобы мы осознали наш садизм, когда верим, что желаем другим только добра; свою разрушительность, когда верим, что это наше чувство справедливости взывает к наказанию; чтобы мы осознали нашу трусость, когда верим, что действуем чрезвычайно предусмотрительно и «реалистично»; чтобы мы осознали свою боязнь свободы, когда думаем, что всего лишь не хотим никого обидеть, чтобы мы осознали свою неискренность, когда думаем, что лишь не хотим быть жестокими; чтобы мы осознали свое коварство, когда верим, что абсолютно объективны. Как сказал Гете, только если мы сможем «представить себя авторами всех мыслимых преступлений» и как это плохо, мы сможем быть достаточно уверены, что сбросили маски и находимся на пути к осознанию того, кто же мы на самом деле.

Когда мы откроем элементы самолюбования в нашей дружественности или садистские наклонности в нашей готовности помочь, шок может быть таким сильным, что в этот момент мы почувствуем себя полностью бесполезными созданиями, о которых ничего хорошего сказать нельзя. Но если мы не позволим этому потрясению остановить нас и продолжим самоанализ, то сможем обнаружить, что этот шок настолько велик — из-за нашего нарциссического мнения о себе, — что служит препятствием на пути дальнейшего анализа и что не только негативные желания, которые мы в себе открыли, являются нашими движущими силами. В тех случаях, когда это происходит, человек скорее всего пойдет на поводу у своего сопротивления и прекратит анализ.

* * *

Коль скоро мы обсуждаем проблему осознания и способность видеть прояснилась, отметим здесь, что самоанализ должен также заниматься осознанием реального в других людях так же, как и в социальной и политической жизни. Действительно, знание других зачастую предваряет знание самого себя. Ребенок в раннем возрасте наблюдает за взрослыми, уже смутно чувствуя реальность за фасадом, и начинает осознавать личность за маской. Став взрослыми, мы часто, прежде чем научимся видеть неосознанные стремления в себе, наблюдаем их у других. Мы должны осознать эти скрытые стороны в других, так как то, что происходит в нас, это не только интрапсихическое явление и, следовательно, может быть понято только за счет изучения происходящего в пределах четырех стен нашей личности, но также и межличностное явление, то есть сеть взаимоотношений между нами и другими людьми; я могу увидеть себя только с той степенью полноты, с какой я вижу себя в моем отношении к другим и в их отношении ко мне.

Увидеть себя без иллюзий не так и сложно для человека, если ему постоянно не промывают мозги, и он не лишен способности критически мыслить. Он думает и чувствует то, что он не думал бы и не чувствовал, если бы не непрерывные внушения и не сложные методы создания условных рефлексов. Если он не может видеть истинный смысл двойных стандартов, реальность за иллюзиями, он не осознает себя таким, как он есть, а лишь сочтет себя таким, каким должен быть.

То, что я могу знать о себе, до тех пор, пока я не познаю это сам, представляет собой во многом синтетический продукт. Большинство людей — включая меня самого — обманываются, не зная, что «защита» означает «войну», а «должное» — подчинение; что «добродетель» означает «повиновение» и «грех» неподчинения; что мнение о том, что родители инстинктивно любят своих детей, — это миф; что слава только изредка основана на вызывающих уважение человеческих качествах и даже на реальных достижениях — не очень часто; что история — это искаженные записи, потому что ее переписывают победители; что чрезмерная скромность не обязательно является доказательством отсутствия тщеславия; что любовь является противоположной стороной жажды и жадности; что все пытаются рационализировать свои злые намерения и поступки и показать их благородными и достойными; что стремление к власти означает преследование правды, свободы и любви; что современное индустриальное общество сконцентрировано вокруг принципов эгоизма, обладания и потребления, а не вокруг принципов любви и уважения к жизни, как говорят. Если я не могу анализировать неосознанные аспекты общества, в котором живу, то и не могу знать, кто я такой, потому что не знаю, какая часть меня — это не я.

* * *

Далее я хочу сделать несколько общих замечаний о методе самоанализа.

Чрезвычайно важно проводить его, как и медитацию и концентрацию, регулярно, а не только «когда вы в настроении». Если кто-то говорит, что у него не хватает для этого времени, он просто заявляет, что не считает это важным. Если у него нет времени, он может его найти, и настолько очевидно, что это вопрос важности, которую он придает самоанализу, что бесполезно объяснять ему, как он может найти время. Вероятно, я должен добавить, что не имею в виду, что самоанализ должен стать ритуалом, не допускающим исключений. Бывают, конечно, случаи, когда совершенно невозможно им заняться и его нужно сразу прекращать. Кроме того, процесс самоанализа не должен носить характер подневольной работы, обязанности, исполняемой с мрачным настроением, но все же необходимой для достижения определенной цели. Так же, как и результат, сам процесс должен быть освобождающим и радостным, даже если к нему примешиваются страдания, боль, беспокойство и разочарование.

Для каждого, кто не может помогать страсти взойти на вершину, должно казаться, что восхождение — это просто тяжелая работа и дискомфорт; и некоторые думают (я слышал это также в психоаналитической интерпретации альпинизма), что только мазохист может добровольно захотеть пройти через все эти неприятности. Альпинист не будет отрицать усилия и напряжение, но это составная часть его наслаждения, и он ни в коем случае не захочет их потерять. Не всякое «усилие» означает «усилие»; не каждая «боль» означает «боль». Боль работы отличается от боли болезни. Значение имеет общая ситуация, в которой прикладываются усилия или испытывается боль и которая придает им специфические качества. Это мысль, которую весьма трудно понять, потому что в нашей западной традиции долг и добродетель считаются строгими надзирателями; в действительности лучшим доказательством того, что вы поступаете правильно, служит то, что это неприятно, а доказательством противоположного является то, что вам нравится это делать. Восточная традиция полностью иная и гораздо более совершенная в этом отношении.

Она избегает противопоставления жесткой, твердой дисциплины и ленивого, мягкого «комфорта». Она нацелена на состояние гармонии, которая в то же время структурированная, «дисциплинированная» (в подлинном смысле этого слова), живая, гибкая и радостная.

В самоанализе, как и в психоанализе a deux, есть только одна сложность, о которой нам следует знать с самого начала: эффект вербализации.

Предположим, я встаю утром и вижу голубое небо и яркое солнце, я полностью осознаю окружающее, оно делает меня счастливым и более живым. Но мое ощущение состоит в осознании неба, моей реакции на него, а не слов, родившихся в мозгу, типа «Какой прекрасный солнечный день». Как только эти слова появляются, и я начинаю думать об окружающем этими словами, ощущения каким-то образом теряют свою интенсивность. Если вместо этого мне в голову приходит мелодия, выражающая радость, или картина, выражающая то же чувство, то ничего не теряется.

Граница между осознанием чувства и выражением этого чувства словами очень подвижна. Существует полностью невербализированный опыт и близкий к нему опыт, в котором слова выглядят как сосуд, который «содержит» чувство и все же не вмещает его, так как чувство постоянно течет и переполняет сосуд. Слово «сосуд» скорее похоже на ноту в нотной записи, которая является символом тона, а не тоном как таковым. Чувство может быть тесно связано со словом, но пока слово остается «живым», оно не вредит чувству. Но наступает момент, когда слово отделяется от чувства, то есть и от говорящего человека, и в этот момент оно теряет свою реальность, превращаясь в комбинацию звуков.

Многие люди ощущают эту перемену. Например, они испытали сильное, прекрасное — или ужасное — переживание. На следующий день, когда они хотят вспомнить его и выразить словами, они говорят слова, которые точно описывают чувство, но звучат сухо; ощущение такое, как будто эти слова просто были в их голове и не имеют никакой связи с тем, что люди чувствовали, когда это случилось[33]. Когда так происходит, вам нужно понять, что что-то пошло не так, что вы начали жонглировать словами, а не ощущать внутреннюю реальность; и вам нужно начать анализировать сопротивление, которое провоцирует человека на осмысление чувств. К таким мыслям о чувствах нужно относиться так же, как к другим мешающим мыслям.

Самоанализ нужно делать как минимум тридцать минут каждое утро, если возможно, в одно и то же время и в одном месте, и категорически следует избегать внешних воздействий. Его можно делать и во время прогулки, хотя на улицах большого города слишком неспокойно. Но самоанализ и особенно упражнения по дыханию и осознанию можно делать всегда, когда вы не заняты чем-то другим. Есть много случаев, когда вы вынуждены ждать или когда вам «нечем заняться», например, в метро или самолете. Все эти случаи следует использовать для самопознания того или иного рода, а не для чтения журнала, разговоров или мечтаний. Когда у вас появится привычка делать это, такие ситуации, когда вам «нечем заняться», станут долгожданными, потому что они обогащают и приятны.

Удивительно, что самоанализ почти не обсуждается в литературе по психоанализу; можно было ожидать, что Фрейд, который упоминает самоанализ в своих интерпретациях снов, предложил бы другим поэкспериментировать в этом же направлении. То, что это не так, можно объяснить, предположив, что образ Фрейда стал таким идолизированным, что, естественно, его самого никто другой не мог анализировать, он был обязан своими «откровениями» только самому себе; именно это не так у обычных людей. Они не могут существовать без «создателя», и сам Фрейд или священники, действующие от его имени, должны просвещать их. Каковы бы ни были причины у Карен Хорни [34] последовать примеру Фрейда, если они были, она, насколько я понимаю, предложила самоанализ как реальный выход. В описанной ею ситуации речь идет преимущественно об острой невротической проблеме и ее решении. Главный вывод из этого случая — это горячая рекомендация самоанализа, хотя Хорни четко видела все его сложности.

Основная причина пренебрежения самоанализом как возможностью лечения лежит, возможно, в обычных бюрократических взглядах большинства психоаналитиков на их роль и на роль пациента. Как и в традиционной медицине, больной превращается в «пациента», и поощряется убеждение, что ему нужен профессионал, чтобы выздороветь[35]. Он не должен лечить себя сам, так как это сломает сакральное бюрократическое различие между профессиональным целителем и непрофессиональным больным. Это бюрократическое отношение приносит много вреда, и в процессе обычного психоанализа, при котором психоаналитик, если он искренне хочет понять «пациента», должен стать пациентом, как самим собой, и забыть даже думать, что из них двоих только он «здоровый», «нормальный», «разумный».

Возможно, самой важной причиной непопулярности самоанализа является мнение, что он очень сложен. В психоанализе a deux обратить внимание пациента на его рациональность, сопротивление и нарциссизм может аналитик. В самоанализе же есть опасность начать ходить кругами и поддаться своему сопротивлению и рациональности, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Самоанализ на самом деле сложен — так же, как и любой иной путь к благополучию. Никто не сформулировал эту сложность более сжато, чем Спиноза в конце своей «Этики» (книга 5, часть 42): «Если путь, который я показал, кажется очень сложным, его все же можно найти. Он и должен быть сложным, так как его очень редко находят; ибо, если спасение рядом и его можно достичь без особой работы, как же может быть так, что его почти все не замечают? Но все выдающиеся вещи сложны настолько, насколько редки»[36].

Сложность может остановить, если вопрос состоит в том, достичь или не достичь конечной цели. Но если, как мы говорили раньше, человек не стремится к совершенству, если он не заинтересован в конечной цели своего пути, а только в движении в правильном направлении, то сложности не кажутся столь непреодолимыми. Более того, самоанализ приведет к такому увеличению внутренней ясности и благоденствию, что вам уже не захочется их упустить, несмотря на все сложности.

* * *

Порекомендовав самоанализ как полезный метод на пути к самоосвобождению, я хочу добавить, что это не означает, что самоанализ — это обязательный шаг, который должен сделать каждый. Мне он нравится, и я рекомендовал его другим, которые используют его с толком. Есть много людей, которые практикуют иные методы концентрации, неподвижности и осознания, и они также полезны. Очень хорошим примером является Пабло Казальс, который начинал каждый день, играя один из концертов Баха для виолончели. Кто усомнится в том, что это был для него оптимальный метод самоосвобождения?

Что же касается непосредственно метода самоанализа, я боюсь, что между мной и читателем могло закрасться недопонимание. Процесс, который я описал, может быть неправильно воспринят как ежедневный моральный поиск совести, которая должна быть основой стабильного морального прогресса и добродетельной жизни. Если читатель критикует меня за то, что я противостою этическому релятивизму, произвольности свободы, высшей ценности права каждого «делать свое дело» независимо от того, чего оно стоит, то я должен признать свою вину. Но я отказываюсь от такого заявления, если обвинения состоят в том, что я излишне озабочен поиском добродетели и страха перед грехом и не признаю того факта, что грех зачастую является основой прогресса.

Чтобы внести в этот вопрос ясность, необходимо запомнить, что фундаментальной позицией, с которой я описывал самоанализ, был взгляд на жизнь как процесс, а не последовательность фиксированных этапов. В грехе содержится семя для движения вверх, в добродетели может содержаться семя для упадка. Как гласит мистический принцип «падение ради подъема», грех это не вред, а всего лишь стагнация и отдых на достигнутом.

Есть еще одно возможное недопонимание, которое я хотел бы исправить. Может показаться, что самоанализ усиливает тенденцию заниматься самим собой, то есть чем-то полностью противоположным цели освобождения от эгоизма. Действительно, это может быть результатом, но только неудачного анализа. Самоанализ становится чем-то вроде очищающего ритуала не потому, что вы озабочены своим «эго», а потому, что вы хотите избавиться от эгоизма, анализируя его корни. Самоанализ становится ежедневной практикой, которая позволяет вам минимально концентрироваться на себе весь остальной день. В конце концов, он становится ненужным, когда больше не остается препятствий на пути к полноценной жизни. Я не могу описать это состояние, потому что сам еще не достиг его.

В конце дискуссии о психоанализе я считаю необходимым сделать еще одно замечание, которое справедливо для всех психологических знаний. Если вы начинаете с психологического понимания какого-то человека, вас интересует его сущность, его индивидуальность. Но пока у вас нет картины своей индивидуальности во всех деталях, вы не можете понять этого человека. Если ваш интерес к человеку меняется с поверхностного на более глубокий, он неизбежно меняется от частного к универсальному. Этот «универсальный» интерес не абстракция, не ограниченная универсальность, подобная инстинктивной природе человека. Это — сама суть человеческого существования, «человеческие условия», вытекающие из этого потребности, различные ответы на эти потребности. Это — содержание бессознательного, которое общо для всех людей из-за идентичности их жизненных условий, а не из-за расового наследия, как полагал Юнг. Наконец, человек познает себя и окружающих как вариации на тему «человек», а человека, может быть, как вариации темы «жизнь». Имеет значение то, что общее у всех людей, а не то, чем они отличаются. В процессе глубокого проникновения в свое бессознательное вы обнаружите, что мы значительно отличаемся в количественном аспекте, но одинаковы в качествах наших стремлений. Изучение глубин бессознательного — это путь открытия человечности в себе и в любом другом человеке; это открытие не теоретическое, а эмоционально практическое.

Однако отрицание «одинаковости» людей не должно обязательно вести к отрицанию факта, что человек — это личность; что фактически каждый человек — это уникальная личность, не похожая ни на кого другого (возможно, за исключением однояйцевых близнецов). Только парадоксальное мышление, составляющее значительную часть восточной логики, позволяет выразить истину: человек — это уникальная личность, но человеческая личность — это мистификация и нереальность. Человек — это «то и это», но человек — это «и не то, и не это». Парадокс заключается в том, что чем глубже я проникаю в свою собственную или чужую личность, тем яснее я вижу через себя и через него реальность универсального человека, свободного от всех индивидуальных качеств, «человека дзен-буддизма без званий и титулов».

Эти размышления ведут к проблеме ценности и опасности индивидуализма и связанного с ним психологического изучения индивидуальности. Очевидно, что в наше время индивидуальность и индивидуализм высоко ценятся и поощряются как ценности и как личные и культурные цели. Но ценность личности очень расплывчата. С одной стороны, она содержит элемент освобождения от авторитарных структур, которые блокируют автономное развитие человека. Если самопознание служит осознанию истинного себя и его развитию, а не интроекции «чужого» себя, навязываемого властями, оно имеет огромное гуманитарное значение. Фактически о позитивном аспекте самопознания и психологии так много говорится, что вряд ли к этому нужно еще что-либо добавлять.

Но крайне необходимо сказать кое-что о негативной стороне культа индивидуальности и его связи с психологией. Одна из причин этого культа очевидна: чем больше индивидуальность исчезает фактически, тем больше она возвеличивается на словах. Промышленность, телевидение, привычки потребления воздают должное индивидуальности людей, которыми они манипулируют: в виде имени банковского служащего в его окошке и инициалов на сумке. Кроме того, усиливается индивидуальность товаров: навязываемая разница между машинами, сигаретами, зубной пастой, которые по сути одинаковы (в одной ценовой категории), служат цели создания иллюзии индивидуальности мужчин и женщин, выбирающих индивидуальные вещи. Мало кто осознает, что индивидуальность — это в лучшем случае одно из незначительных отличий, так как во всех важных составляющих товары и люди потеряли свою индивидуальность.

Явная индивидуальность ценится как величайшее достояние. Даже если у людей нет денег, у них есть их индивидуальность. Хотя они и не являются личностями, у них есть индивидуальность, которую они с готовностью и гордостью культивируют. Так как эта индивидуальность имеет небольшое значение, для них важны маленькие тривиальные различия.

Современная психология продвигает и удовлетворяет эту тягу к «индивидуальности». Люди думают о своих «проблемах», обсуждают мельчайшие детали своего детства, но часто то, что они говорят, это всего лишь приукрашенная болтовня о себе и других с использованием психологических терминов и концепций, заменяющих менее извращенные старомодные разговоры.

Поддерживая эту иллюзию индивидуальности через тривиальные различия, современная психология имеет все же более важную функцию; обучая людей, как нужно реагировать на разные стимулы, психология становится важным инструментом для манипулирования. Бихейворизм создал целую науку, которая учит искусству манипуляции. Многие фирмы ставят условием найма соответствие будущих сотрудников личностным тестам. Много книг учит, как держаться, чтобы произвести впечатление ценностью своей личной привлекательности или ценностью товаров, которые вы продаете.

Хотя эта ветвь современной психологии полезна экономически и как идеология, создающая иллюзии, она вреден для человеческого бытия, так как увеличивает отчуждение. Это обман, и претензии на то, что в его основе лежат идеи «самопознания» в традициях гуманизма, по Фрейду, он просто вбил себе это в голову.

Регулирующая психология противостоит радикальной, потому что она проникает в суть; она критична, потому что знает, что сознательная мысль — это чаще всего продукт иллюзий и лжи, «самообман», потому что надеется, что истинное знание себя и других освободит человека и будет способствовать его благополучию. Каждый, интересующийся психологическими исследованиями, должен четко осознавать, что эти два вида психологии имеют мало общего, кроме названия, и что они преследуют противоположные цели.