Часть III. Охота на медведей.

Глава 11 Старинные охоты.

Общеизвестно, что со времени совместного появления на естественно-исторической сцене людей и медведей отношения между ними приняли характер активного противоборства. Кроме подстерегающего врага, разорителя пасек и поедателя запасов медведь, с другой стороны, в понимании первобытного человека был и объектом охоты, пищей, шатающейся невесть зачем по лесу.

Таким образом, их взаимное общение приняло законченный вид отношений охотника и дичи. Правда, этот случай был несколько своеобразен, потому что охотник и дичь временами менялись ролями.

Бурый медведь, как уже отмечалось, сильно отличался от неповоротливого и уязвимого своего собрата — медведя пещерного. Пока на земной поверхности обитали оба этих вида, у человека была определённая свобода в выборе объекта. Однако пещерный медведь вымер, и человек, приложивший к его истреблению руку, лишился такого удобного объекта гарантированной охоты.

Попытка заменить пещерного медведя на бурого стоила человечеству, вероятно, нескольких тысяч раздробленных черепов и при этом ни к чему хорошему не привела. Людям пришлось переключиться на разнообразных тарпанов, оленей, сайгаков, туров и бизонов. Несмотря на весь накопленный человечеством опыт в убийстве животных, бурый медведь оставался серьёзным противником под стать самому человеку.

Некоторые исследователи, например уже упоминавшийся Бьорн Куртен, считали, что бурые медведи наряду с пещерным составляли значительную часть в добыче и соответственно рационе первобытного человека. Другие же, как, например, Н. К. Верещагин, утверждают, что для подобного умозаключения нет достаточных оснований. Резон в их рассуждениях, безусловно, есть. Выбирая добычу между неуклюжим, стеснённым в движениях и преимущественно растительноядным пещерным гигантом и юрким подвижным ловким лесным хищником, кого бы вы предпочли в первую очередь? Косвенно свидетельствуют об этом неолитические памятники Приохотья и Камчатки, обследованные археологом Н. Н. Диковым. Их древние обитатели при окружающем медвежьем изобилии отнюдь не сделались заядлыми «пожирателями медведей» — об этом свидетельствует скудность останков последних на первобытных стоянках. Да и медвежьи культы прочих народов свидетельствуют о трудности и опасности охоты такого рода. Нет, ни у одного племени бурые медведи не могли стать основой материального благополучия.

Тем не менее люди не могли смириться с тем, что подобный запас мяса, жира, и впридачу прикрытый хорошей шкурой, продолжает встречаться в лесах, оставаясь недоступным для людей. И при каждой встрече последние пытались этот запас прибрать.

Для начала люди использовали на этой охоте самые традиционные средства добычи — лук и стрелы, иногда (но неохотно) копьё. Самое удивительное, что многие народы обходились этими приспособлениями при охоте на медведя до самого недавнего времени.

Австрийский натуралист и писатель Герхард Гартвиг указывает, что остяки бьют медведя стрелами, которые «длинны, имеют на конце треугольный железный наконечник или острый кусок стали, имеющий форму ножа, или же два тонких острия, имеющих вид раздвоенного хвоста ласточки».

Такие же стрелы использовались коряками и чукчами в междоусобных войнах. Можно предположить, что оружие против медведя и человека не очень сильно различалось между собой.

Русский натуралист Н. Сокольников описывает весьма рискованный и, видимо, эффективный способ охоты с копьём на белого медведя, который, впрочем, нам, людям начала XXI века, выросшим в городских условиях, кажется совершенной фантастикой.

«Слышал только от чукчей, что бить его вовсе нетрудно и что при этом для ловкого человека и опасности нет никакой. Дело в том, что на бегу белый медведь свернуть быстро на сторону не может: поэтому охотник пускается от него бежать, а когда медведь нагоняет, отскакивает немного в сторону и стреляет или колет копьём пробегающего мимо зверя».

Вероятно, подобным образом первобытные евразийцы пытались добывать и медведя бурого. Впрочем, эта охота с копьём позднее приобрела несколько иную форму и начала называться охотой с «пальмой» или с рогатиной.

А. Черкасов, оставивший красочные и довольно подробные «Записки охотника Восточной Сибири», даёт описание совершенно варварского, но в то же время остроумного способа охоты, который был в употреблении у орочонов — одного из народов нынешнего Забайкалья.

Черкасов пишет, что орочоны при охоте на медведя не пользовались огнестрельным оружием, обходясь двумя приспособлениями — «пальмой» и распоркой. «Пальма» — инструмент, который до сих пор в ходу у многих сибирских народов, — представляет собой длинное (30–40 см) и широкое (4–5 см) тяжёлое лезвие — просто нож с односторонней заточкой, насаженный на длинную, почти в рост человека, рукоятку. Черенок лезвия у классической «пальмы» примотан к древку длинной полосой бересты на первую треть высоты. Иначе говоря, «пальма» — это короткое лёгкое копьё с длинным, заточенным с одной стороны наконечником. При этом «пальма» использовалась да и используется до сих пор в отдалённых местах Сибири, прежде всего, не как оружие. Она служит для того, чтобы просекать дорогу в зарослях кедрового стланика, не сходя с оленя. Таким образом, это орудие выполняет функции одновременно и копья, и мачете. Современные Чингачгуки выковывают лезвия из плоских рессор для грузовых автомобилей.

Другое орудие — так называемая распорка — представляло собой нечто вроде небольшого очень прочного якоря, или крючка-двойника больших размеров. Лапы, выкованные из железа, имеют в размахе около 7–8 сантиметров. Древко делалось из очень крепкого дерева и имело длину 20–30 сантиметров. Это приспособление было предназначено для того, чтобы медведь при нападении схватил распорку зубами. Раз зацепившись дёснами за зазубренные лапы, он уже не мог выплюнуть этот предмет, приходил в ярость и всё своё внимание уделял только постигшей его беде. Тут коварный орочон улучал момент, когда зверь терял бдительность, и незатейливо прирезывал его «пальмой».

У Черкасова очень подробно описывается технология засовывания пресловутой распорки в пасть медведю. Тут и ухищрения, вроде маскировки её в рукаве шубы, чтобы медведь считал, что кусает человека, и очень распространённые ссылки на якобы необычайную ловкость аборигена, позволяющую ему проделывать вещи, недоступные обычным смертным. Единственное замечание, которое может здесь себе позволить автор настоящей книги, — это то, что по его наблюдениям и впечатлениям многих людей, реально наблюдавших нападение медведя, этот зверь никогда не пускает сразу в ход зубы, а предварительно старается ударить противника лапой, с тем чтобы выбить у него оружие, повалить его и лишить возможности сопротивляться.

Глава 12 Охота с рогатиной.

Тот вариант охоты с рогатиной, который принято называть «русской охотой», уже довольно сильно отличается от тех первобытных охот, о которых рассказывалось вначале.

Эта охота производилась всегда вдвоём — двумя рогатчиками или рогатчиком и его помощником, вооружённым ружьём. Таким образом, существовала определённая подстраховка в той мере, в какой она вообще была возможна при этом поединке.

Сейчас я дам слово выдающемуся русскому медвежатнику М. Андриевскому:

«Медведь, подрываемый лайками, поневоле отсиживается и возится с ними, но когда завидит охотника и сообразит, что от него уже не уйти, останавливается, с решимостью идти на драку.

При некотором навыке такую окончательную остановку легко отличить от простой задержки для защиты от назойливости собак. Инстинктивно понимая, что человек куда опаснее собак, медведь, решившись на драку, не обращает уже на них внимания, сосредотачивая его на главной опасности, т. е. человеке. При этом зачастую хитрит: делает вид, что не замечает человека, отворачивает от него голову в сторону, но маленькие пронзительные глазки его зорко следят за тем, что делает охотник. Когда медведь улучит подобный момент, то, заложив уши назад, с удивительной быстротой атакует его, причём обыкновенно коротко и сильно рычит — пугает.

Если охотник слишком горяч, тороплив или малосведущ и поэтому, сблизясь с медведем, станет чрезмерно круто наседать на него, не заметя, что тот уже сбавил ход, чтобы улучить минуту и удобнее броситься на врага, то медведь живо смекнёт это, и, делая вид, что неуклюже торопливо спасается, сам искоса поглядывает на него, а когда достаточно напустит на себя виду, то вдруг разом круто обернётся и бросится на оторопевшего от неожиданности охотника с такой быстротой и ловкостью, которых, по-видимому, нельзя ожидать от его неуклюжей фигуры. Зная эти тактические уловки медведя, опытный рогатчик по мере того, как уменьшается расстояние между ним и медведем, сам замедляет ход там, где позиция медведя выгоднее его позиции, и настигает его в более чистых и таких местах, в которых удобнее окончательно сойтись с ним, но никогда не подъезжает ближе двадцати-тридцати шагов, причём представляет, что будто боится медведя и заслоняет собой рогатину, особенно блестящее перо её. Такая видимая робость охотника обманывает бдительность медведя, делает его более самоуверенным и беспечным.

Тогда он не старается уйти или забиться в чащу или лом и, будучи настигнут на чистом месте, т. е. положении, менее выгодном для него, чем для человека, не выдерживает и бросается на охотника. А этого только и нужно рогатчику.

Напустив зверя шага на три, на два, т. е. на расстояние, с которого уже можно достать рогатиной, надо решительно ударить его, и непременно в передние части тела, т. е. в грудь, по лопаткам или под пах, смотря по тому, как зверь идёт. Обыкновенно медведь бросается на четвереньках, как собака, редко на дыбках… Удар рогатиной должен быть короткий, сильный, но без размаха.

Само собою разумеется, что рогатчики должны быть искренние, надёжные охотники, ловкие и сильные душой и телом люди. Кроме того, они должны иметь некоторый навык, или, по крайней мере, один из них, а другой должен знать хотя бы теоретически, как принимать на рогатину. Они должны как бы спеться вместе, потому что у каждого рогатчика есть свои известные привычки и манеры, которые надо знать, чтобы уметь без звука, без слов, понимать друг друга тогда, когда вся жизнь идёт на ставку и когда ревёт только медведь да лают собаки, а охотники работают молча, а если уже выкрикнут слово, так именно то необходимое, полное смысла слово, от быстрого и удачного выполнения которого зависит судьба их обоих».

Однако существует ещё несколько способов охоты с рогатиной, каждый из которых, пожалуй, следует оговорить подробнее. Конечно, вышеупомянутый метод М. Андриевского может смело считаться самым волнующим и высокоспортивным из них, в значительной степени из-за большого элемента риска. Есть что-то от римских гладиаторских боёв в том, что современный человек с холодным оружием идёт один на один, чтобы поразить зверя в его родной стихии — диком русском лесу.

Другой вариант охоты с рогатиной используется в основном при охоте на берлоге. От этого способа, по-видимому, и идёт название этой охоты. Самое старое описание этого первобытного способа мы находим у французов, посетивших Россию в XIX столетии, потом оно многократно перепевается различными журналистами и «охотничьими» литераторами, так что я, в свою очередь, предпочитаю сделать собственную выжимку из известных мне источников, нежели цитировать многие страницы старинного текста.

Суть этого способа заключалась в том, что русский охотник, обнаружив берлогу медведя, не звал никого на помощь. Он потихоньку отступал от затаившегося или спящего зверя и отправлялся на поиски небольшого, но крепкого дерева (по сведениям всех авторов, чаще всего — берёзы). Толщина её у комля должна была достигать около 10–15 сантиметров — с тем, чтобы предмет, который изготавливался из неё, получился не очень тяжёлым и ловким в обращении. Главное же свойство этой берёзы заключалось в том, что на стволе в 2–2,5 метрах от основания должны были расти два крепких толстых сука, расходящихся вверх под углом в 10–15 градусов. Все остальные сучья на берёзе обрубались так, что эта развилка венчала получающийся шест. Концы этих сучьев заострялись и обжигались на огне. Противоположный конец шеста также заострялся. Вот этот шест с заострёнными рогулиной и рукоятью и вправе называться прародителем того копья для медвежьей охоты, которое в новое время также называлось рогатиной.

Закончив изготовление этого странного оружия, охотник вновь возвращался к берлоге и, приставив заострённые концы к выходу, начинал дразнить зверя, пытаясь заставить его покинуть убежище. Между тем, как я уже говорил в одной из предыдущих глав, любая берлога делается медведем таким образом, что выход из неё всего один. Медведь, чувствуя свою беспомощность в тесном убежище, делает рывок вперёд, чтобы вырваться на «оперативный простор» и расправиться с обидчиком. В тот момент, когда он пытается выскочить через лаз или, как его называют сибирские охотники, — «чело», охотник всаживает в него заострённую рогулину, а другой, тоже заострённый, конец шеста втыкает в грунт. Оказавшийся в безвыходном положении медведь продолжает рваться вперёд, всё сильнее и сильнее всаживая в себя остриё и всё крепче и крепче упирая древко рогатины в землю. Охотник практически отпускает древко и только чуть-чуть направляет его, с тем чтобы зверь поразил себя самым верным образом.

Таким образом, медведь сам наносит себе такие тяжкие повреждения, от которых и умирает.

Впоследствии раздвоенная на конце палка была сильно усовершенствована — таким образом, что она превратилась в уже описанный нож на древке с перекладиной, однако сама охота на берлоге с рогатиной практически не претерпела изменений со времён язычества до начала XX века. Именно этой охотой любили баловаться русские государи Алексей Михайлович, а также Александр II Освободитель. Безусловно, одним из основных её плюсов считалась её большая безопасность (особенно при подстраховке стрелками, вооружёнными огнестрельным оружием), что, впрочем, не помешало однажды медведю вырваться из берлоги. Жизнь Александру II тогда спас вовремя подоспевший егерь.

Небезынтересно, что положил начало традиции медвежьей охоты как исконной забавы русских государей «первый западник на верхах власти» — Димитрий I, известный более под позорной кличкой Лжедмитрий. До него «идеалом московского царя считался раззолоченный и неподвижный идол». Димитрий же сделал всё, чтобы вдохнуть в этот идеал энергию западного мира.

Глава 13 Охота на берлоге — традиционная охота в России.

Сама по себе охота на берлоге считалась самым традиционным видом охоты на медведей в России. Преимущество её заключалось в сравнительной безопасности и высокой результативности — упустить зверя можно было только в результате цепи совершенно невероятных случайностей. Сложность состояла только в одном — прежде чем начинать охоту, берлогу предстояло найти.

До революции медвежьи берлоги (вернее, их поиск) давали побочный приработок изрядному количеству мужиков в северных лесных губерниях. Дело в том, что охота на берлоге считалась барской забавой, и господа платили за найденную берлогу деньги и притом — довольно большие по тем временам. Плата за берлогу могла быть двоякой: мужику платили определённую сумму сразу после того, как проверяли его сообщение, или расчёт вёлся после охоты — по два рубля серебром за каждый пуд веса убитого медведя. При этом отсчёт начинался после пяти пудов.

Таким образом, мужики были заинтересованы искать берлоги не вслепую, а тропить медведей по осени, причём отыскивать следы наиболее крупных экземпляров. При выплате суммы учитывались удалённость берлоги от населённого пункта, удобство подхода к ней, количество дней, в которые обходилась охота. По утверждению М. Пришвина, цены на некоторые берлоги доходили до двухсот рублей.

Подобную барскую забаву описал и Н. Некрасов в своём стихотворении «Медвежья охота».

Охота на берлоге постепенно превратилась в настоящий ритуал со своей атрибутикой, обычаями и порядками. Появились специальные тяжёлые медвежьи штуцеры, весившие до шести килограммов, «медвежьи» охотничьи кинжалы, богато разукрашенные, с воронёными клинками, «медвежьи» топорики и даже водка «Медвежья». Одним из классических примеров таких «берложных» аксессуаров служит известная пуля Ширинского-Шихматова. Обладающая никудышной баллистикой, она призвана наносить страшнейшие раны накоротке — на расстоянии до пяти — максимум десяти метров.

В своём стремлении обезопаситься во время медвежьей охоты баре порой доходили до полного абсурда. Вот как описывает эту охоту полковник Гагерн, посетивший Россию в 1839 году.

«Обед за гофмаршадьским столом, затем охота на медведей.

Об этом я должен рассказать. M-me X стреляет хорошо, поэтому.

Она одна из всех дам участвовала в охоте. Стрелки стояли около одной башни, куда были приведены два ручных медведя, долго уже сберегавшихся в клетке для такого удовольствия. Медведи, когда они находились вблизи m-me X, были убиты ею. Вечером Риго заговорил об этой охоте с одной русской дамой: „Я не знал, что русские дамы охотятся на медведей". Дама отвечала: „О, это совсем не по-русски, это по-мюнхенски“».

Как уже упоминалось, во время зимней охоты на медведя 90 процентов успеха заключается в умении найти берлогу. Зачастую это происходило само собой — при рубке леса, прокладке зимней дороги, на белковье и других, столь же мало имеющих отношение к медвежьей охоте промыслах. Однако для тех лесовиков, которые на заработок от найденных берлог рассчитывали жить большую часть года, российский авось не годился. Задолго до первого снегопада они устанавливали места, которых придерживался тот или иной медведь, следили за его перемещениями и держали ухо востро! Едва землю сковывал настоящий зимний морозец и припорашивал снег, они спешили к своим заветным местам, чтобы проследить, не двинулись ли в путь медведи. И если они обнаруживали признаки их передвижения к зимним местам, тут уже вставали им на пятки и не упускали почти до самого места залёжки. Добравшись до такого места, они не торопились подойти к берлоге, а очерчивали её предварительное местоположение кругом метров в двести и давали медведю «облежаться». Только потом они приступали к поискам непосредственно логова внутри этого круга и, лишь найдя его, отправлялись в город требовать себе награду за обнаруженного беспомощного зверя.

Тропление медведя по снегу — и автор это знает по своему опыту — неблагодарное, сложное и трудоёмкое занятие, к тому же не сулящее верного успеха. Обнаружить след медведя, двинувшегося к местам зимнего залегания на Дальнем Востоке, не представляет особого труда. Вдоль нерестовых проток и рек звери держатся почти до самого ледостава — даже в суровом Анадырском крае некоторые мишки остаются у источника пищи до самого начала ноября, когда снега уже по колено и мороз давит уверенно за 20 градусов. Но достаточно пройти вдоль так называемого шва — опушки, отделяющей лес от лесотундровой равнины, как натыкаешься на ровные «ходовые» медвежьи следы, ведущие из леса в сторону зубчатых заснеженных гор. Там, в горах, и располагаются зимние логова этих медведей.

^{Скальные цирки — в них залегают на зиму медведи Охотского побережья.}

Встав на такой «ходовой» след, надо быть готовым к длительному пути — даже если конечный его пункт будет в двух километрах от его начала. Мой отец в Северо-Восточной Якутии тропил одного такого сверхконспиратора в течение двух дней и прошёл с учётом всех извилин около десяти километров, несмотря на то, что по прямой от берлоги до начала тропления было не больше двух километров. Медведь петлял, делал настоящие скидки, перед самой берлогой около пятидесяти метров пятился задом, а затем прыгнул на три метра в сторону, в куст, с которого осыпался снег. Только тогда он счёл возможным в открытую подойти к берлоге. Она располагалась на невысокой сухой гриве посреди лиственничной заболоченной низины и была выкопана в песчаном грунте. Охотники подошли почти к самому челу, стали по обе его стороны, затем напарник отца бросил в чело зажжённую бумагу. Медведь попытался выскочить наружу, и всё было кончено.

Судя по литературным источникам, медведи не всегда прибегают к такому запутыванию — например, известный знаток повадок этих зверей Б. Завацкий утверждает, что в бассейне Енисея эти звери не пользуются такими методами, а напрямую ложатся в берлоги.

Тем не менее основная часть сведений о подобном поведении мишек почерпнута из литературных источников европейской части страны. Поэтому можно предположить, с какими ухищрениями сталкивались егеря-медвежатники в своём нелёгком труде.

В литературе мы сталкиваемся также с намёками на то, что найденные берлоги сохранялись егерями и лесниками в большом секрете и что существовала определённая форма «воровства» берлог — это случалось, если кто-нибудь вытрапливал по следу не медведя, а лесника и, опередив его, находил барина, желающего поохотиться. «Краденые» берлоги, как и полагается в России, продавались вполцены.

Когда берлога бывала найденной, саму охоту производили или непосредственно на берлоге, или путём загона.

Считалось, что наиболее удобно охотиться на берлоге втроём. Участие большого количества народа в медвежьей охоте обычно приводит к неразберихе и путанице, совершенно нежелательной, а зачастую даже опасной. В классической литературе описывается наиболее часто такой вариант: двое стрелков, вооружённых ружьями, а третий участник при собаках и вообще на подхвате. В случае необходимости этот третий рубит перед берлогой мешающие стрельбе деревья, помогает выжить зверя из берлоги и вытащить его до дороги после охоты. Судя по всему, ранее в роли этого «третьего» выступал мужик, нашедший берлогу.

Охота могла производиться с помощью собак или без них, с так называемым ежом. Так или иначе, начало у неё всегда одно — охотники, не доходя метров пятидесяти до берлоги, останавливаются, и «мужик» или егерь показывает им берлогу. Один из них, как правило, самый опытный, подходит к самой берлоге и становится так, чтобы иметь возможность сразу выстрелить в зверя, едва тот покажется.

Став напротив чела, этот охотник подавал знак рукой, вслед за этим подходили и остальные. Спустив одну собаку, стрелки занимали места в пяти-восьми шагах от берлоги, становясь с одного бока, чтобы не попасть под перекрёстный огонь друг друга. В рекомендациях также обычно указывалось, что становиться надо с южного бока чела.

Ширинский-Шихматов говорит, что следует помнить о том, что чем ближе к выскочившему зверю находится охотник, тем больше у него шансов попасть в него пулей по убойному месту. При удачном раскладе один точный выстрел решает исход всего дела.

Когда собака спущена, она сразу показывает две чрезвычайно важные для охотников вещи — как расположено чело под снегом и лежит ли медведь или он вот-вот покажется.

Спускать в это время другую собаку не рекомендуется, так как две лайки принимаются, подзаводя друг друга, мелькать перед челом так быстро, что обе рискуют попасть под пулю.

До сих пор у опытных охотников выскочившего из берлоги медведя принято ранить так, чтобы он сохранял способность двигаться. Этот жестокий приём применяется якобы для того, чтобы дать возможность собакам притравиться по зверю. Однако реально этот способ мало что даёт, потому что собаки очень быстро понимают, что находящийся перед ними медведь никакой опасности для них не представляет. Кстати, именно по этой причине неэффективны и испытания по медведю, посаженному на цепь. Моё же личное отношение к любой охоте сводится к тому, что если уж человек вынужден прибегать к такому методу воздействия на природу, то чем быстрее решается дело, тем гуманнее для обеих сторон. Поэтому выстрел в упор и наповал представляется наилучшим выходом из всех таких положений.

Вариант охоты без собак отличается от охоты с собаками только тем, что перед выходом к берлоге вырубается небольшое дерево, чаще всего ель, с правильной небольшой кроной. Эта крона выравнивается по примерному размеру чела. Пресловутый третий участник охоты засовывает это деревце — «ёжик» в отверстие берлоги и понуждает таким образом медведя рвануться вперёд. Несмотря на то что силы человека и медведя несоизмеримы, тех секунд, пока он прорывается вперёд, достаточно для того, чтобы стрелки уложили зверя наповал. При этом, однако, возникают проблемы с извлечением мёртвого зверя из берлоги, тогда как при варианте с собаками медведь чаще всего успевает выскочить наружу.

Если охота на берлоге в Европейской России носила по большей части, как я уже говорил, ритуальный характер, то в Сибири и Северной Америке добыча этих зверей имела вполне устойчивый коммерческий характер.

Уже упоминавшийся ранее Гартвиг пишет о промысле наших медведей во второй половине XIX века следующее:

«Медведей также преследуют в Сибири из-за меха. Чёрный мех молодого обыкновенного или бурого медведя очень ценится для оторочек, мех старого зверя, напротив, очень дёшев. Мех белого медведя идёт на прекрасные санные полости и стоит 3–5 руб.».

Что касается Северной Америки, то он же отмечает:

«Гудзонбайской компанией продано с публичного торга в марте 1848 года 536 шкурок бурого, серого и белого медведей а также 2566 шкурок чёрного медведя…в августе того же года — 2997 шкурок чёрного медведя».

Сегодня такой же коммерческий смысл имеет и широко распространённая на юге Дальнего Востока охота на белогрудого медведя в дуплах. Экономический смысл этой охоты весьма прост.

Лапы с подушками — от 500 до 1000 рублей за килограмм (китайцы используют их для приготовления определённых деликатесов национальной кухни). Сухая желчь — от 3 до 8 долларов США за грамм. Плюс стоимость жира, плюс иногда можно съесть мясо. В среднем каждый убитый медведь приносит какому-нибудь шкотовскому или дальнереченскому мужику до 300 долларов США.

ОХОТА НА БЕЛОГРУДОГО МЕДВЕДЯ В ДУПЛЕ.

Охота на белогрудого медведя в основном связана с поиском толстых дуплистых деревьев.

Но давайте по порядку.

Мой друг Антон взял «медвежью» лицензию в один из самых приятных горнотаёжных районов Приморского края. В принципе мне хотелось вместе с ним попробовать именно охоту «на слух» в кедрачах. Но получилось так, что на тот момент, когда медведи ещё жировали в лесу, нам удалась всего одна поездка в угодья. На два дня. Чего было, конечно, недостаточно.

Последний раз мы собрались в лес перед самым закрытием. Местные мужики сказали, что им известно несколько очень перспективных деревьев, возле которых по осени крутились медведи.

^{Для того чтобы заставить белогрудого медведя выйти, охотники снизу поджигают дупло.}

Но точно ли кто-нибудь лежит в них, они не знали. Поэтому предложили пройти до самого дальнего дуплистого дерева километров семь. А потом, если в нём никого не окажется, проверять на обратном пути все остальные.

По дороге я на правах более опытного товарища объяснил Антону, что на 99 процентов медведь (если мы его добудем) окажется небольшим, как собака. Ну, во-первых, этот вид медведя сам по себе небольшой по габаритам (отмеченный максимум — 250 кг), во-вторых, маленьких медведей в мире гораздо больше, чем больших, ну и, в-третьих, в дуплах деревьев обычно залегают маленькие медведи. С другой стороны, в любом случае медведь есть медведь.

Нашими проводниками были двое местных молодых, но очень искушённых охотников. Собственно говоря, это был их участок, с которого они жили. Я буду их называть Первый Местный (который, собственно говоря, и командовал охотой), специалист именно по добыванию медведей, и Второй Местный — несколько на подхвате.

С днём охоты нам невероятно повезло. Он выдался тёплый, безветренный, небо чуть затянуто лёгкой дымкой. Размявшись пешком километра четыре по «бураннику», мы встали на лыжи и пошли до потайного зимовья-переходнушки, которое мужики ещё не достроили.

Первые «медвежьи деревья» они показали нам перед избушкой — три огромных тополя стояли недалеко друг от друга, у одного было видно боковое дупло с обкусанными стенками.

«Лазил туда, значит, — удовлетворённо сказал Первый Местный. — Знать бы, остался он там или нет».

Мы шли по краю террасы, и двадцатиметровые тополя внизу отнюдь не выглядели теми великанами, которыми оказывались при ближайшем рассмотрении.

Места, по которым мы двигались, были совершенно замечательными. Смешанный лес, в котором, с подъёмом, стали преобладать ель и кедр — эдакие тёмно-зелёные свечи в буром тополево-осиновом редкостое. Огромные тополя как поражали моё воображение два года назад, так и продолжают поражать. Я даже затрудняюсь сказать, сколько обхватов имеют эти гиганты в диаметре. Мне сразу вспоминаются мэллорны во «Властелине колец» — да, вот в нашем краю тоже растут деревья-гиганты! Собственно говоря, именно в этих гигантах и находят своё убежище белогрудые медведи.

«То самое» дерево было около двенадцати метров высотой и росло внутри тесного каменистого распадка, крутые склоны которого поросли густым старым кедрачом. Второй Местный снял с плеча мешок (обыкновенный холщовый мешок с лямками) и вытащил из него маленькую бензопилу-сучкорез. Первый Местный очень серьёзно расставил нас вокруг дерева, причём самое серьёзное внимание уделялось поведению человека с пилой. По задумке, он должен был пропилить в стволе дерева небольшое отверстие, чтобы добраться до дупла и поглядеть, есть там зверь или нет. Как объяснял наш провожатый, медведь из берлоги выходит обычно ну о-о-очень неохотно, но раз на раз не приходится — случается, что вылетает свечой и сразу бросается вниз по стволу. В общем, никакой уверенности, что будет так, а не иначе, быть не должно. В любом случае с медведем не шутят. Даже с маленьким.

В общем, взяли мы под прицел обломанный ствол тополя, наш провожатый загремел бензопилой, прорезал окошко, потом вздохнул и заглушил агрегат. «Снег внутри. Медведь не ложился». Мужики затыкают дырку куском бревна — «так всегда делаем, авось на следующий год ляжет». Мы разочарованно повесили ружья на плечи, я спрятал фотоаппарат, и мы двинулись обратно.

Тут подоспело следующее дерево. Собственно говоря, там было два дерева с дуплами — оба толщиной в несколько обхватов, оба исцарапанные зверями. Первый Местный осматривает оба и, не объясняя причин выбора, кивает на то из них, которое стоит ближе к борту долины. Мы с Антоном крутимся неподалёку, оба Местных возятся у комля — словом, ничто не напоминает той строгой расстановки по номерам, которая присутствовала в первом случае. Опять гремит бензопила, и вдруг один из ребят возбуждённо говорит: «Лежит, лежит. Сейчас будем брать!».

Второй Местный подходит к нам и протягивает клок шерсти, вырванный бензопилой. После этого начинает поиск лучших позиций.

Дело усугубляется тем, что дерево это высокое и имеет развилку на высоте около десяти метров. Один конец этой развилки вполне живой и тянется вверх ещё метров на десять. Второй же направлен в сторону, он пуст внутри, и в нём невооружённым глазом просматриваются несколько дырок. Кроме того, есть и главный выход — прямо обломанный кусок ствола. Первый Местный объясняет, что не всё так просто — во-первых, стрелять в медведя надо только тогда, когда он вылезет наружу (иначе замаемся доставать его из дерева); во-вторых, надо хорошо продумать, как он будет вылезать и на какую строну. Медведь — он тоже делан не чем попало, он понимает, что пришла смерть, что положение его безвыходное, и он через себя извернётся, но попытается спастись. Поэтому Первый Местный расставляет нас с особым тщанием, предоставляя Антону наиболее выигрышное место. У него Benelli М3 с коротким стволом, патроны Rottwail, снаряжённые пулями Бреннеке весом 39 граммов. При контрольном отстреле они показали феноменальную кучность — практически сливаются пробоинами. Расстояние метров тридцать. Первый Местный рекомендует ставить пулю. Было бы чуть поближе, я бы немного поспорил в пользу картечи. Тем не менее Антон всё равно ставит картечь четвёртым зарядом.

В это время Второй Местный колдует возле комля с пилой. Пила работает плохо, глохнет, медведь внутри сердится и пытается поймать шину зубами. Я ему в принципе не завидую. А в этом конкретном случае — и подавно. Местные, посовещавшись, решают развести костёр, нагреть над ним пилу и продолжить процесс доставания медведя из дерева. В промежутке Второй Местный тыкает прутиком в щель от пилы, медведь выркает и ловит прутик зубами. Тут же крутится Найда, маленькая сухоногая лаечка Первого Местного, истерически лает на щель, заводя сама себя до собачьей истерики. Попутно Второй Местный пытается собрать дрова для костра, перемежая свои действия замечаниями вроде «лес есть — дров нету» и прочими таёжными открытиями и мудростями. Наконец дрова собраны, костёр горит, и мужик держит над костром пилу, словно собрался приготовить из неё шашлык.

Пила, действительно, заводится, и Второй Местный начинает вырезать окошко в стволе — размером где-то 15x15 сантиметров. До дупла расстояние где-то сантиметров 25, шина пилы короткая. Но в какой-то момент сухая половина дерева начинает трещать и качаться — медведь пошёл наверх. «Пошёл! Пошёл!» — кричит Первый Местный, и Второй Местный бросает пилу и отскакивает в сторону с карабином в руках.

^{Белогрудый медведь рвётся наружу в клубах дыма.}

Но ствол перестаёт качаться, и, простояв минуты две наготове, местные начинают реализовывать вторую часть плана.

«Наверху засел. Надеется, что мы уйдём. Выкуривать придётся», — говорит Первый Местный, стоя в двадцати метрах в стороне и держа под прицелом дупло.

Я предлагаю выстрелить по дереву несколько раз, естественно, в то место, где медведя гарантированно нет. Первый Местный утверждает, что это совершенно бессмысленно, много раз пробовано, и вообще… Тем не менее я жертвую четырьмя патронами из своего «Вепря-Супер». Полуоболочечные пули пробивают огромное дерево насквозь, но что толку… Отсутствие всякого шевеления подтверждает правоту профессионала.

Второй Местный наконец допиливает окошко и разводит в нём небольшой костёр. Я подхожу ближе и вижу, что внутри находится гнездо из ветоши диаметром около 90 сантиметров. Второй Местный очень ловко насовывает туда веточек, действуя, как пресловутая старушка у костра Яна Гуса. Я жертвую для разжиги свой носовой платок, Второй Местный пропитывает его бензином из бака бензопилы, причитая при этом, что бензина совсем не осталось. А вдруг придётся дерево валить, если медведь наверху застрянет? Нет, не хватит бензина, однако…

Но пока Второй Местный возится с костром, в дело снова вступает Найда. Она бросается в дырку, засовывает туда голову — дырка ей как раз по размеру — и снова исходит диким лаем.

В конце концов собаку отгоняют, Второй Местный разжигает в дупле огонь. Огонь гореть не хочет — видимо, медведь заткнул своим тылом верх дупла и тяга отсутствует.

«Лапника тащи, лапника», — кричит Первый Местный, на что Второй угрюмо бурчит: — «Да где ты тут ёлку видишь?».

Но медведь наверху, видимо, сдвигается, и в пятнадцатиметровой трубе ствола сразу появляется тяга. Причём тяга такая, что ветки сгорают, как в паровозной топке, и воздух влетает туда со свистом — так, что возле этой топки стоять холодно. Я тоже ухожу со своего поста и начинаю подтаскивать туда дрова — ибо, смех и грех, в этом лесу на самом деле хороших дров нет. А те, которые есть, прогорают, как спички. Но пламя уже бушует вовсю, туда лезет собранный на каких-то дальних ёлках лапник, из дуплистого отростка начинает валить дым, сперва потихоньку, а потом посильнее и посильнее. В конце концов Второй Местный и я возимся у дупла, как кочегары, и тут Первый Местный кричит: «Лезет! Лезет!».

Мы со Вторым очень-очень шустро отбегаем к карабинам. Дупло уже полностью закрыто дымом, разглядеть в нём совершенно ничего невозможно, но Антон уверяет, что там показался конец носа. Проходит полминуты, в дереве что-то шуршит, и наконец из дупла до середины вылезает медведь. Я сопоставляю его с виденными мной его бурыми собратьями и прихожу к выводу, что он размером со среднего самца бурого медведя. А значит, по меркам белогрудого, он просто большой.

«Большой! Большой! Такие обычно под корягами лежат!» — галдят дружно оба местных охотника. И все застывают с оружием наготове, следя за развитием событий.

Разглядывая высунувшегося из дупла медведя, я тем временем прихожу к довольно неутешительным выводам.

Во-первых, медведь сейчас лежит на свежем воздухе, и любая мотивация, чтобы он покинул дупло, для него исчезла. Во-вторых, это большой и соответственно умный медведь, и он понимает, что дупло, хоть и с горящим внизу огнём, даёт ему хоть какую-то безопасность. Ну и, в-третьих, темнота — единственный союзник медведя — подкрадывается и подкрадывается. А месяц— январь… И подкрадывается она быстро.

Я предлагаю застрелить его прямо сквозь дерево, а потом вытащить через низ. После краткой перепалки все соглашаются, и Второй Местный начинает вырезать внизу большое окно, дабы вытащить упавшего внутрь зверя. Услышав грохот бензопилы, медведь вновь залезает обратно.

В это время Второй Местный выпиливает окно 50x50 сантиметров и утверждает, что этого достаточно. Я, поглядев на морду медведя, про себя сомневаюсь, но, помня о наступающей темноте и о том, что в бензопиле горючего в обрез, молчу. Первый Местный кричит: «Давай огня, больше! Пока его не подпалишь, не вылезет!» И сам срывается со своего поста, собирая ветки, а я, вместо кочегара, стою на подаче дров. Огонь бьёт вверх, я подозреваю, что даже на уровне медведя становится жарко вато.

В это время я замечаю, что Антон остался на часах совершенно один, но, к моей радости, стоит, уставив ствол в сторону дерева, и очень внимательно на него смотрит.

В какой-то момент Первый Местный слышит, как в стволе что-то зашебуршало, и отскакивает в сторону, говоря «Миша, ну ты подкладывай дрова, а я пошёл!». Я же остаюсь возле дупла, потому что знаю, что достаточно чуть замешкаться, и дрова прогорят через считанные минуты.

И тут мужики начинают опять кричать: «Полез! Полез!».

Я срочно отбегаю от ствола, потому что понимаю, что даже если этот «зверёк» просто придавит меня своей тушей, то мало не покажется. А если ему ещё и удастся немного поиграть коготками и зубками — то придётся и совсем кисло.

Медведь опять занимает прежнюю позицию на вершине, но всё время возится, и Первый Местный в конце концов командует Антону стрелять. Раздаётся жуткий грохот короткого ствола двенадцатого калибра. Медведя отбрасывает назад, он заваливается, скребёт лапой по краю дупла, затем начинает оседать внутрь. Видимо, разглядев, что внизу его ждёт огненная смерть, он начинает снова вылезать наружу. Антон стреляет ещё, ещё и ещё раз. Медведь копошится на срезе бревна, и тут начинают дружно палить наши сопровождающие. В конце концов медведь бьётся в последний раз и, о радость, вываливается из дупла наружу как огромная, бесхвостая крыса. Глухо шмякается о землю, и тут у меня в руках, совершенно не знаю как, вместо фотоаппарата оказывается карабин и автоматически наводится на то место, куда упал зверь.

Неизбежный итог. Охота на берлоге альтернативного исхода не имеет.

На земле мы ещё слышим какие-то звуки, затем истерические вопли собаки, которая треплет мёртвое тело. Осторожно подходим, но — всё! Готов!

Впечатления, в итоге, конечно, очень двойственные. Тут и радость (прежде всего), и уважение к зверю, и печаль, что пришлось добывать его столь варварским способом, и неподдельный интерес. Как заметил Антон — вот ходишь по лесу, идёшь — вроде дерево деревом, а там такое страшило сидит!

«Да. Надо же. Никогда так долго не доставали», — удовлетворённо говорит Первый Местный.

Надо отдать должное Антону: все полтора часа — а именно столько и продлилось это приключение от находки медведя до момента, когда тот полетел из дупла, — он простоял на часах с оружием в руках, нацеленным на выход из ствола дерева. Причём раза два он оказывался на часах вообще один, потому что все остальные занимались сбором хвороста и поддержанием огня в берлоге.

О стрельбе. В итоге было сделано не меньше 12 выстрелов — 5 из 12-го калибра, семь — из оружия 7,62x39. Один выстрел 12-го калибра — картечь. Одну пулю Бреннеке обнаружили под шкурой с другой стороны, за лопатками. В спине была дырка, в которую можно было просунуть кулак.

И несмотря на всё это, зверь оставался живым минимум семь секунд.

Это я к чему — вот это сила!

Глава 14 Весенняя охота в горах.

Одной из самых интересных и спортивных охот на медведя является весенняя охота на солнцепёках в горной местности. В противоположность описанной охоте на берлоге она вся основана на быстром передвижении по местности, причём далеко не в самое удобное для ходьбы время — в весеннюю распутицу. Её принцип основывается ещё на одной характерной черте поведения этого зверя: сразу после выхода из берлоги он не покидает этого места, а кормится где-нибудь поблизости или же просто отдыхает от зимнего сна. В качестве лёжки он обычно использует свою прежнюю берлогу, ныряя туда при всякой опасности.

Смысл охоты заключается в том, чтобы почти сразу после получения сведений о выходе медведей из берлог (или при наступлении определённых устойчивых сроков) обходить или объезжать на снегоходе предгорья в тех местах, куда, как известно, ушли зимовать звери.

Время от времени надлежит останавливаться и внимательно осматривать в бинокль склоны гор, перспективные распадки и лощины, сомнительные камешки и кусты. Многоснежная весна облегчает вашу задачу, сводя к минимуму количество «ложных объектов» на склонах, малоснежная — делает её более трудной. Обычно на снегу легко отличить зверя от камня или куста — даже при относительно небольшой тренировке. Дело в том, что шкура животного совершенно иным образом отражает солнечные лучи, так что она переливается в дневном свете, даже если сам зверь остаётся неподвижен. Это существенное дополнение, потому что медведи в этот период стараются шевелиться поменьше, в основном спят или часами бродят по одному и тому же месту. Ещё одна примета, которая способна выдать вам зверя, — это наличие следов на снегу. В лучах весеннего солнца глубокие впадины в сугробах наливаются ярко-синим цветом.

Итак, заметив медведя, вы принимаете решение выследить его и убить. Пусть вас не обманывает то, что снизу вы видите его как на ладони. Едва поднявшись по склону, вы поймёте, как тяжело всё время сохранять его в поле зрения. А ваша задача гораздо сложнее, чем прямо дойти до того места, где он расположился. Дойти-то вы туда, наверное, дойдёте, если поставили перед собой такую задачу, но не извольте беспокоиться — медведя там уже не увидите. Он удерёт или, если ваш медведь окажется не промах, то попробует поиграть с вами в вашу же игру — тут уже в положении дичи рискуете оказаться вы сами, при этом — с не очень великими шансами на успех.

Для подъёма лучше всего выбрать середину дня — снег к тому времени уже подтает настолько, что ваши шаги будут не слышны. Не следует забывать, что медведь из всех органов чувств больше всего полагается на слух и обоняние.

Одна из основных заповедей на этой охоте — старайтесь оказаться на склоне выше медведя. Если вам это удастся, то успех вашей охоте наполовину обеспечен.

Это необходимо ещё и потому, что если вам удастся тяжело ранить зверя, находящегося прямо над вами, то зверь сможет очень быстро подмять вас под себя — тем более что спускаться ему будет легче, чем подниматься. Также не стоит стремиться очутиться прямо над зверем — спугнутый или легкораненый медведь обычно уходит напрямую вверх, и тут не стоит находиться прямо на его пути.

По-настоящему вам может помочь здесь хороший внимательный напарник. Он остаётся внизу, так, чтобы всё время находиться на виду у стрелка, но при этом не терять из виду медведя. И если медведя потеряет из виду стрелок, т. е. вы, то ваш напарник знаками поможет вам сориентироваться на склоне и выйти к зверю.

Я вспоминаю одну охоту, которая пришлась на майские праздники. Мой приятель, бурят Эдик Бочкин, как он сам себя называл— «потомок Чингисхана», поклялся мне, что знает замечательное место на водоразделе рек Охотского бассейна и Колымы. Место это, точнее, гряда невысоких гор, с его слов, чертовски славилось тем, что склоны там оттаивали раньше всего в округе. Кроме того, там (опять же с его слов) располагался обширнейший и обильный брусничник, а кусты стланика росли изредка и были по пояс, максимум по плечи. Вот на этих-то «голых сопках», как называл их бравый охотовед, и собиралось по весне видимо-невидимо медведей.

«Всё ж кругом под снегом ещё, — объяснял мне Эдик, — вот какие медведи проснулись, после выхода из берлоги отлежались — и туда пруцца! Штук по десять-двадцать там за раз видят! И всё это — в пяти километрах от трассы!».

В общем, было понятно, что что-то здесь не совсем так — или с медведями, или с горами, или с брусникой, или со стлаником, или с пятью километрами от трассы. А возможно, и с тем, и с другим, и с третьим. Но было свободное время, за зиму я сильно устал от города, и решил — была не была, съезжу-ка я на эти «медвежьи высыпки» в пяти километрах от трассы — хоть на лыжах погуляю по-человечески!

^{Здесь охотятся на медведей весной.}

Взял я тогда немецкую трёхстволку мастера Бареллы, со стволами 16/16/ 8x57R. Когда-то это было очень хорошее ружьё, но за восемьдесят лет, прошедших с момента его изготовления, изрядно поистрепалось. Нарезной ствол бил весьма точно, но мог в определённых условиях дать осечку. Дробовые же стволы вели себя безупречно. Зарядил к ней дюжину пуль 16-го калибра (родных бреннековских патронов к нарезному стволу у меня было штук восемь), собрал рюкзак, сунул туда топор, спальник, несколько банок сгущёнки, тушёнки, чайник— и был готов к охоте.

^{След медведя по снегу.}

Накануне мая выпало какое-то феноменальное количество снега — Колымская трасса в нескольких местах была перекрыта лавинами, что, в общем-то, нетипично для тех мест. На «Урале» каких-то прикормленных Эдиком браконьеров нас довезли до нужного ущелья. Именно ущелья, а не распадка, которые характерны для низкогорья Северо-Востока Сибири. Сразу за перевалом, по словам Эдика, как раз и начинались «медвежьи горы». Вверх по ущелью мы пробирались через многочисленные языки сошедших лавин, с неба пекло ослепительное майское солнце. Со всех сторон его лучи отражались от сверкающих снежных склонов и, казалось, фокусировались прямо на нашем маршруте, грозя сжечь нас, как в фокусе гиперболоида.

Ущелье изгибалось несколько раз, и, когда мы прошли по нему около пятнадцати километров, я немного успокоился — стало ясно, что до гор с медвежьими высыпками довольно далеко, и шансы на то, что наше предприятие может увенчаться успехом, несколько увеличились. С моей точки зрения, по крайней мере.

Перевал мы преодолели уже в сумерках и заночевали под открытым небом, выкопав яму в сугробе и завалив две случайно росшие под самым верхом лиственницы. Такие ночёвки имеют один существенный плюс — рассвет проспать невозможно.

Вот с этим самым рассветом мы оживили костёр, проглотили по паре кружек крепчайшего чёрного чая и двинулись на лыжах вдоль гребней гор. То ли байка про «чёрные горы» всё-таки была байкой, то ли снега в этот год выпало уж слишком много, но мы так и не увидели никакой череды сопок с обнажёнными склонами.

Тем не менее к полудню мы нашли длинную пологую сопку с обтаявшей вершиной, с низенькой щёткой кедрача по краям чёрной проплешины. Мы легли на солнцепёке в километре от проталины и принялись облизывать каждый метр на ней в бинокли.

Разглядывали мы её недолго.

Вдоль нижней кромки кедрача, опустив морду к земле, по проталине двигался крупный медведь. Судя по всему, он собирал на обтаявших кустарничках прошлогодние ягоды. После того как мы понаблюдали за ним с четверть часа, он развалился на солнцепёке и, судя по всему, заснул.

В принципе тактика охоты была понятна. Надо было обойти сопочку с проплешиной кругом и подняться на неё с другой стороны, с тем чтобы выйти на пасущегося или спящего зверя сверху. Обход я оценил в пять километров — на лыжах и с подъёмом это заняло бы чуть больше часа. Но здесь возникала другая проблема — было непонятно, куда денется медведь, если он вдруг проснётся и решит куда-то идти. Даже если он останется на проталине, то может забиться в стланик или просто переместиться на триста метров в сторону — тогда он может заметить, а точнее, услышать или почуять подкрадывающегося охотника до того, как стрелок его увидит. А ещё он может уйти за склон и там встретиться с поднимающимся охотником лицом к лицу.

В то время в нашем распоряжении не было доступных портативных радиостанций, и мы порешили — Эдик, который был вооружён только двустволкой ИЖ-12, остаётся на месте, я же обхожу сопку, поднимаюсь наверх. Наверху я нахожу в бинокль Эдуарда, который знаками будет мне показывать, где находится и куда направляется медведь. Мы договорились, что я появлюсь возле геодезического тура на самой вершине горы — так что Бочкин должен был всё время наблюдать за медведем и держать под контролем место моего вероятного появления.

На обход я потратил чуть больше двух часов — снег раскис и «валился», так что наверх я поднялся, уже изрядно умотавшись.

Лыжи я оставил на границе проталины, недалеко от вершины.

^{Постель медведя в весеннем сугробе.}

Медведь мне, по счастью, по дороге не встретился. Тут я обнаружил ещё одну неприятность — поднявшись на вершину, из-за пологого склона я видел только ближайшие двести метров горы, остальная часть скрывалась за перегибом. Но зато сквозь линзы бинокля я видел Эдика, который оживлённой жестикуляцией показывал мне, что медведь поднялся и двигается (похоже, что потихоньку) справа от меня вдоль кустов стланика.

Я совсем потихоньку (на ногах у меня были валенки без резиновой подошвы — это исключительно бесшумный вид зимней обуви) двинулся в указанном мне направлении. Через двести метров я увидал горб медведя, который находился за кустом кедрового стланика в ста пятидесяти метрах от меня. Я лёг на тёплый и уже вполне высохший ягельный ковёр, навёл винтовку на место, откуда зверь должен был выйти из кустов, и замер.

После выстрела медведь кубарем покатился вниз и распластался в пятистах метрах внизу, на дне распадка. Затем он попытался встать, но ноги его не держали, и он просто забился в агонии. Я опрометью побежал вниз и выстрелил в него дважды из гладких стволов. Но это, похоже, было уже лишнее…

А потом мы тащили шкуру этого двух с половиной метрового медведя тридцать километров до трассы по рыхлому и мокрому снегу… Нет, это всё-таки было не пять километров…

На этой охоте зачастую стрелять приходится издалека, поэтому предпочтительным оказывается нарезное оружие — карабин, винтовка или комбинированное ружьё. Довольно часто здесь приходится стрелять в неподвижного или медленно идущего зверя, так что времени для того, чтобы точно послать пулю, оказывается достаточно.

Охотнику надо знать, что ранней весной, когда внизу в логах температура ниже, чем на прогретых солнцем вершинах, воздух тянет снизу вверх, в то время как в летнее время наоборот — сверху вниз.

Подходить к медведю следует только тогда, когда он держит голову опущенной книзу или занят каким-нибудь серьёзным делом, например раскопками сусличьей норы. Когда зверь останавливается и поднимает голову, охотнику следует замереть — как на глухарином токовище, когда глухарь останавливает свою песню.

Стоит помнить ещё и о том, что все звери предпочитают передвигаться, выдерживая генеральное направление против ветра — даже если тот тянет совсем чуть-чуть.

^{Весенние наброды медведя на снегу — знак его присутствия в данном районе.}

В крутых горах с изрезанными склонами медведи, как, впрочем, люди, олени и прочие млекопитающие, для переходов со склона на склон или с горы на гору предпочитают пользоваться перевалами и седловинами. Однако в пологих горах такая тактика совсем необязательна — зверь может ходить и напрямую, поперёк распадков.

^{Итог охоты.}

Часто успех обещает и такая тактика: человек, понаблюдав за медведем некоторое время, устанавливает основное направление, в котором двигается зверь. Установив его возможный маршрут, охотник обходит медведя далеко стороной и устраивает засаду на его предполагаемом пути. Однако, выбирая этот способ охоты, надлежит помнить, что у человека-охотника всего две ноги, а у бурого медведя, как известно из учебника зоологии 7-го класса, — четыре. Причём он на своих четырёх ногах лёгким шагом передвигается гораздо быстрее, чем человек на двух. Кажущаяся неуклюжесть зверя тут никого не должна вводить в заблуждение — размеренно шагающего медведя человек может догнать только бегом. Поэтому когда охотник начинает подходить к пасущемуся на месте медведю, то он должен понимать, что достаточно тому куда-нибудь пойти — даже не испугаться, а так — вожжа под хвост попала, — как догнать его и снова начать скрадывать будет очень и очень трудно.

Кроме того, при охоте в горах надо очень хорошо знать особенности траектории полёта пули из вашего оружия при стрельбе вверх или вниз под различными углами. Не пожалейте патронов и попрактикуйтесь в аналогичных условиях — это избавит вас от многих неприятностей, связанных с подранками.

При охоте в горах надо помнить, что медведь, как партизан, в случае опасности использует малейшую складку местности, чтобы уйти из-под выстрела. П. К. Козлов, один из величайших путешественников нового времени и при этом умелый охотник, однажды попал в подобную ситуацию.

«В то время как я наблюдал за очертанием берегов и и оттенками красок поверхности озера, а также за плававшими на нём птицами, мои спутники развлекались стадами животных, бродивших в ближайших окрестностях Алыкнора. Показались, наконец, и медведи; не только в бинокль, но и простым глазом можно было различить крупного самца и значительно меньших размеров самку, следовавших вместе. По мере приближения к зверям стало выясняться, что последние были заняты любовной игрой и что поэтому подойти к ним в меру выстрела не представит особого труда.

Оставив лошадей, я с Бадмажаповым направился к медведям, соблюдая, конечно, охотничью сноровку.

В воздухе всё ещё стояла обычная утренняя тишина: подброшенная вверх тонкая пыль возвращалась на то же место или едва заметно относилась в противоположную сторону; следовательно, не было особого основания опасаться того, что звери нас учуют. Достигнув, однако, ровной площадки, на которой находились медведи, мы были тотчас ими замечены. Мишка мгновенно остановился и поднялся на дыбки, пристально глядя в нашу сторону; медведица приблизилась к мишке и тоже насторожилась; оба зверя превратились словно в изваяние. Настала минута общего напряжённого внимания. Условившись заблаговременно, кому стрелять в того или другого зверя, мы одновременно пустили в медведей две пули. Мой мишка грузно свалился наземь, медведица также было последовала его примеру, но вскоре поднялась и почти незаметно отползла в ложочек, а затем совершенно скрылась; когда же мы подошли к убитому наповал медведю, то медведица была уже на значительном расстоянии; бинокль обнаруживал её быстрое движение и временные остановки, когда напуганный зверь напрасно оглядывался в нашу сторону».

Отступление. Нервы медведя.

Вообще, нервная система у медведя в нашем, человеческом понимании очень крепка, и поставить зверя в затруднительное положение очень и очень сложно.

Одна из самых традиционных «баек», рассказываемых о медведях у костров, в гостиных и на страницах разнообразных изданий, касается того, что медведя можно «криком убить». С детства мы знаем историю о том, как маленькая девочка Маша громко закричала, увидев медведя на дереве, он оттуда упал и помер. В трогательной форме она изложена замечательным русским писателем-натуралистом Виталием Бианки. Этот же мотив встречается и в различных охотничьих рассказах аборигенов: в частности, грамотный чуванец Ф. Дьячков также не преминул отдать долг подобной версии в своём «Описании Анадырского края». «Рассказывают, что один человек увидел лежащего медведя, должно быть, спящего, подошёл к нему тихонько и вдруг крикнул, как мог сильнее, и бросил в него палку, а медведь от испуга побежал в лес, из заднего прохода у него потекла кровь; наконец он упал мёртвым».

Наиболее правдоподобный вариант этого рассказа мы встречаем у Черкасова, правда, там присутствует одна оговорка — перед тем, как медведя испугать криком, в него выстрелили из ружья. Поэтому окончание этого рассказа звучит следующим образом (и я не откажу здесь в удовольствии его процитировать): «Промышленники остались здоровыми, но медведь вследствие испуга и кровавого поноса издох на другой же день». Так что решать здесь, что явилось первопричиной гибели зверя — испуг, пуля или кровавый понос — личное дело здравого смысла каждого читателя.

В свою очередь, мне известно много случаев, свидетельствующих о чрезвычайно крепкой нервной системе нашего героя. Один из них кажется в этом плане весьма показательным.

Геолог N поздно вечером возвращался из маршрута на базу. Подойдя к берегу протоки, в которой находилось нерестилище кеты, он остановился передохнуть. В наступившей тишине он вдруг явственно услышал характерные шаги медведя по гальке — по характерному костяному стуку — его издают когти, ударяясь о камни. N присел на кромку берега и приготовился стрелять — он был вооружён кавалерийским карабином Мосина, традиционным оружием экспедиций 60-70-х годов. Медведь, судя по шагам, пыхтению и плеску воды, находился совсем неподалёку — метрах в двухстах, за поворотом реки, и собирал там снулую рыбу. И похоже, не очень торопился приближаться к охотнику, застывшему в засаде. Тут у охотника обнаружился в плане некий принципиальный недостаток — дело происходило в сумерках, а, как известно, на Севере вечером темнеет катастрофически быстро. Таким образом, когда медведь приблизился к засаде, не было уже видно ни зги. Тем не менее N решил вознаградить себя за час ожидания, выбрав в темноте место потемнее и наведя туда ствол карабина, как принято говорить, «по ощущениям», выпустил туда всю обойму. Оценить эффект этой меры может в некоторой степени только тот, кто упражнялся в стрельбе из подобного оружия в темноте — вечернюю прозрачную тишину разорвал грохот, сопровождаемый фейерверком искр, летящих из укороченного ствола.

При всём глубочайшем уважении, которое, как всякий мужчина, я испытываю к женскому воплю, я не думаю, что Машенькин крик, сколь бы он ни был неожидан, мог соперничать с серией выстрелов из боевого оружия. Тем более что уровень внезапности и там и тут был, пожалуй, одинаков. Тем не менее на месте медведь не помер. И даже не помер вовсе, потому что на следующий день стрелок попытался протропить этого зверя с собаками. Вероятнее всего, его подвели «ощущения», а один испуг, без пули, не дал надлежащего эффекта.

Глава 15 Охота на лабазе.

Территория нынешней Карелии всегда была одним из самых «медвежьих краёв» России. Потому неудивительно, что именно здесь охота на них была во все времена развита очень широко.

По утверждению Гартвига, «в Олонецкой губернии ежегодно убивается до 400 медведей. Обширные Вологодские леса доставляют… 300 медведей…» (для конца XIX века). Как это происходило, можно судить, пожалуй, из нижеследующего отрывка.

М. М. Пришвин пишет, что самый обычный способ охоты на медведя в Олонецкой губернии — с помощью «кляпцов» и «ловаса». «Кляпцы», по определению Пришвина, — это две тяжёлые железные дуги с острыми зубьями, захлопывающиеся в виде пасти, а «ловас» — это помост, устраивающийся между двумя или тремя близко стоящими соснами (т. е. то, что в других российских местностях принято называть «лабазом»).

«На этот ловас у роненой скотины и садится полесник с ружьём караулить медведя. Он садится наверх, конечно, не оттого, что боится, а для того, чтобы ветер не доносил до чуткого зверя человеческого духа. По мнению Филиппа (полесника, друга М. Пришвина. — М.К.), медведь не только хорошо чувствует присутствие человека, но даже знает его след. Чтобы отвести след, к ловасу непременно приходят двое: один влезает наверх, а другой уходит и по дороге домой нарочно шумит, кричит, даёт знать медведю, что полесник ушёл. Другой же полесник, на ловасе, сидит, не шелохнётся и зорко смотрит, потому что медведь идёт так тихо, что услыхать его невозможно: ни один сучок не треснет. Медведь может почуять полесника, далеко не доходя до ловаса, но полесник должен заметить его издали, следить за всеми его движениями. Наконец, полесник, часто прокараулив несколько ночей, видит, как он ползёт на брюхе, подняв кверху голову и озираясь кругом. Подпустив его как можно ближе, полесник стреляет».

Так описывает классическую охоту с лабаза, или ловаса, М. Пришвин. Конечно, здесь, как и во многих литературных описаниях такого рода, заметна большая доля преувеличений — к ним можно отнести утверждение, что «медведь знает человека по следу», подходя к приваде, «ползёт на брюхе, подняв голову кверху». У других классиков охотничьего жанра, например Л. П. Сабанеева, в это описание добавляются некоторые детали, в частности, вокруг туши павшей или задранной медведем (у Пришвина — роненой) скотины лучше сложить и крепко связать невысокий сруб. При этом, замечает Л. П. Сабанеев, «для сруба всего пригоднее берёза, так как белая кора её хорошо видна и в сумерки, и медведь, подошедши к падали, лучше выделяется на её белом фоне».

В другом месте Сабанеев более подробно останавливается на устройстве непосредственно самого лабаза: я не откажу себе в удовольствии процитировать здесь полностью это описание из его «Календаря природы».

«Лучше всего, если позволяет местность, устраивать лабаз на дереве или деревьях, прилегающих к той полосе, на которую понавадился медведь… Необходимо только, чтобы лабаз находился в опушке, был как можно менее заметен и не возбуждал опасения в звере. Поэтому все принадлежности для лабаза, как-то: сохири, жерди, ветки — должны быть вырублены не на самом месте устройства лабаза, а в некотором от них отдалении: затем для покрытия нужно припасти ветки именно той породы деревьев, в чаще которых устраиваются сами лабазы. Устраивать лабазы должно для одного или не более чем для двух охотников, от двух-трёх аршин длины и одного аршина ширины, не выше трёх-четырёх аршин от земли (1 аршин равен примерно 71 см. — Примеч. ред.), и притом всегда таким образом, чтобы сидеть лицом к заходящему солнцу, для того, чтобы вечерняя заря, догорая, освещала как можно долее полосу пашни с овсом или место, где лежит привада.

Для одного лабаза потребно от двух-трёх сохирей на каждый из четырёх углов, две толстые переводины или перекладины, шесть жердей для сиденья, две толстые жерди, одну для упора под ноги, без которой они будут сильно затекать, другую для того, чтобы можно было вешать ветки для своего укрытия. Жерди эти устраиваются позади и сбоку охотника, на высоте 1 аршина от сиденья, чтобы укрыть его со всех сторон; спереди же жердь устраивается не выше 3/4 аршина от сиденья и приноравливается к росту охотника, который поднимает или опускает её, смотря по тому, как это ему удобнее для прицела. На жерди, чтобы было мягче сидеть, кладётся немного сена (отнюдь не листьев), войлок или ковёр, хотя другие находят это излишним и даже вредным. Необходимо брать с собой на всякий случай топор. Лабазы устраиваются не далее десяти шагов от овсяной полосы, смотря по местности, чем ближе, тем лучше».

Здесь мне бы хотелось немного поправить признанного знатока русской охоты. Конечно, чем ближе находится лабаз к предполагаемой мишени, тем лучше, однако надо следить и за тем, чтобы это сооружение не очень сильно выделялось из лесной опушки или группы деревьев и особенно — чтобы силуэт сидящего человека не прорисовывался на фоне ясного неба.

Далее Сабанеев пишет, что способ, аналогичный стрельбе на овсах, применяется и на Кавказе — только там в роли пресловутых овсов выступают фруктовые сады. Из полезных советов можно отметить про себя правило проводить по прицельной планке ружья черту мелом — для удобства прицеливания. Более поздние авторы пишут о том, что к стволам ружья можно крепить фонарь с узким лучом; и рецепт из арсенала современных средств — это, конечно, светосильный оптический прицел.

Ещё один необходимый элемент лабаза — это верёвка, которой охотник привязывает себя, чтобы не упасть с высоты.

Вспоминаю, как однажды в весёлой компании охотоведов меня расспрашивали о том, правда ли, будто дальневосточные медведи опасны для человека. Когда я ответил утвердительно и привёл в качестве иллюстраций несколько животрепещущих примеров, один охотовед из северной России, Пётр, мечтательно закатил глаза и сказал:

— Да, чёрт, у нас бурые медведи тоже самые опасные звери. Больше всего из-за них несчастий на охоте.

— Да что ты несёшь, Петруха, какие там у вас несчастные случаи? Небось и медведи ваши чуть больше собак?

— Больше не больше, — ответствовал Петруха, — а несчастий и с ними полно. Как у нас их стреляют, знаешь? С лабаза на овсах!

— Вообще загнул, — потешались коллеги, — какие там несчастья на лабазах?

— Самые простые, — с честью ответил Пётр. — Как понапьются, как позалезут, да как пьяные валятся с лабазов, руки-ноги ломают. Потери — как на войне, хотя, может, медведя разу не увидят. Кто сказал, что с лабаза охота безопасная? Ещё как опасная!

Однако повышенная надёжность лабаза может таить в себе свои, довольно неожиданные неприятности.

Исследователь-орнитолог В. Правосудов на своей базе в северном Приохотье подвергся ограблению со стороны медведей. Дело в том, что в его отсутствие, продолжавшееся несколько дней, небольшой медведь залез на продовольственный лабаз, от которого не была отодвинута лестница — грубейший промах при жизни в тайге! Однако что-то помешало медведю довести начатое до конца, и он ретировался с лабаза, не успев доесть все имевшиеся в наличии там продукты. Рассвирепевший хозяин собрался покарать грабителя и резонно рассудил, что медведь скорее всего сделает попытку доесть остатки харча. Ничтоже сумняшеся, он устроился непосредственно на лабазе, поджидать гостя. Ночь была тёплая и безветренная, медведь сразу не пришёл, что и расслабило мстителя, который постепенно задремал. Очнуться ему пришлось от громкого фырканья, доносившегося прямо со своей платформы. Недолго думая, охотник выпалил в нечто круглое и пыхтящее, что буквально обнюхивало его сапоги. Медведь, которому пули не причинили никакого вреда, кубарем слетел с лестницы и скрылся в темноте. Более его никто никогда не видел.

При охоте с лабаза, так же как и при охоте в горах, надо помнить о том, что при стрельбе сверху вниз точка попадания вашего оружия будет отличаться от точки прицеливания на то же расстояние по горизонтали. Поэтому я рекомендую охотникам, которые планируют охотиться с лабаза, прикинуть дистанцию и угол возможного выстрела и где-нибудь на стороне пристрелять своё ружьё в аналогичных условиях. Учтите — ошибка в десять сантиметров может стоить вам полноценного трофея, а также причинить значительные неприятности при поиске подранков.

Глава 16 Охота на нерестовых реках.

Охота на нерестилищах лососёвых рек — одна из самых интересных и результативных на Дальнем Востоке. Уже упоминавшийся офицер-натуралист Н. Сокольников отмечает, что в начале XX века охота на бурого медведя в Анадырском крае была не очень популярна.

«За моё время марковцы убиди всего 7 или 8 медведей. Один из них был убит у амбара настороженным ружьём; 3 или 4 были подкараулены и убиты весенними ночами на местах кормёжек прошлогодней рыбой и 3 штуки в одну осень (кажется, 1906 г.) были убиты марковцем Софроном Петушковым тоже во время кормёжек медведя у воды по вечерам. По моему совету он их стрелял с „ветки", одной ногой упирался для устойчивости о дно на мелком месте или о берег и стрелял. (Выстрелить из современной винтовки, будучи в „ветке“ на глубоком месте, не рискнёт даже сроднившийся с ней марковец: она так валка, что сильная отдача ружья влечёт за собой опрокидывание. — Примеч. Н. Сокольникова.).

^{Крупный медведь на рыбалке.}

Такая охота для очень ловкого на воде марковца не опасна, так как в случае неудачного выстрела он сумеет мгновенно оттолкнуться от берега на глубину, а там медведю его уже не поймать. Все марковцы, конечно, хорошо знают, что уходить от медведя на ветке нужно против течения: по течению же, говорят, зверь может догнать.

^{Медведь при подходе на нерестилище.}

Скрадывать занятого чем-либо медведя не трудно, нужно только делать это против ветра. На берлогах марковцы не промышляют, да и прежде не промышляли».

Здесь же он делает сноску, что чукчи специально медведя не промышляют. Очутившись через сто с лишним лет в тех самых местах, про которые местный житель Фёдор Дьячков сказал, будто «медведей в крае у нас более всего. Из всех звериных пород эта — самая видная», я с интересом обнаружил, что анадырские охотники на самом деле на бурого медведя почти не охотятся. Точнее сказать, не охотятся в общепринятом смысле этого слова — с оружием в руках. Ловить зверей петлями местные Немвроды очень даже не брезговали. Это казалось тем более странным, что в литературных источниках медведи Русского Востока рисовались животными смирными и отнюдь не опасными — эдаким племенем травоядов-рыбоедов.

«Чёрные медведи водятся по всей Камчатке в огромном количестве, и без всякого сомнения они давно бы уже истребили жителей, если бы они не были так смирны и миролюбивы как нигде. Весною медведи сходят с гор к устьям рек, чтобы здесь пожирать идущую вверх рыбу. При обильном лове медведи едят, как собаки, одну голову. К осени, когда рыба выше поднимается по рекам, медведи следуют за ней в горы. Дюпети-Туар, на которого мы слагаем ответственность за достоверность, рассказывает о хитрости, употребляемой медведями для ловли мелкой рыбы. Медведь входит в воду по рыло и остаётся здесь неподвижен. Мелкая рыба, принимая густую шерсть за траву, прячется в ней, и тогда медведь, полагая, что уж довольно набралось рыбы, осторожно выходит из воды, так, чтобы добыча не ушла слишком рано. На берегу он отряхивается и поедает своих гостей.

Медведи здесь так смирны, что камчадалы их не боятся, даже девочки, собирающие на открытом поле сарану, не пугаются присутствия медведя; если он подходит, то это ради клубней, которые отнимает и ест. Медведь никогда не нападает здесь на людей, даже если его разбудят».

Эти-то рыболовные способности и делают охоту на дальневосточных медведей замечательным самобытным видом добычи этого зверя.

С моей точки зрения, медвежья охота на нерестилищах — одна из самых увлекательных охот подобного рода. Смысл её заключается в том, что в августе-сентябре медведи начинают активно посещать места массового нереста лососёвых рыб.

Конечно, сама рыбная ловля у этого зверя выглядит совсем не так, как описывал её французский путешественник, посетивший Камчатку вместе с англо-французской эскадрой во время Крымской войны. Медведи для своих рыбалок чаще всего выбирают какие-нибудь боковые протоки — аппендиксы основного русла, в которые заходит кета и горбуша, чтобы отложить икру и погибнуть. В таких местах иногда вся поверхность воды на многие сотни метров покрыта спинами умирающих рыбин — как кленовыми листьями в тихом пруду петергофских аллей. Но мёртвые и умирающие рыбы не очень интересуют нашего героя — при изобильном подходе он предпочитает ловить живых лососей.

Сама рыбалка протекает у медведя следующим образом: зверь выходит на мелководье и начинает бегать по нему, стараясь придавить лапой ко дну плавающую возле своих «гнёзд» кету. Пойманную рыбу он выбрасывает на берег, в кусты, где потом собирает и уносит на лёжку.

^{Медведь выходит на реку.}

Так как протока имеет обычно два берега — пологий и обрывистый, то медведь обычно предпочитает выходить из леса со стороны обрывистого берега. Места, где постоянно выходят медведи на рыбалку, видны очень хорошо с другого берега — это торные, хорошо обозначенные, вытоптанные до черноты тропы. Небольшие медведи могут проводить на нерестилищах круглые сутки, крупные медведи покидают чашу только в сумерках и на очень короткое время — вся рыбалка у них занимает не более десяти-пятнадцати минут.

При охоте на нерестилищах стрелку приходится располагаться прямо на самом открытом месте — непосредственно на галечниковой косе. Поэтому выдержка охотника приобретает здесь самое первостепенное значение. Как я уже писал ранее, зрение у медведя оставляет желать лучшего, поэтому неброско одетую и неподвижную человеческую фигуру он не воспринимает как живое существо. Главное, чтобы от неё не относил ветер человеческий запах.

^{Дохлая кета на нерестовой протоке.}

^{Фото А. В. Кречмара.}

Чаще всего стрелять медведя приходится в сумерках, поэтому надо уделить особое внимание способу прицеливания. В старинных наставлениях многократно описаны биметаллические мушки, забелённая мелом прицельная планка и прочие приспособления, способные выделить прицельные приспособления на чёрном фоне звериной туши в темноте.

Однако самое на сегодняшний день действенное средство из всех разрешённых законом — это светосильный оптический прицел, укреплённый на стволе ружья. Он дарит вам одновременно сразу два преимущества — быстроту прицеливания (прежде всего быстроту, а не точность, как полагает большинство охотников) и сорок лишних минут светлого времени. Однако именно эти минуты чаще всего оказываются решающими — медведи не очень любят бродить в полной тьме и покидают свои дневные убежища на границе дня — в сумерках. А в абсолютной темноте никакой светосильный прицел вам не будет помощником.

Мощные электрические фонари, которые можно установить на ружьё, — как прибалтийская фара «Кабан» и многие сделанные по её образу и подобию самоделки — могут оказывать на медведя самое различное действие. Они могут испугать зверя, так что тот кинется опрометью бежать со «своего» нерестилища и вряд ли когда-нибудь туда вернётся; бывает, зверь, освещённый фарой, некоторое время неподвижно стоит на месте словно заворожённый. И конечно, представляет собой при этом превосходную мишень. А иногда — и мой долг предупредить об этом любителей дальневосточных сафари, — презрев всё, идёт в нападение.

Сам я наблюдал пример крайне агрессивного поведения медведицы, сопровождаемой медвежатами-сеголетками. В конце августа наш катер встал на ночлег в среднем течении реки Анадырь. На глинистых берегах мы наблюдали большое количество медвежьих следов. Поэтому когда в кустах на берегу, прямо возле места стоянки катера, послышался сильный треск, то на катере включили фару и направили её на место, откуда доносились звуки. И почти сразу из кустов послышался низкий рокочущий звук, похожий на шум лодочного мотора, работающего на холостых оборотах. В световом пятне можно было различить небольшую медведицу с маленькими медвежатами, с рёвом прыгавшую на задних лапах, но не уходившую с опасного места. Луч света буквально приводил её в неистовство. Однако никаких попыток нападения на катер она не предпринимала.

При охоте на медведя у нерестилищ крайне важно пользоваться надёжным оружием с хорошими поражающими качествами. Дело в том, что в темноте точно прицелиться удаётся далеко не всегда, поэтому необходимость во втором выстреле здесь возникает гораздо чаще, чем во всех других ситуациях. Необходимо, чтобы оружие перезаряжалось легко, имело лёгкий спуск и было сделано под мощный патрон. А в остальном — всё зависит от точности и верной руки охотника.

Глава 17 Охота на Тихоокеанском побережье России.

В прежние времена был весьма распространён на Тихоокеанском побережье России промысел медведей, пасущихся на литорали или приморских лугах со зверобойных судов или ботов прибрежного плавания. Эта охота затруднительна в первую очередь оттого, что побережье Охотского и Берингова морей почти на всём протяжении представляет собой сплошные скальные обрывы, которые делают практически невозможным причаливание на маленьком судёнышке. Поэтому стрельба по большей части ведётся непосредственно с воды, что неизбежно вызывает появление подранков и при этом используется больше патронов. Вести огонь бывает очень затруднительно, если на море заметно хотя бы лёгкое волнение — мишень постоянно «пляшет» на мушке и очень трудно выбрать момент, когда следует нажать спусковой крючок.

Тем не менее охота на морском побережье пешком чрезвычайно распространена сегодня на Дальнем Востоке, особенно во время проведения трофейных охотничьих туров.

^{На эту отливную полосу выходят медведи для сбора всякой обсохшей морской живности.}

Дело в том, что береговая линия здесь, как правило, представляет собой открытое пространство, чётко очерченное береговым обрывом — клифом. В устьях речек находятся обширные галечниковые пляжи и косы. На участках склонов этих обрывов, обращённых к солнцу, пробивается первая весенняя травка, вдоль берега прилив и прибой натаскивает всякие разнообразные водоросли, трупы морских животных, дохлых рыб и птиц. Два раза в сутки море отступает от береговых скал на сотни метров (а кое-где — на километры). На этой полосе морского отступления — литорали — остаётся невероятное количество всяких живых существ — рачков, крабов, рыб, моллюсков. Галька побережья насквозь заселена бесчисленными рачками-бокоплавами. На обрывах размещаются огромные птичьи базары. Сами скалы в большинстве своём недоступны для хищников, но к их подножиям постоянно что-нибудь падает — яйца, дохлые птенцы, остатки рыбы. Так же как и на Чукотке, береговая линия Охотского моря представляет собой практически неиссякаемый источник пищи для медведей.

^{Когда медведь роется в выбросах, подойти к нему довольно просто.}

Поэтому проснувшиеся по весне бурые медведи тихоокеанских провинций России спешат на берег, чтобы причаститься к грандиозному пиршеству на вскрывшихся от ледяного панциря морских берегах. Здесь вы можете увидеть за день до нескольких десятков этих зверей. Они пасутся на лужайках ступенек береговых обрывов. Они бродят по ледяному припаю берега. Они утром уходят с берегов на заросшие кедровым стлаником склоны гор, а вечером вновь выползают на галечниковые пляжи, чтобы выкапывать из песка и камней спрятавшихся там рачков.

Как правило, подобные картины можно увидеть только на территориях, не являющихся заповедниками. Дело в том, что на Тихоокеанском побережье России аппарат заповедников стремится извлечь из своей территории максимальную выгоду, что не сказывается положительно на дикой природе, которую они призваны охранять.

Охота на морском побережье чрезвычайно увлекательна и приятна. Прежде всего, она проходит в невероятно красивых местах, которые большинство жителей городов видят только на экранах телевизоров. Во-вторых, берега представляют собой открытое пространство, на котором заметить зверя не представляет особого труда. Да и передвигаться пешком по береговой линии довольно удобно даже для привыкшего к асфальту горожанина.

^{А вот он насторожился…}

Кроме того, вы замечаете медведя издалека и можете попытаться рассчитать подход к нему, как шахматную партию, — с учётом направления ветра, поведения зверя, рельефа и изменения погоды.

И самое главное — медведей здесь по-настоящему много!

На Охотском побережье, так же как и в горах, стрелять приходится на довольно значительные расстояния (оговариваюсь, что довольно значительным на медвежьей охоте я считаю расстояние от ста до двухсот метров). Но здесь, так же как и на вершинах гор, медведь часто не может сразу скрыться после выстрела — этому мешает открытый рельеф.

Кроме того, находясь непосредственно на береговой линии, вы можете просто «напустить» на себя увлёкшегося сбором прибрежного мусора медведя. Тогда мой совет — напускайте его как можно ближе!

На этой охоте надо обращать внимание на следующее обстоятельство — при общем изобилии медведей, в то время как вы скрадываете одного из них, можно не заметить, как в непосредственной близости от вас вылезет ещё один зверь. И, таким образом, вы сами можете стать объектом охоты.

Однажды охота на медведей на Охотском побережье приняла у меня весьма вынужденный характер. Правда, в результате я оказался с хорошим трофеем.

Оператора ГТРК «Магадан» и меня забросили в первых числах июня на попутном вертолёте на заброшенную рыббазу «Сиглан» в 150 километрах к северу от Магадана.

Место было выбрано мной довольно удачно.

База располагалась в эстуарии реки Сиглан, узком заливе шириной километра три и длиной около десяти. Вода из залива во время отлива уходила практически полностью, и по обсохшему дну бродила многочисленнейшая птичья братия. Вдоль залива мне было известно минимум четыре жилых гнезда белоплечих орланов. Неподалёку располагались стоянка древнего человека и большое лежбище нерпы.

А на скалах, прямо в пяти километрах от рыббазы, жили себе снежные бараны и по берегу во множестве бродили медведи.

И одно из самых немаловажных обстоятельств — хотя рыббаза и считалась брошенной, но жил на ней человек, поддерживавший её хозяйство в относительном порядке. Хозяйство было довольно богатое.

Тракторов «Беларусь» — два, тракторов ДТ-75 — один, тракторов С-100 — один, автомобилей ЗИЛ-157 — два, дизель-генераторов — два, одна выброшенная на берег МРС с вполне исправным двигателем и много всего ещё по мелочи.

За это всё добро в Магадане, Владивостоке, Хабаровске и Корее судилось аж пять ООО. Пока же им пользовался один человек— сторож Пётр Косов. Ну и его друзья, при случае.

Мы были друзьями Петра Косова.

Вертолёт взмыл в небо, оставив нас на берегу, мы прошли в дом, где обитал Пётр, — и, чёрт возьми, — при проверке камеры обнаружилось, что она не работает. А запасной у нас не было и не могло быть — и так с великим боем мы забрали единственную камеру с высоким разрешением на колониальной студии, и председатель компании с горечью говорил, что не на что будет снимать губернатора…

Заменить эту камеру или отремонтировать никакой возможности у нас не было. Других авиационных оказий не предвиделось, а тащить дорогущую, в десятки тысяч долларов, штуку в распутицу до города смысла не было никакого. Всё равно чинить её надо было не в Магадане, а в крайнем случае в Германии, если не Японии.

Оставалось только ждать обратного рейса вертушки и наслаждаться идиотизмом деревенской жизни.

От нечего делать я начал ходить по окрестностям.

Почти сразу, на первом же выходе, я обнаружил, что почва под кочкарной тундрой ещё не оттаяла до конца и идти по ней ещё пока не то чтобы комфортно, но, по крайней мере, вполне удовлетворительно.

А за Сигланским заливом высились три замечательных мыса — Павловича, Восточный и Евреинова. Один другого обрывистее, живописнее, краше. С баранами, медведями, древними стоянками и прочим приятным антуражем для бродяги. Подумал я, подумал и решил:

«От мыса Сиглан до мыса Павловича по невысоким, почти лысым сопкам — двадцать километров. От мыса Павловича до мыса Восточный по дороге умеренной степени паршивости — ещё около тридцати. И километров пятнадцать между мысом Восточным и мысом Евреинова. Берега там представляют собой высоченные обрывы, от семидесяти до пятисот-шестисот метров высотой. Пляжей практически нет — обрывы эти уходят прямиком в Охотское море, образуя так называемые непропуски. Так что дорога вдоль берега моря есть только одна — по краю этих обрывов, где практически везде зверями пробита так называемая столбовая тропа».

Такие тропы имеются по всему Тихоокеанскому побережью Дальнего Востока. Мой хороший друг Володя Мосолов, учитывая снежного барана на Камчатке, прошёл по ним практически весь полуостров с севера на юг.

И пришла мне тогда в голову мысль по этим мысам прогуляться. Времени было хоть отбавляй, погода была вполне установившаяся, комар ещё не выплодился, и такой маршрут обещал выглядеть не более чем курортной прогулкой.

Собрал я тогда вещички — бинокль, пуховый спальник, всё те же тушёнку, сгущёнку, хлеб, чай, сахар (на большее даже не стал претендовать), плащ-палатку, тёплую куртку, фотоаппарат, котелок, мелочь всякую. И так как маршрут обещал проходить по исключительно медвежьим местам, покряхтел-покряхтел да и повесил на себя «Вепрь-супер» и три десятиместных магазина.

Для выхода на собственно Сигланский мыс мне надо было обойти километров семь изрезанных берегов залива или дождаться нужного времени и перейти этот же самый залив по отливу в самом узком месте, которое составляло триста метров. Минимальный уровень воды был часа в три дня, я откатал сапоги и пошёл.

Почти сразу же, пройдя по Сигланскому мысу около километра, я натолкнулся на медведицу с тремя медвежатами, собиравшую прошлогоднюю ягоду на тундре. Я был виден издалека, хорошо заметен, и звери вприпрыжку убежали от меня на ближайшую сопку.

Обойдя мыс, я заглянул через перегиб склона в первую бухту, которая называется Малый Воргобьян. Малый он был потому, что вторая бухта, за следующим мысом, называлась Большой Воргобьян и была раза в три больше Малого. Что же такое Воргобьян, я не знаю до сих пор.

Так вот, заглянув в этот пресловутый Воргобьян, я увидел на берегу девять малоподвижных крупных бурых зверей, разбросанных на выброшенных на отливную полосу водорослях в пятистах-шестистах метрах друг от друга.

Первой моей мыслью было: «Да, вот надо же, сивучей сюда занесло!».

Дело в том, что сивучи традиционно в этой части Охотского моря лежали только на островах Матыкиль и Завьялова, на материке их ближайшая залёжка была в Хабаровском крае, на полуострове Лисянского, в 300 километрах к юго-западу.

^{Следы медвежьих раскопок на каменистых пляжах.}

Но тут один из зверей сошёл с прибойной полосы и побрёл в горы, чего ни один сивуч не в состоянии сделать физически.

Тут только я сообразил, что имею дело с массовым выходом медведей на берег.

И дело не в том, что я медведей никогда до этого не видел в природе — по характеру моей работы мне пришлось увидеть их, возможно, больше, чем многим сотрудникам зоопарков, — я просто никогда не наблюдал их, собравшихся в таком количестве, на маленьком отрезке земли. Вернее, не так — однажды довелось мне бывать на знаменитых Катмайских водопадах на Аляске, где с одного места я мог видеть восемнадцать мишек. Но там они вели себя очень активно, всё время бегали вдоль берегов, кидались в воду и ловили рыбу. Здесь же они практически неподвижно стояли на самой границе воды и суши, ковырялись в морских выбросах и лишь иногда неторопливо отходили в сторону метров на пять-десять.

Обычно в это время медведи на берегу моря поедают прячущихся в гальке рачков-бокоплавов, вытаскивают в остатках водорослей запутавшуюся в них рыбёшку, ловят бегающих по мелководью крабиков. Берег моря, особенно с его литоралью, является для них неограниченным источником пищи.

Приглядевшись внимательнее, я увидал ещё троих зверей, медленно бродящих в тундре за линией пляжа.

Посчитав боезапас и решив, что, даже если все медведи в этой бухте единовременно двинутся на меня строем, патронов мне при бережном отношении хватит, я, нисколько не прячась, двинулся по краю сопки над бухтой.

Естественно, медведи, от которых я проходил на расстоянии 200–300 метров, преимущественно вообще не обращали на меня внимания. Максимум — заслышав шаги, поднимали головы, недовольно пыхтели и снова принимались за своё.

Только один раз круглый бурый самец сделал с пятидесяти метров несколько неторопливых шагов в мою сторону, но после этого снова вернулся к морским выбросам. Две медведицы с медвежатами так и вовсе презрительно проигнорировали меня.

Часов около семи вечера я понял, что попал в довольно неудобное положение. По моему плану я собирался заночевать на седловине хребтика прямо над бухтой. Место там было укромное, дров было полно, но прямо по нему проходила столбовая медвежья тропа! И, несмотря на общее благодушие, царившее на берегу, я ни на секунду не забывал, что у медведей сейчас — время гона. Так что спать бы там, во избежание серьёзных неприятностей, мне бы не пришлось.

^{Охотское побережье осенью.}

С грустью пришёл я к решению, что надо идти подальше от этой «медвежьей высыпки», а значит, подниматься по довольно крутому склону на более высокую гряду.

Вечерело.

Несмотря на то что ночи в это время и в этих местах светлые, я всё же решил убраться из самых медвежьих мест пораньше, тем более что по своему опыту хорошо знаю — в сумерках любой зверь (хоть медведь, хоть заяц) начинает себя вести значительно увереннее, чем днём.

А человек — нет.

Другая вещь смущала меня изначально. Наверху могло не оказаться воды, которой я уже потерял довольно много. Привычки таскать с собой флягу у меня не было со времён чукотских экспедиций. А наверху, на охотских хребтах, оказаться в безводье (относительном, конечно) довольно легко.

Но судя по всему, где-то там должны находиться снежники, которые необходимое количество воды для чая дадут.

Как я всё проклял на этом километровом подъёме!

Снизу он выглядел вполне мирно, однако перед самым верхом начал загибаться в обратную сторону, так что последние сто метров я прополз мелкими галсами, почти что на четвереньках.

Вылезши наверх, тем не менее я был удовлетворён полностью.

Вершина сопки представляла собой мелкощебнистое плато с довольно редкими кустами кедрового стланика. На этом плато блестела пара луж, а субстрат издавал очень громкий хруст.

Место для стоянки я выбрал совершенно открытое (благо, царило полное безветрие). До ближайшего стланика (и то мелкого) было около семидесяти метров, от него я натаскал всякого сушняка, развёл костёр, заварил чай и с высоты около 900 метров начал в своё удовольствие рассматривать открывшуюся панораму— залив Сиглан, Сигланский хребет, над которым садилось солнце, линию побережья и мысы, которые уже начинали таять в фиолетовой вечерней мгле.

Отдохнув таким образом, я разложил спальник, положил карабин с патроном в патроннике рядом с собой на щебень и заснул.

Проснулся я где-то глубоко за полночь оттого, что кто-то в двухстах метрах от меня запустил на полный газ лодочный мотор «Вихрь» на холостых оборотах.

Что за чертовщина, решил я, и тут вспомнил, что в двухстах метрах от меня — кедровый стланик, а не река или море.

Двигатель поработал с полминуты, заглох, затем раздалось характерное пыхтенье, шипенье, звонкие хлопки, после чего «Вихрь» завёлся снова.

Тут только я сообразил, что внизу в кустах стланика дерутся медведи.

Вылез я из спальника, оделся, взял в руки карабин, убедился, что на фоне неба я вижу мушку достаточно хорошо, и вновь попытался вздремнуть.

Проклятые звери дрались в стланике до самого рассвета, после чего один из них проследовал мимо меня в сторону материка.

В лучах рассветного солнца была видна на его спине полоса сорванной шкуры сантиметров сорок длиной и сантиметров пятнадцать шириной.

Но день ещё только начинался.

Я собрал рюкзак, попил чаю, заменил магазин (патронов стало десять плюс один) и двинулся вниз по хребту.

Выходя на перевальчик, я обнаружил в щётке кедрового стланика мохнатый горб лося. «Интересно, — подумалось мне, — комар ещё не пошёл, а сохатый на берег подался». И тут я обнаружил, что совсем рядом от этого сохатого из кустов выкатился медведь средних размеров.

«Опять, проклятые», — подумал я.

И тут меня уже во второй раз за сутки осенило — то, что я вижу сохатиным горбом, на самом деле — второй медведь, только очень большой.

«Самец с самкой», — смекнул я.

Тем временем большой медведь полностью вышел из кустов. Звери двигались к морю, перпендикулярно моему движению и, как я рассчитывал, должны были пройти метрах в восьмидесяти от меня.

Я нацепил телевик на фотоаппарат и начал снимать, стараясь на таком расстоянии поймать в кадр обоих зверей. Потом самец потихоньку ушёл за перегиб и, мне показалось, начал спускаться к морю.

Подруга его брела гораздо медленнее, и я полностью сосредоточился на ней, рассчитывая сделать нормальный снимок.

Неожиданно (совсем неожиданно, поверьте!) из кустов рядом раздалось очень характерное пыхтенье: «Пппх-трр!».

Повернувшись, я обнаружил, что самец, оказывается, ни к какому морю не пошёл. Он пробрел потихоньку под гребнем и вылез обратно на мой склон в десяти метрах от меня.

Я уронил фотоаппарат на мох и тут же выстрелил ему над головой из карабина.

Он качнул своё тело вперёд, и я с ним спорить на таком расстоянии не стал — прострелил его наискось через лопатку (он стоял ко мне вполоборота), и он рухнул как подкошенный. Я перебил ему хребет.

Как я намучился с этой тушей!

Солнце шпарило, как в Сахаре, проклятый зверь весил килограммов четыреста, я его ворочал только потому, что он упал на склоне…

И что в итоге — так я шкуру и не унёс.

Не смог физически.

На базу вернулся на следующий день — после вынужденного отстрела настроение идти дальше уже пропало.

На обратной дороге, в бухте Воргобьян, я встретил ещё штук семь медведей.

Такие случаются «медвежьи высыпки» на Дальнем Востоке в период гона…

Глава 18 Осенняя охота на ягодниках и в кедровом стланике.

Другая традиционная охота на бурого медведя в Восточной Сибири проводится также на открытых пространствах, которые заросли невысоким кедровым стлаником, или на обширных ягодниках (см. также главу 4 «Меню нашего героя»). Медведи выходят на эти места во время осенней нажировки. Чаще всего эти высокопродуктивные участки располагаются на речных или приморских террасах, а также в горах — там, где пояс стлаников переходит в горную тундру.

Здесь я хочу сказать, что это отнюдь не значит, что медведей меньше в непролазных высоких зарослях стланика, которые покрывают подножия гор и нижние части склонов. Напротив, там их гораздо больше! Просто в этих местах охотиться на них практически не представляется возможным. Кроме того, один неверный выстрел — и медведь навсегда скроется от вас в зелёной стене хвойных джунглей, и хорошо ещё будет, если вы с ним никогда больше не повстречаетесь.

Наблюдать за тем, как звери выходят на ягодники, лучше всего с какого-нибудь холма или взлобка. Во-первых, такая позиция даёт лучший обзор, а во-вторых — меньше шансов, что зверь понизу схватит струю человеческого запаха.

Северное Приохотье — страна кедрового стланика и ягодников.

На открытых пространствах, заросших голубикой, медведи предпочитают появляться перед самыми сумерками, а то уже и в потёмках. Чаще всего они передвигаются по ягодникам довольно быстро. Это связано с особенностями их питания. Медведь, в отличие от человека, не собирает ягоды по одной. Он берёт своей мордой весь кустик и обсасывает его губами, отправляя в свою утробу все ягоды, вместе с львиной долей листьев и веточек. Естественно, такой способ сбора, а точнее — объедания, гораздо эффективнее того метода, что практикуется людьми. Поэтому медведь очень быстро переходит от одной плодоносящей куртины к другой, беспорядочно меняя направление движения, но при этом стараясь держаться преимущественно против ветра.

Поэтому стрелять медведя на ягодниках приходится с расстояний больше пятидесяти метров, при этом желательно использовать светосильный оптический прицел.

Подходить к медведю на ягодниках нужно полусогнувшись, стараясь двигаться в тот момент, когда его морда опущена к земле, замереть в то время, когда мишка поднимает голову, чтобы прислушаться и оглядеться. Конечно, зрение у медведя никуда не годится, но тем не менее надо стараться, чтобы ваш силуэт не проявлялся на фоне светлого неба или воды — этот зверь хотя и полуслеп, но совсем не глуп! Он помнит, где и как расположены пни и коряги на его выпасе, особенно если он здесь был не один раз. Так что лучше не подниматься выше общего полога кустов. Кроме того, если вас устраивает размер именно этого трофея, то надо быть готовым стрелять в тот момент, когда он задержится на несколько секунд и насторожится.

Охота в кедровом мелколесье в значительной степени похожа на охоту на ягодниках. Так же как и в предыдущем случае, за выходом медведей из густых кустов лучше наблюдать с какого-либо возвышенного места. Но, в отличие от ягодных грив и бровок, куртины кедрача скрывают медведя, стоящего возле его кустов на четвереньках в полный рост. Поэтому охотник наблюдает медведя, лишь когда он время от времени выныривает из-за кустов или пересекает открытые пространства.

Другая проблема заключается в том, что вы неизбежно теряете зверя из виду, сходя со своего наблюдательного пункта.

Сегодня на таких охотах всё чаще и чаще принято использовать наводку с наблюдательного пункта с помощью радиостанции walkie-talkie. Но здесь надо помнить, что слух у медведя гораздо лучше, нежели зрение. И произносимые в микрофон слова, так же как и весьма характерный треск разрядов, невозможно спутать ни с одним природным звуком. Хуже того — эти переговоры слышны на расстояниях свыше ста метров, что даёт зверю возможность насторожиться и, будучи не замеченным стрелком, потихоньку скрыться с опасного места.

^{В такой местности охотник выслеживает пасущегося на стланике медведя.}

Поэтому идти скрадывать медведя, объедающего кусты кедрового стланика, лучше всего, хорошенько уяснив, куда движется зверь, с тем чтобы оказаться на расстоянии выстрела от его маршрута. Здесь, правда, на стороне охотника то обстоятельство, что через кусты стланика с обильным урожаем зверь двигается гораздо медленнее, чем по ягодникам. С другой стороны, он может появиться на расстоянии выстрела совершенно неожиданно и мгновенно кинуться наутёк. Так что при охоте на стланиках надо быть готовым к мгновенному меткому выстрелу по зверю.

Здесь также надо помнить, что в стланике, как более нигде, нежелательно оставлять способного к передвижению подранка.

Его добор в зарослях может превратиться в серьёзную проблему, чреватую смертельной опасностью.

Спустившись в кусты, где, не торопясь, жирует крупный медведь, охотник весь превращается в зрение и слух. Он обращает внимание буквально на всё — на крики взлетающих птиц, на выскочившего из-под кустов бурундука, на «кукнувшего» в вышине ворона, на подрагивающие вершинки кустов. Обходя стланиковые куртины, вы в любой момент рискуете столкнуться с медведем нос к носу — и тогда судьбу вашей охоты решат только мгновенная реакция и выстрел.

При этом медведь не оставляет вам особой форы по времени — как бы то ни было, он двигается быстро и довольно скоро уходит из радиуса действия скрадывающего охотника. Так что действовать при этой охоте надлежит тихо, осторожно и… быстро.

Охота на стланике подразумевает довольно специфическую местность, которая обеспечивает хороший обзор и лёгкую доступность любой точки на обозреваемом пространстве. Ну и, естественно, необходимо, чтобы в районе охоты был в это время хороший урожай шишек. Дело в том, что стланик (как, собственно говоря, и кедр) плодоносит не каждый год, да и в годы обильного урожая шишка плодоносит далеко не везде. Так что, отправляясь на охоту в кедрачи, нужно абсолютно точно знать, уродился ли орех именно в этом месте.

Но когда орех уродился или же, что лучше всего, вас угораздило попасть на плодоносное плато среди всеобщего неурожая — вот тут результат может превзойти все ожидания.

Вертолёт забросил нас с венгерским охотником Габором на вершины Сигланского хребта, в восьмидесяти километрах от Магадана. С собой у нас были маленькая палатка «Лотос», спальные мешки и минимум провианта. Базовый лагерь нашей охотничьей экспедиции располагался в двадцати километрах от места нашей высадки, и мы планировали, добыв трофеи, выбираться туда пешком. Конечно, для трофейной охоты с участием иностранца расстояние было несколько великовато, но Габор был сам лесником, владельцем охотничьих угодий и в придачу на редкость здоровым малым. А именно на высотах более километра начиналась горная тундра, на границе которой осенняя охота на стланике наиболее эффективна. Кроме того, там было довольно много шансов повстречать на скальниках снежного барана — заветной мечты всех охотников за трофеями на северо-востоке Сибири.

^{Медведь в мелком стланике — идеальная мишень.}

При этом моя хитрость заключалась вот в чём — несмотря на то, что в случае успеха нам придётся нести изрядный груз, весь маршрут будет вести нас «под гору». А если нашим коллегам захочется попытать счастья на соседних высотах, то им придётся тащиться сперва туда, а потом обратно.

Переночевав в палатке, мы со всем нашим скарбом, уложенным в рюкзаки, поднялись на господствующую высоту, с которой открывался вид где-то на двадцать пять квадратных километров горной тундры, гольцов, морен, ледниковых озёр и отдельных кустов кедрового стланика. Небо над всей этой страной стояло высокое и блёклое, как обычно бывает оно на Севере.

Первого медведя я заметил в трёх километрах от нас — словно чёрный таракан он ползал среди кустов, то появляясь, то вновь исчезая в складках местности. Я показал его Габору, но при этом отрицательно покачал головой — с моей точки зрения, он не тянул на трофейный экземпляр. Через двадцать минут недалеко от нас вылезла медведица с двумя изрядно подросшими медвежатами-второгодками. Медведица была маленькая, а медвежата большие, и поэтому, кто из них кто, можно было понять, только наблюдая за тем, как мамаша раздаёт тумаки своим подросшим отпрыскам. Несмотря на то что дети были ростом уже с медведицу, они забивались от её шлепков в кустарник и громко хныкали.

Мы с Габором до такой степени увлеклись наблюдением за этой семейкой, что не сразу заметили в семистах метрах от нас искомого зверя — крупного тёмно-бурого медведя, который, не торопясь, бродил от куста к кусту, нагибал лапами ветви и ртом собирал с них шишки. Габор так и впился в него взглядом, но я не решался кивнуть, потому что пытался как можно точнее засечь местоположение зверя.

Ситуация несколько усложнялась тем, что Габор разговаривал только по-венгерски, который не был похож ни на один из известных мне языков. Но я несколько раз энергично указал, что мы сейчас начнём спускаться по куруму и ему следует держаться поближе ко мне.

Конечно, оптимальным вариантом было бы, если б я остался наверху, а гость попытался бы скрасть медведя среди кустов. Но идеология трофейной охоты очень жёстко оговаривает, что проводник должен всегда находиться рядом с клиентом.

Естественно, спустившись вниз, мы мгновенно потеряли зверя из виду. При этом общая видимость ограничилась сотней метров, которая в прогалах увеличивалась до двухсот.

Я указал Габору, что надо взять винтовку (а у него был Biaser R93 под патрон 300 Winchester Magnum) в руки и взвести шибер. Одновременно ему надлежало выдвинуться чуть впереди меня.

Сам я снял с плеча мой «Вепрь-супер» и также приготовился к выстрелу.

И мы едва медведя не пропустили!

Он выскочил в двадцати метрах от нас, с другой стороны большого стланикового куста, и опрометью кинулся наутёк.

Габор мгновенно выстрелил — я ещё успел отметить, что он прекрасно стреляет из винтовки навскидку, что, признаться, редкость для большинства гостей, — медведь «харкнул», как они обычно делают это, словив пулю, и исчез в кустах в двухстах метрах от нас. Раздался треск, и всё стихло.

Я показал Габору жестами, что а) надо немедленно дополнить магазин патроном и б) переместиться позади меня. По звуку попавшей пули, рявканью медведя и его положению в момент выстрела было ясно, что ранен он тяжело и поэтому скорее всего сейчас попытается свести с нами счёты.

Я решил, что пока кусты не сомкнутся, Габор будет сопровождать меня замыкающим, а если придётся лезть в стланик всерьёз, то надо будет отвести его подальше, разбить, не торопясь, лагерь, приготовить обед, а затем в одиночку начать преследование.

Но пока я строил планы, впереди, в русле ручья, заросшем ольхой, раздалось рычание, и медведь попытался выскочить на нас с расстояния в тридцать метров. Я говорю «попытался», потому что таз у него был повреждён пулей и он выбежал вперёд на одних передних лапах — вполне шустро, но недостаточно для того, чтобы увернуться от второй пули.

Так вот — Габор прострелил медведя из своей сверхмощной винтовки через круп почти до грудины вдоль туловища. Пуля на своём пути разбила почки, печень, повредила тазовую кость и лёгкие. И тем не менее, если бы не повреждённый таз, медведь с такими ранениями мог уйти весьма далеко и у нас было много шансов его потерять, ибо входное отверстие пули под этот патрон даёт не больше крови, чем дырка от СКСа.

Длина медведя от кончика носа до кончика хвоста была два метра пятьдесят пять сантиметров.

Глава 19 Охота на приваде.

Охота на медведя на приваде, т. е. возле мест искусственной прикормки, также является традиционной российской медвежьей охотой.

Я немного коснулся особенностей этой охоты, когда говорил об охоте на медведя с лабаза. Но на территории Восточной Сибири охота на приваде довольно разнообразна и строительства лабазов, как правило, не предусматривает. Охотник скрадывает медведя возле привады с подхода, а если и устраивает возле неё засидку, то обычно располагает её на земле, на склоне холма или на бровке берега — так, чтобы находиться чуть выше предполагаемой мишени.

Дневной подход к приваде обусловлен обычно нежеланием охотника стрелять в темноте. В большинстве случаев, должен сказать, практика стрельбы в сумерках, если человек не подстрахован фарой «Кабан» или прицелом ночного видения, заканчивается ранением зверя. А подранка потом предстоит добирать, и не всегда этим занимается сам стрелок…

Поэтому привада обычно выкладывается довольно специфическим образом. Она помещается возле отдельно стоящей куртины кустов, с тем чтобы до ближайшей чащобы было не менее двухсот метров. Привадой могут служить павший олень, лось, сивуч, какая-либо домашняя скотина или закатанная в бочку или алюминиевую флягу прошлогодняя тухлая рыба (такая пахучая приманка называется попросту «вонючкой»). Для подготовки привады действует несколько очень простых правил — привада должна быть большая, она должна вонять, и её должно быть очень затруднительно сдвинуть с места. Последнее обычно обеспечивается тем, что туша или ёмкость привязывается к каким-нибудь корням капроновым фалом или стальным тросом.

Дело в том, что медведь, при своей титанической силе, способен переместить в мало-мальски удобное для себя место (а таковым он почитает любое место, где он будет в момент обеда полностью укрыт от посторонних глаз) зверя ЛЮБЫХ РЕАЛЬНЫХ РАЗМЕРОВ — т. е. кого угодно, за исключением крупного колымского лося, моржа или кита.

Выкладке собственно привады предшествует ещё и прикормка.

В качестве прикормки выступают или мешки с потрохами, или куски мяса морского зверя, или просто кучи рыбы, которые выбрасываются на месте будущей привады. Они должны заставить зверя обратить внимание на это место и побудить его проверять этот район при каждом обходе его индивидуального участка.

Когда становится понятно, что зверь всерьёз заинтересовался постоянно подновляемой прикормкой и поселился поблизости, тогда и наступает очередь собственно привады.

Привада доставляется на место с помощью снегохода, грузовика, трактора или вельбота. Иногда охотник загоняет какую-нибудь крупную скотину, например лося, и убивает его прямо на необходимом месте.

Когда медведь начинает посещать приваду ежедневно, тогда охотник и предпринимает попытку с ним покончить.

Самым гарантированным способом добыть зверя на приваде считается всё-таки засидка. Она устраивается в нескольких десятках метров от привады — от десяти до пятидесяти, но никак не дальше. Засидка организуется так, чтобы под прицелом была не только приманка, но и ближние подходы к ней. Опытные охотники даже выкладывают приманку на фоне чего-нибудь светлого — очищенных древесных стволов, а лучше всего — снежника. На этом фоне силуэт подошедшего зверя хорошо прорисовывается и даёт возможность выстрелить.

Охотнику надо помнить, что выходящий к приваде медведь, если он знает, что его подкарауливают, мгновенно становится одним из самых бесшумных животных мира.

Была осень на реке Убиенке, притоке реки Анадырь, что на Чукотке. Отец мой, Арсений Васильевич, отстрелял лося прямо на берегу реки и на обширном песчаном приплёске оставил лосиные потроха. Место это было недалеко от экспедиционного лагеря, и его можно было проверять каждый день на случай, если туда повадится ходить медведь.

Медведь действительно появился там спустя несколько дней.

Отец выбрал вечер, взял девятимиллиметровый карабин «Медведь» и сделал засаду на противоположном берегу речки, где-то в восьмидесяти метрах от привады.

Место для засады он выбрал в исключительно густом тальнике, расстояния между стволами кустов были сантиметров около десяти. К тому же куртина эта простиралась метров на пятьдесят в радиусе от засидки.

Поместив себя, таким образом, в деревянную клетку, он затаился и стал ждать прихода зверя.

Смеркалось. Как бывает обычно на Севере, перед самым закатом солнца всё стихло до стеклянно-звенящего молчания. Уже позже оно начнёт нарушаться криками птиц, устраивающимися на ночлег, шуршанием полёвок в траве и плеском рыбы на перекатах.

Ничего не происходило.

Когда отец полуобернулся (он клянётся, что его что-то заставило это сделать — не шорох и не треск), то увидел медведя в десяти метрах от себя, напряжённо вглядывающегося в человека.

До сих пор он не понимает, как зверь мог совершенно бесшумно преодолеть всё это хитросплетение сучьев, не издав при этом ни единого звука.

Естественно, когда отец бросил на него взгляд, топтыгин развернулся и бросился наутёк, круша всё на своём пути, словно автомобиль, свернувший на обочину в парковые насаждения.

Ожидание зверя на приваде похоже на то, что испытываешь при охоте на нерестилищах, поэтому я на самом процессе подкарауливания останавливаться не буду.

Охота на приваде «с подхода», с моей точки зрения, даже более интересна, чем охота из засидки. В ней сочетается как активный, так и выжидательный элемент.

Охотник удостоверяется, что медведь устраивается на отдых в непосредственной близости от привады. После чего устраивается на месте с хорошим обзором и пытается определить место его отдыха. Затем подходит к нему, держа под наблюдением возможные пути отхода и готовый к мгновенному быстрому выстрелу.

Чаще всего медведь встаёт с лёжки и старается незаметно скрыться. В случае если стрелок правильно определил место его отдыха, он видит его две-три секунды во время подъёма. Этого и должно хватить ему для того, чтобы послать пулю.

Другой случай очень интересной охоты на приваде с подхода произошёл там же, на реке Убиенке.

Трудно сказать, по каким причинам, но на одном из поворотов этой реки, в густых кустах на берегу, сдох огромный лось. Сдох он совершенно сам по себе, видимо, от какой-то неизвестной миру лосиной болячки, потому что мы ежедневно проезжали через это место на двух снегоходах и не встречали следов ни волков, ни медведей — единственных хищников, способных при определённых обстоятельствах справиться с этим великаном. Мы оглядели закоченевший за ночь труп, решили, что с места его не стронет никакая земная сила, и оставили лося на месте.

Должен сказать, что труп крупного зверя на Севере становится центром притяжения почти всего хищного и трупоядного населения в радиусе нескольких километров. Мы ежедневно проезжали мимо, и так же ежедневно встречали убегающих от него росомах, лисиц, вспугивали орланов…

А затем наступила распутица…

Мы перестали ездить на снегоходе, но мысль о том, что на эту приваду может прийти медведь, никому не давала покоя.

Мой товарищ сделал попытку посетить это место в какой-то из тёплых дней, но намокшие лыжи не выдержали тяжести его тела, сломались, и он с трудом вернулся обратно.

А потом (1 июня — я даже запомнил это число!) ударили заморозки.

Мы оседлали наших механических коньков-горбунков и поехали к приваде. К самому лосю мы подъезжать не стали, а остановились где-то в километре от него. Мой товарищ снова надел лыжи и двинулся по насту. Я остался ждать возле снегохода.

Вообще, во всех наставлениях категорически не рекомендуется охотиться на медведя в одиночку. Но мой опыт, опыт очень многих восточно-сибирских и дальневосточных охотников говорит о том, что одиночная охота на этого зверя (как и на подавляющее большинство других) — самая эффективная. Просто один человек, во-первых, производит вдвое меньше шума, нежели двое, и, во-вторых, один человек в принципе более эффективен, когда ему не надо считаться с кем-то ещё.

Итак, я остался ждать возле «Бурана».

Неожиданно я услышал окрик, сразу за ним выстрел, а следом за ним — ещё два.

Когда компаньон вернулся, он рассказал следующее. Вышел он не сразу на приваду, а на обтаявшую кромку берега в двухстах метрах от места упокоения сохатого. Там он снял лыжи и пошёл по оттаявшей прошлогодней траве, т. е. абсолютно тихо.

Неожиданно метрах в сорока от себя в кустах он заметил торчащие вверх конечности.

Первая его мысль была — вот же медведь, скотина, тушу утащить не утащил, а перевернул!

Затем он снял с плеча карабин с оптическим прицелом и взглянул на тушу. И, к своему изумлению, увидел, что лапы-то — с когтями!

Следующая мысль у него была — это отчего ж это сохатый мог откинуть копыта, что и поевший его медведь тоже сдох?

Не отнимая от плеча карабина, он на всякий случай крикнул.

Лапы исчезли, и вместо них тут же появилась голова размером с днище от бочки из-под бензина.

Медведь просто отдыхал, грея пузо на солнце.

Дело решил один выстрел в шею, перебивший позвоночник.

Это был самый крупный медведь, которого мне довелось видеть, — его длина (не шкуры) составляла два метра девяносто сантиметров.

Трофейные гиды Камчатки сняли бы с него шкуру как с трёх с половиной метрового…

Глава 20 Вертолётные охоты олимпийцев.

Перед Московской Олимпиадой 1980 года на Дальнем Востоке проводилась широкомасштабная акция по добыче медведей с вертолёта. Таким образом московские власти хотели обеспечить национальным деликатесом рестораны и столовые столицы Олимпийских игр. Представляете — шашлык из мяса эмблемы Олимпиады-80!

Этот отстрел на территории Магаданской, Камчатской и Сахалинской областей в «порядке исключения» проводился с использованием вертолётов. Так была узаконена практика браконьерского отстрела медведей с воздуха. Но только она могла дать мгновенный результат в массовой добыче такого опасного и трудоёмкого в добывании зверя. Справедливости ради стоит сказать, что в Магаданской области этот вид охоты практиковался только в 1980 году, но не из особой любви к природе вообще и к бурым медведям в частности, а просто из-за нерентабельности этого вида убийства. Дело в том, что в весеннем Приохотье снега не очень много, и случайно замеченный на снегу медведь успевал скрыться в оттаявших кустах стланика.

На Камчатке, где снежный покров гораздо мощнее, чем в Магаданской области, и медведю некуда деться от вертолёта на обширных снеговых полях, этот способ, напротив, прижился и в течение десяти лет разрешался, как всегда, в порядке исключения.

А затем…

Затем наступил 1991 год и всё, что за ним последовало… Охотничьи туры для иностранцев, визиты «очень важных», «очень-очень важных» и прочих персон на Дальний Восток России превратились из исключительных мероприятий в элементы повседневной жизни. И вертолётные охоты стали чуть ли не неотъемлемой их частью.

^{МИ-8 — основной вертолёт постсоветского пространства.}

Волей-неволей мне пришлось присутствовать на нескольких таких охотах для персон из категории «ну очень важных».

Впечатления?

Да самое главное из них — удивительно, что сам жив остался.

Посидев в вертолёте, на борту которого гуляет «по-сизому» такой вот VIP, удивляешься, что случаи, подобные недавним вертолётным катастрофам с известными всей стране персонами, происходят ещё довольно редко.

Когда ничего не соображающий правительственный чиновник сидит в салоне МИ-8 с заряженным Blaser R93, со взведённым шибером, патроном, досланным в ствол, а ствол уставлен в потолок, где над нашими головами находятся редуктор и ротор, меня бросало в дрожь гораздо сильнее, чем при ежесекундном ожидании медвежьей атаки в кустах кедрового стланика. Любые попытки деликатно повлиять на ситуацию (в смысле — изъять оружие или хотя бы спустить шибер) решительно пресекаются вооружённой охраной («К кому лезешь, паскуда, не видишь, что человек отдыхает»), а «человек», возбуждённый неожиданно свалившейся на него свободой, открывает вдруг блистер и с идиотским хохотом наугад начинает палить в сопки, тайгу и просто Охотское море…

При этом должен заметить, что, в любом случае, эти люди с вертолёта стрелять не умели.

На самом деле это занятие, как и любое другое, требует определённых специфических навыков, освещать которые не входит в задачи этой книги. Но, должен заметить, во всех известных мне браконьерских экипажах за стрельбу с воздуха всегда отвечал один и тот же «специально обученный человек» — бортмеханик, т. е. человек, ответственный за техническую безопасность полётов.

Должен сказать, что первыми спохватились, как всегда, иностранные правоохранительные органы. Естественно, людям свойственно хвастаться и «закладывать» друг друга. В результате этих перекрёстных доносов и хвастовства у американского Департамента дикой природы уже в 1994 году был на руках изрядный список охотничьих компаний, которые устраивали охоты с воздуха для американских граждан. Было сделано несколько попыток привлечь к ответственности стрелявших с вертолёта людей. Естественно, безрезультатно…

Однако вертолётные охоты именно на медведя (я не говорю о снежном баране и колымском или камчатском лосе) потихоньку потеряли свою былую интенсивность. Дело здесь, прежде всего, в высокой обучаемости этих зверей. Крупные самцы — те, что составляют основную долю трофеев, — просто научились вести себя при звуке вертолётных двигателей с осторожностью афганских партизан.

^{Вертолет МИ-4 — основная «боевая машина» советских геофизиков и геодезистов до начала 1980-х годов.}

Это ведь только человеку, никогда не сталкивавшемуся с дикими животными с птичьего полёта, кажется, что нет ничего проще охоты с воздуха.

Дело в том, что крупный медведь (а трофейный размер медведя начинается с общей длины зверя в 210 сантиметров, т. е. 7 футов) потому и крупный, что дожил до своего возраста и смог достигнуть своих размеров. А значит, он совсем не дурак. Поэтому во время вертолётных облётов на глаза чаще всего попадаются мелкие звери или самки с детёнышами. Крупные же самцы стремятся скрыться в россыпях камней, в зарослях стланика, в лесу. Чаще всего для того, чтобы остаться незамеченным, зверю просто достаточно не шевелиться.

Я вспоминаю, как один из ветеранов вертолётных охот в Магаданской области потратил 11 лётных часов, облетая самые известные ему «медвежьи» места. И не встретил ни одного зверя, имевшего приемлемые трофейные параметры. Одновременно с ним я проводил «пеший» тур для четырёх охотников в этом же районе. И мы, без особых приключений, добыли четырёх крупных самцов от 210 до 260 сантиметров длиной.

Глава 21 Медведь: как стрелять в него на охоте.

Как стрелять на охоте медведей — вопрос относительно несложный, но тем не менее довольно дискуссионный.

Многие охотники говорят о стрельбе по лопаткам, в переднюю часть груди, мой знакомый юкагир Миша Гунченко, один из лучших известных мне охотников, принципиально стрелял их только в голову…

Словом, считается, что вариантов здесь довольно много.

У меня на этот счёт есть устоявшееся и очень твёрдое мнение: единственный выстрел, который вызывает мгновенную и стопроцентную гибель зверя, — это поражение передней трети позвоночника и головного мозга.

Должен сказать, что во всей обитаемой вселенной найдётся не более пяти вещей, в которых я был бы уверен так же твёрдо, как в этой.

В то же время выстрел в голову медведя в охотничьей практике считается одним из самых… не неверных, а сомнительных, что ли…

Дело в том, что медвежья голова — это не только череп и заключённый в нём мозг. Это и вытянутое вперёд рыло, и мощные скуловые мышцы, образующие так называемые щёки, и так называемый саггитальный гребень, который растёт сверху черепа и к которому скуловые мышцы крепятся, и гортань, и висящая под гортанью кожистая складка… иными словами, общая площадь области надёжного поражения на медвежьей башке равна площади прямоугольника размером двадцать сантиметров на пятнадцать.

Очень наглядный случай, связанный со стрельбой медведя по голове, произошёл в Южном Сихотэ-Алине.

Гражданин В. шёл по старому лесовозному волоку, имея при себе традиционный трёхлинейный карабин. Дорога, которой давно уже не пользовались и которая поэтому преизрядно подзаросла мелким ивовым подлеском, шла вверх по склону, изгибалась. Неожиданно за поворотом В. увидел огромного бурого медведя, шедшего ему навстречу. Расстояние до медведя было около пятнадцати метров. Медведь, совершенно не колеблясь, сразу кинулся вперёд. У В. хватило времени только на то, чтобы снять винтовку с плеча, дёрнуть затвор и выстрелить зверю в голову. После чего он (В., а не медведь) развернулся, опрометью бросился к ближайшему дереву и заскочил на него.

С дерева В. увидел, что медведя на тропе нет. В кустах что-то шевелилось, трещало, пыхтело, затем стихло.

В. просидел на дереве до утра — он был абсолютно уверен, что попал в зверя с пяти метров. Утром к этому месту подошёл обходчик. Вместе они вернулись в деревню, взяли двух собак и пошли по следу.

На месте попадания они обнаружили несколько сгустков крови и обломанный зуб.

Пройдя по следу метров тридцать, они нашли лёжку медведя — крови на ней было немного, потом с собаками они протропили его около километра, после чего потеряли.

Предполагается, что В. попал ему в голову, в конец морды. Видимо, она разворотила зверю рыло (пуля была полуоболочечной), «сыграла» в сторону и «ушла» или вообще «за корпус», или по неубойным местам.

После чего медведь ещё подождал некоторое время В. под деревом, потом ему это занятие надоело (или он услыхал приближающегося обходчика) и он ушёл.

Это очень наглядная иллюстрация на тему, как даже при всех на первый взгляд идеальных составляющих может повернуться ситуация на охоте. Оружие — кавалерийский карабин, в мощности которого на коротких расстояниях никто не сомневается. Дистанция стрельбы — пять метров. Попадание — в голову… И в итоге? Подранок, который ушёл за несколько километров. Кстати, впоследствии этот медведь пропал — как предположил охотовед, видимо, умер от заражения крови или от невозможности принимать пишу.

^{Зона гарантированного поражения при выстреле навстречу («в штык») из гладкоствольного оружия.}

Это столкновение на первый взгляд можно отнести к неспровоцированным. Анализируя его более подробно, мы приходим к выводу, что состоялось оно: а) во время гона, когда звери наиболее агрессивны; б) медведь был застигнут врасплох, так же как и человек; в) это был самец огромных размеров — ширина мозоли передней лапы девятнадцать сантиметров, что соответствует примерно четырёмстам килограммам веса. Такие звери чувствуют себя в тайге смелее всех и при неожиданных встречах предпочитают переходить в нападение.

Опытные медвежьи охотники считают одним из лучших выстрелов по медведю выстрел «повдоль» — когда медведь стоит «в штык» или задом к охотнику. Дело в том, что по законам физики разброс у нарезного оружия имеет в основном вертикальное направление, а позвоночник при этом ракурсе тоже вытянут вдоль. А так как столб позвоночника имеет ширину около пятнадцати сантиметров, то при таком выстреле площадь поражения центральной нервной системы относительно велика.

Но если вы даже и не попадёте по позвоночнику, пуля из мощного нарезного оружия, пробивая зверя вдоль, проходит через печень, лёгкие и другие весьма важные органы — так что такое попадание довольно часто оказывается смертельным.

Выстрел, при котором у медведя повреждается тазовая кость, тоже, без сомнения, следует признать за очень удачный. На современном охотничьем жаргоне это называется «перебить кардан», а в эпоху карет и дилижансов называлось «вышибить ось». На самом деле эффект получается очень похожий — зверь мгновенно оседает на задние лапы и бегает на передних, волоча заднюю часть туловища за собой. Раненный таким образом медведь, правда, тоже представляет собой определённую опасность — на передних лапах он бегает достаточно быстро, а бьёт ими с быстротой атакующей кобры. Но в большинстве случаев добить его не представляет особого труда.

Но в мире ничто не совершенно! Существует такой вид попаданий, который на первый взгляд выглядит верхом эффективности. В результате медведь отделывается незначительным ранением и испугом, а охотник теряет добычу и, в случае если медведь переходит в атаку, — голову. Я говорю о попадании по остистым отросткам позвоночника.

Дело в том, что позвоночный столб представляет собой систему позвонков, в которую заключён спинной мозг и из которой в три стороны торчат концы. Те, что подлиннее и направлены по бокам и вниз, называются рёбрами, а те, что торчат вверх и покороче, — остистыми отростками. Именно эти остистые отростки и поддерживают так называемый горб зверя — участок корпуса, к которому прикреплены лопатки. Попадание по остистым отросткам, вернее его первичный эффект, выглядит совершенно потрясающе: огромный зверь мгновенно падает, как ковёр, будто, по меткому выражению одного из охотников, «из-под него землю выдернули». Но эффект этот длится считанные секунды, а затем зверь вскакивает и удирает (или нападает) как ни в чём не бывало.

^{Зона гарантированного поражения при выстреле навстречу в другом ракурсе из нарезного оружия.}

Просто от удара по остистым отросткам шок передаётся на спинной мозг, и зверь теряет возможность двигаться — его парализует. Но шок этот через одну-три секунды проходит, а сама рана в мускульной ткани не представляет ничего серьёзного.

Смертельны ранения «по брюху» — зверь в конечном итоге умирает от перитонита. Такие раны обычно получаются при стрельбе по бегущему зверю, когда охотник запаздывает с прицелом.

Выстрел в район диафрагмы чаще всего смертелен, но, прежде чем погибнуть, зверь способен пробежать или пройти значительное расстояние. Но смерть в этом случае наступает быстрее, чем если пуля пройдёт по кишкам или желудку, — медведь умирает на расстоянии двух-трёх километров, в то время как зверь, стрелянный «по брюху», может уйти за десять и более километров.

^{Зона гарантированного поражения при выстреле по медведю с опущенной головой.}

Существует такой очень распространённый выстрел, как выстрел «по лопаткам».

Про него я должен сказать следующее. К сожалению, такой выстрел в 70 процентах случаев не задевает те внутренние органы, попадание по которым обеспечивает смерть животного на расстоянии ста — ста пятидесяти метров. Практика показывает, что медведь с пробитыми лёгкими уходит… Да бог его знает, как далеко он уходит, я даже иногда допускаю, несмотря на возможные дружные протесты охотничьей общественности, что и выживает. Повреждения самих лопаточных костей тоже, как правило, не сказываются на возможности зверя с максимальной скоростью уйти с места выстрела. С пробитыми лопатками зверь несётся с той же скоростью, что и будучи цел. Я полагаю, дело здесь в том, что пуля лопаточные кости не ломает или дробит, а именно пробивает, так что своих функциональных качеств они не теряют.

^{Зона гарантированного поражения при выстреле по медведю, стоящему столбиком сбоку.}

Особо мне хочется сказать про очень распространённые выстрелы «сверху вниз» — с лабаза, с берега, со склона горы. Позицию «добыча внизу» любой хищник (человек в том числе) выбирает практически автоматически. Это прицеливание несколько специфично и требует определённого опыта. Сердце у четвероногого зверя находится в нижней трети туловища, поэтому повреждения сердца при стрельбе сверху довольно маловероятны, особенно если учесть, что оно невелико по размерам. Другой важный орган, поражение которого вызывает мгновенную смерть, — это позвоночный столб. При ракурсе «несколько сверху» угадать его размещение на туше довольно сложно. Таким образом, и получается классический «грудной подранок» — битый по грудной клетке медведь с пробитыми лёгкими, который уходит от места выстрела на километр и более. Ракурс заманчивый, но рискованный.

^{Зона гарантированного поражения при выстреле по медведю, стоящему боком.}

Один из лучших выстрелов по идущему или стоящему зверю — выстрел наискось, вполоборота, при точке прицеливания по грудному бугру. Надо помнить, что здесь лучше прицел несколько занизить — больше шансов зацепить сердце. Но даже битый по сердцу зверь может успеть пробежать расстояние, достаточное для того, чтобы снять с вас скальп. Или голову.

Во время охоты мой отец однажды столкнулся со случаем, когда медведь, у которого было пробито сердце, пробежал ещё сто пятьдесят метров, покуда не издох. Произошло это в среднем течении Анадыря в осеннее время.

Отец вместе с лаборантом собрались посетить место отстрела лося в надежде застать там медведя. Останки сохатого лежали в ста метрах от берега. Между привадой и рекой находились невысокие — метра в два — густые заросли ивняка. Когда люди подошли к краю этого живого бордюра, над метёлками ивовой поросли возникла голова крупного медведя, поднявшегося на задние лапы. Опасаясь, что зверь испугается и убежит, отец выстрелил сквозь кусты по его корпусу.

Впоследствии оказалось, что полнооболочечная пуля от армейского патрона, заряженного в немецкую трёхстволку, «сыграла» об ветки и никуда не попала. Но в следующие секунды людям показалось, что это совсем не так.

Медведь опустился на четыре лапы и кинулся вперёд, на вспышку выстрела, издавая при каждом скачке отрывистое глухое рявканье. Видно было, что мускулистый корпус зверя прорывается сквозь кустарник, словно торпедный катер сквозь волны морского прибоя.

Выскочив на опушку, медведь, уже в пятнадцати метрах от поджидавших его людей, вновь поднялся на дыбы. Видимо, он хотел сориентироваться получше, но эта остановка отразилась на его судьбе роковым образом. Отец всадил ему пулю в середину груди, и медведь, развернувшись на месте, кинулся бежать в обратную сторону.

Уже смеркалось, и отец не решился преследовать раненого зверя. На следующий день он вернулся и прошёл по следам целых сто пятьдесят метров, прежде чем наткнулся на труп. Медведь был мёртв, пуля пробила ему сердце.

Поэтому полную остановку зверя может гарантировать лишь попадание в органы центральной нервной системы — головной мозг и спинной хребет. Но так как убойная площадь этих органов очень невелика — например, площадь эффективного поражения головы составляет менее 30 процентов её общей площади и на практике не превышает площади тела летящей утки (а мало кто может похвастаться проверенной способностью стрелять уток пулей влёт), то по традиции наилучшим выстрелом в нападающего зверя считается выстрел по грудной клетке зверя — по «коробке».

Здесь надо учитывать, что стрельба по атакующему зверю очень трудна, так как медведь нападает обычно с короткого расстояния, при этом летит скачками со скоростью брошенного футбольного мяча. Это чисто технические трудности, возникающие при стрельбе, но кроме них есть ещё и другие. Медведь бросается вперёд, полностью используя внезапность, психологически подавляя противника рёвом и устрашающим видом. За считанные секунды необходимо прийти в себя и точно выстрелить по быстро надвигающемуся чудовищу.

Выстрелом в грудь зверя вы в большинстве случаев достигаете главного: задерживаете, пусть даже на секунды, его на месте. Это происходит из-за того, что удар пули 12-го калибра или трёхлинейной винтовки можно сравнить с ударом молота весом в триста килограммов. Вдобавок, попадая в центр (или рядом с центром) «коробки», вы повреждаете и разрушаете важнейшие жизненные органы — лёгкие, сердце, артерии, расположенные все недалеко друг от друга, а при некотором везении и позвоночник.

^{Оранжевое пятно — точка попадания. Белое пятно — точка прицеливания.}

Правда, если пуля не нанесла зверю рану, от которой он скончается через несколько секунд, то, безусловно, медведь попытается подняться и свести с вами счёты. Тогда в запасе у стрелка имеются одна-три секунды для следующего выстрела. Что тоже отнюдь не плохо.

Если после первого выстрела зверь неподвижно застыл, хорошему стрелку можно порекомендовать сделать следующий выстрел в голову или шею: они гарантируют мгновенную смерть. Если же стрелок не до конца уверен в себе, то следующую пулю ему стоит направить туда же, куда и первую, — в середину грудной клетки. Не боясь показаться нудным, я повторю, что при первой же малейшей возможности надо сразу же перезарядить оружие. Чем больше патронов в ваших стволах и магазине, тем выше ваш шанс! Кашу маслом не испортишь!

Если раненый медведь попытается подняться, стреляйте немедленно! Основная задача стрелка — не дать раненому зверю сойти с места. Патронов здесь жалеть не стоит! Экономия может обернуться вашим увечьем!

Прежде чем подойти к подстреленному медведю, проверьте, точно ли он убит. Тело мёртвого зверя должно быть расслабленным, уши подняты. Подходить к зверю надлежит сзади, лучше произвести контрольный выстрел посередине шеи и перебить позвоночник.

На основе здравого смысла, некоторого знания повадок зверя и чужих (да и собственных) ошибок можно составить краткие Правила техники безопасности при охоте на бурого медведя.

1. Первое правило гласит: лучший способ избежать нападения медведя на охоте — это не стрелять в него.

2. Безопаснее всего стрелять в медведя, который с самого начала тебя не видит.

3. Стрелять в медведя лучше всего с возможно ближайшего расстояния — это гарантия того, что ваш выстрел будет точен и пуля ударит медведя с максимальной энергией. Независимо от того, какое оружие в ваших руках — дробовик или винтовка.

4. Максимальная дистанция стрельбы в медведя из наиболее мощного оружия не должна превышать двухсот метров.

5. Выцеливать зверя следует таким образом, чтобы убить его наповал.

6. Лучше не стрелять по зверю в таких местах, где он после первого выстрела может исчезнуть: в кустах и около них, на гребнях сопок, в сильно пересечённой местности. Вообще, местность, на которой стреляют в медведя, должна быть по возможности более открытой: чтобы можно было всегда сделать, по крайней мере, ещё один выстрел.

7. При охоте в горах не стоит стрелять в зверя непосредственно на одной линии над и под ним. Спугнутый, а также легкораненый медведь, как правило, уходит наверх, по самому крутому склону и к самой высокой вершине. А получивший тяжёлую рану — скатывается вниз с огромной скоростью, так что никому не рекомендую оказаться у него на пути.

8. Подходить к убитому зверю следует с осторожностью: желательно контрольным выстрелом перебить шейные позвонки.

Ещё раз повторю, что бурый медведь, безусловно, является самым опасным зверем наших краёв, и при охоте на него требуется соблюдать исключительное хладнокровие, иметь быструю реакцию и хорошую физическую подготовку. На этом основании следует запретить выдачу лицензий людям случайным, не имеющим должного охотничьего опыта, берущим разрешение на отстрел так, на всякий случай. Не считая того, что эти люди подвергают опасности собственную жизнь, они могут навлечь риск и на других людей в случае, если этим горе-охотникам не удастся убить зверя на месте и он, раненный, уйдёт. Такой зверь представляет самую серьёзную опасность — наравне с шатуном.

ЗАПОМНИТЕ! РАНЕНЫЙ МЕДВЕДЬ — ОДИН ИЗ НЕМНОГИХ ЗВЕРЕЙ, КОТОРЫЕ, БУДУЧИ ПОДСТРЕЛЕННЫМИ, МОГУТ ПЕРЕЙТИ К «ПАРТИЗАНСКИМ > ДЕЙСТВИЯМ.

Поэтому все без исключения медведи-подранки должны отстреливаться самими охотниками или органами государственного охотнадзора и поиски их должны вестись до момента их обнаружения или до тех пор, пока охотинспекция не получит каких-либо иных подтверждений того, что раненые звери не представляют опасности. Охотник, оставляющий подраненного медведя и не оповещающий об этом местное население и госохотинспекцию, совершает преступление.

Есть ещё одна опасность на медвежьей охоте: её, как правило, недооценивают новички, но, уверяю, она нисколько не меньше той, которая исходит от раненого медведя. Помните, что за вашей спиной находится вооружённый человек!

Глава 22 Медведи и оружие.

Спор о том, каким оружием быстрее и проще отнимать жизнь у зверя, почти столь же древен, как и спор о самом большом медведе. По ходу моего рассказа я упоминал то один, то другой, то третий аппарат для убийства этого крупного и опасного зверя. В этом отношении наши предки мыслили чрезвычайно гибко и проявляли изумительную изобретательность. Создание нового оружия во все времена занимало лучшие умы человечества.

Попробуем перечислить уже упоминавшиеся мной приспособления.

Первым изобретением на длинном пути, ведущем к винтовке с оптическим прицелом, было копьё с кремнёвым наконечником.

По своему значению это был потрясающий прорыв в будущее — путь от простой палки до палки с прикрученным к ней острым камнем гораздо длиннее пути от первобытного копья до сверхзвукового бомбардировщика.

Каменное копьё служило человечеству очень долго — ещё когда египетские и хеттские воины поражали друг друга бронзовыми клинками, праславянин уверенно втыкал своё дедовское оружие в живот могучего «медведя» — неутомимого разорителя пасек.

По мере освоения металлов каменное копьё стало сперва копьём бронзовым, а затем и железным. У копья со временем обнаружился и недостаток — оно слишком глубоко входило в тело зверя и не всегда удерживало его на нужном расстоянии от охотника. Рассвирепевший медведь, продевая его сквозь себя, как вертел, ещё успевал в агонии свернуть охотнику голову. Да и древко внутри зверя ломалось. Это тоже создавало дополнительные проблемы.

Ниже острия на копье появилась железная перекладина, удерживавшая зверя на весу. Так копьё стало рогатиной.

О рогатине и её туземном варианте — «пальме» я уже успел достаточно рассказать. Рогатин было много, некоторые из них вы можете увидеть на нашем рисунке, но суть остаётся одна и та же — это копьё с перекладиной ниже острия.

С медведями боролись при помощи другого холодного оружия. В дальнейшем мы будем говорить, что полярные путешественники применяли против белых медведей алебарды и абордажные сабли, а также секиры и багинеты.

Но настоящего совершенства «медвежьи кинжалы» достигли в эпоху расцвета ружейной охоты.

Из романов Дюма и Понсона дю Террайля мы помним, что оленей на королевских охотах в парке Фонтенбло дворяне приканчивали ножами. Но охотничий нож Карла Алансонского и тем более Людовика XIV отнюдь не походил ни на bowie-knife — прадеда современного охотничьего ножа, ни на кавказский кинжал, ни на среднеазиатский «бичак», или «клыч». Охотничий нож для западноевропейской охоты XVI века был похож на здоровенную саблю, чуть короче кавалерийской шпаги и драгунского палаша. Но тем не менее на медведей с этим страшилищем предпочитали не охотиться.

^{Сверху «проторогатина», в середине — варианты охотничьих классических рогатин, внизу — эвенкийская «пальма».}

Это считалось слишком опасным занятием.

Медведей или стреляли из мушкетов, или кололи рогатиной. Ножи бравые дворяне пускали в ход, только если егеря предварительно запутывали зверя сетями. (Существовал в Западной Европе и такой способ охоты. Впрочем, ловили в «путо» медведей и забайкальские промышленники. Только в отличие от утончённых умов гуманистической эпохи русские мужики забивали медведя дубинами.).

^{Нож кустарного производства — орудие труда туземцев Восточной Сибири.}

Свои классические очертания «медвежий нож» приобрёл как принадлежность русской зимней охоты. В атрибутику охоты на берлоге или зимней облавы обязательно входил короткий (по тем временам) клинок около двадцати пяти — сорока сантиметров длиной, прямой и обоюдоострый.

В конце XIX — начале XX века в Туле работал мастер Егор Самсонов, изготавливавший специальные «медвежьи» ножи, которые очень высоко ценились. Каждый из этих клинков имеет надпись «Егоръ Самсоновъ в Туле». Ножи Самсонова отличают первоклассные боевые качества лезвия, металл для которого изготавливал сам мастер. Кстати, Егор Самсонов был очень честолюбивым человеком и впоследствии уничтожил все документы, чтобы никто не мог разгадать секретов его производства. Как правило, ножи Самсонова имеют рукоять с обкладками из дерева с ромбовидной насечкой, прямой массивный клинок и металлические ножны. Однако в Государственном Историческом музее хранится и другой кинжал работы Самсонова, изогнутый в форме кавказского бебута. Вогнутая часть кинжала имеет волнистые изгибы, а, как известно, оружие с такими изгибами наносит очень широкие раны.

Самсоновский нож в табели о рангах охотничьего холодного оружия стоит сегодня на одном уровне с клинками Мурамасы у ценителей оружия Сенгоку Жидаи, т. е. в своей нише он стал нетленной классикой.

В 50-60-х годах советскими специалистами была сделана попытка восстановить способ изготовления самсоновских ножей. Были проведены анализ состава стали, а также измерения прочности клинков. По рассказу известного знатока охотничьего оружия А. Я. Зеленцова, металлисты сломали несколько самсоновских ножей гидравлическим прессом при испытаниях. Сломать-то они их сломали, но усилие для этого потребовалось свыше 14 тонн! Тем не менее восстановить технологию так и не удалось.

Самсоновские ножи (или ножи, очень похожие на самсоновские) на долгий срок прописались в «гарнитурах» охотников-медвежатников. Как правило, такой гарнитур состоял из штуцера, патронташа, крупнокалиберного пистолета и ножа. Этот набор объединялся отделкой, цветом дерева и воронением стали. Стоили подобные комплекты куда как дорого и были по карману лишь весьма состоятельным людям.

Охотничий нож сегодня — это скорее универсальный инструмент, нежели оружие, хотя органы внутренних дел стремятся убедить нас в обратном.

О ноже как оружии для охоты на медведя сегодня уже вроде бы и не принято говорить, однако именно в этом качестве он заслуживает нескольких страниц. Каким бы многократным ни выглядел на первый взгляд физический перевес медведя над человеком, всё равно взрослый мужчина, обладающий нормальным сложением и здоровьем, вооружённый лишь ножом, имеет определённый и довольно значительный шанс остаться в живых, отделавшись лишь увечьем. Таких примеров имеется достаточное количество.

Старые авторы упорно утверждают, что нападающий медведь стремится выбить из рук человека оружие, которым тот защищается, будь то ружьё, карабин или нож, а уже затем сбивает жертву с ног. При этом человек зачастую теряет сознание. Поэтому, советует классическая охотничья литература, человек, вооружённый лишь ножом, должен встречать атакующего зверя, упав на землю спиной. Падать рекомендуется в самый последний момент, когда становится ясно, что зверь намерен довести атаку до конца.

^{Фабричный боевой нож.}

Лезвие, или клинок, ножа, предназначенного для обороны, должно быть слегка закруглено на конце для того, чтобы при попадании по костям скользнуло в сторону, а не застряло в скелете. Всаживать клинок надлежит по самую рукоятку, вынимать с «потягом», для того чтобы увеличить площадь поражения. Наиболее тяжёлыми будут являться удары в первую треть груди (подмышки) и в район диафрагмы.

^{Кустарный нож с наборной рукояткой из кожи.}

В литературе мы неоднократно встречаем примеры того, как сохранивший хладнокровие человек, вооружённый ножом, может нанести медведю поражение даже в рукопашной схватке. Так описывает А. Черкасов случай с тунгусом Гаученовым, на которого напал раненный им медведь.

«Но тут старик, почувствовав на себе зверя, по его выражению, „очкнудся", быстро схватился с медведем в охапку, левой рукой крепко уцепился за правое ухо медведя из-под правой его лапы и, вспомнив молодость, так мотырнул его на сторону, ударив его в это время под ножку, что зверь сел было на зад, но скоро опять поправился и снова встал на дыбы; тогда Гаученов, держась всё-таки за ухо медведя, успел выдернуть правой рукой нож из-за пояса и распороть косматому борцу брюхо. Медведь повалился вместе с победителем, но в это время правая рука последнего как-то попала в пасть умирающему зверю, который в предсмертных судорогах успел измять её зубами до локтя, так что впоследствии тунгус, выздоровев, худо владел ею и при каждом неловком её обращении постоянно ругал проклятого медведя».

Другой пример из недавнего прошлого относится ко времени массового захода белых медведей вглубь Чукотского полуострова. Рабочий одной из удалённых рыболовецких баз в среднем течении реки Анадырь Гоша Борисов вышел из дома, чтобы набрать воды из проруби. Неожиданно на него набросился затаившийся за сугробом белый медведь. Ни крики, ни металлический стук не смогли отпугнуть обезумевшего от голода хищника. Рыбака он подмял под себя и, глухо рыча, принялся катать по снегу. В этой страшной ситуации Борисов не растерялся и вытащил из ножен охотничий нож стандартного производства № 2. Когда медведь навалился на Гошу всей тушей, тот ухитрился ударить зверя ножом в бок и потерял сознание.

Но Господь Бог ворожил Гоше Борисову.

В результате этого единственного удара медведь получил смертельную рану. Он бросил трепать свою беспомощную жертву, отошёл на три метра в сторону и умер. О степени истощения этого медведя, зашедшего вглубь суши более чем на пятьсот километров, можно судить по тому факту, что этот крупный самец (длина тела его составляла 2,5 метра) весил всего сто тридцать килограммов.

Через некоторое время Борисов пришёл в себя, ползком добрался до домика, включил радиостанцию и вызвал помощь. Он выжил, однако половина его лица осталась парализованной.

Другой случай произошёл в посёлке Шельтинга на Охотском побережье. Там жил некий сельский кузнец, человек выдающейся физической силы. Имел он сильную симпатию к лошадям, которые использовались для проверки линии связи и коих ему было вменено в обязанность подковывать. Носил он колоритную кличку «Папа Скот». Однажды он находился на монтёрской станции, возле которой паслось несколько лошадей. Неожиданно раздался медвежий рёв и крик раненой лошади. Кузнец, отрезавший себе кусок хлеба охотничьим ножом, выскочил на улицу и увидел, как небольшая медведица гоняется за молодым жеребцом. Тут кузнец кинулся ей наперерез, громко крича, но медведица бросилась на него и сбила с ног. Затем впилась ему зубами в предплечье. Но человек вспомнил о ноже, который до тех пор сжимал в руке, и одним ударом распорол зверю бок, вскрыв при этом грудную клетку. Медведица умерла очень быстро, но левая рука кузнеца потом отказывалась ему повиноваться.

Внимательный читатель заметит, что во всех вышеперечисленных примерах люди, выходившие победителями из поединка с медведем, становились калеками. Но — оставались живы.

Начиная рассказывать об огнестрельном оружии, из которого били медведей наши предки и современники, я сталкиваюсь с очень большими трудностями морального характера. Дело в том, что этот путь до меня пройден величайшими мэтрами — такими как С. Бутурлин, А. Ширинский-Шихматов, В. Штейнгольд… Выработалась и определённая традиция оружейных описаний. Я же, к собственному сожалению, вынужден эту традицию нарушить.

С моей точки зрения, нельзя рассматривать оружие для охоты отдельно от оружия вообще. Потому что только мизерная часть эстетствующих стрелков позволяла себе пользоваться штуцерами Ланкастера и Лефоше, Артари-Коломба и Новотного… Большая же часть практиков этого дела стреляла медведей из любого оружия — лишь бы оно плевалось свинцом хоть на десять метров. Будь то траппер или ковбой, казак или архангельский мужик… Об их опыте — печальном и успешном, грустном и смешном — мне и хочется поговорить.

Для начала следует помнить, что любое оружие, предназначенное для охоты на человека, человек тут же употреблял против крупных хищников.

Исключение составляли только самые первые огнепалы.

Первые фитильные пищали и аркебузы для охоты не годились.

Процесс подготовки к каждому выстрелу из этой штуковины был кропотлив, долог и зануден, как пуск космического корабля «Шаттл». Аркебузир ставил оружие прикладом на землю, сыпал в ствол порох (коли было время — то отмерял его меркой, торопился — просто отсыпал «на глаз»), затыкал заряд куском пакли, всё это трамбовал шомполом. Порох был заряжен, теперь наступала очередь пули.

Пуля доставалась изо рта, где большинство мушкетёров носило сей ценный припас, засовывалась в ствол и заколачивалась шомполом. На случай, если придётся стрельнуть сверху вниз, ствол затыкался ещё одним пыжом.

Потом аркебуз ставился на сошки.

Стрелок вновь доставал пороховницу и насыпал порох на специальную полку у казённой части ствола, там у основания ствола была просверлена дырка, через которую огонь с полки зажигал основной заряд.

Ну всё. Зарядил. Но из этого ружья, даже из столь добротно заряженного, нельзя было вот так сразу взять и выстрелить.

Только сейчас начиналась настоящая подготовка к выстрелу.

В замок вставлялся промасленный фитиль. Чтобы его поджечь, аркебузир доставал кресало и трут и приступал к добыванию огня.

Высекнув искру, он запаливал фитиль, прятал все свои причиндалы и начинал целиться.

Потом… Ура!., стрелял. Так-то вот…

Конечно, попасть в кого-нибудь эти вояки ухитрялись, только если этот кто-то стоял на месте. Или был велик, словно целое войско. При условии, что это войско не несётся вскачь на каких-то проклятых лошадях, а с бюргерской методичностью… Что делает?

Правильно! Засыпает порох… Забивает пулю… Высекает огонь…

А если враг затерян в густом лесу, мохнат и проворен, предпочитает кидаться из засады в трёх-четырёх метрах от охотника и удирает так же, как нападает, — быстрее скаковой лошади, — такой враг был совершенно неуязвим для огнестрельного оружия. С ним было лучше управляться по старинке — рогатиной.

Но германские оружейники (заметим, что всё лучшее, что касалось огнестрельного оружия, творилось в Германии) догадались переместить кресало из кармана пехотинца в замок ружья. Отпала мерзкая возня с фитилём, который мог погаснуть в любую секунду до выстрела, с трутом и огнивом. Оружие из фитильного стало кремнёвым.

И из него сразу стало быстро стрелять.

Ну, не так быстро, как из самозарядного карабина Симонова, но, с точки зрения поселянина или дворянина XVII века, — достаточно.

^{Карабин «Медведь» — одна из лучших охотничьих моделей нарезного оружия бывшего СССР.}

Его можно было нести за плечом уже заряженным, быстро навести в цель, взвести кремнёвый курок и выстрелить. Процесс самого выстрела стал ничуть не длиннее выстрела современного снайпера.

Как известно, свет передвигается быстрее пули. Поэтому человек или зверь, увидевший вспышку пороха на полке, получал секунду для того, чтобы избежать пули — упасть навзничь или тронуть лошадь в сторону. Поэтому по-настоящему верным, даже при абсолютном прицеле, мог быть выстрел в человека или зверя, который не видел стрелка. Или при условии, что в него стреляло целое войско.

Тем не менее из такого оружия уже можно было охотиться, в том числе на медведей.

Кремнёвые ружья прожили триста лет и практически вошли в XX столетие. Это были кремнёвые винтовки охотников Карелии и Сибири. Но прежде всего следует объяснить неискушённому читателю смысл самого слова «винтовка».

Любой снаряд, выплюнутый огнём из железной трубы (а любой ружейный ствол и есть в конечном счёте эта труба), постарается кувыркаться в воздухе. Подвигают его к этому противные законы физики. Однако, если в трубе нарезать винтовые борозды, прокрутившись по которым снаряд будет продолжать ввинчиваться в плотную воздушную массу, как шуруп в дерево, он станет гораздо устойчивее и сможет улететь раз в десять дальше, чем снаряд из гладкой трубы.

Вообще, появление нарезов в канале ствола ручного оружия относят к самому началу XVI века. Считается, что первоначально появились ружья с прямыми нарезами, облегчавшими заряжание, а позднее и со спиральными, которые повышали уже дальность боя. Ю. Шокарев, сотрудник отдела оружия Государственного Исторического музея, перечисляет в журнале «Охота и охотничье хозяйство» его самые ранние образцы.

Считается, что к самым ранним пищалям можно отнести три охотничьи пищали мастера Ивана Лучанинова, сделанные между 1617 и 1625 годами. Примерно к 1625 году относится знаменитая револьверная пищаль мастера Первуши Исаева с магазином-барабаном на пять зарядов. Калибр пищали 12,5 мм, нарезов шесть. Известен ещё Тимофей Лучанинов, сделавший в 20-х годах XVII века малопульную винтовую пищаль калибра 6 мм. Всё это были охотничьи ружья. Военные винтовки появились лишь в конце XVII века.

^{Трёхлинейная винтовка — излюбленное оружие сибирских зверобоев.}

^{Винтовка СВТ — самозарядное оружие под трёхлинейный патрон.}

^{Было на руках у ограниченного количества охотников-промысловиков в период перед развалом Советского Союза.}

Естественно, если у ружья, заряжавшегося с дула, имелся нарезной ствол, это прибавляло мороки с заколачиванием пули шомполом. Но это с лихвой компенсировалось дальностью и точностью выстрела.

Ружья регулярных пехотных полков князя Кутузова и императора Наполеона под Бородином были сплошь гладкоствольными. Но в ситуациях, когда можно было обойтись одним выстрелом (а такова идеальная ситуация на охоте), люди предпочитали винтовку.

Предпочитали её и сибирские охотники.

Сибирские шомпольные винтовки, или так называемые сибирки, делились на малопульные и «зверовые». Такие винтовки, описанные В. Маркевичем, имели ствол длиной около 70 см калибра 14–16 мм с утолщением в дульной части. В стволе было от четырёх до шести нарезов. В первом случае винтовка называлась «крестовкой», во втором случае — шестиполой. Маленькая мушка укреплялась в поперечном пазу. Ствол по концам делался гранёным, середина оставалась круглой. Ложа с длинным цевьём во весь ствол соединялась со стволом хвостовым винтом и поперечным винтом, проходящим сквозь цевьё и ушко под стволом и удерживающим одновременно антабку. Шомпол предпочитался латунный, но чаще был изготовлен из железа.

Во времена Маркевича большая часть «сибирок» уже была снабжена капсюльными замками, но кремнёвые всё ещё не были редкостью.

Лет через двести до людей дошло, что постоянные источники неприятностей — кремень и полку с порохом — можно заменить одним очень простым приспособлением. Это оказалась пустая трубка с детонирующей смесью. Она вставлялась в запальную дырку, и по ней уже бил маленький молоточек курка. Эта штуковина называлась пистоном, или капсюлем, и ружья соответственно назывались пистонными. Но их век оказался уж совсем недолог.

На подходе было изобретение, совместившее в себе пороховой заряд, пулю и пистон-детонатор. Оно называлось унитарным патроном, и с его введением началась история современного оружия.

^{Карабин Маузер — лучшая система карабина с болтовым затвором.}

Когда оружейники Ланкастер и Дау поместили пистон на дно гильзы и изобрели боёк современного типа, свою триумфальную карьеру начало оружие центрального боя. Одновременно подоспели бессемеровский процесс варки стали — что позволило исключить ненадёжный «дамаск» из ружейных материалов — и прокат латуни для получения гильз.

По сути, эволюция оружия на этом закончилась. Автомат Калашникова меньше отличается от винтовки Мартини центрального боя, чем последняя от пистонного ружья поэта Некрасова, жившего всего двадцатью годами ранее. Правда, впереди было изобретение бездымного пороха в 1881 году.

Все эти события произошли в крохотный отрезок времени — за какие-то тридцать лет. А в период с 1890 до 1920 года уже были созданы прообразы практически всех современных образцов охотничьего и боевого оружия — от дробомётов до автоматов с отводом газов.

Законодателями первой моды в охотничьем деле в первый день эпохи нового оружия стали англичане Ланкастер, Пердей, Голланды, Скотт.

Традиции английских оружейников до сего дня можно проследить в любом охотничьем ружье наших дней.

Первые ружья для перезарядки переламывались на поперечном болте пополам. Эта конструкция оказалась удивительно живучей и добралась в почти первозданном виде до наших дней. Это «двустволка».

Классический двуствольный дробовик известен, наверное, каждому из моих читателей. Меньше народу знает, что с конца XIX века до наших дней у охотников на крупного зверя так же популярны нарезные двустволки.

Причина популярности этого оружия даже в наши дни, дни магазинных винтовок и самозарядных полуавтоматов, очень проста. Она понятна любому охотнику, знакомому с таким явлением, как осечка.

«Шли мы по сухому ручью, — рассказывал мой знакомый, якутский охотник Афанасий, — слышим, сверху, с сопки, камни посыпались. Собаки сразу туда. И рёв громкий. Сунулись мы сквозь стланик, а рёв с лаем напополам всё ближее и ближее. И тут в пяти метрах от нас из стланика такая ряха высунулась — вся в пене, злая! Я карабин срываю, бемц — в неё! А „бемц“ не получается, только железный щелчок такой. Карабин у меня старый был, патроны плохие — калибр 8,2. Мне этот щелчок громче любого выстрела показался. А медведь ко мне лезет, только стланик сильно запутался, его чуть-чуть держит, ко мне не пускает. Тут Никодим сзади подоспел со своей пушкой, как грохнет! Так он на стланике и повис, кровь из пасти побежала».

Так вот, такая ситуация у охотника с двустволкой практически исключена. Потому что в его руках на одном прикладе фактически соединены два ружья: два спуска, два патрона, два замка, два ствола. Для того чтобы перезарядить осёкшийся карабин, необходимо: отнять его от плеча; поднять ручку затвора; отвести её назад; подать вперёд и дослать патрон; потом снова поднять ружьё и прицелиться. Потому что охотник, стреляющий не целясь, является сказочным персонажем. Так что двустволка является гарантом от осечки и неисправности в механизме. При любом раскладе вы обладаете по крайней мере одним рабочим стволом.

Ещё до того, как патрон центрального боя начал своё триумфальное шествие по всему миру, московский мастер Артари-Коломб, появившийся в первой русской столице в начале XX века, изготавливал превосходные тяжёлые капсюльные двуствольные штуцера удивительной прочности и живучести. В то время Артари-Коломб был единственным изготовителем в России оружия подобного типа.

По свидетельству Ю. Шокарева, в собрании Исторического музея хранится четыре шомпольных (ударно-капсюльных) штуцера Артари-Коломба, три из которых предназначались для медвежьей охоты. Они имеют короткие стволы (54–59 см), крупный калибр (19–20 мм), толстые стенки каналов стволов (3–4 мм).

Каналы стволов снабжены 16 глубокими полукруглыми нарезами. Вес штуцеров колеблется в зависимости от длины стволов — от 3,5 до 4,6 килограмма. Для облегчения оружия мастер специально делал короткие стволы, помня, что медведей в то время стреляли обычно накоротке.

^{Охотничий вариант Маузера большого калибра.}

Европейство мастера сказывалось прежде всего в том, как Артари-Коломб берёг жизнь своих клиентов. Его штуцера — настоящие чудеса предусмотрительности, обеспечивающие безопасность охоты. Так, стволы одного из штуцеров вмещают по два заряда каждый, которые располагались в стволе один за другим. Так двустволка становилась «четырёхзарядкой». Пуля заднего заряда разделяла порох между передним и задним зарядами. Ружьё имело четыре брандтрубки и четыре замка с четырьмя курками.

Другой медвежий штуцер Артари-Коломба имеет по две брандтрубки на каждом стволе. Однако он не приспособлен для двух зарядов в один ствол, как это может показаться на первый взгляд. Штуцер имеет только два замка и два курка, зато каждый курок бьёт одновременно по двум брандтрубкам, зажигая сразу два капсюля. Это тоже делалось для того, чтобы исключить осечки. В те времена было не редкостью, что капсюль не детонировал или брандтрубка оказывалась засорённой — вот тут двойная страховка и срабатывала!

К обоим штуцерам прилагались и тяжёлые охотничьи ножи.

Универсальности оружия конструкторы достигали двумя путями. Первый заключался в том, что к уже известной двустволке-дробовику приделывался третий нарезной ствол — под мощный нарезной патрон. Или к нарезному штуцеру — гладкий ствол для охоты по пернатой дичи. Этот, с моей точки зрения, самый перспективный путь привёл к созданию нового типа оружия — тройника.

Другие же мастера-оружейники попытались найти компромисс между гладким и нарезным стволом. Некий полковник Фосбери в 1885 году запатентовал идею гладкого ствола с нарезным суженным концом — так называемый rifle-choke, более известный в мировой практике как ствол-paradox.

На Западе все эксперименты с «парадоксами» прекратились после Первой мировой войны, которая утвердила неоспоримое господство нарезного оружия при стрельбе любого зверя, включая и человека. Опыты с пуледробовыми сверловками так и остались пикантной, поучительной, но почти забытой страницей истории охотничьего оружия.

^{Самозарядный карабин Браунинг BAR2 под патрон.300 Win. Magnum.}

Одновременно со сцены сошли и крупнокалиберные штуцера.

Наверное, вы краем уха слыхали — может, в школе, может, в институте, а может, вам об этом рассказывали народные целители, — что наше тело содержит очень много воды. Не настолько много, как хотелось бы народным целителям, которые называют цифру в 90 процентов, но 70 процентов мы её всё же имеем. Поэтому во многих случаях (чисто физических) наше тело (и тело лося, слона, бурого медведя) ведёт себя, как жидкость. А жидкость, как известно, несжимаема.

Поэтому, если в это тело с очень большой скоростью врезается инородное тело, например пуля, это тело испытывает явление, известное в физике под названием гидравлического удара. Этот удар разрушает большие и крупные кровеносные сосуды, стенки клеток, альвеолы лёгких. Даже если рана и не будет смертельной, то раненый зверь испытает очень сильный шок.

Вот на пороге такого явления и действовали штуцера-экспрес-сы, пока не были вытеснены такими же ружьями под патроны с бездымным порохом — «нитроэкспрессами». В них этот эффект достигался меньшим калибром и большей начальной скоростью — словом, «малой кровью».

Штуцера-экспрессы Ланкастера, Новотного, Голландов находились в руках многих прославленных охотников и путешественников. К примеру, штуцер Ланкастера гремел в руках известнейшего русского путешественника Н. Пржевальского во время его невероятных путешествий по Центральной Азии.

Всё сегодняшнее оружие для охоты на бурого медведя сделано под патроны с бездымным порохом. Чаще всего это винтовки всевозможных систем и калибров.

Мы вскользь коснёмся штуцеров-нитроэкспрессов — двустволок под сильный винтовочный патрон калибра от 6,5 до 14,65.

Однако двустволки, даже под очень мощный винтовочный патрон, как например Holland & Holland 500, — сегодня оружие для эстетов. Чаще всего охотнику предлагают относительно дешёвое оружие с продольно-скользящим затвором, известным нашему охотнику как «задвижка». Нам такие ружья знакомы по винтовке и карабину Мосина. Однако за рубежом гораздо более популярен соперник «Мосина» по Первой и Второй мировым войнам — не менее знаменитый и более надёжный карабин системы Маузера. Система Маузера лежит в основе почти всех нынешних «задвижечных» карабинов мира — в том числе и наших «Барса» и «Лося». Поэтому когда вы видите в проспекте иностранного оружия винтовку, у которой вбок привычно выдаётся рычаг затвора, — то скорее всего вы имеете дело с кем-нибудь из правнуков того самого «Маузера», который братья Вильгельм и Генрих этой же фамилии разработали для германской армии в 1888 году.

Сегодня «Маузеры» в охотничьем исполнении и под самые разнообразные патроны выпускают все крупнейшие оружейные компании мира. Некоторые из них очень сильно усовершенствовали эту конструкцию, так что прежний добрый «Маузер» едва проглядывает сквозь наслоившиеся дополнительные шипы и упоры затвора, но тем не менее продолжает оставаться самим собой. Winchester 70, Remington 07, Husqwama, Tikka, Marlin, Sawage — вот небольшой список моделей, связанных с «Маузером» самым крепким родством.

Говоря об оружии для охоты на медведей, нам прежде всего надо себе уяснить, что русская и западная практика этого дела очень сильно отличаются друг от друга. Современное охотничье оружие цивилизованных стран надёжно, точно и спроектировано под патрон большого калибра с тяжёлой скоростной пулей, т. е. с большим запасом. Из ружей, общепринятых для медвежьей охоты, африканские браконьеры, например, стреляют слонов.

С другой стороны, у этих ружей небольшая ёмкость магазина, они не очень удобны в перезарядке, громоздки и снабжены несъёмными крупногабаритными прицелами. Короче, классическое оружие для спортивной охоты на крупную дичь призвано мощно и точно поражать цель с одного выстрела.

Списанное армейское оружие, которым вооружено большинство охотников в России, как правило, находится у западных спортсменов «вне закона». Очень редко оно используется в специальных операциях — например, при отстреле волков на Аляске. Хотя охотничьи переделки армейских винтовок пользуются неизменным успехом у охотников-практиков всех стран. Особенно тех, где охота является частью образа жизни, а не красивой ностальгической традицией.

Переделанные в охотничьи винтовки армейские карабины Маузера, Маннлихера, «Спрингфилд», «Ли-Энфильд», а также Мосина за относительно небольшую цену продаются в охотничьих районах Северной Америки, Экваториальной Африки, Австралии, Аргентины, Чили и Боливии. И эти ружья являются неизменными спутниками лесных мужиков вне зависимости от их (мужиков) происхождения — славянского, испано-индейского, ирландско-шотландского, скандинавского, а то и вовсе суахили.

В принципе русский мужик бьёт медведя, как и супостата, любым оружием. После Второй мировой войны в страну буквально хлынул из Европы поток охотничьих и боевых ружей всех систем и калибров. Офицеры-победители вывозили десятками превосходные штуцера, карабины, первоклассные дробовики и «парадоксы». До сего дня у самых разных хозяев можно встретить коллекционные «Перде» и «Голланды», «Ланкастеры» и «Новотные».

^{Дробовик 12-го калибра с подвижным цевьём — оружие, рекомендованное для обороны от медведя американским Департаментом рыбы и дичи.}

Конечно, в трофеях нам досталось огромное количество самого лучшего охотничьего оружия. Но в первый момент оно осело на руках офицеров и генералов, людей, которые сами вывезли его из Европы. А в руки простых людей больше всего попало оружия, брошенного на полях сражений. Так в арсенале наших охотников появился немецкий боевой карабин «Маузер» — лучший образец этого типа оружия с момента создания до наших дней.

«Маузер» сочетает в себе высочайшую надёжность с мощнейшим восьмимиллиметровым патроном. Начальная скорость его пули была выше восьмисот метров, а пуля весила двенадцать граммов! По убойной энергии он превосходит мосинскую трёхлинейную винтовку.

Я не буду, наподобие Луи Буссенара, расточать похвалы дальнобойности маузеровской винтовки. На практике почти никогда нормальный стрелок не бьёт дальше трёхсот метров. От пятидесяти до двухсот пятидесяти — вот самая распространённая дальность винтовочного выстрела. Но мощь пули этого оружия позволяла не только пробивать тонкую броню и кирпичную кладку: в охотничьей практике я помню случай, когда «маузеровская» пуля пробила промороженную двадцатисантиметровую лиственницу и убила сохатого, который стоял в двадцати метрах позади.

«Маузеры» закончили свою славную охотничью карьеру в России так же, как и все трофейные винтовки. К ним просто кончились патроны. И очень жаль.

Другие ружья, массово занесённые нам войной, — это трёхстволки с двумя дробовыми и одним нарезным стволом под 8x57R «маузеровский» патрон. Я специально оговорюсь, что, конечно, тройников было много — и с двумя нарезными и одним дробовым стволом, и со сменными стволами, и с полностью гладкими и полностью нарезными. Но это всё «кунштюки», которых в конечном итоге был мизер по сравнению с уже описанной мной системой.

Тройники, о которых я говорю, находились в комплекте для выживания во всех, подчёркиваю, во всех (!) германских дальних бомбардировщиках «Кондор». При некоторой сноровке из них можно было стрелять патронами от немецкой боевой винтовки. Это были довольно сложные, но удобные и практичные ружья. Лично я считаю, что в их виде человечество приблизилось к идеалу универсального охотничьего ружья.

^{«Рысь» — русская «помпа».}

Правда, на медвежьей охоте я бы предпочёл тройник с двумя нарезными (калибра 9,3) и одним дробовым (калибра 12) стволом. Однажды я встретил описание такого ружья, словно бы воплотившего мечту, на ВДНХ, но до сих пор не исключаю, что это был всего лишь муляж для обычного в нашей стране очковтирательства.

Оружие для обороны от бурого медведя — больная тема у «сильных мужчин». Здесь существует столько мнений, сколько есть полевиков, туристов, охотников и причисляющих себя к ним. Поэтому скажем сперва о том, каким это оружие не должно быть.

Оно, прежде всего, не должно быть «мелкашкой» под патрон кольцевого воспламенения, а также пистолетом или револьвером ЛЮБОГО калибра. Оно не должно быть дробовиком меньше чем 16-го калибра. Говоря об оружии для опасного хищного зверя, каковым является бурый медведь, я прежде всего говорю об оружии, способном ОСТАНАВЛИВАТЬ ЗВЕРЯ НА МЕСТЕ!

Ни в коем случае не прошу принимать мой рассказ как руководство к действию…

Эта история происходила давным-давно и очень далеко, на Крайнем Севере.

Как-то раз некий мой знакомый ехал на снегоходе вдоль гребня низкой гряды сопок. У него была однозарядная малокалиберная винтовка. Неожиданно буквально из-под снегохода выскочили два больших буро-жёлтых зверя и побежали вниз по склону. Это были медведи — самка и крупный медвежонок на третьем году жизни — так называемый отгоныш. По размерам он немного уступал самке, которая весила (как потом выяснилось) 140 килограммов.

Извинение дальнейшему поступку моего приятеля может быть только одно — ему через три недели должно было исполниться 16 лет.

Он прицелился в угон тому медведю, который казался покрупнее, и выстрелил. Дальше начинается прямое везение. Он попал из малокалиберной винтовки медведю в таз, и зверь завертелся на передних лапах. Он кубарем скатился на дно распадка и там забегал, бешено рыча.

Мой знакомый спустился вниз на снегоходе и принялся описывать вокруг медведя круги, держась на безопасном расстоянии. Навсегда он запомнил такую штуку— медведица в ярости била лапой по любому тёмному предмету, который торчал из снега. При этом глаз движения лапы просто не замечал, просто бац — и отлетал в сторону кусок горелого стланика. То есть на первый взгляд реакция была быстрее, чем у кошки, отбивающейся от собаки.

Приятель мой, послушавший немало баек о «в глаз» и «в ухо», достаточно хладнокровно всаживал ей пулю за пулей — в ухо, в глаз, меж ушей… Результат был один — медведица трясла головой, как будто её кусали комары, и свирепела ещё больше.

В какой-то момент приятеля осенило. Он раз пять выстрелил ей пониже лопатки, там, где, по его разумению, располагалось сердце. Медведица побегала ещё минутку, легла и сдохла.

Впоследствии для интереса мой знакомый выварил череп — он выбил медведице один глаз, но ни одна пуля не пробила кости…

Вы, конечно, догадались, что речь пойдёт о крупнокалиберном гладкоствольном и нарезном оружии под мощный патрон.

На практике чаще всего медведей стреляют из снятых с вооружения карабинов Мосина (под патрон 7,62x54R: первая цифра стандартной номенклатуры означает калибр ствола, под который изготовлен означенный патрон; вторая — длину гильзы без пули) и гладкоствольных охотничьих ружей калибров 12 и 16. В общем-то, считаются пригодными ныне довольно редкие охотничьи карабины под патрон 8,2x66. Превосходно убивает этого зверя отечественное оружие калибра 9 мм. Особенно добрую славу у охотников завоевал самозарядный карабин «Медведь», ныне почти повсеместно исчезнувший. Самозарядные карабины Симонова (СКС) везде используются на охоте, но они чаще всего берут своей скорострельностью. Мощности собственно патрона им всё-та-ки не хватает…

«Я стреляю не очень метко, но зато очень много, — так говорит один из опытнейших профессиональных охотников, Эльбрус, убивший за свою жизнь из огнестрельного оружия более сотни медведей. — Попался медведь на мушку, так и мочу его, пока шевелиться не перестанет». Эльбрус принципиально признавал на охоте только СКС и считает его лучшим оружием для охоты. И в этом мнении он не одинок.

Очень хороши для охоты и обороны мощные крупнокалиберные карабины под патрон с тяжёлой экспансивной пулей и высокой начальной скоростью её полёта — «Медведь», «Лось», патрон 9x53. Тут надо заметить, что в своих рекомендациях я стараюсь исходить из реальных возможностей охотников и работников экспедиций. Безусловно, я рискую тем, что ревнители «чистых» охотничьих традиций подвергнут меня анафеме — ведь, по мнению большинства оружиеведов, даже старый русский трёхлинейный патрон недостаточно эффективен при охоте на крупного зверя. Патрон же 7,62x39 от старого автомата Калашникова и СКС считается вообще практически непригодным для стрельбы медведей. Некоторые особо продвинутые специалисты пытаются вернуть нас вообще к временам стрельбы чёрным порохом из винтовки Бердана, мотивируя это тем, что большой калибр возмещает с лихвой недостаток скорости и соответственно энергию.

Зная, что спорить с классическим охотником практически бесполезно — это всё равно что выступать на схоластическом диспуте между павликианами и манихеями, — тем не менее осмелюсь привести следующий пример. Уже упоминавшаяся мною экспедиция полковника П. К. Козлова имела своей задачей, кроме составления карт и описания неизвестных науке земель, поручение от военного ведомства: проверить в практических условиях боевые (и естественно — убойные) качества только что принятой на вооружение трёхлинейной винтовки Мосина.

«Результат стрельбы русского трёхлинейного ружья по зверям замечательный: пуля дробит кости и рвёт мускулы и тем с большим осложнением, чем глубже проникает, в особенности же когда ещё срывается оболочка». «Русское ружьё, по мнению тибетцев, бьёт ужасно далеко и от его пули ни камни, ни деревья, ни земля не защищают — оно всё разрушает. Слава нашей трёхлинейной винтовки пронеслась по Восточному Тибету и обеспечила успех экспедиции».

Надо напомнить ещё, что это написал человек, участвовавший в двух экспедициях Н. М. Пржевальского, воспитанный на применении штуцеров-экспрессов большого калибра, — настоящий практик в применении оружия не на берлоге и не на специально подготовленной «барской» охоте, а в условиях, по-настоящему приближённых к боевым.

Самозарядный карабин Симонова приобрёл очень широкое распространение на востоке России где-то в конце 80-х годов. Практически сразу он заимел репутацию универсального оружия. Эта универсальность отчасти объяснялась большим количеством доступных патронов, самозарядностью, меткостью и живучестью этого ружья.

И сразу же его начали использовать при охоте на медведей. Для такой охоты люди подготавливали патроны самостоятельно — чаще всего они спиливали верхушку полу обо лочечной пули, просверливали трёхмиллиметровым сверлом дырку в головной части. Обработанная таким образом пуля на дистанциях до 150 метров разбивалась в теле животного, что называется, «в дым» — от неё оставался лишь стальной сердечник, который пускался в «свободный полёт» по внутренним органам самостоятельно.

Другим важным преимуществом СКСов по сравнению с наиболее распространённой до этого российской псевдоохотничьей винтовкой — кавалерийским карабином — была их самозарядность. Русский человек и раньше-то стрелял в упавшего медведя до тех пор, пока тот не переставал шевелиться, а с появлением СКСа получил к этому новый стимул.

С описываемых времён и по настоящую пору СКС как оружие для добычи крупного зверя особенных нареканий у охотников не вызывал. Возможность «подправить» дело тремя-четырьмя выстрелами настолько перевешивала мощность единичного выстрела армейского карабина, что некоторые люди доплачивали по несколько соболей завхозам в ГПХ, только чтобы поменять оружие.

То, что СКС при охоте на медведя зарекомендовал себя очень хорошим оружием, доказывают следующие факты. Автору известны как минимум восемь человек в Магаданской области и на Чукотке, добывших из этого карабина более 50 зверей, как минимум трое, добывших более 100, и один охотник, добывший более 150 зверей. По сей день на Камчатке СКС также считается наиболее распространённым оружием, в том числе и при страховке иностранных клиентов во время трофейной охоты.

Тем не менее недостаточная мощность патрона СКС по сравнению с другими патронами калибра 7,62 очевидна. Почему же, несмотря на это, он продемонстрировал себя как чрезвычайно эффективное оружие?

Чаще всего медведей на востоке Сибири стреляли в горах, на морском побережье и на жировке, т. е. у стрелка практически всегда была возможность произвести два-три прицельных выстрела. Практически никто не употреблял СКС при стрельбе медведей на дистанциях свыше 200 метров, когда эффект надпиленной пули сводился к нулю, обычные дистанции не превышали 50–70 метров. Также стрелки чаще всего использовали его способность делать несколько выстрелов подряд и умело реализовывали это на практике.

^{Самозарядное ружьё Браунинга 12-го калибра.}

^{В любом случае эта система лучше помпового оружия.}

^{Классическое оружие самообороны — может работать как в помповом, так и в полуавтоматическом режиме.}

И the last, but not least — охотники востока России изначально привыкли полагаться на меткость первого выстрела и старались положить первую пулю с максимальной точностью. А уже потом начинался «пиф-паф».

Недостаточная мощность патрона 7,62x39 дважды была продемонстрирована весьма впечатляющим образом. Первый раз охотник сделал встречный выстрел в медведя, стоящего «в штык» по направлению к стрелку. Медведь стоял прямо мордой к человеку, и тот выстрелил в него с упора, целясь прямо в лоб. Армейская пуля этого патрона «скользнула» по черепу зверя, прошла сквозь массивные мускулы на затылке и вышла за ухом. Медведь даже не был оглушён. Если бы эта пуля была выпущена из патрона, придающего ей большую начальную скорость, то, вероятнее всего, даже скользящий удар разбил бы череп зверя.

Второй раз я видел примерно такую же картину своими глазами — только выстрел был направлен не в штык, а сверху вниз, с берегового обрыва. Медведь перед этим не был ранен, пуля так же изменила направление полёта в мощных затылочных мышцах и прошла между челюстной костью и черепной коробкой, не причинив зверю абсолютно никакого вреда. Медведь был убит следующими выстрелами по грудной клетке, один из выстрелов попал в позвоночный столб.

Наиболее рациональным калибром для описываемых целей в гладкоствольном охотничьем оружии является, безусловно, 12-й, из-за того, что пули этого калибра за счёт большой массы обладают большей энергией поражения. Чем здоровее снаряд, тем больнее он бьёт — таково мнение российских артиллеристов. То же самое надо отнести и к ружьям. Лучшим типом дробовика следует признать двустволку — безразлично с вертикальным или горизонтальным расположением стволов, — здесь всё по большому счёту зависит от привычек и вкусов владеющего оружием охотника. Самозарядные ружья-полуавтоматы (МЦ-21-12, Браунинг) предъявляют несколько повышенные требования к технической квалификации их владельцев.

По моему мнению, лучшими убойными качествами среди пуль для гладкоствольных ружей (помните, что стрельба по нападающему зверю идёт на расстояниях не больше 15–20 метров) обладают пули с цилиндрическим каналом в центре (пули Майера, Штендебаха, БС), а также с разрезанным корпусом (Якан-ориги-нальный). У пуль для нарезного боевого (снятого с вооружения) оружия можно спиливать острый кончик, защищённый твёрдой оболочкой, и просверливать по оси снаряда в мягком свинце неглубокую дырочку. Пули, обработанные подобным образом, полностью разрушаются при попадании в тело животного, нанося ему чрезвычайно серьёзные повреждения.

Нельзя забывать о том, что бурый медведь — самый крепкий на рану зверь нашей тайги, и редкая пуля останавливает его на месте. Это выражение имеет силу для нарезных и гладкоствольных систем ЛЮБОЙ МОЩНОСТИ: в одном из приведённых мною примеров медведь продолжал активно двигаться уже после того, как в его грудной клетке сидела пуля, выпущенная из штуцера, предназначенная для охоты на крупных африканских животных — слона, буйвола, носорога — калибра 14,6. А уж конструкторов этих ружей никак нельзя упрекнуть в невысокой останавливающей силе их изделий! В Соединённых Штатах для кабинетных охотников-спортсменов для охоты на медведя безопасным считается оружие под патрон.375 Magnum — 9,57x64, вес пули за 15 граммов, начальная скорость — свыше 750 метров в секунду.

Приведённые мной примеры стрельбы бурых и белых медведей из пистолетов и револьверов различных систем говорят о том, что полностью полагаться на это оружие, мягко говоря, не стоит.

Величайший практик стрельбы по диким животным, африканский охотник Д. Хантер пишет о том, что из револьвера или пистолета нельзя добиться такой точности попадания, как из оружия, приклад которого плотно упёрт в плечо. Да и в принципе длинноствольное оружие обладает большей поражающей энергией и меткостью боя. Надеюсь, читателям знакома старинная охотничья поговорка «Бьёшь в медведя — целишься в рябчика». Она как нельзя лучше отражает истинный размер площади эффективного поражения на туше огромного зверя. Существует чёртова пропасть книг об охоте на крупных животных из револьвера на североамериканском континенте.

^{Классическая двустволка — непревзойдённое оружие самообороны.}

Мне бы не хотелось, чтобы читатель думал, будто автор этой книги с ними не знаком или, того хуже, намеренно их игнорирует. В качестве аргумента американских охотников в пользу этих своих любимых типов оружия можно привести мощность и калибр их «охотничьих» револьверов (от 11,5 до 12,7 мм), портативность и оперативность короткоствольного оружия. Но на практике охотники-пистолетчики используют «кольты», «смит-вессоны» и «рюгеры» с длинными стволами, съёмными прикладами и (внимание: главное!) их сопровождает профессиональный охотник с мощной винтовкой. Многочисленные аксессуары сводят на нет те преимущества, которыми пистолеты и револьверы реально обладают и превращают их в оружие для богатых снобов. При этом энергия пистолетной пули всё равно остаётся ниже мощности гладкоствольного 32-го калибра. И это легко понять — иначе ни один такой револьвер нельзя было бы удержать в руке при стрельбе.

Джон Свенсон, мой знакомый охотовед из штата Монтана, рассказывал, как ему пришлось отвечать одной леди, которая спросила его, револьвер какого калибра он ей посоветует носить с собой для защиты от гризли.

— Самого маленького, — рекомендовал ей американский коллега, — он легче, а застрелиться при нападении гризли можно и из него.

Глава 23 Медвежьи сафари.

Сначала 1990-х годов ситуация с охотой на медведя на территории бывшего Советского Союза коренным образом изменилась.

Дело в том, что медведь в России стал самым распространённым объектом спортивной охоты для приезжающих иностранцев. Позже к иностранным охотникам присоединились и представители российской бизнес— и политической элиты. Так в нашей стране появился такой вид туризма, как медвежьи сафари.

Существует легенда, что состоятельный иностранец, равно как и русский нувориш, гадит под каждым кустом, пьёт всё, что горит, и стреляет во всё, что шевелится. Полная ерунда! Эта легенда выдумана и поддерживается русским люмпеном для того, чтобы комфортнее ощущать себя среди собственного свинства.

Напротив, вместе с иностранными гостями и аутфиттерами в России (по крайней мере, в восточной её части) начала возрождаться культура спортивной охоты на крупного зверя.

В своё время я буквально возблагодарил судьбу за то, что в отрочестве мне довелось прочитать замечательную книгу Джона Хантера «Охотник», где даны наиболее полные описания спортивных охот с клиентами, обязанностей гида-проводника и особенностей поведения гидов с гостями. Пожалуй, никто из лиц, непосредственно вовлечённых в этот вид бизнеса, не может написать об этом откровеннее и подробнее.

Конечно, история спортивных медвежьих охот на востоке России ещё будет ждать своего бытописателя как минимум лет двадцать (до той поры, пока не отойдут от дел её пионеры), но в целом за пятнадцать лет её развития она очень сильно приблизилась к цивилизованному виду — от вертолётных расстрелов начала 1990-х к ходовым и засадным охотам начала 2000-х годов.

^{Старая рыббаза переделана в лагерь для медвежьих сафари.}

Об охотах с вертолёта, которые испокон веку являются притчей во языцех, мы уже говорили в главе 20 «Вертолётные охоты олимпийцев».

В моём личном опыте также есть красноречивый пример большей эффективности наземных охот по сравнению с авиационными.

Моим гостем был солидный российский промышленник, хороший и опытный охотник. Его агент, разговаривая со мной, обмолвился, что гость очень торопится и не постоит перед неограниченным использованием вертолёта для добычи крупного зверя. Я скептически заметил, что в любом случае охота есть охота, но я сделаю всё возможное для того, чтобы застрелить большого медведя нормальным путём.

Встретив гостя, я объяснил ему, что мы можем высадиться на одном из известных мне мест на Охотском побережье и провести там два — максимум три дня. Правда, при этом придётся поступиться некоторыми удобствами — ночевать будем в маленькой палатке, находиться в лагере вдвоём — без повара и практически неизбежной в случае с российскими бизнесменами охраны.

Выслушав мои доводы, Александр (будем называть его так) согласился.

Правильный выбор места для лагеря является практически девяностопроцентной гарантией успеха. Если вы удачно воткнули бивак в месте, где перекрещиваются вероятные пути двух или трёх десятков животных, то практически наверняка вы сможете добыть в непосредственных окрестностях палатки хотя бы один трофей. А в случае, если вы работаете с одним клиентом, вам один трофей и нужен.

^{Лагерь трофейных охотников.}

Для этой охоты я выбрал одно из лучших мест такого рода на Охотском побережье. В пяти километрах от береговой линии возвышался иззубренный скалистый хребет, до половины заросший кедровым стлаником. В цирках этого хребта ложилось на зимовку от двадцати до сорока медведей. От моря он был отделён трёхкилометровой полосой тундры, на которой росли только редкие кусты кедрового стланика. С того же хребта стекало три речки, по которым летом поднимался лосось. Они впадали в море по обеим сторонам невысокого скалистого мыса, который и делил места впадения этих речек на две бухты. Во время отлива вода из обеих бухт практически полностью уходила, и на литорали копошилось большое количество крабов, рыбы, моллюсков и всяких рачков, до которых так охочи медведи Охотского побережья.

План охоты у меня был таков: мы наблюдали за медведями, которые вечером и ранним утром спускались с хребта и спешили на приливно-отливную полосу — собирать деликатесы, которые им оставило море на литорали. Так как двигаться они могли только по открытому месту, а обзор с вершины мыса открывался просто великолепный, то у нас была возможность оценить размеры выходящих на берег медведей и прикинуть, как можно подойти к заинтересовавшему нас трофею.

Вертолёт высадил нас прямо на вершину скалистого мыса между двумя бухтами и улетел. Связь с ним осуществлялась по спутниковому телефону. Я быстро разбил небольшой бивак, и мы приготовились к ожиданию сумерек.

В мае сумерки на Охотском побережье растянуты на большую часть ночи — да и ночи здесь стоят такие же белые, как в Петербурге.

И, как только солнце опустилось достаточно низко, с гор на побережье покатились медведи…

Тундровая равнина, с которой ещё только недавно сошёл снег, была покрыта жёлтой прошлогодней травой. На ней беспорядочно рассыпались тёмно-зелёные шары кедрового стланика. И вот, среди этих шаров, на жёлтой равнине появились другие шары — тёмно-бурые, в оранжевых лучах заходящего солнца они казались практически чёрными. Сперва мы увидели двоих, потом появились ещё и ещё…

В конечном счёте мы могли наблюдать с одного места двенадцать зверей!

Александр рвался в бой, но я всячески отговаривал его стрелять медведей среднего размера, которые наряду с мелюзгой преобладали этим вечером на берегу.

Вообще, в трофейной охоте умение отговорить гостя от выстрела по нетрофейному экземпляру дорогого стоит. Когда охотник видит на доступном для него расстоянии зверя, то первое естественное желание у него — выстрелить. И гид-проводник должен найти веские аргументы для того, чтобы убедить стрелка, что у него впереди будут лучшие возможности реализации своей лицензии.

Весь вечер мы разглядывали в бинокли снующих по береговой полосе мишек. Один из небольших медведьков прошёл в ста пятидесяти метрах за нашей палаткой, трижды звери проходили прямо под нашим мысом. Я забраковал их всех, равно как и остальных. Мы крепили нашу охотничью выдержку кружками крепкого чая, беседуя о многочисленных охотах, ружьях и странах мира. В конце концов Александр лёг спать, а я остался у костра сторожить рассвет.

Ночами ветер на Охотском побережье часто стихает, и я сидел у костра, сложенного белыми стланиковыми ветками, и слушал ночь. Вот в отблеске пламени промелькнула вытянутая рыжая тень — лисица. Вот со стороны бухты раздался пронзительный свист и треск — это затормозила на посадке стая свиязей.

В небесах раздалась перекличка запоздавшей гусиной стаи. Совсем рядом с костром раздались шелест и попискиванье — это не медведь, это свою возню затеяли полёвки.

^{Временный лагерь охотников за трофеями.}

Небо на востоке постепенно становится из тёмно-серого серо-голубым, и на светлой полосе берега начинают проявляться очертания крупных предметов. Я бужу Александра. И очень вовремя!

Потому что по пляжу, не торопясь и перекатываясь во время движения, как ручеёк ртути, идёт именно тот медведь, ради которого и затеяна вся эта охота. Он нетороплив, уверен в себе и не разменивается по мелочам, таким как многочисленные мелкие крабы, разбегающиеся у него из-под лап.

Александр достаёт свой Blaser под патрон 8x68S, ложится на край обрыва и прицеливается.

— Когда стрелять? — спрашивает он шёпотом.

— Когда подойдёт метров на восемьдесят, — отвечаю я.

Длина этого зверя составила два метра семьдесят сантиметров.

Одно из главных правил, которым я старался следовать на охоте с клиентами, — это не поддаваться на россказни о чрезвычайных способностях их винтовок. Я старался не давать гостям стрелять по медведю с расстояний больше чем сто — сто двадцать метров. А лучше — значительно ближе.

Существует одна очень распространённая медвежья охота, которая практикуется на Дальнем Востоке, которая, с моей точки зрения, заслуживает осуждения. Это весенняя стрельба медведей со снегоходов. Безусловно, скоростная погоня по открытой снежной равнине за огромным удирающим зверем очень азартна. Но при этом она совершенно лишена элементов честной игры — того, что делает охоту хотя бы в небольшой степени спортом.

Естественно, при работе с клиентами у охотника-проводника есть определённые уловки, которые направлены на то, чтобы создать о себе наилучшее впечатление. Часть из них практически безобидна, часть — граничит с обманом.

К последним я отношу весьма распространённый способ снятия шкуры с медведя «со штанами». Дело в том, что размер медведя определяется по его длине — длине от кончика носа до кончика хвоста. По «гамбургскому счёту» измеряется не сама шкура, а убитый зверь, и результаты фиксируются на видео— или фотокамеру. В обычном варианте шкура со зверя снимается так, что хвост является её концом. Но недобросовестные гиды-проводники делают край разреза не по анальному отверстию, а почти что по середине брюха. Таким образом, хвост остаётся посередине шкуры, а нижний её край становится на 30–40 сантиметров длиннее.

К этой же категории я отношу растягивание шкур на больших дощатых рамах с последующими их замерами. Должен сказать, что подавляющее большинство камчатских трёхметровых медведей сегодня «получаются» именно таким способом.

Во время сопровождения гостей порой сталкиваешься с очень своеобразными требованиями, которые приходится выполнять.

Так что охота с клиентами — это по большому счёту не охота, а работа с целью заработка.

Я вспоминаю американца Рона, который выбирал медведя… по цвету шкуры, который подходил бы к его залу. При этом Рону везло как редко кому — ему показывали на расстоянии выстрела по три-пять мишек трофейных кондиций в день. С трудом проводнику удалось уговорить его сделать выстрел в самом конце охоты.

Очень сильно забавляет (но и действует на нервы) тот дух соперничества, который обычно присутствует в охотничьих лагерях и который мастерски описан у Э. Хемингуэя в его «Зелёных холмах Африки». На самом деле мне тоже пришлось принимать участие в похожей поездке, которая была устроена одним германским банком для своих сотрудников.

В группе находились исполнительный директор этого банка, а также несколько его подчинённых. И — надо же такому случиться — на второй день охоты этот директор убивает медведя длиной около двух метров сорока сантиметров.

^{Охотники на маршруте.}

Трофей для главного клиента «взят», все проводники несколько переводят дух, сосредоточивая свои усилия на остальной группе, директор, весьма довольный жизнью, занимается фотографированием окрестностей и стреляет птиц… И тут, за день до отлёта, кто-то из его подчинённых добывает медведя длиной два метра пятьдесят пять сантиметров!

^{С клиентом в стланике.}

Обстановка в лагере мгновенно переменилась.

Нет, руководитель не стал вымещать на подчинённых свою досаду. Он просто объявил, что готов заплатить ещё за одного медведя, при условии, что этот медведь будет хотя бы на один сантиметр больше. Оставшееся время он бродил по горам буквально без сна и отдыха, повторяя при этом проводнику, что готов заплатить по сто долларов за каждый сантиметр шкуры его трофея, превышающий размер шкуры медведя, убитого Дитрихом (Дитрихом звали его бухгалтера. —М. К). Медведя они так и не убили, но впечатление от конца охоты было испорчено окончательно.

Несколько слов ещё я хочу сказать об охоте на берлоге, столь распространённой у иностранных гостей в России царского времени. Сегодня, в период тотального делания денег на чём угодно и «массовой распродажи Родины», именно охота на берлоге среди иностранных граждан пользуется весьма малой популярностью.

^{На этом снимке видно как минимум пять мест, где медведь может скрыться из поля зрения при неудачном выстреле.}

Владелец известной семейной фирмы, занимавшейся охотничьим бизнесом в России с момента, когда это стало возможно, сказал мне просто: «Охота на берлоге? Не продал ни одной. Но ведь это не охота! Это убийство!».

Дальневосточная компания, регулярно, с 1996 года рекламирующая охоту на всех возможных выставках, а с 1999-го присутствующая в Интернете, стыдливо говорит: «Да… Продали мы охоты на берлогах… Две за всё время. И то — на белогрудку. Клиент на экзотику купился».

Так в чём дело-то? То, что русскому — «забава молодецкая», получается, немцу, если не смерть, то, по крайней мере… э-э-э… большая неприятность.

«Я не приемлю охоту на берлоге, — говорит Франц III., охотник из Австрии. — Конечно, я хочу убить медведя, их в Европе почти нет. Но ведь это получается убийство! Вы стреляете в зверя, когда он находится в самом беспомощном состоянии, в каком он может быть! А где гарантия, что это не самка? И что тогда делать с медвежатами?».

Оружие и патроны на медвежьих сафари.

Вместе с иностранцами в России появились невиданные доселе оружие и патроны.

По существу, конечно, ничего принципиально нового в оружии для охоты на медведей они нам не привезли. Это были (в порядке наибольшей распространённости):

• всё те же винтовки с продольно-болтовым затвором — преимущественно всемирно распространённые клоны системы Маузера (в российском просторечии — «задвижки»);

• карабины Blaser R93, хоть и похожие внешне на болтовые винтовки, но всё же ими не являющиеся (перезарядка в два движения, а не в четыре);

• самозарядные карабины (мне пришлось видеть в руках клиента только Browning BAR и Heckler & Koch);

• двуствольные штуцера (все сплошь «австрийцы» и «немцы»).

Ни один из охотников ни разу не приехал с винтовкой, перезаряжающейся скобой Генри и с гладкоствольным пулевым оружием.

Далее, охотники делились на две хорошо отличимые категории — американцы и европейцы. От принадлежности к какой-либо из этих категорий и зависели оружейные и патронные предпочтения.

Подавляющее большинство американцев приезжали с болтовыми винтовками — Remington 700 и 7, Winchester 70, Ruger М77, Weatherby Mark V, Savage 110. Людей, приезжавших с самозарядными браунингами, можно было сосчитать по пальцам одной руки. В патронах у американцев было гораздо больше разнообразия. Самыми распространёнными были.30–06, 300 Winchester Magnum, 375 Holland & Holland Magnum, 375 Weatherby Magnum. Именно в этом порядке. Значительно менее распространёнными были 8 mm Remington Magnum, 7 mm Remington Magnum, 264 Winchester Magnum. Как ни странно, только три раза к моему знакомому приезжали люди с оружием под такой распространённый в Америке патрон, как.338 Winchester Magnum. Было что-то ещё, но в таком незначительном количестве, что я их даже не вспомню. Кроме одного карабина под патрон.416 Rigby, который, впрочем, не сумел показать никаких выдающихся результатов — охотник выстрелил из него в медведя с расстояния двадцать метров, тот и помер.

Количество оружия под «магнумовские» и «немагнумовские» патроны у приезжающих в гости охотников делится сегодня как два к одному. В пользу «магнумов». При этом минимальный патрон, которым клиент в принципе ГОТОВИЛСЯ стрелять медведя, был 7x57R. Это был небогатый гражданин Чехии, и карабин у него в арсенале имелся всего один — CZ 550, с карпатской ложей. Владел он им, правда, очень хорошо и отказался от предложенной возможности использовать «Тигр» своего проводника. Гид-проводник усадил его на кромку берега, возвышавшуюся метров на семь-десять над приливно-отливной полосой. Они дождались медведя, бредущего по литорали, и стрелок перебил ему шею выстрелом сверху вниз на расстоянии около двадцати пяти метров. Кстати, никто из известных мне охотников не приезжал на медведя с оружием под столь распространённый у нас патрон.308 Win.

Самые известные немагнумовские патроны, использовавшиеся гостями на медвежьей охоте, были уже упоминавшиеся.30–06 и 8x57. При необходимости перехода на калибры более 8 мм охотники-трофейщики уже предпочитали магнумовский боеприпас. Я могу вспомнить считанное количество клиентов, приезжавших с оружием под патрон 9,3x62. А вот карабины под.375 Holland & Holland Magnum, 375 Winchester Magnum и.375 Weatherby Magnum являются сегодня самым распространённым оружием медвежьих охот на востоке России.

Каждый из профессиональных охотников на крупного зверя имеет у себя про запас одну-две «страшилки» про медведей. К примеру, Кен Ниланд из Фэрбенкса обожал рассказывать историю, как один из его приятелей выстрелил в крупного аляскинского медведя из винтовки под патрон.375 Weatherby Magnum. Медведь упал как подкошенный, но, когда один из гидов начал обходить его со стороны морды (что, с моей точки зрения, само по себе является непростительной оплошностью), зверь бросился вперёд, успел покалечить гида и только после этого испустил дух. Напуганный этим эпизодом приятель немедленно обзавёлся каким-то штуцером африканского калибра и прекратил охотиться на медведей.

С другой стороны, Рой, один из наиболее высокооплачиваемых гидов-проводников на Кадьяке, использует при страховке клиентов обычный Winchester Mod. 70 под патрон.30–06.

«Конечно, некоторые кадьякские проводники используют для этих целей штуцера африканских калибров, — заявил он, — но я считаю, что это сугубо маркетинговый ход».

Оружие американских охотников не отличается разнообразием — Winchester Mod. 70, Remington Mod. 700, 320. Значительно реже в их руках приходится видеть Weatherby MarkV, Ruger М77, Savage 110, Browning. Из европейских систем янки делают исключение почему-то для Sako 75. По пальцам одной руки можно сосчитать людей, приехавших с полуавтоматами Browning BAR.

Так как Россия по определению является страной медвежьей и дикой, многие охотники отдают предпочтение карабинам со стволом из нержавеющей стали и прикладом из пластика. Есть в этом большая доля сермяжной правды — я помню, как после одного дня, проведённого на палубе мотобота в Охотском море, Mannlicher одного из клиентов просто перестал открываться. Такая же судьба постигла однажды и Browning BAR, который вообще в разборке оказался одной из самых сложных винтовок. После этих устрашающих опытов мы писали в рекомендациях охотнику на медведей на востоке России буквально следующее: «Если у вас в арсенале есть оружие подходящего калибра, ствол и затвор которого выполнены из нержавеющей стали, мы рекомендуем отдать ему своё предпочтение во время поездки на Тихоокеанское побережье России».

В принципе для американца такая рекомендация не была чем-то из ряда вон выходящим — многие просто покупали такую винтовку конкретно для этой одной поездки. Вообще, граждане США в отношении оружия проявляют себя вполне технократами.

Не то что европейцы. Если для американцев на медвежьих охотах характерен широкий спектр применяемых патронов при сравнительно узком ассортименте оружия, то для европейцев характерна прямо противоположная тенденция.

Патроны, используемые европейцами для медвежьей охоты, в массе своей очень немногочисленны — те же.30–06, 8x57, 300 Win. Magnum, 300 Blaser и 8x68S. Далее европейский пользователь также перешагивает через патрон 9,3x62, не заметив его, и практически полностью переходит на.375 Н&Н Magnum.

В штуцерах и комбинированных ружьях преобладают 8x57RS и 9,3x74R. При этом европейские стрелки не гнушаются использовать на медвежьей охоте различные вайлдкэтерские или старинные патроны.

Для европейских охотников характерна значительная доля старого оружия — выпущенного в 30-40-е годы, чаще всего под патроны.303 British, 8x57 и 9,3x74. Такое оружие считается фамильным, владелец зачастую знает всю его историю — от мастерской, где ружьё было изготовлено, до биографий владельцев, пользовавшихся им ранее.

Для европейцев, так же как и для американцев, очень большое значение имеет оружейная мода. Например, с середины 90-х до начала 2000-х годов самым распространённым оружием зажиточного европейца был Blaser R93 под патрон 8x68S. Опытные охотники и аутфиттеры стараются приезжать с Sauer 202 (очень распространённое оружие), Mauser’aMH от оригинального «Маузера», а также Mannlicher. Охотники среднего и невысокого достатка предпочитают финские винтовки Sako, Tikka или чешские CZ. При этом европейский охотник может привезти и Неут, и Krieghoff, а то и вовсе нечто, вышедшее из небольшой мастерской без имени. Европейцы не купятся на такую ерунду, как рекомендацию привезти новомодное оружие из нержавейки и пластика. Они возьмут с собой три флакона смазки и будут опрыскивать свой «Маузер» каждые полчаса, после чего протирать ствол специальными патчами, который затем спрячут в специальный полиэтиленовый пакет, чтобы принести в лагерь, а затем выбросить в мусорную яму.

Те из нас, кто ожидал от зарубежного оружия неких сверхрезультатов, были поражены. Даже самые дорогие винтовки не догоняли подранков, не добивали их в кустах без помощи стрелка, не разделывали зверя и не тащили шкуру до лагеря. По большому счёту они не делали ничего такого, чего бы не делал очень хороший кавалерийский карабин под патрон 7,62x54R или средний армейский маузер. Да, они были легче, удобнее, прикладистее и тем не менее…

Эффект «overkill», многократно превозносимый оружейниками, с моей точки зрения, срабатывал только на медведях весом до 200 килограммов. Да, медведь размером ниже среднего, если ему по грудной клетке попадает пуля весом 19,4 грамма, летящая со скоростью 700 метров в секунду, обычно падает как подкошенный. Но тем не менее я могу вспомнить эпизод, как медведь, простреленный из карабина Sauer 202 под патрон.375 Н&Н с расстояния в восемьдесят метров в районе диафрагмы, пробежал двести метров и был добит объединённым огнём из того же Sauer и «Вепря-Супер» под обычный.308 Win.

О больших медведях я не говорю. Единичный выстрел из этих магнумов, если он пришёлся не совсем по месту, очень редко убивает зверя наповал. Меткая стрельба остаётся ЕДИНСТВЕННОЙ возможностью убить медведя мгновенно даже при использовании самых современных патронов в самых современных ружьях.

В итоге я пришёл к парадоксальному выводу, что на медвежьей охоте магнум-патроны для нарезного оружия являются в некоторой степени излишеством. Дело в том, что самое большое преимущество магнум-патронов перед немагнумами заключается в том, что вы выигрываете около восьмидесяти-ста метров прямого выстрела по отношению к обычным патронам. Одновременно с этим моя практика охоты на медведя показывает, что наиболее эффективна охота с наикратчайшего расстояния, на которое возможно подойти к зверю. Сто метров предпочтительнее ста пятидесяти, а пятьдесят предпочтительнее ста. На таких расстояниях решающую роль играют вес пули и калибр, а не начальная скорость. Поэтому для специализированных медвежьих охот мне кажутся более подходящими такие патроны, как 9,3x62, 9,3x53, 9,3x57, и современные.444 Marlin и.45–70 Government. К слову сказать, стрельба из оружия под патроны этого калибра значительно более комфортна — меньше отдача.

Не могу не сказать несколько слов об очень распространённом в мире патроне.300 Win. Magnum.

Этот патрон многими оружейными компаниями рекомендуется как универсальный. Действительно, его характеристики очень внушительны, а энергия некоторых его разновидностей приближается к энергии девятимиллиметровых буйволиных патронов. Однако практика охоты моих гостей показала, что медведи очень редко падают, сражённые наповал из оружия под этот калибр. Как гид-проводник, я сполна хлебнул неприятностей, добивая раненных из этого оружия медведей в зарослях кедрового стланика. Я много думал над этими случаями и пришёл для себя к следующим не очень утешительным выводам.

Довольно часто стрелок находится под влиянием околооружейной рекламы и считает, что любого попадания по корпусу зверя из оружия под этот патрон достаточно для того, чтобы убить медведя наповал. Поэтому не вполне меткие выстрелы неминуемо приводят к подранкам.

Вторая причина заключается в использовании пуль, которые не раскрываются в теле зверя на близких дистанциях. Дело в том, что, несмотря на всё разнообразие пуль, предлагаемое оружейными фирмами, охотники предпочитают пользоваться ограниченным набором снарядов, к которым они привыкли. А они не всегда рассчитаны на поражение зверя большой массы на расстояниях от ста метров и ближе.

Третья причина вообще очень характерна для приезжих охотников-спортсменов. Это отсутствие стремления сделать второй выстрел по раненому зверю так быстро, как только возможно, следствие привычек, вырабатываемых на стрельбищах, когда стрелку не надо срочно догонять мишень вторым и третьим выстрелами.

Заканчивая разговор о трофейных охотниках и их оружии, я хочу заметить: медведь — крупный и опасный зверь, и ни в коем случае нельзя вселять в клиента противоположное мнение. Когда ваши гости прибывают в лагерь, необходимо каждому из них дать возможность сделать по одному-два пристрелочных выстрела из того оружия, с которым они собираются охотиться. Это необходимо не только для того, чтобы убедиться, что их оружие правильно пристреляно и попадает туда, куда целится стрелок. Это своего рода ритуал для поддержания уверенности в стрелке, который идёт убивать крупного и опасного хищника.

Глава 24 Как сохранить медвежий трофей.

Проблема сохранения трофеев в виде медвежьих шкур и черепов — одна из самых насущных, с которой сталкиваются охотники, попавшие в естественную изоляцию от цивилизации. Идёшь, к примеру, длительным маршрутом, оказываешься в ситуации, когда необходимо застрелить медведя, шлёпнешь его, сердешного, и потом маешься — что же с ним, окаянным, делать?

^{Шкура, растянутая на раме.}

^{По книге В. Каверзнева «Медведи и охота на них».}

Мало того, что он сам по себе здоров, как мамонт, — а на пулю обычно напрашиваются именно такие звери, — так ещё и череп его здоров, и шкура его здорова. Даже ворочать такого зверя в одиночку — неблагодарное занятие.

Для того чтобы это делать, в рюкзаке у меня в обязательном порядке лежит пятнадцать метров 4-мм альпинистского шнура. Служит он многим целям — в том числе и в качестве средства растяжки крупного убитого зверя.

Ну ладно — зверь убит, разделан, и шкура его лежит перед вами.

Для медведя длиной в семь футов и весом под двести пятьдесят килограммов сырая шкура будет весить килограммов около тридцати. Какие есть способы хоть чуть-чуть уменьшить её массу?

Во-первых, снять её как можно более аккуратно. Это значит — прирезать к ней как можно меньше жира.

При этом надо помнить, что мездра у медвежьей шкуры рыхлая, и она переходит в такую же рыхлую жировую ткань так, что сразу и не поймёшь где что.

С другой стороны, снимая шкуру слишком тонко, можно подрезать корни волос и они у вас на трофее впоследствии выпадут. Почувствовать, правильно ли вы подрезаете корни волос, довольно легко — по характерному скрипу лезвия и по тому, что на мездре будут появляться ярко выраженные чёрные точки.

^{Типичный разрез на шкуре для её правильного съёма.}

Если вы корни волос не подрезаете, то они будут выглядеть на мездре сизыми пупырышками.

Главная рекомендация — снять шкуру с самого зверя как можно чище, с тем чтобы потом как можно меньше возиться с ней, обезжиривая её на коленях.

Далее — выворачиваете уши (не извлекая хрящ!), обдираете ухо только с одной стороны — внешней! Помните, это очень важно, с точки зрения таксидермиста.

Другие проблемы — это нос, губы и лапы. С носом вы поступаете так же, как с ушами, — выворачиваете носовой хрящ насколько возможно, НЕ ВЫРЕЗАЯ ЕГО ОКОНЧАТЕЛЬНО. Губы с внутренней части разрезаются пополам. Все эти места тщательно протираются солью.

Съёмка шкуры с ладоней тоже требует некоторой сноровки.

Подушки лап остаются на шкуре!

Разрез подушек лап проводится с внутренней стороны — с нижней, если медведь лежит на спине. Подушки и пальцы также тщательно просаливаются.

На шкуре остаются одни когти, все пальцевые суставы вырезаются. Будьте аккуратны, не порежьте кожу между когтями, иначе они будут болтаться как связка костей на верёвке.

Наконец, шкуру вы сняли, всё лишнее с неё срезали (вплоть до жиринки, что практически невозможно). Весит она всё равно не меньше двадцати пяти килограммов.

Дальше засыпаете её солью (потребуется не меньше 10 кг), растираете её по всей шкуре, так, чтобы свободных от соли мест не оставалось. Затем складываете её конвертом и запихиваете в мешок из грубого полиэтилена, так, чтобы этот полиэтилен не порвать; завязываете его намертво. В этом мешке шкура лежит, пока не просолится, неделю — дней десять. Потом, перед выходом из лагеря, вы вытаскиваете шкуру из мешка, сливаете тузлук (солёную воду) и стараетесь её подсушить на ветерке мездрой вверх. Затем сворачиваете и пытаетесь вынести. Но соль на лапах, в носу и на ушах надо обязательно оставить. То же самое касается и хвоста.

Шкуру, с полностью удалённым жиром и слегка подсоленную, можно попробовать высушить — растянуть, солить, снова солить. Но — при этом погода должна быть близкая к идеалу, и займёт эта радость не меньше четырёх дней, плюс на обдирку с обработкой шкуры уйдёт день.

^{Разделка медведя в одиночку.}

В качестве ножей для разделки медведя лучше всего использовать небольшие ножи, с длиной лезвия не больше 12–13 см, шириной 25–30 мм, с хорошо выраженным закруглённым брюшком. Сталь для таких ножей желательна мягкая, легко затачивающаяся, такая, как на ножах марки Viking. Обычно при разделке используются несколько ножей, которые всё время правятся. Брусок при разделке медведя всегда лежит под рукой.

^{Шкура, снятая второпях, «с головой».}

Другим видом трофея, который получается при добыче медведя, является череп.

Сперва с черепа срезается всё возможное мясо.

Потом его закладывают в большой бак — лучше всего полубочку из-под горючего — и варят. Бога ради, не слушайте никого про муравейник — черепа больших животных муравьями выедаются с трудом, потом воняют нещадно.

Варят его долго, минимум полдня. В воду добавляют соду. Сода способствует связыванию жиров, которых достаточно в мозге и мясе зверя.

Позже череп вытаскивают и сперва ножом очищают от мяса, а мозги удаляют проволочным крючком. Затем ёршиком для посуды вертят внутри черепной коробки. При этом помощник проливает коробку кипятком из чайника. Носовые трубчатые кости удаляют.

После этого в ход пускаются жёсткие (самые жёсткие) щётки для одежды — ими удаляются остатки мяса с черепной коробки. Проволочным крючком удаляются все нервные окончания. После чего череп сушится дня два-три.

Резюме: если кто-либо стреляет медведя походя, на маршруте, он обычно его бросает. Максимум — берёт череп.

Медвежья охота — ВСЕГДА отдельное большое мероприятие со стоянием лагерем.

Я не буду останавливаться на способах выделки медвежьих шкур и оформлении черепов в качестве трофеев. Дело в том, что шкуру и череп необходимо сразу же отдать в таксидермическую мастерскую для надлежащей обработки. Уверяю — там с этим справятся лучше вас!

Глава 25 Медведи и самоловы.

Заканчивая обзор способов охоты на медведя в России, следует, наверное, подробно остановиться на самоловах. Именно самоловы, образно говоря, вывели человека в люди — были одними из первых механизмов в истории человеческой цивилизации. Самоловы для людей сделали то, чего не смогли сделать первые примитивные орудия труда, — они сообщили охоте характер производства. Первым и самым известным (из учебника естественной истории) самоловом, была, вероятнее всего, ловчая яма, куда наши волосатые предки загоняли мамонта. Подобные ямы ещё до недавнего времени использовались в России, Средней Сибири и Забайкалье для ловли зверей — коз, оленей, лосей, волков (откуда и один из вариантов названия — «волчья яма»), а также для защиты от неприятеля. Медведей в эти ямы ловили нечасто, вернее, эти звери чаще других оттуда выбирались, потому что для зверя, обладающего такой силой и таким опытом землеройных работ, бывало отнюдь не сложно подкопать края ловушки и выбраться из неё. А. Черкасов, автор «Записок охотника Восточной Сибири», пишет, что, по его сведениям, ямы для ловли медведей имели форму конуса, т. е. расширялись книзу, что затрудняло попытки топтыгина выбраться из неё. Но гораздо более верным способом удержать медведя в яме был воткнутый в её дно заострённый кол.

Тот же А. Черкасов описывает другой самолов, рассчитанный почти исключительно на медведей и крупных копытных, — это треугольник, сделанный из массивных плах, в который на каждой из его сторон забиты толстые длинные гвозди с зазубринами. Эти гвозди забивались так, чтобы они своими остриями торчали к центру этого треугольника, который в настоящее время носит у браконьеров название «башмак». К такому «башмаку», как и к капкану, цепью привязывался тяжёлый груз. На медвежьих тропах обычно устанавливалось рядом несколько таких треугольников, потом они тщательно маскировались.

Попав в центр такого сооружения лапой, медведь сам «надевал» её на гвозди, пытаясь вытащить. Затем несчастный зверь начинал биться и попадал, как правило, другими лапами в поставленные рядом ловушки. В конце концов он выбивался из сил до такой степени, что подошедшие мужики добивали его просто палками или дубинами.

В одном из описаний мне встретилось совершенно поразительное по простоте устройство, основанное на принципе третьего закона Ньютона, который в шофёрском фольклоре формулируется так: «Чем сильней ты стукнешь столб, тем сильнее столб стукнет тебя». Делалось это устройство для защиты лесных ульев — бортей, укреплённых на деревьях. На дерево с ульем вешалась тяжеленная колода — такая, чтобы её вес был сопоставим с весом небольшого медведя — только небольшие медведи сохраняют «детскую» способность лазать по деревьям. В колоду забивались шипы, и привешивалась она с таким расчётом, чтобы зверь, лезущий наверх, никак не мог её миновать. А в землю под деревом всаживались крепкие заострённые колья.

^{Медведь и «колода».}

Механизм действия западни был прост. Медведь, лезущий на дерево, пытался отодвинуть колоду с пути, но она упорно возвращалась на место. Зверь кололся о шипы и сердился. Но чем сильнее он бил по ней, с тем большей энергией кряж раскачивался на подвесе и в конце концов сбивал зверя вниз — на ждущие жала кольев.

«Не стану описывать те способы добывания медведей, которые употребляются в России, но неизвестны сибирякам, — далее пишет Черкасов, — а упомяну только о тех, которые употребительны в Забайкалье. Например, около Байкала, где местность чрезвычайно гористая, поступают так: на тропе, по которой медведь куда-нибудь часто ходит, ставят крепкую петлю, привязывая конец её к толстой чурке. Медведь непременно попадёт в петлю либо шеей, либо какой-нибудь ногой, пойдёт и услышит, что его что-то держит, воротится назад, по верёвке доберётся до чурки, рассердясь, схватывает её в лапы и несёт куда-нибудь к оврагу или утёсу, чтобы бросить. Но, бросив чурку, и сам улетит за нею. Конечно, петли ставятся около таких мест, чтобы медведь, отправившись с чуркой в пропасть, мог убиться до смерти и вместе с тем достаться в руки охотнику».

Подробное описание ловли медведей капканами оставил натуралист Н. Шнитников. Он говорит, что капканы на медведей ставили в основном весной, возле падали. Делалось это по той, уже упоминавшейся нами причине, что весенний период — один из самых трудных в жизни нашего героя. Именно в это время он теряет значительную долю своей осторожности и может с лёгкостью поддаться на хитроумные человеческие уловки. Шнитников, правда, утверждает, что медведь никогда не подходит к приваде сразу, а иногда целую неделю ходит вокруг падали, прежде чем решится подойти к ней вплотную. Мой собственный опыт подсказывает, что в этом утверждении таится значительная доля преувеличения — может быть, так бывает (а точнее — бывало) в Европейской России, где в довоенное время охота на медведя была настоящим искусством, когда и охотники были, так сказать, классического толка, и медведи соответственно были поопытнее…

Впрочем, объект моего описания весьма способствует тому, чтобы допускать по его адресу разные преувеличения, и не исключено, что и я сам окажусь не свободен от них. Но вернёмся к Н. Шнитникову и его описанию капканной охоты.

«Наконец, медведь смело подходит к трупу лошади или коровы и, если тот уже разложился, начинает его есть. Если же нет, то, чтобы падаль разложилась скорее, зверь тщательно обкладывает её мхом.

Чтобы медведь наткнулся на капкан, труп животного кладут так, что к нему можно было подойти только с той стороны, где ставится капкан. Установка капкана производится уже после того, как медведь перестанет бояться падали и станет её есть. Но и тут поймать удаётся далеко не всякого медведя. Попадаются среди них такие, которые, например, ни за что не подойдут к падали с открытой стороны, а подрываются к ней где-нибудь в другом месте — там, где никакого капкана нет. Есть и такие опытные звери, которые ещё издали начинают осторожно ощупывать землю одними когтями и, обнаружив предательское железо, заваливают его валежником или откидывают в сторону.

Один такой умудрённый жизненным опытом медведь начал своё исследование ещё метров за двадцать от падали. На всём этом расстоянии он необыкновенно тщательно исследовал землю, царапая её когтями, и как железными граблями разрыхлил весь верхний слой почвы сплошной полосой чуть ли не в метр шириной. Таким образом он старательно проверил весь свободный проход к падали общей площадью почти в двадцать квадратных метров. Но и этого ему показалось мало, хотя он и не нашёл капкана (который ещё тогда поставлен не был). Он на всякий случай перетащил тушу лошади в еловую поросль метров за шестьдесят от того места, где она была положена охотником, и, несмотря на то, что теперь уже он клал её сам, всё-таки при следующем посещении искал капкан так же старательно. Этого хитреца поймать так и не удалось».

^{«Кряж» — самолов на самых крупных и опасных животных.}

^{По книге В. Каверзнева «Медведи и охота на них».}

^{Другой вариант «кряжа» на медведя. По книге В. Каверзнева «Медведи и охота на них».}

Здесь мне бы хотелось отметить то обстоятельство, что медведи довольно часто перетаскивают с места на место туши довольно крупных животных (вернее сказать — любых крупных животных), если им по той или другой причине не нравится место, где выложена падаль. Поэтому сруб, сооружаемый в некоторых местностях России вокруг привады во время охоты с лабаза, имеет своей целью воспрепятствовать зверю утащить роковую приманку на большое расстояние.

Во время капканной охоты было принято привязывать к капкану тоже какой-нибудь тяжёлый предмет, например чурку весом в несколько десятков килограммов. Такой груз приковывался к цепи, а цепь, в свою очередь, соединялась с капканом через вертлюг, что не давало возможности таёжному богатырю её перекрутить.

«„Медвежий кряж“ по своему устройству является одним из самых простых самоловов», — утверждает знаток медвежьей охоты В. Рябов. В глухом урочище, где постоянно обитали медведи, выбирался бугорок с растущим на нём толстым деревом. Ниже бугорка, примерно в трёх с половиной метрах, кладут толстый, закрепляемый кольями кряж, к нему на пазу прикрепляют второй такой же кряж, который можно свободно отводить вверх по установленной вертикально планке.

^{Щемиха — старинный русский самолов на медведя. По книге В. Каверзнева «Медведи и охота на них».}

Над подвижным кряжем устанавливался третий кряж, упирающийся одним концом в вытесанный в дереве паз, а другим — в верхний кряж. Между двумя нижними кряжами устанавливают хилую распорку, к которой приделывают приманку. Как только медведь тянул за приманку, верхний кряж срывался из паза в дереве и сдавливал оба нижних кряжа, а между ними — лапу медведя. Для большей верности в оба кряжа было принято всаживать острые зазубренные гвозди, которые буквально «пришивали» медвежью лапу к дереву.

«Щемихой» назывался очень похожий на кряж самолов, который отличался от последнего только тем, что брёвна в нём свободно, безо всякого сторожевого кряжа, «накатывались» на лапы зверя, всаживая в них острые гвозди.

Саянские ловушки-живоловки представляли собой срубленные из прочных нетолстых брёвен клетки длиной около трёх метров при высоте метр двадцать и ширине внутри не более шестидесяти пяти сантиметров. Такой узкой и низкой клетка делается для того, чтобы медведь, залезший в неё за мясом, не смог в ней двигаться и развалить её. В одном конце такой клетки делаются косяки с пазами, в которых свободно вертикально ходит дверь, сшитая из прочных толстых досок. В боковых стенах ловушки делаются щели-бойницы, через которые было удобно пристрелить пойманного зверя. Когда медведь, привлечённый запахом гниющего мяса, заходил в ловушку и дёргал зубами за сторожок с приманкой, дверь за его крупом падала по смазанным пазам и запирала зверя.

Трудно сказать, насколько эта ловушка была эффективна, но хорошо ловились в неё только небольшие и неопытные звери. Судя по впечатлению автора книги «Охота на медведей» В. Рябова, крупные звери, попадавшие в эти клетки, всё-таки ухитрялись разрушать их изнутри.

В Южной Якутии для добычи бурого медведя были распространены так называемые кулёмы. Кулёма представляла собой «гнёт» в виде помоста из жердей, на который нагружался груз массой в несколько центнеров — обычно мешки с галькой или песком. Это сооружение подпиралось специальным сторожком, который было достаточно тронуть, чтобы помост всей массой обрушился на косолапого и похоронил его под своей тяжестью.

^{Примитивная загородка для установки петли. Колымское нагорье.}

На сегодняшний день почти все вышеперечисленные самоловы отошли в область преданий, но было бы ошибкой полагать, что современные охотники стали смелее или отчаяннее своих предков, так что их больше радует перспектива столкновения с медведем «один на один». Нет, все эти «башмаки», «кляпцы», капканы уступили место другим, современным, изощрённым, действенным и неизмеримо более варварским орудиям убийства.

^{Петля — самое страшное оружие для добычи медведей.}

Первое средство, которое, на мой взгляд, произвело революционную перемену в деле уничтожения медведей на территории Сибири, называется «мёртвой петлёй». Здесь следует отметить, что в принципе петля является одним из самых древних и универсальных способов истребления всего живого — её использовали с незапамятных времён для добычи рябчиков и куропаток, кроликов и кабарги, волков и косуль. Черкасов, например, упоминает петлю как одно из самых распространённых орудий лова в Забайкалье. Но он же и замечает:

«Случается, что медведи попадаются и в козьи петли, которые, впрочем, по большей части обрывают». Но XX век внёс в дело петельного лова одно существенное изменение. Как читатель, наверное, уже сообразил, в принципе петлёй возможно ловить любых зверей (за исключением имеющих раскидистые рога). Но это только в принципе. Потому что в условиях суровой жизненной реальности размер отлавливаемого зверя зависит от соотношения его силы с прочностью материала, из которого петля изготовлена. И на пороге XX века такой материал появился. Это оказался гибкий стальной трос.

В середине 60-х годов в Восточной Сибири появилось невиданное доселе племя охотников-медвежатников. Количеством погубленных ими медведей они могли поспорить даже с великим Охотником из сказки Евгения Шварца «Обыкновенное чудо». Среди них были люди, добывшие по пятьдесят, девяносто, сто медведей. Однако среди этих бесчисленных добытых зверей зачастую не было ни одного, который был бы убит из ружья на свободе.

Петли чаще всего ставились на долговременных медвежьих тропах, в местах, которые звери посещали чаще всего, вдоль берегов нерестовых рек, у троп, огибающих обрывистые морские берега, — словом, на всех тех местах, которые у охотников принято называть «ходовыми». Эти петли регулярно проверялись охотниками — чаще всего для того, чтобы не дать продукции испортиться. Вопреки распространённому мнению попавший в петлю медведь очень редко «давил» себя насмерть — чаще всего ему приходилось в муках дожидаться пули, которая освободила бы его от страданий. Однако иногда с подобными медведями происходили разные казусы, в результате которых сам браконьер или погибал, или отделывался смертельным ужасом. Как это происходило, будет подробно рассказано в дальнейших главах.

Если поблизости не оказывалось удобного места для ловли медведей в петлю (а медведи поблизости имелись), то браконьеры создавали такие места сами. На Охотском побережье неподалёку от Магадана из выброшенных морем стволов деревьев (так называемого плавника) браконьеры сооружали огромные «балаганы» — что-то вроде заготовки бамовского костра. Внутри этого «шалаша» из брёвен закладывалась приманка — чаще всего густо пахнущий труп нерпы. При этом петли устанавливались в специально оставленных просветах между стволами, так что медведь, желавший добраться до своего достояния, неминуемо совал голову в одну из них.

Применялись петли и в чисто «карательных» целях — против медведей-разбойников, повадившихся разбирать и грабить избушки. В таком случае петли ставились прямо в дверях и окнах угрожаемых строений. При этом если изба или балаган не имели достаточного запаса прочности, то они стараниями беснующегося зверя зачастую превращались в развалины. Так что самому охотнику чаще всего приходилось довольствоваться только моральным удовлетворением от наказания виновного животного.

Как уже говорилось выше, установка петель не была таким уж безопасным занятием, как это могло показаться поначалу. Большой медведь мог открутить петлю, выломать предмет, к которому она была прикреплена, её могли неаккуратно привязать, или, наконец, трос мог перержаветь от длительного употребления и лопнуть. В таких обстоятельствах медведь чаще всего переходил к самостоятельным боевым действиям, которые не раз и не два заканчивались плачевно для виновников его страданий.

Впрочем, не обязательно только для виновников. Случалось, что жертвой разъярённого, затаившегося в кустах с петлёй на шее медведя становились и совершенно ничего не подозревающие люди, вся вина которых заключалась только в том, что им довелось проходить мимо этого места.

Но этим не ограничивалась опасность, которую представляли собой медвежьи петли. Впрочем, как всегда, основным источником опасности являлись не медведи, а люди с фантазией. Вернее, те люди, которые решили свести для себя к минимуму ту опасность, которую для них представляли медведи, пусть даже пленённые стальным охватом троса. Их изобретением стали петли с так называемыми очепом и перевесом. Если традиционная медвежья петля не представляла для идущего по тропе человека никакой опасности (за исключением случая, когда в ней сидел живой медведь) — её можно было довольно легко снять руками, — то эти «очепы» и «перевесы» были разработаны двуногими хищниками таким образом, что всякий пойманный ими объект вздёргивался над землёй. Достигался такой эффект довольно разнообразными способами, чаще всего тем, что на другом конце петли был закреплён тяжёлый груз (например, несколько мешков с галькой), который при сотрясении срывался вниз, с развилки дерева, через которую был переброшен трос. Известно несколько случаев, когда от подобных сооружений погибали случайные люди — эвены-оленеводы, геологи, туристы.

^{На Охотском побережье изготавливают настоящие «шалаши» из брёвен, куда устанавливают петлю и выкладывают приваду.}

Ещё один варварский способ добывания бурых медведей до сих пор имеет некоторое распространение в Северном Приохотье. В качестве ловушки используется железная бочка из-под бензина. На её днище делается крестообразный разрез, и заострённые края загибаются внутрь, так, чтобы они образовывали внутри бочки сходящиеся друг к другу острия. Внутрь бочки бросается кусок мяса или тухлой рыбы, а затем этот самолов оставляется в местах проживания зверя.

Нашедший эту бочку медведь пытается вытащить мясо наружу, перекатывает её так и эдак, а под конец засовывает в образовавшееся отверстие голову или лапу.

Вот тут-то ему и приходит конец. Загнутые внутрь острые края разрезов не дают медведю вытащить из бочки всё, что бы он туда ни засунул. Голову — так голову, лапу — так лапу. Вот и мечется обезумевший от боли зверь, пока человек не наносит ему coup de grace[2].

Вообще, все самоловы, рассчитанные на медведя, являются очень большой угрозой для человека. Пасть тяжёлого медвежьего капкана весом в пятьдесят килограммов способна напрочь отрубить голень взрослого мужчины, петля с «перевесом» способна вздёрнуть под крону дерева самого крепкого силача, ни один человек не останется в живых, если на него упадёт груз якутской «кулёмы», рассчитанный на самого крупного хищника нашей тайги.

В анналах геологоразведочной службы известен рассказ о трёх геологах, которые попытались спрятаться от дождя под каким-то навесом, подпёртым утлым колом. Двое умостились под ним и обнаружили, что к колу привязан кусок протухшей лосиной ноги. «Выкинь-ка отсюда эту падаль» — было последними словами одного из них. Кол «сложился» пополам, и навес рухнул под тяжестью положенных на него полутора тонн камней. Об этой истории рассказал единственный оставшийся в живых её участник, не успевший воспользоваться «гостеприимством» ловушки безымянного браконьера в якутской тайге.

В современных условиях, когда полем человеческой деятельности стала практически вся планета, не исключая самых глухих уголков сибирской тайги, применение подобных методов не только безнравственно, но и уголовно наказуемо. Однако те люди, которые чаще всего употребляют вышеперечисленные способы, предпочитают руководствоваться старинным принципом беглых каторжников: «медведь рассудит». Самое удивительное, что так иногда тоже бывает.