Часть первая. ПАРЦИФАЛЬ.

А Парцифаль и отвечает: «Стать рыцарем сначала надо, Ведь это — райская награда. Тот, кто несет копье и щит — Вот тот и рыцарь», — говорит… Твое прозванье — Парцифаль! Оно тебя в веках прославит… Вольфрам фон Эшенбах

Яркие краски, опасные для глаз, привыкших к северному полумраку, неотделимы от полей Прованса и Лангедока, царства солнца и лазурного неба. Синее небо и еще более синее море, прибрежные скалы, желтые мимозы, черные сосны, зеленый лавр и горы, с вершин которых еще не сошел снег…

С наступлением ночи загораются звезды. Невероятно большие, они блестят в темном небе, но кажутся такими близкими, что создается впечатление, будто бы до них можно дотянуться рукой. Южная луна совершенно не похожа на луну Севера. Это — сестра-близнец, но прекраснее и молчаливее…

Южная луна и южное солнце рождают любовь и песни. Когда светит солнце, душа начинает петь. Льются песни, прячется угрюмый туман, и в лазурном небе радостно порхают жаворонки. Но вот над морем появляется луна. Своим восходом она прекращает песни, которые, соревнуясь с соловьями, принимаются ухаживать за прекрасными дамами.

Между альпийскими ледниками и залитыми солнцем Пиренеями, от виноградников Луары до райских садовых террас Лазурного берега и Кот-Вермей в начале нашего тысячелетия существовала блистательная, любезная и остроумная культура, где господствовали законы любви и поэзии. Эти законы, leys d’amors (законы любви), были получены первым трубадуром от сокола, сидевшего на ветке золотого дуба^{6}.

Законы любви включали в себя тридцать одно предписание. Высшим из них было то, согласно которому «миннэ» (поэтическая любовь) исключала плотскую любовь и брак. «Миннэ» воспринималась как союз душ и сердец, на брак же смотрели как на союз телесный. Любовь представляет собой страдание, которое быстро проходит при получении чувственного удовлетворения. Для того же, кто носит в сердце настоящую любовь, «миннэ», тело возлюбленной не является объектом вожделения. Он желает получить лишь ее сердце. Настоящая «миннэ» чиста и бесплотна. «Миннэ» не является любовью, а эрос — сексом.

«Влюбленные должны хранить свои сердца в чистоте и помышлять только о «миннэ», ибо она является не грехом, но добродетелью, которая делает плохих хорошими, а хороших еще лучшими. Любовь делает целомудренным», — говорит тулузский трубадур Вильгельм Монтаньаголь^{7}.

Трубадуры были законодателями leys d’amors. При так называемых дворах любви дамы судили рыцарей и трубадуров, которые преступили законы любви.

Служение любви, почитание грации и красоты трубадуры называли domnei (от domina — дама). Domnei возбуждала в domnejaire (служителях любви) joy d’amour, любовь, делающую поэтами. Сочинивший самые красивые песни о «миннэ» праздновал победу. Счастливый певец становился вассалом своей дамы. Впредь она могла распоряжаться им как крепостным. Словно своему сеньору на коленях трубадур присягал даме на вечную верность. Дама вручала своему поэтическому паладину золотое кольцо, символ «миннэ», приглашала его подняться с колен и целовала в лоб. Этот поцелуй всегда был первым и, в большинстве случаев, последним. «Миннэ» делает целомудренным…

Кроме того, было необходимо, чтобы провансальские священники освятили этот мистический союз, обращаясь к имени Девы Марии.

Северная Франция, еще в большей мере Италия и, конечно же, Германия были родиной парадных залов, рыцарских турниров и состязаний. Рыцарство без благородного происхождения было там немыслимо. Только дворянин, являвшийся на войну в полном вооружении и на коне, мог быть рыцарем.

В романских же землях прибежищем рыцарей считались горы и леса. Вход в рыцарство был открыт для любого горожанина или крестьянина, если он был мужествен, честен и обладал поэтическим даром. Меч, слово и арфу, непременные атрибуты романского рыцаря, мог позволить себе каждый^{8}. Красноречивому крестьянину жаловалось дворянство, сочиняющий стихи ремесленник посвящался в рыцари.

«Благородный муж должен быть хорошим воином, великодушным и щедрым хозяином. Большое значение должен он также придавать красивому вооружению, изящности манер и вежливости. Чем более дворянин добродетелен, тем совершеннее он как рыцарь. Но и горожане могут обладать рыцарскими добродетелями. Не будучи благородными по рождению, они, несмотря на это обстоятельство, могут быть людьми благородного образа мыслей. Одна добродетель необходима всем, как дворянам, так и выходцам из низов, — честность.

Кто беден, может возместить этот недостаток придворной речью и служением даме. Тот же, кто не знает, что ему делать или что сказать, не заслуживает внимания, и о нем даже не стоит говорить в моих стихах», — пишет трубадур Арнаут де Марвейль, сам сын бедных родителей, сначала писец, затем поэт при дворе виконтов Каркассона и Безьер.

Мы видим, таким образом, что рыцарями являлись или, по крайней мере, могли стать таковыми как знатные, так и простые люди, в том случае, если они были мужественны и честны или подвизались на поприще любви и поэзии. Для трусов и лежебок рыцарство было неосуществимой мечтой.

«Постоянно держитесь в стороне от глупых людей и избегайте злобных речей. Если Вы хотите вращаться в свете, будьте щедры, великодушны, открыты и постоянно говорите о придворных вещах. Если Вам не хватает денег на приобретение красивой одежды, следите за тем, чтобы Ваше платье всегда находилось в идеальной чистоте, в особенности же туфли, пояс и кинжал. Нет ничего более привлекательного и придающего придворный вид. Кто хочет достигнуть чего-либо на службе у дамы, должен во всем быть искусным и находчивым, чтобы Ваша дама не смогла найти у Вас ни малейшего недостатка. Старайтесь также понравиться знакомым вашей дамы, чтобы она слышала о Вас лишь хорошее. Это окажет особое влияние на ее сердце. Если дама благоволит к Вам, ни в коем случае не говорите ей о том, что Вы завоевали ее сердце. И если она действительно исполнила то, о чем Вы ее просили, старайтесь, чтобы никто не узнал об этом. Напротив, плачьте и жалуйтесь всем, что Вы ничего не можете добиться от вашей госпожи. Ведь женщины терпеть не могут болтунов и дураков.

…Теперь Вы знаете, как должно выглядеть в свете и какими способами можно понравиться даме…», — поучает нас трубадур Аманье дез Эскас.

Трубадуры были веселым и беззаботным народом. Не было ничего страшного в том, если, целомудренно служа даме, они заглядывались на хорошее личико, а вечером не спешили добраться до ближайшего замка, где могли надеяться на ужин и ночлег. Южное небо — словно покрыто бархатом, кругом столько фруктов, что стоит только протянуть руку, чтобы сорвать желанный плод, а вода в ключевых источниках напоминает истомленному жаждой человеку сладкие вина Руссильона.

Законы любви предписывали, что «миннэ» должна быть так же чиста, как и молитва. В жилах южан течет горячая кровь; прежде чем состариться, трубадуры были когда-то молоды, а пожилые дамы искали и не находили себе паладинов.

Гармоничным голосом рыцарской Романии была поэзия. Ее изящный «провансальский» язык был первенцем неолатинского диалекта, в который, как в пестрый ковер, вплетались иберийские, греческие, кельтские, готские и арабские образцы^{9}.

Из Франции, Италии, Каталонии, Арагона и Португалии трубадуры ехали в Монпелье, Тулузу, Каркассон и Фуа с целью узнать новые способы стихосложения и померяться силами с королями-поэтами и принцами-стихотворцами, с Ричардом Львиное Сердце, Альфонсом Арагонским и Раймондом Тулузским.

Кто не знает смелого и воинственного Бертрана де Борна, которого Данте встретил в аду обезглавленным, и вечно влюбленного Арнольда Даниеля, который «поет сквозь слезы и печально взирает на былое сумасбродство» в чистилище и просит великого флорентийца подумать вместо него^{10}? И все прочие, один глупее и вместе с тем одареннее другого: Бернар Вентадорн, Гаусельм Файдит, Пейре Видаль, Маркабрюн, Пейре Кардиналь, Рамон де Мираваль и меланхоличный Арнаут де Марвейль, любимый ученик Арнаута Даниеля и несчастный паладин графини Каркассонской.

О том, как жили, любили, смеялись и плакали романские трубадуры, нам рассказывает их биограф Мишель де ла Тур, видевший и знавший этих людей. Он может рассказать о «стихоплетах» больше, чем кто-либо. Ниже мы предлагаем некоторые из его сообщений в свободном переводе.

Жиро де Борнейль был родом из области Эксидевиль. Несмотря на свое неблагородное происхождение, он обладал здравым умом, был сведущ в науках и стал лучшим трубадуром из всех, бывших прежде и после него. Ценители изысканных и остроумных высказываний о «миннэ» прозвали его maestre dels trobadors (мастер стиха). Он пользовался почетом у всех умных и благородных мужчин и женщин, которые были в состоянии постигнуть содержание и смысл его песен. Всю зиму он находился в escola (школе), где усердно занимался науками. Летом же он путешествовал от замка к замку, возя с собой двух певцов, распевавших его песни под аккомпанемент арфы. Никогда не желал он сочетаться браком с женщиной и все заработанные деньги отсылал своим бедным родственникам или жертвовал на церковь в своей родной деревне.

Друг! Услышь, как мой радостный голос звенит. Проснись! Иль не слышишь ты звонкого птиц щебетанья? Навстречу новому дню веселая песня бежит. Дерзость оставьте, — разносится клич, — внимание! Скоро утро настанет! Друг дорогой! Я ночи канцону пою, Будь моя воля, скрылся бы день навсегда. Стройный стан самой прекрасной из смертных рукой обовью. Дрогнут под натиском смеха глупец и ханжа Вместе с утром. Из «Песни дня» Гирауда де Борнейля

Рамон де Мираваль был бедным рыцарем из Каркассона^{11}, но благодаря своим прекрасным стихам и речам — а он был весьма искусен в «миннэ» и службе дамам — он снискал почет и расположение графа Тулузского, который подарил ему лошадь, одежду и оружие. Он стал вассалом графа. Его сеньорами в свое время были также король Петр Арагонский, виконт Безьер, господин Бертран де Сайссак и все значительные бароны тех областей. Не было ни одной благородной и уважаемой дамы, которая не жаждала бы его «миннэ» или, по крайней мере, благосклонности. Он лучше всех других умел прославлять даму и служить ей. Каждый почитал за честь иметь Рамона де Мираваля в числе своих друзей. Он любил нескольких дам, и это обстоятельство, по всей видимости, способствовало появлению большого числа его песен. Но весь свет знал, что он никогда не получил добра (мне хотелось бы перевести слово ben так же тактично, как оно звучит во французском языке) по праву любви ни от одной дамы. Все обманывали его.

Меня увлекает двойное стремление, Любовь, или дух — кто достоин доверия, Должны ли мое слышать женщины пение, Пока мое тело свободно от тления? Причин нескончаемый ряд! Умолкни! — они говорят. Но юная кровь и любовь юношу петь заставляют. Учат, волнуют, в душу надежду вселяют^{12}.

Пейре Овернский родился в епископстве Клермон, в семье горожанина. Это был умный, сведущий в науках, красивый и приятный человек. Замечательный поэт и певец, он стал воистину первым хорошим трубадуром этой земли; ему же принадлежит изобретение наилучшей рифмы в его стихотворении:

Когда день краток, ночь длинна И мглой затянут небосвод, Приходит творчества пора, Цветет мой луг у вод.

Его ценили и почитали все значительные и уважаемые господа, бароны и дамы, и он считался лучшим трубадуром вплоть до того дня, когда зазвучал голос Жиро де Борнейля. О себе Пейре Овернский говорил так:

Когда Пейре из Овсрна говорит, Людям кажется, что квакают лягушки… И хотя не прочь похвастать он Сонмом пошлых песенок игривых, Слишком умный Пейре, не понять Мне его мотивов прихотливых… Строки эти, посветив вокруг свечой, Я случайно в Пуавере обнаружил.

Овернский дофин, в чьей земле родился Пейре, рассказал мне, Мишелю де ла Туру, что трубадур дожил в этом мире до глубокой старости и… (лакуна в этом месте) и перед смертью принес покаяние.

Гийом де Кабестань был родом из Руссильона, что граничит с Каталонией и Нарбонной. Он пользовался всеобщим уважением и был весьма искусен в военных делах, рыцарском искусстве и служении дамам. У себя на родине он любил бескорыстной любовью трубадура донну Соремонду^{13}, супругу господина Раймона из замка Руссильон, высокомерного, буйного, вспыльчивого, богатого и гордого человека. В честь этой дамы Гийом де Кабестань сочинил множество прекрасных песен. Для юной, веселой, благородной и красивой дамы он был, в свою очередь, самым дорогим человеком в мире. Об их отношениях стало известно господину Раймону из замка Руссильон. Обуреваемый ревностью и гневом, он приказал стеречь свою жену, а сам спустя несколько дней, подкараулив Гийома де Кабестаня, убил его, вырвал у него из груди сердце и отрубил голову. Он велел зажарить сердце, приправить его перцем и предложил попробовать это страшное кушанье своей жене. После еды он спросил ее: «Знаете ли, что Вы сейчас съели?» «Нет, но это было хорошее и вкусное блюдо», — ответила женщина. Он сказал ей, что она только что съела сердце Гийома де Кабестаня, и в качестве доказательства своих слов показал ей отрезанную голову бедняги. Услышав это и увидев голову своего возлюбленного, женщина потеряла сознание. Когда же она снова пришла в себя, то сказала: «Господин, Вы угостили меня столь прекрасной пищей, что я никогда не буду есть ничего другого». С этими словами она выбежала на балкон и бросилась вниз. Так она умерла.

Очень скоро в Руссильоне и во всей Каталонской земле стало известно о несчастной гибели Гийома де Кабестаня и донны Соремонды, а также о том, что господин Раймонд из замка Руссильон накормил свою жену блюдом, приготовленным из сердца Гийома де Кабестаня. Глубокая скорбь и печаль охватили всех. Затем последовала жалоба королю Арагонскому, сеньору господина Раймона и его жертвы. Король поспешно приехал в Перпиньян и приказал Раймону явиться к нему. Виновный был схвачен, лишен всего и ввергнут в темницу. Убитый трубадур и его дама были перенесены в Перпиньян и похоронены в притворе церкви. На могильной плите высекли надпись, рассказывающую о гибели покоящихся под ней. Было отдано распоряжение, предписывающее всем рыцарям и дамам всего графства Руссильон ежегодно приезжать сюда для чествования умерших.

Когда впервые вас я увидал, То, благосклонным взглядом награжден, Я больше ничего не возжелал, Как вам служить, прекраснейшей из донн… Я к вам такой любовью воспылал, Что навсегда возможности лишен Любить других. Я их порой искал, Чтоб заглушить своей печали стон… Ах, если б другом вы меня назвали! Так затрепещет сердце вам в ответ, Что вмиг исчезнет всех страданий след. (Пер. В. Дынник)

Бернар де Вентадорн родился в семье истопника хлебопекарни замка Вентадорн. Он был красивым и умным человеком, сочинял стихи, пел и отличался воспитанностью и образованностью. Глубокую симпатию питал к нему его господин, виконт Вентадорн, которому чрезвычайно нравились стихи и песни Бернара. Жена же Вентадорна, красивая, веселая и изящная дама, была просто околдована чарующими мелодиями трубадура. Она влюбилась в него, а он, также любя ее, лишь ей одной посвящал все свои стихи и песни. Это продолжалось довольно долго, пока виконт и другие люди не обнаружили их тайны. Вентадорн приказал бросить свою жену в темницу и охранять ее. Но она успела сообщить обо всем Бернару и упросила его покинуть замок. Так Бернар отправился к герцогине Нормандии. Последней пришлись по душе его стихи и песни, и трубадуру был оказан хороший прием при дворе. Долгое время провел Бернар у герцогини. Они полюбили друг друга, а творчество Бернара обогатилось новыми песнями, сочиненными в честь знатной возлюбленной трубадура. Но по прошествии некоторого времени герцогиня вышла замуж за английского короля, который увез жену с собой. Оставшись один, опечаленный Бернар поехал к благородному графу Тулузскому и оставался при нем до самой его смерти. После этого Бернар вступил в монашеский орден в Далоне. Там он и умер. Все, что я написал о нем, поведал мне господин Эблес де Вентадорн, сын виконтессы, любившей Бернара.

Лишен я Господом И солнца, и луны. Любовь — не для меня, Забыть ее я должен. Пусть лоб завистника увенчан будет рогом, Их вздохи не по мне. Отрада мне — любовь. И, может, отгадаю ненароком, Живо ли чувство то, что мне волнует кровь. Все злато и сребро. Готов я раздарить, Чтоб знала госпожа, Как искренне я предан. О, донна! Вам теперь Я песню посылаю. Прошу меня простить — Ведь я не виноват!

Пейре Видаль был сыном скорняка из Тулузы. Пел он лучше, чем любой из трубадуров, но был весьма глуп, поскольку считал, что хорошо все, что ему нравится или чего он желает. Поэзия давалась ему легче, чем кому бы то ни было. Его поэтические творения отличались благозвучной рифмой, но он говорил величайшие глупости об оружии и о любви, и сочинял злобные песенки, полные непристойностей. Не солгу я, если скажу, что некий рыцарь из Сен-Жиля отрезал ему язык за то, что трубадур однажды сболтнул, будто бы в жену рыцаря вселился бес. Господин Гуго де Баур велел позаботиться о Пейре и вылечить его. Когда же рана была залечена, Пейре отправился за море. Оттуда он привез домой гречанку, на которой женился еще в Египте, приняв за чистую монету заверения о том, что она — племянница византийского императора, а он, став ее мужем, сможет в будущем наследовать императорский трон. По этой причине он занял достаточное количество денег и оснастил флот в надежде заполучить императорские регалии. Трубадур приказал называть себя императором, а свою жену императрицей. Он просил о любви всех встречавшихся ему знатных женщин, но все обманывали его. Всегда возил он с собой роскошных лошадей, богатое оружие, императорский трон и походную кровать. Себя он считал самым лучшим рыцарем, имеющим невероятный успех у женщин.

Джауфре Рюдель, сеньор Блайи, был очень знатного происхождения. От одного путешественника, вернувшегося из Антиохии, он услышал о красоте и благонравии графини Трипольской и влюбился в нее, еще не видя своей возлюбленной. В ее честь Рюдель написал много прекрасных песен с очаровательными мелодиями, но довольно убогих в том, что касалось их стихотворной формы. Желая увидеть графиню, он принял участие в крестовом походе и поехал за море^{14}.

Я еду за море, Любовию ведомый, Любви я странник, Пилигрим любви. Я буду петь о ней До той поры, покуда Меня любовь узрит. А после — я умру…

На корабле он тяжело заболел, так что плывшие с ним люди сочли его мертвым. Но они все же доехали с ним до Триполи и поместили принца в гостиницу. Об этом услышала графиня Мелиссина. Она приехала к нему и обняла его. Тотчас узнал Рюдель графиню, и к нему вновь вернулись зрение и обоняние. Он воздал хвалу Богу за то, что удостоился увидеть любимую им женщину прежде своей смерти. После этого принц испустил дух на руках Мелиссины. Она распорядилась похоронить его с почестями в храме Триполи и в тот же день приняла монашеский постриг, скорбя о Рюделе и его смерти.

Раймонд Жордан был виконтом Сан-Антонио, что в епископстве Кагор^{15}. Он любил одну знатную даму, бывшую замужем за господином де Пена в Альбижуа. Она была прелестна, полна достоинств, очень почитаема и уважаема. Он был изящный, образованный, красивый, вежливый и щедрый человек, хороший поэт и очень ловко обращался с оружием. Они сильно любили друг друга и каждый старался сделать другому приятное. Случилось, что в одной из битв виконт был тяжело ранен. Враги же его убеждали всех в его смерти. Объятая горем дама вступила в секту еретиков. Но Господь соизволил поднять Жордана с одра болезни. Ни у кого не хватило духу сказать ему о том, что его возлюбленная стала еретичкой. Выздоровев, он приехал в Сан-Антонио. Там он узнал, что дама, скорбя о его смерти, отреклась от мира. Услышав об этом, он потерял способность шутить, радоваться и смеяться. Его уделом стали слезы, сетование и горе. Он перестал ездить верхом и сторонился людей. Так провел он больше года. Все хорошие люди той области были весьма опечалены этим обстоятельством.

Наконец, госпожа Алике де Монфор, юная, красивая и изящная женщина, велела известить его о том, что он должен быть счастлив, поскольку она его любит, и что вместе с ней и ее любовью ему будет легче переносить горе. Она в очень изящной форме сообщила ему: «Я прошу Вас и взываю к Вам в надежде, что Вы милостиво согласитесь посетить меня». Услышав о такой чести, виконт почувствовал, как в его сердце забился сладостный ручеек любви. Тотчас обрадовался он, вновь начал смеяться, общаться с хорошими людьми и заказал себе и своим спутникам новую одежду. Он привел себя в порядок и отправился к госпоже Алике де Монфор. Она устроила ему великолепный прием, радуясь оказанной ей чести. Жордан также находился в веселом настроении и наслаждался почетом, который ему оказывала графиня. Она же восхищалась, найдя в нем множество добродетелей, и не сожалела об обещанной ему любви. Виконт быстро расположил ее к себе и стал умолять ее о любви, чтобы убедиться в искренности ее намерений. Он сказал, что ее имя навеки записано на скрижалях его сердца. И дама сделала его своим рыцарем, приняла от него клятву верности, обняла его и поцеловала. Она дала ему также кольцо со своей руки, символ верности и поруки. Удовлетворенный и радостный покинул Раймонд Жордан гостеприимный дом Алике де Монфор. В честь своей дамы он сочинил известную песню: «В мольбе склоняюсь я пред Вами, пред той, которую люблю».

Гийом дела Тур был жонглером^{16} из Перигора. Он приехал в Ломбардию, зная множество песен, хорошо пел и сочинял стихи. Однако прежде чем начать петь, он всякий раз произносил речь, в которой рассказывал содержание песни, выходившее у него более длинным, чем это было в действительности. Он похитил молодую и красивую жену одного миланского цирюльника и увез ее в Комо. Она была для него самым дорогим существом в мире. Но случилось так, что женщина умерла. От горя трубадур лишился рассудка. Он решил, что она лишь притворилась мертвой, чтобы убежать от него. По этой причине он оставил гроб открытым и в течение десяти дней каждый вечер навещал ее. Он вытаскивал умершую из гроба, наблюдал за ее лицом, целовал, обнимал и просил ее открыть рот и сказать ему, жива она или уже умерла. Гийом умолял ее вернуться к нему, если она жива. Он упрашивал покойную сказать ему, в том случае если она умерла, какие адские муки она испытывает, чтобы он мог заказать нужное количество месс о спасении ее души. Повсюду разыскивал несчастный прорицателей и гадалок, пытаясь узнать, может ли его возлюбленная возвратиться к нему живой. Один насмешник сообщил ему, что это возможно только в том случае, если трубадур на протяжении одного года каждый вечер будет вычитывать перед едой всю Псалтирь и сто пятьдесят раз произносить «Отче наш». Услышав это, он обрадовался и тотчас принялся исполнять то, что ему посоветовали. Он исправно выполнял сказанное в течение целого года, не пропуская ни одного вечера. Когда же обманутый Гийом увидел, что все это не помогло, он отчаялся и умер.

Пейре Кардиналь был родом из города Ле-Пюи-Нотр-Дам; он был сыном рыцаря и некой дамы. Отец отправил его еще мальчиком в каноникат Ле-Пюи для изучения наук. Пьер хорошо пел и читал. Когда он вошел в мужской возраст, то был пленен суетностью этого мира, при этом видя себя жизнерадостным, красивым и юным. Его голова была набита прекрасными идеями, и он сочинял замечательные стихи. Он написал также несколько песен и прелестных сирвент^{17}. Эти сирвенты хороши лишь для тех, кто их понимает. Они бичуют глупость здешнего мира и осыпают упреками лживое духовенство. Трубадур путешествовал вместе с наемным певцом, который пел его сирвенты при дворах королей и знатных баронов. И я, Мишель де ла Тур, могу вас заверить, что господину Пейре Кардиналю было приблизительно сто лет, когда он ушел из жизни.

Некогда в дальнем краю Был один город великий. И налетел на него дождь, Причем странный такой, Что у людей, под него попадавших, Вдруг повреждался рассудок. И лишь один человек Горя того избежал — Дома он спал в этот день, За ворота не сделав ни шагу. Ну а когда пробудился И вышел на улицу он, Дождь, наконец, прекратился. Правда, все люди вокруг Были как будто больные. Этот — в рубахе, другой — нагишом, Третий — тот в небо плюется. Камни, поленья летят, Кругом разгораются драки. Один рвал в безумье одежды, Двое друг с дружкой дрались. Четвертый стоял как король — Гордо стоял, подбоченясь. Другой через лавки сигал. Слышались брань, оскорбленья, Все проклинали друг друга. Так говорили они, сами не зная о чем; Многие просто дразнились. Бывший же в здравом уме Выразил тут удивленье. «Все сумасшедшие здесь!» — Так он себе говорил. Он огляделся вокруг В поисках светлого лика, Но не осталось нигде умных — Он был удивлен. Те же дивились ему, Ибо им было не ясно, Из-за чего он себя держит не так, как они. «Надо же, что за дурак, — громко кричали они. — Мудрости он не постиг, Нет ему места средь нас». Каждый ударить, толкнуть, Ущипнуть его больно пытался. Эти побои снеся, оказавшись под градом ударов, Он еле-еле успел, спотыкаясь, добраться до дома. В басне сей виден наш мир И люд, в этом мире живущий. Город? Так это ведь мы, Нарожавшие дурней изрядно. Это на нас льется дождь, Повергая в безумие толпы! Всеми людьми правит алчность. И у магнатов в чести Лесть и придворная подлость. Если Господь охранит Вас от дурмана и злобы, Вы прослывете чудным. А «дурака» обмануть Каждый за счастье считает — Ведь он не такой, как они, Ибо здоровый у них Почитается первым безумцем. Преданный Господу Богу Узнает в них наших глупцов, Потерявших Божественный разум. Мудрость из мира ушла, Глупость воссела на трон…

Два могущественных княжеских дома превосходили бесчисленные романские династии севернее и южнее Пиренеев.

В Испании правил Арагонский дом, сведения о происхождении которого теряются во мраке баскской истории. Родоначальником династии считается князь басков Вольф, победивший в Ронсевальской долине легендарного Роланда.

В 1118 году Альфонс Первый (1104–1134) захватил Сарагоссу, находившуюся до этого в руках мавров, и сделал ее столицей Арагона. Его брат, Рожер Второй, в 1137 году выдал свою дочь Петронеллу замуж за каталонского графа Раймонда-Беренгария Барселонского, старший сын которого, Альфонс Второй, прозванный Альфонсом Непорочным (1162–1196), объединил Каталонию и Арагон под своим скипетром. Его власть распространялась на Арагон, Каталонию, Валенсию, Балеарские острова, часть Прованса, лежащую южнее Дюранса, графства Ургель и Чердань, которые граничат с Андоррой и Руссильоном на пространстве между Средиземным морем и Тулузским графством.

Альфонс Непорочный был выдающимся сыном gai savoir (благородного искусства, поэзии) и трубадуром, сочиняющим стихи на провансальском языке. Северофранцузский поэт, Гийо де Провин, пишет об этом «короле Арагона» как о своем благодетеле. Он восторженно описывает его поэтические таланты и рыцарские добродетели. Альфонс Второй соперничал с трубадуром Арнаутом де Марвейлем в борьбе за благосклонность Аделаиды де Бурла, дочери графа Раймона V Тулузского и супруги виконта Рожера-Тайлефера Каркассонского.

Севернее Пиренеев простирались земли владетельных графов Тулузских. Их предок по имени Гурсио был князем готов. Когда в 507 году вестготский король Аларих II лишился своей резиденции Тулузы, которую завоевал Хлодвиг, король франков, Гурсио остался в городе в качестве маркграфа.

«Сыновья Гурсио» постепенно распространили свою власть на всю приальпийскую территорию, Дюране, Дордонь и приграничную область Пиренеев вплоть до Гаскони.

Раймонд де Сен-Жиль, четырнадцатый из «сыновей Гурсио», участвовал в Первом крестовом походе, куда он отправился с большим войском паломников-аквитанцев. Когда же в Иерусалиме его попытка оспорить королевский трон у Готфрида Бульонского потерпела крах, он основал в Ливане княжество Триполи. Сирийские города Триполи, Арадос, Порфирион, Сидон и Тир стали Тулузой, Каркассоном, Альби, Лавором и Фуа в миниатюре. В лесу из пальмовых, апельсиновых и гранатовых деревьев, в листве которых ветер пел песни о соломоновых кедрах, саннимском снеге и храмах Ваала, находилась столица Триполи. Тулузским графам незачем было ехать домой, напротив, родина сама стремилась в свой ближневосточный рай.

Первой внучкой Раймонда была Мелиссина Триполийская, сказочная красота которой настолько обворожила несчастного трубадура Рюделя, что он «с веслом, под парусом плыл навстречу смерти», как поет Петрарка в своем «Триумфе любви».

Сыновья Раймонда де Сен-Жиля поделили между собой отцовское наследство. Бертран, появившийся на свет в Тулузе, правил в Триполи. Альфонс, впервые увидевший мир в Триполи, отправился на родину. Он носил титул графа Тулузского, маркграфа Прованса и герцога Нарбонны. Могущественными графами и виконтами городов Каркассона, Безьер, Монпелье, Нарбонна и Фуа он был признан верховным сеньором.

Альфонсу было сорок пять лет, когда аббат Бернар Клервоский начал проповедовать Второй крестовый поход. В Везелэ он принял крест вместе с королем Франции Людовиком VII. Но вскоре после высадки в Кесарии Альфонс был отравлен. Подозрение пало на Балдуина III, короля Иерусалима, который, страшась за свою корону, велел отправить графа Тулузского на тот свет.

В Святую Землю графа Альфонса сопровождала его дочь, инфанта Индия Тулузская. Она похоронила отца в Мон-Пелерин, между морем и Ливаном, рядом с Раймондом де Сен-Жилем и Эльвирой Кастильской, родителями покойного графа. Во время крестового похода Индия попала в плен к неверным и была увезена в Алеппо, в гарем султана Нуредцина. Из рабыни Индия стала султаншей и после смерти Нуреддина управляла Сельджукской империей.

Когда Альфонс отправился в Палестину, его сыну Раймону было только десять лет. На доставшееся молодому графу наследство притязали его влиятельные соседи, короли Англии, Франции и Арагона. Король Франции Людовик VII полагал, что он, как потомок Хлодвига и Карла Великого, имеет право претендовать на Тулузу. Английский король Генрих II считал, что в качестве супруга Элеоноры из Пуату, одной из ближайших родственниц Тулузского графского дома, он также вправе предъявлять требования на наследство покойного Альфонса. Король же Арагона настаивал на своем происхождении от Вольфа, легендарного короля басков, и тоже возвышал свой голос. Раймон пошел по единственно возможному пути. Он заключил союз с одним из трех королей против двух других. К тому же юный граф поклялся королю Франции в том, что женится на его сестре Констанции, овдовевшей графине Булони.

Брак с самого начала обещал быть несчастным. Констанция была холодной, сварливой женщиной и к тому же втрое старше своего супруга. Кажется, что она не собиралась связывать себя узами супружеской верности, однако Раймон не мог поставить ей это в упрек. Он придавал едва ли большее значение целомудренности супружеского ложа и, возможно даже, как сообщает нам монах-летописец Пьер де Во-Сернэ, имел связи с представителями своего пола. Стены Нарбоннского замка, дворца графов Тулузских, сотрясались от супружеских перебранок.

Прежде чем Раймон начал войну с королем Арагона из-за спора о верховном господстве над Провансом, он заточил Констанцию в башню. Однако ей удалось бежать оттуда к своему брату в Париж. Последний, как кажется, не был полностью уверен в правах своей сестры и поэтому не стал предпринимать каких-либо выпадов против своего зятя.

В Англии правил с 1154 года король Генрих II, сын Жоффруа Анжуйского и английской принцессы Матильды. Прозвище представителей Анжуйского дома Плантагенет происходило от ветки дрока (planta geneta), украшавшей их гербы и шлемы. Генрих II властвовал над Англией, Анжу, Туренью, а с 1106 года и над английской Нормандией. Женившись на Элеоноре из Пуату (1152), он присоединил к своим владениям Аквитанию, Пуату, Овернь, Перигор и Лимузен, то есть практически четвертую часть Франции.

В 1159 году английский король Генрих II, прозванный Короткий Плащ (так как он ввел в английскую моду короткие плащи), предпринял поход против графов Тулузы. Но король Людовик Французский, вторгшись в его аквитанские земли — Пуату, Лимузин, Овернь и Перигор, — принудил его к поспешному отступлению. Когда же Генрих Короткий Плащ велел посадить в башню свою супругу Элеонору, Раймон счел, что теперь у него имеются достаточные основания, чтобы отразить нашествие англичан.

Брачный раздор нарушил спокойствие в доме Анжу-Плантагенетов. У Элеоноры были все причины для ревности со стороны своего супруга. Некая прекрасная дама с еще более прекрасным именем, Розамунда, похитила у нее сердце короля. По этой причине Элеонора сочла нужным отравить соперницу и побудить молодого Генриха, наследника престола, восстать против отца. За это она и была брошена в вышеупомянутую башню.

Инфант Генрих при поддержке короля Франции и Раймона Тулузского, который прибыл со всеми своими вассалами и трубадурами, начал в 1173 году войну против своего отца. «Призыв» к войне был провозглашен трубадуром Бертраном де Борном.

Бертран де Борн был виконтом Отфора в Перигоре. Существует рукопись того времени с миниатюрой, изображающей этого воинственного поэта. На ней запечатлен Бертран в блистательном вооружении, в тот момент, когда он на вороном иноходце с ярко-красным чепраком и зеленым седлом атакует вражеского рыцаря.

Мне весело, когда от поцелуя Весны на дереве распустится листва. Мне весело, когда птенцы, ликуя, Шлют трели дивные и небу, и цветам. Но радостнее мне, когда я вижу На поле брани славные шатры, Когда цвет рыцарства, спеша, вдет на битву, Когда вокруг пируют топоры. Ей-ей, сражение мне сладостней веселья Весенней радости. Чу! Слышу чей-то крик: «Вперед, в атаку! Прочь души сомненья! Дави врага! Господь нам помоги!» Внемлите мне, бароны: Штурмуйте города! Не ждите, пока враг Ударит вам навстречу. Проснитесь, Папиоль, Решайте, Да иль Нет. Настало время, время выбирать — Да или Нет. Решение за вами. Из сирвенты Бертрана де Борна^{18}

«Papiol» — так называл Бертран английского принца Ричарда Львиное Сердце^{19}. Это насмешливое прозвище^{20} непереводимо: оно означает как «папишку», так и глупца.

Papiol выбрал «да».

В другой сирвенте Бертран де Борн перечисляет романских принцев, отправившихся на войну против Англии: графов Тулузы, Беарна, Барселоны (также король Арагона), Перигора, Лиможа и всех виконтов, баронов и консулов от Роны до океана.

Союзники, вероятно, одержали бы победу над английским королем, если бы не измена короля Арагонского, обратившего свои войска против Тулузы. В последний момент Раймону удалось отразить нападение Альфонса, который после этого вступил в союз с английским королем. Бертран де Борн написал полную негодования сирвенту против предателя, позорно изменившего делу романцев. Он назвал его потомком презренного крепостного, а не пиренейского волка. «Арагон, Каталония и Ургель стыдятся своего трусливого короля, который прославил себя в своих песнях и который серебряные монеты ставит превыше чести!».

Тотчас вслед за тем Ричард Львиное Сердце сказал «нет» и помирился со своим отцом. Вскоре умер его брат Генрих, наследник английского престола, которого Бертран де Борн назвал в своей песне «Lo rei joven» (юный король). Он умер неожиданно в замке Мартель в Лимузене. Бертран был потрясен внезапной смертью своего любимого героя. В planh’e (плач, жалобная песня) оплакивал он молодого принца.

Бертран охотно бы посмотрел продолжение войны, но, к его несчастью, аквитанские бароны Западной Романии во главе с Генрихом Английским, который был их сеньором, устремились на замок рыцаря Аутафорт. Генрих поклялся отомстить Бертрану. А когда еще и Альфонс Арагонский, непримиримый враг трубадура, присоединился к осаждающим, положение Бертрана стало опасным. Но он не потерял мужества.

С целью поиздеваться над арагонским королем и показать, что в его замке имеются большие запасы, рыцарь послал королю вола с просьбой успокоить гнев повелителя Британии.

Замок Аутафорт не мог противостоять войскам осаждавших. Бертран был схвачен, пленен и приведен к королю Генриху.

«Бертран, ты хвастался, что тебе нужна лишь половина твоего гения. Боюсь, что и две половины не могут уже более тебя спасти».

«Да, сэр, — спокойно ответил Бертран, — я говорил так и я сказал правду».

«И где же твой гений, Бертран, есть он у тебя?».

«Да, сэр. Но я потерял его, когда умер твой сын, Генрих».

И Бертран запел свой «план» на смерть юного короля Генриха. Горько заплакал старый король и сказал:

«Эн Бертран, ты был для моего сына самым дорогим человеком на земле^{21}. Из любви к моему бедному сыну я даю тебе жизнь, твою землю и твой замок. Ущерб, который ты понес, будет возмещен тебе в размере ста пятидесяти серебряных марок, Бертран…».

«Я ощутил легкое дыхание твоего гения». Уланд

Бертран повергся к ногам короля. Ликующий, поднялся он снова.

Вскоре после этого события (1186) король Генрих умер, и Ричард Львиное Сердце был коронован^{22}. Будучи все еще недовольным его «да» и «нет», Бертран подстрекал брата Ричарда Готфрида к мятежу. Но Готфрид был разбит, и ему пришлось бежать ко двору французского короля, где во время одного из турниров он погиб, затоптанный копытами лошадей.

Тремя годами позже был провозглашен Третий крестовый поход. Незадолго до этого султан Саладин отвоевал Иерусалим и заменил крест, сиявший на храме Гроба Господня, на полумесяц. Жившим в Иерусалиме христианам был предоставлен выбор — спокойно остаться в стенах Святого града или переселиться в прибрежные города Тир, Триполи и Акру.

Такое великодушное поведение султана, возможно, во многом объяснялось влиянием Ивдии, инфанты Тулузской, вдовы Нуредцина, на которой женился Саладин, став таким образом повелителем Сельджукской империи. Во всяком случае, Саладин не осквернил Святую Землю Иерусалима кровью, как восемьдесят шесть лет тому назад сделали участники Первого крестового похода, когда «город и храм были полны трупов» (Торквато Тассо).

Победа Саладина ужаснула Запад и повергла его в ярость. Рим объявил новый крестовый поход. Проповеди священников сопровождались звуками арф трубадуров. Знаменитейшие поэты призывали к участию в священной войне. Среди них были Бертран де Борн, Пейре Видаль, Жиро де Борнейль и Пейре Кардиналь. Но более, чем стремление посетить библейские города Палестины, трубадуров возбуждало желание увидеть далекие земли, а затем, вернувшись из похода, в присутствии дам, которые в печали вынуждены были оставаться на родине, исполнить баллады и сирвенты о пережитых приключениях^{23}.

Сколько слез, должно быть, было пролито женщинами, когда поэты и рыцари с крестами на щитах и доспехах покидали родину.

«У фонтана фруктового сада, в листве деревьев которого пели птицы, я встретил недавно одну знатную даму, дочь хозйина замка, сидящую на ковре из травы и белоснежных цветов. Я думал, что она пришла сюда, чтобы полюбоваться весенней листвой и насладиться птичьим пением. Но это оказалось не так. Вдруг до моих ушей донеслись скорбные рыдания, как будто исходящие из глубины ее сердца. «Иисус, — плакала она, — из-за Вас терплю и великую муку. Почему пожелали Вы, чтобы храбрейшие в этом мире рыцари отправились за море служить Вам?! Мой друг, мой прекрасный, благородный и мужественный друг уехал. И теперь я одна вдали от моего желанного с моими слезами и моим горем». Когда я услышал сетования дамы, то пошел вдоль маленького ручейка и оказался возле нее. «Прекрасная дама, — сказал я, — слезы портят красоту. Вы не должны горевать. Бог, по повелению которого деревья покрываются листвой, может вернуть Вам радость». «Сеньор, — сказала она, — я верю, что Бог будет милостив ко мне в другой жизни, как и ко многим другим грешникам. Но почему Он отнимает у меня в этой жизни то единственное, что составляло мою отраду, а сейчас находится так далеко от меня». (трубадур Маркабрюн).

Поэту Пейролу было особенно тяжело вырваться из объятий плачущей и осыпающей его упреками донны Сэй де Клаустра.

«Когда Амур обнаружил, что мое сердце уже более не принадлежит ему, он упрекнул меня. Вы увидите сейчас как: «Друг Пейрол, очень некрасиво с Вашей стороны бросать меня на произвол судьбы! Зачем Вы вообще нужны, если Ваши мысли больше не принадлежат исключительно мне и если Вы больше не поете?».

— Амур, я так долго служил Вам, а теперь у Вас не находится и капли жалости ко мне. Вы прекрасно знаете, как мало хорошего[5] выпало на мою долю.

— Но, Пейрол, неужели Вы забыли прекрасную благородную даму, которая по моему приказанию столь милостиво и с такой любовью принимала Вас? Никто из слышавших Ваши песни не считал Вас способным на такой легкомысленный поступок. Вы казались таким радостным и влюбленным!

— Амур, я с первого же взгляда полюбил свою даму и продолжаю до сегодняшнего дня любить ее. Но пришло время, когда любой мужчина, который, не угрожай нам Саладин, с радостью остался бы при своей даме, должен оставить ее пусть даже в слезах.

— Пейрол, ваше участие в крестовом походе не поможет освободить город Давида от турок и арабов. Послушайтесь моего мудрого совета: любите, пишите стихи и предоставьте другим возможность отправиться воевать. Почитайте королей, которые вместо этого воюют друг с другом, и берите пример с баронов, которые не могут найти достаточных причин для поездки в Иерусалим с крестом на доспехах.

— Амур, я всегда верно служил Вам. Вы и сами знаете это. Но сегодня я вынужден отказать Вам в послушании. Крестоносцы слишком медлительны и должны были бы уже давным-давно прийти на помощь благочестивому маркизу Монферратскому».

Этим маркизом Монферратским был князь Конрад Тирский. Притесняемый Саладином, он попросил Запад о помощи. Бертран де Борн ответил ему следующим образом:

«Господин Конрад, да хранит Вас Бог! Я уже давно был бы с Вами, если бы медлительность графов, князей и королей не побуждала меня действовать иначе. С тех пор как я вновь увидел мою даму, мою прекрасную белокурую даму, у меня пропало всякое желание ехать к Вам».

* * *

Бертран де Борн, поначалу один из вдохновеннейших поэтов-крестоносцев, остался дома. Он любил, сочинял стихи и продолжал метать громы и молнии:

«О, если бы угодно было Богу, чтобы Филипп Французский и Ричард Английский попали в лапы к Саладину!».

Более всего хотелось трубадуру, чтобы король Арагонский принял крест и все трое никогда бы не вернулись домой.

Фридрих Барбаросса первым покинул родину со своими немцами. По дороге он вступил в конфликт с подозрительным греческим императором Исааком Ангелом, который после взятия Адрианополя был вынужден разрешить крестоносцам беспрепятственно переправиться в Малую Азию. Филипп Август и Ричард Львиное Сердце годом позже прибыли соответственно в Геную и Марсель. Местом встречи обоих флотов предполагалось сделать Мессину, где короли хотели дождаться весны.

В это время в Сицилии жил знаменитый отшельник по имени Иоахим Флорский, которому приписывали пророческий дар^{24}. По примеру афинских, ливанских и синайских монастырей он основал обители в Калабрийских горах и на Липарских островах. В описываемое время Иоахим считался лучшим толкователем Апокалипсиса Иоанна Богослова. Ричард Львиное Сердце разыскал знаменитого кеновита и попросил разъяснить ему двенадцатую главу Откровения: «Жена, облеченная в солнце, под ногами которой луна, а на голове венец из двенадцати звезд, символизирует собой Церковь. Дикий дракон с семью головами и семью диадемами есть дьявол. Семь голов означают семерых главных преследователей Евангелия: Ирода, Нерона, Констанса, ограбившего церковную сокровищницу Рима, Магомета, Мелземута, Саладина и Антихриста. Пятеро первых уже умерли. Саладин живет и правит. Антихрист скоро придет. Торжествует Саладин, но через некоторое время потеряет он Иерусалим и Святую Землю».

«Когда это будет?» — спросил Ричард.

«Через семь лет после взятия Иерусалима».

«То есть мы пришли слишком рано?».

«Ваше появление было необходимо, король Ричард. Бог поможет Вам одолеть Ваших врагов и прославит Ваше имя. Что же касается Антихриста, то он уже родился и скоро воссядет на престоле святого Петра».

Ричарду Львиное Сердце так и не удалось освободить Иерусалим, Саладин еще долгое время торжествовал, а Антихрист… Кто хотел бы утверждать, что папа Иннокентий III был антихристом?

Весной Филипп и Ричард покинули Сицилию. На Кипре Ричард отдал в жены своему любимому трубадуру, Пейре Видалю из Тулузы, знатную греческую пленницу. Как отразилась эта королевская милость на жизни Пейре, мы знаем благодаря биографии Мишеля де ла Тура.

Крестовый поход оказался неудачным. Фридрих Барбаросса утонул в Кидне, который задолго до этого чуть было не стал могилой для Александра Великого. Правда, в июле 1191 года Ричарду Львиное Сердце и Филиппу Августу после двухгодичной осады удалось взять Акру. Но споры из-за добычи, ревность к популярности Ричарда и мнимая болезнь побудили французского короля вскоре после падения Акры уехать на Запад. Отъезд Филиппа был расценен оставшимися крестоносцами как дезертирство. Через море вслед за королем полетела насмешливая песня трубадуров.

Спустя год Ричард узнал, что Филипп пытается отнять у него Нормандию и Анжу, а его брат Иоанн стремится узурпировать английский королевский трон. Тогда Ричард решил без лишних церемоний начать переговоры с Саладином, чтобы как можно скорее уехать домой. Он договорился с султаном, что сестра короля Жанна должна будет выйти замуж за брата Саладина, эмира Малек-Аделя, и вместе с последним править в Иерусалиме и Святой Земле. Однако римским прелатам удалось сорвать этот план, который положил бы предел кровопролитию на палестинской земле. Между сторонами могло быть заключено лишь военное перемирие сроком на три года три месяца и три дня. По этому поводу Саладин и Ричард устроили роскошный пир. Оба монарха и их войска под аккомпанемент арф сражались в бескровной битве на турнирной площади, вооруженные тупыми копьями^{25}.

Саладйн также привел своих придворных поэтов, ибо арабские поэты от Босфора до Персидского залива сложили «столько стихов и песен, сколько песчинок в пустыне». Трубадуры пели о любви и смерти Рюделя и Мелиссины, поэты отвечали им не менее трагичной историей о Хинде и Абдаллахе. Вот она:

«Абдаллах, сын знатных и богатых родителей, женился на Хинде, прекраснейшей розе его племени. Брак оказался бездетным, и как-то раз, опьянев, Абдаллах прогнал несчастную Хинду, которая убежала в шатер своего отца. Прошло время. Хинду взял в жены воин из племени Амиридов. Абдаллах пел, подыгрывая себе на арфе о своей несчастной любви и потерянном счастье. Он оставил свое племя и отправился на поиски Хинды. Несчастный муж нашел ее, когда она, погруженная в свои мысли, сидела у фонтана. Сердца обоих разорвались, не выдержав радости встречи…».

По окончании празднества Ричард покинул Святую Землю. Нет нужды рассказывать здесь о том, как он был пленен австрийским герцогом Леопольдом VI, которого Ричард смертельно оскорбил в Акре; как содержался в заточении в крепости Дюрренштайн; как он был брошен в тюрьму императором Генрихом IV и как он освободился.

Ричард Львиное Сердце надолго стал любимцем Средиземноморья, Аквитании и Англии. На Ближнем Востоке арабские поэты воспевали «Мелек-Рика», а в Романии и Аквитании трубадуры пели песни о его героических подвигах и романтическом освобождении, сочиненные шпильманом Блонделем, и прославляли его как господина доблестного круглого стола, как короля Артура^{26}.

Прибыв в Англию (1194), Ричард обнаружил, что между его братом Иоанном и Филиппом Французским заключен союз, имевший целью низложить его. Он прогнал Иоанна в Париж и отвоевал свои провинции Нормандию и Анжу, захваченные Францией. Затем он уехал в Тулузу, где провел четыре года.

«Бертран де Борн был рад», — говорит хронист. Когда Бертран де Борн увидел, что Филипп-Август тайно и поспешно покинул Святую Землю и приехал во Францию, он догадался о намерениях короля относительно принадлежащей Ричарду Аквитании и не сомневался, что Капетинги попытаются расширить границы своих владений до Пиренеев. Бертран, бывший до того противником Ричарда, теперь открыто встал на его сторону. Он смог уговорить недавно коронованного короля Петра Арагонского и графа Раймона Тулузского забыть вековую вражду с Англией. Ему удалось даже побудить инфанта Тулузского в знак примирения Тулузы и Дома Плантагенетов предложить руку и сердце сестре Ричарда Жанне. Так был преодолен длившийся долгое время раздор между Аквитанией и Лангедоком. Был воссоздан образ той Аквитании, какой она была в десятом веке.

В Каркассоне, самом элегантном городе Лангедока, Ричард посетил известнейшую даму, овдовевшую Аделаиду де Бурла, дочь Раймона V и Констанции Французской. Аделаида управляла вместо своего несовершеннолетнего сына владениями дома Тренкавель. Из Каркассона английский король поехал в Бокер-на-Роне, летнюю резиденцию графов Тулузских. Для его приветствия, а также в честь примирения трех королей и свадьбы Раймона Тулузского и Жанны Плантагенет сюда съехались все князья и рыцари из Прованса, Лангедока, Аквитании, из пиренейской области от Перпинь-она до Байонны и из Арагона, консулы всех свободных городов Юга и все трубадуры и поющие люди Романии. Один хронист, приор Вижуа, описал нам, как, должно быть, проходило празднество в Бокере:

«Десятки тысяч рыцарей устремились в Бокер. Граф Раймон приказал сенешалю Ату раздать сотне неимущих рыцарей тысячу золотых. Он велел распахать поле с помощью двенадцати упряжек волов и посеять в бороздах золотые и серебряные монеты для народа, который после рыцарских состязаний также должен был иметь свою долю участия во всеобщей радости. Барон, приютивший в своем замке четыреста рыцарей, велел зажарить на пламени восковых свечей коз и быков. Одна графиня из Прованского дома короновала венцом, изготовленным из сорока золотых и серебряных монет шпильмана Ивета, короля трубадуров».

Некий рыцарь в знак окончания братоубийственной войны между Аквитанией, Лангедоком и Арагоном сжег на огромном костре тридцать своих боевых коней.

Через два десятилетия Романия увидела другие костры, загоревшиеся по приказанию папы Иннокентия III.

После праздника в Бокере граф Тулузский объявил Франции войну, которая закончилась неожиданной смертью Ричарда Львиное Сердце.

Мир между романскими государствами, свадьба Раймона и Жанны, объявление войны Парижу были, по всей видимости, делом рук Бертрана де Борна.

Тем временем умер Саладин. За минуту до своего последнего вздоха он повелел, чтобы его саван, сотканный из пурпура и золота, пронесли по улицам Иерусалима, а назначенный глашатай возвещал при этом: «Этот саван берет с собой владыка мира Юсуф Мансур Салах ад-Дин». После смерти Саладина огромная мусульманская империя была поделена между семнадцатью сыновьями султана и братом покойного, Малек-Аделем. Папа Иннокентий III, 22 февраля 1198 года возложивший на себя папскую тиару, полагал, что настал благоприятный момент для нового крестового похода в Палестину. Он поручил Фульку из Нейи, что на Марне, начать проповедь священной войны. Фульк первым делом направился к Ричарду Львиное Сердце.

Но Ричард научился говорить «нет». Он видел Грецию и Восток. Саладин стал его другом^{27}. Он хотел выдать свою сестру за брата султана, чтобы заложить основу созданию христианско-мусульманского Иерусалимского королевства. Однако английский король был противником Рима и непримиримым врагом Франции. Он больше не хотел и слышать о крестовом походе. Фульк рассердился:

«Сир, во имя Всемогущего Бога я приказываю Вам как можно скорее выдать замуж ваших трех распущенных дочерей, если Вы хотите избегнуть несчастья!».

«Лжец, у меня нет даже и одной дочери!» — воскликнул король.

«У Вас их три. Их зовут Придворные Манеры, Алчность и Распутство!».

«Хорошо, я отдаю тамплиерам Придворные Манеры, мо-нахам-цистерцианцам — Алчность, а Распутство — прелатам Римской церкви».

Римская курия отлучила английского короля^{28}.

На долгое время забыл и похоронил Бертран свой гнев на Ричарда, который вместо «да» или «нет» сказал и «да», и «нет». Внутренняя дружба связывала господина Англии и Аквитании с провансальским поэтом, автором «Guerra me plai» («Война — моя радость»).

Бесспорно, Бертран был самым выдающимся трубадуром Романии. По своему воздействию его песни, сопровождавшиеся переливами арфы, напоминали легенды об античных поэтах. Однажды Ричард Львиное Сердце находился со своими войсками в песчаной пустыне Пуату, неподалеку от Сабль д’Олонн. Люди и животные шатались от голода. Не было ни хлеба для воинов, ни травы для лошадей. Тогда взял Бертран свою арфу и запел песню о принцессе Лаине Плантагенет, сестре Ричарда, а позже герцогине Саксонской^{29}. И все бароны и рыцари тотчас забыли про холод, голод, бушующий в океане шторм и ледяной ветер с побережья, хлеставший по их воспаленным лицам.

В 1199 году Ричард осадил замок Шалю, принадлежащий его вассалу, виконту лиможскому Аймерику. Хозяин Шалю скрывал за его стенами сокровище, на которое король претендовал по праву сеньора. Он хотел совместить приятное с полезным. Аймерик сражался на стороне Франции, и, помимо захвата сокровища, Ричард надеялся наказать неверного вассала^{30}. Однако в тот момент, когда он указывал своим воинам место, откуда им следовало начать штурм замка, в его грудь вонзилась стрела, выпущенная со стены одним из лучников. Ричард встретил смерть на руках Бертрана де Борна^{31}. Разъяренные воины взяли замок. Все его защитники были перебиты, и среди них стрелявший лучник и хозяин замка. Все сокровище замка Шалю пошло исключительно на похороны Ричарда Львиное Сердце.

Тело короля поэтов и короля-поэта было перенесено в присутствии всех его вассалов и трубадуров в Фонтевро (Ebraldsbronn), где вечно беспокойный обрел свое последнее пристанище. Погребение Ричарда Львиное Сердце не сопровождалось молитвами, святой водой и церковными благословениями. Он, король Англии, Ирландии, Анжу, Арля и Кипра был Извергнут из церковной ограды^{32}…

Все арфы Юга и Севера оплакивали этого «Александра», «Карла Великого», «короля Артура». Каждый трубадур пел свой «план» на смерть Ричарда. Горше всех сокрушался поэт Гаусельм Файдит, который воевал вместе с королем в Святой Земле.

Те, кто придет потом! Заплачьте вместе с нами. Преодолеть нельзя Печаль, страданья, гнев. Смотрите: Ричард мертв! Знать, посетил Господь Долины Альбиона… Британский Лев погиб. Увы нам! Ричард мертв! Из «Плача» Гаусельма Файдита

Только из уст Бертрана де Борна не слышалось жалобных песен. Он умел ненавидеть, но и любить он умел также. Слишком велико было его горе о потерянном друге. На этот раз прекратилось даже его пение. В один из вечеров он постучался в ворота монастыря Граммон, которые затем навсегда затворились за ним^{33}.

Лишь однажды после этого события встречаем мы Бертрана де Борна. Данте Алигьери, великий флорентиец, увидел его в аду. Так как Бертран «связь родства расторг пред целым светом, за это мозг его был отсечен навек от корня своего». Обезглавленный трубадур из замка Аутафорт носил перед собой свою же голову, чтобы освещать дорогу, ведущую через ад.

Великий итальянский поэт поместил знаменитого трубадура Романии в ад и, возможно бессознательно, олицетворил в его образе Романию, которая была проклята и превратилась в ад. Романская легенда, до сих пор живущая в народном сознании, гласит, что Бертран де Борн, скорбя о проклятии, наложенном на его родину, превратился в застывшую ледяную глыбу на леднике Сьерра-Маледетга.

Говоря о Ричарде Львиное Сердце и Бертране де Борне, мы забыли об одном не менее знаменитом романском герое. Раймон V был не только могущественным монархом Романии и одним из влиятельнейших государей Запада; его столица Тулуза являлась также метрополией романской цивилизации и романской культуры.

Владения этого великого «сына Гурсио» были протяженнее домена французской короны, могучим и почти независимым вассалом которой он был. Кроме Тулузского графства, ему принадлежало герцогство Нарбонна, облекающее своего владельца достоинством первого пэра Франции. Он был сеньором четырнадцати графов. Трубадуры пели, что Раймон может сравниться лишь с императором^{34}.

Они называли его «добрым графом Раймоном», так как он всегда шел навстречу их заботам и просьбам. Он был трубадуром, как и они.

Одно удивительно. Никогда Раймон Тулузский не стремился в Святую Землю или, по крайней мере, в Триполи, принадлежащий Тулузе. Единственный среди великих христианских монархов двенадцатого столетия, он не принимал участия в крестовых походах. Не предвидел ли он, что вскоре после его смерти (1194) Романия сама станет ареной, на которой будут разыгрываться сцены пострашнее крестоносных баталий? Раймону не требовалось видеть Святой Гроб или Голгофу. Не предчувствовал ли он, что при его наследнике Раймоне VI Романия должна будет пережить собственную «Голгофу» и обрести свой «Святой Гроб»? Раймон V своей заботой des gai savoi (см. выше), безупречно проводимой политикой и поистине рыцарским правлением оказал романской культуре неоценимую услугу. Лишь одно упустил он. Граф Тулузский далеко отстоял от романского катаризма, который сам провозгласил себя «чистым учением», а всем остальным миром был назван ересью. А между тем «Евангелие утешающих избранников» нуждалось в его защите.

Вместо него мистический круглый стол, который объединяло «желание рая», защищали зять Раймона и его внук из дома Тренкавель из Каркассона^{35}.

В одной сирвенте трубадур Рамон де Мираваль указал своему сочиняющему другу, где и у какого покровителя «благородного искусства» они могут наряду с хорошим приемом рассчитывать также на признание и подарки.

«Отправляйтесь сначала в Каркассон, чьих баронов я не буду перечислять, поскольку для этого будет недостаточно и сорока сирвент. Забирайте полученные от них подарки и уезжайте оттуда. Правда, вот не знаю я только, в каком направлении Вам следует ехать далее, но все же прошу Вас засвидетельствовать мое почтение господину Раймону, который наверняка подарит Вам коня при отъезде в том случае, если вы пришли пешком. Затем поезжайте к господину Пейре-Рожеру из Мирпуа. Если он не осыплет Вас дарами, то я удвою его вознаграждение. Спойте сирвенты или — еще лучше — канцоны господину Бертрану из Сайссака. Если господин Бертран и не расщедрится на подарки, то уж по крайней мере не пожалеет для Вас лошади. После этого скачите к господину Аймерику из Монреаля. Конем, упряжью и одеждой он прекратит Ваши заботы».

Дубы, священные деревья друидов, покрывали в первобытные времена горную возвышенность, на которой стоит Каркассон, и первоначально город назывался «Скала дуба» (ker — скала, casser — дуб). Вестготский король Аларих велел окружить общину неприступным поясом башен и стен, так что Хлодвиг и Карл Великий напрасно потратили время, осаждая их. Карл Великий только тогда смог вступить в город, когда жители сами добровольно распахнули ворота перед императором.

На обрывистом склоне над рекой Одэ, к западу от городских холмов возвышался замок виконтов Каркассона и Безьер. Их родовым прозвищем было Тренкавель (фр. — qui tranche bellement, «тот, кто хорошо рубит»). Из Каркассона Тренкавели управляли богатыми городами Альби, Кастр и Безьер. Им принадлежала вся область от реки Тарн до Средиземного моря и Восточных Пиренеев. Они находились в родстве со знатнейшими княжескими домами Западной Европы: Капетингами во Франции, Плантагенетами в Анжу и Англии, Гогенштауфенами в Швабии, Арагонами в Каталонии и потомками Гурсио в Тулузе., Виконт Раймон Тренкавель, дядя короля Арагонского, подстрекал последнего, а вместе с ним и короля Англии к войне против молодого графа Раймона V Тулузского. Его подданные были возмущены навязанной им братоубийственной войной.

Во время похода один горожанин из Безьер подрался с рыцарем. Бароны потребовали от Раймона Тренкавеля выдачи горожанина и получили его. Злополучный обыватель должен был понести позорное наказание, о котором нам, однако, ничего не сообщается.

После окончания войны жители города Безьер потребовали у виконта удрвлетворения. Тренкавель ответил, что он хочет устроить третейский суд баронов и нотаблей. В назначенный день (15 октября 1167 года) Тренкавель вместе с епископом и баронами прибыли в церковь Святой Марии Магдалины в Безьер. Там их уже поджидали горожане, скрывая под своими одеждами кольчуги и кинжалы.

С угрюмым взором к виконту приблизился горожанин, из-за которого возникла ссора.

«Монсеньор, я тот самый несчастный, который не может подавить в себе обиду за оскорбление, которое Вы мне нанесли. Обещайте дать нам, жителям Безьер, удовлетворение за мой позор». «Я готов, — ответил виконт, — предать себя решению третейского суда баронов и нотаблей». «Тут нет и речи об удовлетворении. Наш позор может быть смыт только вашей кровью».

При этих словах в руках заговорщиков засверкали кинжалы. Виконт, его юный сын, бароны и епископ были умерщвлены перед алтарем.

Примерно через сорок лет церковь Святой Марии Магдалины и ее главный алтарь должны были стать свидетелями еще более ужасной кровавой бани. Словно вулкан треснул Дом Божий, похоронив под своими обломками горящие трупы всех горожан Безьер…

Консулы остались правителями города и в течение двух лет не желали слышать о епископе и виконте. Они смеялись над яростью дворянства и отлучением Ватикана. Столь гордым и неистовым было чувство независимости романских городов-республик.

* * *

Эта гордая независимость позволяет равным образом думать о готском феодализме, римском консулате и иберийском патриархате, к которым она исторически восходит.

К 1050 году Тулуза, Барселона, Сарагосса, Нарбонна, Безьер, Каркассон, Монпелье, Ним, Авиньон, Арль, Марсель и Ницца были практически независимыми республиками. В каждом городе имелся свой capitulum (городской совет), выбираемый городской общиной. Формально председателем совета считался некий граф или виконт. На деле же во главе его стояли консулы, советовавшиеся с городом в благополучии и в беде. Ставшая знаменитой выборная формула была изобретена арагонцами. Она произносилась при короновании их короля.

«Мы, столь же и даже более могущественные, чем Вы, делаем Вас королем, если Вы готовы объявить нам, что обязуетесь защищать наши свободы. Если нет — тогда нет!».

В Нарбонне совместно правили архиепископ, виконт и горожане. В Марселе эти три власти имели в своем управлении собственный городской квартал. В Ницце, Арле и Авиньоне власть находилась в руках городской общины. Эти богатые и гордые горожане имели свои собственные дворцы и защищали с копьем и мечом права города. Если они того желали, то могли сделаться рыцарями и состязаться на турнирах с баронами. Без ущерба для собственного достоинства эти благородные горожане, подобно своим собратьям в греческих городах, вели морскую торговлю.

Эта тяга к независимости романских городов происходит из сознания своих наследственных прав и справедливой гордости за приобретенное богатство.

Процветало сельское хозяйство — лучшая экономическая основа всех общин и городов. Земля в изобилии приносила пшеницу, просо и завезенную из Азии во время крестовых походов кукурузу. Потоками лились вино и оливковое масло. Торговые договоры способствовали укреплению связей прибрежных городов Романиих Генуей, Пизой, Флоренцией, Неаполем и Сицилией. В портах Марселя сновали итальянские, греческие, левантийские корабли, суда мавров и норманнов.

Посредниками между Романией, с одной стороны, и торговыми городами Средиземноморья, с другой, были еврейские маклеры. Евреи могли свободно жить и работать в Ро-мании, обладая даже равными правами с горожанами. Им было позволено занимать общественные должности и учиться в университетах. Романское дворянство защищало их и им покровительствовало. У Тренкавелей из Каркассона евреи были министрами финансов: Натан, Самуил и Моисей Каравита.

Некоторые еврейские профессора романских университетов пользовались широкой известностью как на Западе, так и на Востоке. Издалека приходили студенты в Вовэр в Ниме, чтобы послушать раби Авраама. В Нарбонне преподавал раби Салонимо, «сын великого князя и раввина Теодора из дома Давида». Эта династия князей-раввинов называлась «семьей израильских королей Нарбонны», и ее представители утверждали, что их дом является ветвью рода Давида. Их огромные владения находились под особой защитой правителей Нарбонны.

Раймон Тренкавель был принесен в жертву стремлению к независимости свободных провансальских городов у главного алтаря церкви Святой Марии Магдалины. Еще не достигший двадцатилетнего возраста каркассонский инфант Рожер-Тайлефер страстно желал отомстить за своего убитого отца^{36} и обратился за помощью к своему родственнику, королю Альфонсу Арагонскому. Со своими баронами и каталонскими идальго он выступил в поход против Безьер. После двухгодичной осады город покорился. Рожер-Тайлефер простил убийц своего отца.

Один недовольный барон поддразнил его:

«Вы продали кровь вашего отца, монсеньор».

Удар попал в цель. Однажды ночью, когда простодушные горожане Безьер наслаждались спокойным сном, арагонские войска по приказу юного Тренкавеля захватили город и вырезали в нем все мужское население. Лишь женщины и евреи получили пощаду. На следующее утро виконт и его епископ по имени Бернард принудили жен и дочерей убитых выйти замуж за арагонских убийц и обязали их впредь выплачивать виконту и епископу ежегодную подать в размере трех фунтов перца.

Не желая преуменьшить вину молодого Тренкавеля, который правил по-рыцарски, мягко и терпеливо, следует все же сказать, что ответственность за все происшедшее лежит прежде всего на его баронах, епископе и короле Арагонском. Бароны подбили Рожера на кровавую месть, преследуя лишь свою личную выгоду. Епископ не сумел успокоить разбушевавшегося юношу. А король Арагона с помощью Безьер стремился обеспечить себе удобный тыл между принадлежащим ему графством Руссильон и своими владениями в Провансе, тем более что этот город представлял собой выгодный форпост по отношению к Тулузе и Каркассону.

Рожер-Тайлефер очень скоро понял это. Но ему удалось устранить вызванную им самим опасность. Он заключил союз с графом Тулузы и попросил руки его дочери Аделаиды.

Каркассонский двор был средоточием поэзии и рыцарской учтивости и являлся к тому же самым «целомудренным и грациозным, так как скипетр находился в руках Аделаиды» (Арнаут де Марвейль).

Раймон-Рожер, инфант Фуа, двоюродный брат Рожера-Тайлефера из Каркассона, был прозван трубадурами Раймон Друт, что в переводе означает «Раймон Влюбленный».

Замок графов Фуа располагался в девственной долине реки Арьеж, которая, беря свое начало в снежных вершинах Андорр и минуя Гаронну, завершала свой путь в глубине исполинских горных массивов Монкальма и пика Святого Варфоломея.

Предполагают, что когда-то на скале, где позже возник замок Фуа, находилось святилище иберийского бога солнца Абеллио. Другое предание называет основателями города Фуа фокеян. Во время Галльской войны Фуа был главной ставкой сотиатов, которые в 76 году до Рождества Христова выступили на стороне Сертория против партии Помпея, а через двадцать лет были разгромлены Публием Крассом, полководцем Цезаря^{37}. С тех пор Фуа стал римской крепостью, которая в числе многих других обороняла пиренейские горные проходы.

При вестготах (414–507) католические епископы, недовольные господством вестготских королей, придерживающихся арианства, призвали на помощь франкского короля Хлодвига. Одного из них, Волусиана, не без оснований подозреваемого в том, что он открыл франкам городские ворота, готы схватили и убили в Фуа. Хподвиг после битвы при Вугле приказал собрать бренные останки Волусиана, который от имени франкского клира был провозглашен его святым мучеником. На том месте, где покоились мощи Волусиана, возник монастырь, а вокруг монастыря на развалинах римского поселения постепенно образовалось село с рыночной площадью, которое Карл Великий превратил в военный опорный пункт в своих действиях против Аквитании на Севере и мавров на Юге.

Некогда на утесах Фуа барды, гости вождя готов Аркантуаса, пели кельтские и иберийские героические песни, подыгрывая себе на лирах, изготовленных по греческому образцу. А в двенадцатом столетии романские трубадуры, страдающие от недостатка денег или угнетенные любовной тоской, неизменно встречали там радушный прием.

У Рожера-Бернарда Первого, графа Фуа (ум. 1188) и его супруги Цецилии из Каркассона было четверо детей: сын Раймон-Рожер (Раймон Друт трубадуров) и три дочери. Одна из них носила имя своей матери, другую звали Эсклармондой, имя третьей нам неизвестно.

Раймон-Рожер сопровождал французского короля Филиппа-Августа и Ричарда Львиное Сердце в Святую Землю. Вернувшись оттуда, он стал обладателем наследства, доставшегося ему от отца, умершего незадолго до начала крестового похода. Его домен представлял собой плодородную равнину, раскинувшуюся от границы Тулузского графства до Пиренеев, орошаемую бушующими горными водопадами Арьежа, Херса и Лассета. Одинокие стада, послушно повинующиеся крикам пастухов, паслись на доступных пиренейских пастбищах.

Почти все вассалы графа были «сыновьями Луны», или «сыновьями Белиссены», как они еще назывались. Они возводили свое происхождение к богине луны Белиссене, кельтиберийской Астарте. На своих щитах они носили изображения луны, рыбы и башни, символизирующие соответственно богиню луны, солярного бога и рыцарскую власть.

Пьер-Рожер был как раз таким сыном Белиссены. Его замок стоял в Мирпуа (Mirapiscem — «любуйся рыбой»). Из своей «башни» (так назывался его замок) он мог следить за «рыбками», плещущимися в кристально чистых водах Херса, извивавшегося по склонам величественного пика Святого Варфоломея, и наблюдать на востоке «лунный серп», восходящий над лесом Белены. В дохристианские времена его город носил название Beli Cartha («лунный город»). По всей видимости, он был основан финикийцами, добывавшими золото и серебро вблизи Пиренеев.

Едва ли имелся в графстве Фуа замок, не принадлежащий сыновьям Белиссены. К ним относились прежде всего бароны де Вердюн, чьи домены, лежащие в горных ущельях, не уступали по размерам их владениям на земле, а по красоте даже превосходили последние. Чудесные известняковые пещеры Орнольяк и Вердун длиной более километра прорезали Арьежские горы, которые на протяжении семи столетий принадлежали господам де Вердюн,

Часть долины Арьежа называлась Сабарте (по имени церкви Святого Сабарте, где, по преданию, Богоматерь предсказала Карлу Великому победу над сарацинами). Сабарте охранялась двумя городами, принадлежавшими графам Фуа: Тарасконом, который долгое время был опорным пунктом мавров, отражавших нападения войск Карла Великого, и Аксом, чьи горячие источники были известны своей целебной силой уже финикийским купцам, греческим колонистам и римским завоевателям.

С баронами де Вердюн владение Сабарте делили между собой в качестве вассалов дома Фуа бароны де Лордат, Арнав и Рабат. На скалах, достигающих тысячеметровой высоты, подобно орлиным гнездам возвышались замки Лордат, Каламэ и Мирамон.

На северной стороне массива Святого Варфоломея, в Ольме (Долине вязов) Пейротта и Перелья воздвигли свои замки Монсегюр, Перелья и Рокафиссада, один укрепленнее другого. Рамон Перелья вместе с графами Фуа был господином Монсегюра.

Из этой крепости опальные трубадуры, дамы и рыцари должны были наблюдать предпринятый против них крестовый поход. В ходе него сотни тысяч их братьев, которые не смогли найти себе убежища в надежной крепости, были возведены на костер или замурованы в подземных темницах. Монсегюр в переводе означает «Надежная гора»…

Надежней мест, чем Мунсальвеш, Нигде вам не найти^{38}. Вольфрам фон Эшенбах

Сыновья Белиссены проживали не только в графстве Фуа. В качестве вассалов графов Тулузских и виконтов Каркассона они были рассеяны по всему Лангедоку: в Кастре, Терме, Фанжо, Монреале, Сайссаке и Отполе. Замки господ Сайссак, Каб-Аре и Отполь лежали в непроходимых лесах Черных гор, с вершин которых можно было видеть все пятьдесят башен Каркассонского Ситэ.

Эрменгарда из Сайссака (прозванная трубадурами «прекрасной альбигойкой»), Брунисенда из Каб-Аре и Стефания Лоба (Волчица) принадлежали к самым почитаемым дамам Лангедока. Их воспевали и их расположения добивались три барона и два трубадура. Дворянами были Раймон Друт, инфант Фуа, Пейре-Рожер из Мирпуа и Аймерик из Монреаля, одинаково хорошо владевшие копьем и арфой. Пейре Видаль, позже «константинопольский император», и Рамон де Мираваль были трубадурами.

Пейре Видаль, «моливший о любви всех знаменитых женщин», не смог устоять и перед Лобой. Но на этот раз он по уши влюбился в свою даму. Лоба же ни разу не прислушалась к вежливым речам и завлекательным песням трубадура. Его роскошные лошади, богатое вооружение, императорский трон и походная кровать также не производили на нее ни малейшего впечатления. Тогда Пейре Видаль попытался еще одним способом привлечь внимание Лобы. Он прикрепил к своим доспехам волчью голову и стал прогуливаться взад и вперед вдоль замка Волчицы. Но это не помогло.

Любовь делает изобретательным. Так как маневр с волчьей головой потерпел неудачу, трубадур надел на себя настоящую волчью шкуру и стал беспокоить по ночам пастухов и стада донны Лобы. Однажды ночью его поймали пастухи, которые устроили собачью охоту на дикого волка. Собаки, щелкая зубами, набросились на мнимого Изегрима^{39}. С трудом удалось пастухам, которые были немало удивлены, услышав от волка крики о помощи, привести в себя изнемогающего от ран и истекающего кровью трубадура. Они принесли его в замок Лобы. Но это и было нужно хитрому Пейре Видалю, здоровье которого в Каб-Аре пошло на поправку.

Мишель де ла Тур не лгал, когда говорил, что все дамы обманывали Пейре Видаля. Лоба изменяла ему с Раймоном Другом, инфантом Фуа.

Аймерик, который «прекращал заботы трубадуров хорошим конем, упряжью и одеждой», был господином Монреаля, небольшого города, находящегося на расстоянии половины пути между Каркассоном и Фуа. Он также был «сыном луны». Его сестрой была Геральда, прославленная правительница замка Лавор. Любой трубадур или нищий мог надеяться на гостеприимный прием в ее замке и покидал его, снабженный деньгами на дорогу. «Геральда была благороднейшей и добрейшей среди всех романских дам», — сообщает нам хронист. Во время крестового похода ей пришлось претерпеть ужасную смерть. Как архиеретичка она была брошена в колодец и забита камнями.

Лаворский замок… Двор порос травой. Плющ царствует вокруг. Повсюду запустенье… Средь зелени ветвей белеют костяки — Тела погибших преданы забвенью. Над черными развалинами замка Витают тени птиц — стервятники при деле. А выше плачет пасмурное небо — И слезы капают. Иного вы хотели? Свидетельница сказочных времен, Качаясь, у колодца стоит липа. Холодный ветер дует за углом И листья падают. Вокруг ужасно тихо… Колодец боле не дает воды, Кустарником порос и лопухами. А балюстраду волчцы оплели И смотрят вниз бездумными очами. К колодцу прислонясь, стоит седой певец. И песнь его, как плач, летит уныло Туда, где обрела Геральда своей венец, Где в мрачной глубине нашла она могилу. Ленау Н. «Альбигойцы»

Гийо из Провина, шампаньского города, лежащего на юго-востоке от Парижа, был северофранцузским трубадуром. Он много путешествовал по свету и посетил знаменитейшие княжеские дворы Франции, Германии, Аквитании и Романии. В 1184 году в день Святой Троицы мы встречаем его в Майнце на рыцарском празднике, устроенном Фридрихом Барбароссой. Уже будучи пожилым человеком, он написал свою «Библию», в которой сатирически изображались различные стороны его эпохи. В этой поэме Гийо называет своих покровителей:

Император Фридрих Барбаросса (l’empereres Ferris),

Людовик Седьмой, король Франции (li rois Loeis de France),

Генрих Второй, король Англии (li riches rois Henris),

Ричард Львиное Сердце (И rois Richarz),

Генрих, «молодой король» Англии (li jones rois),

Альфонс Второй Арагонский (li rois d’Arragon),

Раймон Пятый, граф Тулузы (li cuens Remons de Tolouse).

Гийо из Провина поехал по проторенному трубадурами пути в Тулузу. Из этого средоточия придворной поэзии он мог двумя путями добраться до резиденции своего покровителя Альфонса Арагонского. Однажды Гийо, выехав из Тулузы, миновал Фуа, замок инфанта Раймона Друта, и через Сабарте, преодолев горный проход Пюиморэн, достиг арагонской границы. Однако он также мог — и это был более удобный путь — проехать через Каркассон и Перпиньон в Руссильян, а оттуда вдоль побережья — в Барселону или Са-рагоссу. Возможно, что, предприняв свое путешествие, он избрал один путь, а по возвращении обратно — другой. В Каркассоне и Фуа трубадуры чувствовали себя как дома.

В Фуа Гийо мог любоваться сестрой Раймона Друта Эсклармондой и воспевать ее красоту.

В Каркассоне правила тетка Эсклармонды Аделаида, дочь Раймона Тулузского и Констанции Французской. После смерти супруга Аделаиды Рожера-Тайлефера (1193) владения Тренкавелей были подчинены ее мягкому скипетру.

Сего певца зовут Киот, Его стихи любил народ. А песни пел он так умело, Что в душах у людей светлело. И у язычников сей муж (замечу — вырос он в Провансе) Нашел рассказ о Парцифале. Я ж, разбираясь мало-мальски, Что сказано по-провансальски, Вам по-немецки изложил, Но неизменно дорожил Киотовой первоосновой, Страшась рассказ придумать новый. Вольфрам фон Эшенбах (пер. Л. Гинзбурга)

Итак, в качестве первоисточника своего «Парцифаля» Вольфрам фон Эшенбах называет нам произведение провансальца Киота и говорит, что Кристиан де Труа (автор «Perceval le gallois», написанного в 1180 году) «исказил легенду»^{40}.

«Согласно словам Вольфрама, Гийо, переработавший и дополнивший «Персеваля» Кристиана, считается единственным источником Эшенбаха». Доказано также, что Вольфрам, как он и предполагал, действительно использовал поэму провансальца Киота. Это заключение «подтверждается еще и тем, что только Вольфрам знал и модифицировал цельное содержание легенды».

Нам неизвестны точные даты жизни и смерти Вольфрама. Поскольку «Парцифаль» появился в первом десятилетии тринадцатого столетия, предполагают, что рождение поэта приходится на третью четверть двенадцатого века. Что же касается времени его смерти, то уже Пютерих фон Райхертсхаузен (1400–1469), автор рыцарской поэмы, т. н. «Письмо чести», сообщает нам, что год смерти Вольфрама уже нельзя больше разобрать на его надгробном камне «в кафедральном соборе Богоматери нашей на рыночной площади Эшенбах» («время его смерти нам совсем неизвестно»).

Вольфрам был беден и путешествовал, как странствующий рыцарь, «от двора ко двору». Он не умел ни читать, ни писать^{41}.

Читать я вовсе не умею (и с буквами я не знаком). … Но книги — тайна для меня, Их содержанье — недоступно.

Он должен был, таким образом, просить, чтобы ему прочитали вслух «Парцифаля» Гийо из Провина, в том случае, если эта поэма вообще была изложена письменно. В общении со светскими стихотворцами, воспевавшими любовь, Вольфрам выучил французский язык. Кажется, что он весьма этим гордился, поскольку в написанном им «Парцифале» поэт не упускает возможности время от времени похвастаться своим знанием французского. Но все же он не был застрахован от ошибок и недоразумений. Очень часто Вольфрам искажал или вовсе неправильно передавал имена и названия местностей, первоначальные варианты которых известны нам по французским эпосам о Граале и Парцифале. Мы перестанем удивляться подобным ошибкам, если допустим, что Вольфрам был вынужден на слух воспринимать богатый персонажами материал. Однако его изложение в отдельных случаях обнаруживает такую точность и так ясно воссоздает исторические события, что версия о наличии рассказывающего посредника становится весьма сомнительной. Это обстоятельство можно объяснить лишь с помощью предположения о том, что Вольфрам и Киот знали друг друга. Немецкий певец узнал содержание непосредственно от автора.

Возможно, что Вольфрам и Гийо встретились друг с другом в Майнце на рыцарском празднике, устроенном Фридрихом Барбароссой, или познакомились в Вартбурге при дворе ландграфа Германа Тюрингенского. Вартбург был известен как наиболее часто посещаемый поэтами «двор любви» Германии. Здесь в 1203 году останавливался и Вольфрам фон Эшенбах.

Между миннезингерами Германии, Франции и Романии существовали удивительно оживленные связи. В качестве примера можно привести Бертрана де Борна, который под именем Sembelis прославлял принцессу Лаину Плантагенет, сестру Ричарда Львиное Сердце. Он не прерывал связи со своей госпожой также и в то время, когда она стала герцогиней Саксонии, если, конечно, найденные в Германии поэмы Бертрана де Борна, написанные в честь Лаины на провансальском языке, являются тому достаточным доказательством. Предполагали даже, что Фридрих Барбаросса, бывший с 1178 года господином арелатской империи, сочинял стихи на провансальском, в которых восхвалялся двор барона из Кастеллане, города, стоящего на реке Вердон в Провансе. Эти факты, насколько это возможно, позволяют нам увидеть, как много нитей связывало поэтов-рыцарей Севера и Юга друг с другом и как плодотворно сказывалось на них обоюдное творческое воздействие.

Если Вольфраму все же удалось написать «подлинную легенду» независимо от того, была ли она передана ему самим Гийо или рассказана читателем уже записанного произведения провансальца, то в таком случае можно понять и простить поэту путаницу между «Provins» и «Provence».

Наряду с описанной уже любовной поэзией существовал и особый род «поэзии по случаю». Очень часто трубадуры получали от своих покровителей заказы на написание стихов, прославляющих дом благодетеля. Бывало также, что высокий друг изъявлял желание в стихотворной форме услышать от своих гостей благодарность за поддержку и гостеприимство. Вполне вероятно, что Гийо из Провина в не дошедшем до нас «Парцифале» прославил своего покровителя Раймона Тулузского, его дочь Аделаиду из Каркассона, его племянницу Эсклармонду из Фуа и короля Арагонского, двоюродного брата Рожера-Тайлефера.

Это и на самом деле было так!

Короля Альфонса Арагонского называли также Альфонсом Непорочным, что на французском языке звучит как Alfonse le Chaste. Его мы узнаем в вольфрамовском Кастисе, возлюбленном Герцелойды^{42}. В образе вольфрамовской Герцелойды, матери Парцифаля, Гийо из Провина прославил виконтессу Аделаиду из Каркассона, даму Альфонса Непорочного.

Сыном Аделаиды был Тренкавель, как уже говорилось, «тот, кто хорошо рубит». Вольфрам фон Эшенбах перевел имя Парцифаля как «Разрубленный пополам». Прототипом для вольфрамовского Парцифаля послужил Раймон-Рожер Тренкавель.

Это без каких-либо натяжек можно вывести из следующего.

«Двор любви» виконтессы КаркассонскОй пользовался широкой известностью во всей Романии. Сама же она была самой знаменитой дамой от Барселоны до Флоренции и Парижа. Ее двор являлся средоточием героизма, поэзии, рыцарской учтивости и в то же время «целомудренности и грациозности, поскольку скипетр находился в руках Аделаиды», — говорит трубадур Арнаут де Марвейль.

Этот трубадур, бывший некогда клириком в Перигё, в один прекрасный день повесил свою монашескую рясу на гвоздь и с тех пор переезжал от замка к замку, распевая песни, сложенные им за монастырскими стенами. Так приехал он на Каркассонский двор и увидел Аделаиду. С этого момента сердце поэта принадлежало только ей. Но высокое положение инфанты Тулузской, внучки французского короля, пугало простого и скромного арфиста.

«Только королям приличествует желать любви Аделаиды. Но разве не делает любовь всех людей равными? Кто любит, тот достоин. Различия в положении стираются перед Богом. Бог смотрит только на сердце и лишь чувств желает. О, прекрасная чистая госпожа, совершенный образ Божества. Почему Вы ведете себя иначе, чем Оно?».

У Арнаута де Марвейля имелись все причины, чтобы тосковать от любви к Аделаиде, поскольку ее руки добивался Альфонс Непорочный, король Арагона и Каталонии. Но последний не желал любви. Его стремления были весьма прозаичны. Являясь вместе с графами Тулузскими сеньором виконтства Каркассон и Безьер, он надеялся, женившись на вдове своего двоюродного брата Рожера-Тайлефера, умершего в 1193 году, обеспечить себе верховное сеньориальное господство, если не единоличную власть.

Альфонс Непорочный добивался не «миннэ», которая исключала брак, а брака, который не имел с «миннэ» ничего общего. Он умер, таким образом, для целомудренности и мира любви. Он принадлежал лишь рыцарско-профанскому миру, являлся лишь претендентом на корону и брачное ложе, но не рыцарем leys d’amors, принесенных соколом с неба.

Арнаут де Марвейль был также недостоин империи любви. Когда однажды он получил поцелуй от Аделаиды, то предательски поведал об этой милости в двух своих стихотворениях. Только это одно являлось уже тяжелым преступлением против законов романского мира любви. Кроме того, этот поцелуй пробудил в нем чувство, которое по своему характеру противоречило чистой любви.

О, как мне нравится в апреле или мае, Проснувшись поутру под насыпью, в траве, Ночной ловя эфир, смотреть на птичьи стаи И слушать соловья в предутренней заре. Певцы рассвета нынче весело поют Свои мелодии — Авроре они рады. В кустах соловушка прильнула к соловью, И алчет наш певец обещанной награды… Арнаут де Марвейль

Вследствие этого бедный трубадур Арнаут де Марвейль получил отставку у виконтессы Аделаиды и вынужден был удалиться. Он направил свои стопы ко двору Вильгельма VIII из Монпелье (Гийо из Провина называет его в числе своих покровителей под именем Гильома).

«Меня можно удалить от нее. Но не порвутся нити, связывающие с ней мое сердце. Мое сердце нежно и постоянно. Оно принадлежит только Богу и ей. О счастливые равнины, где живет она, когда я снова увижу вас?! Не придет ли кто-нибудь оттуда ко мне? Пастух, если принесет весточку о ней, будет равен для меня благородному барону. Если бы я в пустыне нашел ее, то и пустыня показалась бы мне раем».

Арнаут де Марвейль прославлял только Аделаиду. Он умер от любовной страсти. Любовная скорбь была смертельной болезнью трубадуров. Единственным лекарством против нее была любовь.

Поскольку замок Аделаиды Пуавер, где находился ее двор, лежал посреди роскошных пиренейских лесов, он ежегодно притягивал к себе толпы принцев и трубадуров. Хозяйке замка поверялись деликатнейшие любовные проблемы. Если Ричард Львиное Сердце, Альфонс Арагонский или Раймон Друт имели на своей совести преступления против законов «миннэ», Аделаида должна была вершить суд. Ее приговор был неоспорим, и каждый покорялся ему. Она воистину была самой благородной, целомудренной и грациозной дамой Ро-мании.

Когда в Пуавере такие трубадуры, как, например, Пейре из Оверни, отведав руссильонского вина, «находили при свете факелов смешливую песенку» (см. выше) или когда на поляне и в лесу раздавались звуки рогов, шутки и песни, виконтесса оставалась одна в своей уютной комнатке и молилась.

Аделаида была набожной женщиной. Но молилась она не нашему Богу. Ее «Христос» не умер на кресте. Грозным богом Израиля был для нее Люцифер. Виконтесса была еретичкой.

Но не только это заставляло ее отвергать любовные притязания принцев и трубадуров. Ересь отнюдь не мешала ей понимать последних. Нет, большинство из них были сами заражены ересью, все катары (еретики) были трубадурами^{43} и почти все дамы Романии при появлении первых морщин становились еретичками. Никогда не случалось только, чтобы виконтесса Каркассона удалялась от суеты своего двора в Пуавере.

В течение своей жизни Аделаида испытала много горя. Ее супруг Тренкавель, жестоко отомстив горожанам Безьер, взял на себя тяжелую вину, за которую он должен теперь отвечать перед Богом. Тренкавели были рыцарственные, но буйные смельчаки. Она тревожилась за будущие безрассудства своего единственного сына Раймона-Рожера. За его воспитанием Аделаида следила вместе с еретиком Бертраном из Сайссака, которого ее муж Рожер-Тайлефер назначил в своем завещании опекуном еще несовершеннолетнего сына Тренкавелей. Раймон-Рожер должен был стать не светским рыцарем, не рыцарем любви, но рыцарем высочайшей любви. Он должен был быть достоин круглого стола, который в Монсегюре, пиренейской крепости, стоящей на обрывистой и негостеприимной скале, охранял чистое учение утешенных «избранников».

Твое прозванье — Парцифаль! Оно в веках тебя прославит: Насквозь врага пронзает сталь, Насквозь любовь сердца буравит. Узнай, потомок королей, Что сердце матери твоей Любовь к тебе избороздила. Ах, так судьба определила, Чтобы родитель твой — король Принес отчаянье и боль Ее душе, безмерно кроткой. Вольфрам фон Эшенбах

Парцифаль должен был стать достоин рыцарства Грааля!

Возник на бархате зеленом Светлейших радостей исток, Он же и корень, он и росток, Райский дар, преизбыток земного блаженства, Воплощенье совершенства, Вожделеннейший камень Грааль… Вольфрам фон Эшенбах