ГЛАВА 10. Маршрут номер два, или Бывшая целина.

3 мая 1994 года.

По мнению Епифанова, восемь километров, до урочища Камыз, надо было ехать на машине, и все эти километры была видна впереди потемневшая от непогоды деревушка с тем же названием — Камыз. «Странное место степь, — думал Володя. — Ехали шесть километров, и все время маячили впереди домики, словно бы и не увеличились. И вдруг выросли, внезапно они уже рядом… Наверное, степняки, все время живущие на открытом пространстве, умеют принимать во внимание особенности степей и знают, как далеко до разных мест… Но на свежего человека это производит очень уж сильное впечатление».

Фомич сбавил скорость, повел ГАЗ-66 по единственной улице, мимо покосившихся заборчиков, каких-то непонятных развалюх. Володя вроде бы привык к убожеству сибирских деревень, на это было что-то даже для Сибири необычное… Жалкие огороды казались еще более жалкими из-за цвета земли — словно пепел высыпали позади домов, между редкими, неровно вбитыми жердями. И никаких палисадничков, никаких аллеек перед обшарпанными домами. Раза два мелькнул недавно, лет пять назад покрашенный дом, а остальные выглядели так, словно с них сошла краска еще во времена Наполеона. Хотя не только во времена Наполеона, деревни не было еще в годы Второй мировой войны, и удивления достойно, как быстро пришли в такое обветшание новые строения. Ни одно дерево не росло в этой удивительной деревне, и даже ржавая техника возле некоторых домов стояла особенно ржавой.

И никакого движения, никаких звуков… Хоть бы залаяла собака, подошел бы к забору человек. Никого, деревня словно вымерла. Или она и правда вымерла?

Даже странно, что за этой деревней открывался ложок, километра три спускавшийся к Плуг-Холю, и дно его уже покрывалось свежей травкой — свое дело делала вода. А по склонам ложка, в самых верхних частях долины, шли курганы. По описаниям, за Камызом их должно было быть около двух десятков, но одного взгляда было довольно: их раза в три больше даже здесь, в самой верхней части ложка. У Максименкова описывались еще какие-то курганы возле самого озера, на восточном берегу. Значит, туда надо делать маршрут.

Володя спрыгнул на землю, прошелся до места, где, выбиваясь из-под земли, тихо журчал крохотный ключик. Кузнечики бросались прочь от его ног, стрекотали в смеси жухлой и новой, ярко-зеленой травы. Припекало, блеяли бекасы; в небе, стоило замолчать двигателю ГАЗ-66, опять курлыкали и гоготали — теперь не над самой головой, а западнее, чуть-чуть в стороне.

Здесь было несколько десятков курганов — Володя не решился бы сказать, сколько именно, потому что многих камней наверняка не видно в траве. Да мало курганов — недалеко от ключа торчали из земли какие-то вертикально вкопанные бревна, выложенные каменные стенки — неужели остатки фундаментов?! Вид у всего этого свежий, надо порасспрашивать местных. Если не жителей Камыза, то искать таких, как Екатерина Николаевна.

— Ребята, тут работы на недели.

— И хорошо, давайте ставить нивелир!

Приятно было смотреть на широкую улыбку Андрея — готов работать. Хорошо, что он взял этих ребят!

— Фомич, быть вам завхозом…

— Не сумлевайся, начальник, я тебе такой кондер сварю, пальчики оближешь!

— Фомич, хватит играть в уголовного! Вы и сидели-то всего ничего…

— Зато сидел за драку, начальник, за то и наколки имею. Не петух я, а в законе, — сипло разъяснял Фомич.

Володя безнадежно махнул рукой; он и сам невольно смеялся, когда этот сильный, добродушный человек начинал играть матерого преступника. И все невольно хохотали, вытаскивая снаряжение, потому что Фомич, изо всех сил придавая доброй физиономии цинично-злобное выражение, снял рубашку, оттянул подтяжки на груди, стал ими щелкать, напевая:

— С одесского кичмана Сбежали два уркана…

Из знакомых Володи отвратительнее пел только Михалыч. Но даже эти песни Фомича не могли заглушить криков птиц. И ставили котелок на железную треногу, складывали запасы еды и ветошь в самом хорошем настроении. Разве вид Камыза несколько смущал…

— Андрюша… Вы с Димой ведь можете сделать нужные измерения?

— Шутите, Владимир Кириллович?! Вот от того камня возьмем азимут…

И Андрей с Димой, перебивая друг друга, рассказывали Володе, как они будут проводить измерения. Кажется, здесь все будет в порядке…

— Ну, если справитесь сами, я пройдусь по деревне: расспрошу про эти развалины да заодно попробую купить картошки и хлеба.

И Володя потопал к ближайшим домикам, очень надеясь все же вернуться побыстрее. Вот какое-то движение в ограде… Пожилая женщина в халате, с суровым замкнутым лицом.

— Здравствуйте, хозяйка!

— Здра-а…

И пес в ограде тоже не вскочил, не залаял. Так, приоткрыл один глаз, прохрипел что-то собачье, приподняв верхнюю губу.

— Картошкой не богаты? Мы из экспедиции, нам картошка нужна. Может, у вас старая осталась?

— Какая тут картошка? У самих нет, рождается плохо.

— Плохо растет? А огороды большие…

— Огороды большие, да что толку? Поливать надо, а установка не работает…

— Установка? Это такая… для полива?

— Ну да… — Володя уже понял, что для тетки он становится таким безобидным, даже забавным идиотом, раз не знает про поливальную установку. — А отключили установку — нет полива.

— А нет полива — и картошки нет? — проявил Володя болезненное любопытство городского.

— Само собой, нет… — Ему показалось или тетка улыбалась удовлетворенно? Ей как будто нравилось, что картошки вот тоже нет и все разваливается.

— А хлеб где берете? Нам бы и хлеба купить…

— А нигде хлеб не берем, сами печем. Кто муки завез, тот и с хлебом.

— Странно… Муку у вас продают, а хлеба не продают. Непонятно…

Сначала Володя не понял, что за звуки издает тетка и не на шутку испугался: этот жуткий хрип из открытой оскаленной пасти, да еще после собачки с красными глазами, в этом непривлекательном месте… Потом сообразил: тетка, оказывается, так смеялась, и сердце перестало колотиться.

— Нету у нас магазина! Ближайший магазин — в Усть-Буранном! Там и муку покупаем, а то за хлебом не наездишься, за двадцать верст… Вам-то, с машиной, — это да, это запросто, — завистливо закончила тетка.

— Хотите, мы и вам муки привезем? Мы все равно в Усть-Буранный поедем за продуктами. Мешок муки в машину бросить нам нетрудно.

И стоит, уставившись на Володю, тетка, словно у Володи выросли рога размером с лопаты здоровенного сохатого или вокруг его головы разлилось сияние нимба. Смотрит, вытаращив глаза, и что-то прикидывает про себя. Володя с трудом читал на этом замкнутом лице — слишком непонятно ему было, чем живет человек, что для него важно в этом мире.

— А вы привезите, и я тогда денежки… — просипела тетка наконец.

Тут только Володя понял, какая борьба происходила у нее в голове: и муку получить хочется, и деньги незнакомым отдать страшно.

— А почем продавать муку будете?

— В Усть-Буранном мука почем? По стольку и привезем. Вам высший сорт или первый?

Опять уставилась тетка безумными глазами. Наконец-то разлепила губы:

— Первый… — И, помолчав, сиплым шепотом: — Неужто привезете?!

— Привезем. Вы лучше нам скажите, у кого картошки можно достать? Неужели только в Усть-Буранном?

Цвет физиономии у тетки возвращался к обычному.

— Да нету тут ни у кого… Разве у Тигилеевых? Так вы у них, наверно, брать не будете…

— Нам какая разница? Лишь бы картошка была. А чем они такие страшные, Тигилеевы, что у них нельзя картошку брать?

— Азиятцы… Вон там, пятый дом… Они-то местные! — со злобой вдруг прорвалось у тетки.

— А вы не местные?

— Мы целинники… Пока целина была, мы жили, а целина кончилась, всему звиздец, жить невозможно… Установка не работает, магазин закрыли, делать нечего.

— А раньше что делали?

— Раньше?! — Руки завозились по фартуку, на лице оживление. — Раньше тут все кипело… Раньше тут совхоз был, работы было зашибись, у всех деньги… Уголь завозили, в магазине все, что хочешь, у всех машины, ездили все куда только надо… А теперь за все плати! — неожиданно взвизгнула тетка, мгновенно перейдя от элегических воспоминаний к злобе. — Теперь демократы все продали! За уголь плати, за горючку плати, за установку плати! Установки нет — есть нечего! Денег нет — электричество отключат скоро!

Так же неожиданно тетка замолчала, переводя дыхание, словно отходила от приступа.

— Так неужели тут делать нечего?! Вот овцы… С ними сколько всего делать можно!

— Раньше приемный пункт был — для шерсти, для шкур, теперь нет. Сколько у тебя овец, твоя проблема! И комбикорма не стало, кормить овец нечем.

— А в тайге пасти? Отогнал… вот, на пять километров всего, и можно пасти… В ложке, вот прямо тут, возле деревни, косить можно. А из шкур можно дубленки шить. Вы знаете, сколько одна дубленка стоит?!

Володя сам увлекся; так увлекся, что сбросил рюкзак под забор, отчего пес опять захрипел, приподнимая губу.

— Тут, прямо в Камызе, шить дубленки, возить в Абакан, в Красноярск…

— Так ведь это, молодой человек, еще шкуры надо обрабатывать. Их потом еще кроить надо и шить…

— А кто мешает?!

— Так мы не умеем…

И смотрит она на Володю чуть ли не с победой: вот, доказала ему, как дважды два, что ничего тут нельзя делать. Вот и еще один аргумент:

— А возить тоже не на чем, горючка очень дорогая.

Если вдуматься — по какому поводу такое победительное выражение?! Нашла о чем торжествовать.

— Раз отвезти несколько дубленок в любой город, и окупится сразу вся горючка, а муки можно будет на год завезти.

При слове «мука» жадность перекосила физиономию тетки, да так, что Володе опять стало страшно.

— Ну а если и правда электричество отключат? Тогда как?

— Мы и при керосинке можем…

— Керосин — тоже горючка. Если и его не будет?

— Ну что пристали? Проживем и без света, по-тихому…

— И без угля проживете?

— Без угля… — минута задумчивости. — Нет, без угля не проживем.

— Вот видите. А дрова вместо угля заготовить — их тоже надо возить…

— Никогда мы дровами не топили, только углем…

— Тогда уезжать надо отсюда!

— Так ведь не на чем.

— Тьфу ты! У вас получается, что везде безнадега, делать нечего и ни здесь жить, ни уехать никуда нельзя. Что же делать?!

— А ничего не делать. Может, потом что-то сделается, и получше…

— Что именно?

— А кто его знает?

Помолчали. Тетка наблюдала за Володей без особого даже интереса, без каких-то ярких эмоций. Просто надо же на что-то смотреть, и само собой смотрится на самое яркое, самое подвижное пятно вокруг, в достигаемых глазом пределах. Так лягушка реагирует на движущихся насекомых, не реагируя на все неподвижное вокруг. Тетка могла бы стоять и смотреть так, наверное, довольно долго.

— Ну ладно, я пройду до Тигилеевых… Говорите, пятая изба отсюда?

— Пятая… что?

— Пятая изба… Ну, пятый дом.

— Ах, дом… Ну да, пятый дом, отсюда видно.

И правда, был виден покрашенный недавно домик, подметенная перед ним земля. Володя кивнул, закинул на плечо рюкзак, пошел.

— Молодой человек! Молодой человек!

Володя обернулся.

— Молодой человек! Вы правда муки привезете?!

— Привезем. Если не завтра, то послезавтра.

Тетка сглотнула слюну. «Да она же голодная!» — неприятно поразило вдруг Володю. Сразу-то он не сообразил, а то-то здесь столько разговоров о муке! Надо было сбегать на курган, отдать ей хоть сухарей…

Но он стоял уже перед калиткой на чисто выметенном пятачке, и на него лаял — не хрипел, показывая зубы, а всерьез лаял мохнатый крепкий пес на цепи.

— Здравствуйте! Вы из экспедиции?

От одного из сараев шла хозяйка. Шла босиком по утоптанной, удобной для ходьбы земле двора, в цветастом свободном платье, звеня украшениями на запястьях и на шее. Красивая женщина средних лет с типичной внешностью хакаски: монголоидное лицо и яркие светло-коричневые глаза почти без третьего века, мало отличимые от глаз европейца.

— Здравствуйте… Неужели сразу видно, что я из экспедиции?

— Конечно, видно. Что я, экспедишников не видела?! И машина у вас характерная. А если вы будете картошки просить, то у нас много нет…

— Много нам и не надо, нам бы ведер пять… больше на супчики.

— Пять ведер дам. Обратно поедете, заезжайте.

— А говорят, здесь картошка не родится…

— Возле поселка — конечно, не родится. Какой дурак разводит огород там, где надо баранов пасти? Тут же земля какая? Почти нет гумуса. А к июлю и влаги совсем нет, земля на огороде в пыль превращается. Конечно, нет тут никакой картошки!

— У вас же есть.

— У меня есть, потому что я в тайге сажаю. Вот, десять километров, и можно хоть сады разводить, хоть огороды. А здесь, в долине, нужно разводить овец и лошадей.

— Что же другие тут картошку сажают? И лошадей не разводят?

— А потому, что они нездешние… Про освоение целины слыхали?

— Слыхал.

— Вот ее тут и осваивали. Сколько лет формировалась почва в долинах, знаете? Мне в Абакане один ученый говорил — десять тысяч лет формировалась. Как ледник на север отступил, так и начала почва нарастать. Когда целину осваивали, привезли сюда население… Людей привезли со всей страны. Многие так вообще в деревне никогда не жили, сельским хозяйством не занимались, а кто и занимался — в других краях… Да вы заходите, заходите! Меня Людмилой зовут, а вас?

— Меня Владимиром.

Володя присел на лавочке, выкрашенной в синий цвет. Людмила села рядышком, красиво подвернув под себя ногу. Володя еще раз подивился, до чего идут ей эти серебряные украшения — и браслеты на руках, и гривна на шее. Шел ей и легкий запах духов, и аромат крепкого женского тела, словно прогретого солнцем. Давно он не говорил с женщиной, примерной ровесницей. Вот так, свободно и легко.

— Значит, Володя… А по батюшке? Вы же ученый.

— Давайте попросту — Володей. Расскажите лучше, как тут целину осваивали, — немного слукавил Володя.

— Ну как… Завезли случайных людей, распахали эти несколько сантиметров. Раньше ветры унести почвенный слой не могли, потому что корни трав мешали. А теперь как раз в мае, когда ветра сильные, почва и обнажена. Вот и унесло почву.

Людмила искоса, не без иронии поглядывала на Володю, может, считала его разговор таким способом знакомиться? Не может быть, чтобы ученый человек не знал таких простых вещей… Но Володя и правда не знал!

— Неужели сразу всю и унесло?

— Не сразу и не всю… Три года подряд в зерне тут по уши ходили. Не хватало машин, чтобы вывезти, на станциях зерно кучами лежало — не хватало мешков. И лежало до зимы — вагонов не было. А за три года все и унесло, что копилось десять тысяч лет. На четвертый год урожая почти не было, на пятый — не было совсем. Стали тут опять баранов пасти…

— Ага. И кормить комбикормами из Красноярска, — блеснул эрудицией Володя.

— Ну, если вы и это уже знаете, то вы, считайте, знаете все! И нечего деревенскую бабу мучить!

— Вовсе я не все знаю. Ну, согласен — подставили людей. Совсем для другого они ехали, и поступили с ними плохо. Все это я признаю. Но почему они, эти люди, не могут понять, что картошку нельзя сажать в долинах, у самого поселка? Или почему не проведут канаву для орошения? Вон же, ручеек под боком!

— Не понимаете? Странно… Раньше ведь тут все привозное было, и все начальство давало. Нет корма для баранов? Привезут из-под Красноярска. Не родит земля? Поставим установку для искусственного полива. Не умеешь сам чесать и мыть шерсть? И не надо! Вот тебе пункт, сдавай шерсть с чистой совестью! Самому думать ни о чем не надо, благодать. А вот как все это кончилось — и взвыл народ. Беспомощные они тут. Или переселятся постепенно в другие места, или погибнут. Тут же и впрямь делать стало совсем нечего: зарплаты не платят, купить ничего нельзя, образование детям дать негде… Тоска!

— Делать тут ничего нельзя… Но ведь жили же тут люди! И делали что-то, и жили не так уж плохо…

— Жили, да не тут, делали, да не так. Делать здесь много чего можно, если, конечно, умеючи. Там, где вы копать будете, до сих пор из земли столбы торчат, не заметили?

— Заметил… только копать мы не будем.

— Как не будете? Вы же приехали — и сразу на курганы!

— Долгий разговор, Люда, но у нас совсем другие цели. Копать мы будем очень мало.

— А какие цели, если не секрет?

— Нет, не секрет, но вы сначала мне про эти столбы расскажите! А то очень уж загадочно…

— Да что загадочного-то? Дед мой там жил.

— Дед?!

— А что вы так изумляетесь? Был он человек обеспеченный, свой табун лошадей имел, овец своих он сосчитать сам не мог, но папа думает, у деда было овец тысяч двадцать.

— Так он, получается, у вас хан?

— Скорее это как у вас кулак… Богатый мужик с умом, с энергией. Еще его дед владел большим стадом, а уж мой дедушка развернулся! У него и киштымы были… кто это, знаете?

— Это вроде бы данники? Или батраки?

— В случае с дедом — батраки. У деда заимка была тут, в горах, где можно сеять пшеницу, огороды разводить. А на ключе Камызе дед построил себе дом… Настоящий русский дом, все честь по чести, даже часы с боем завел и половики на пол положил, но выстроил свой дом в степи, где ему жить было всегда лучше. Он земледелием тоже занимался, но лошадьми и овцами куда больше. Большой построил дом, и кормились около него десятки людей. Дед широкий был человек, добрый. Как все кончилось, тоже рассказать?

— Думаю, что угадаю. Коллективизация?

— Конечно. Сгинул дед, и все его старшие сгинули, остался мой отец. Его ссылать не стали, ему два годика было, и один из дедовских киштымов его у себя воспитал. А дом, понятное дело, разрушился.

— Сперва его, конечно же, разграбили…

— Конечно же. А потом забросили просто — ну кому он нужен, этот дом, если не в деревне? Камыза тогда еще не было, дом и ветшал постепенно. А в войну стали разбирать его на топливо, чтобы далеко не ходить…

— Камыз мог вырасти вокруг дома вашего деда… и вообще поближе к воде. Вы не знаете, почему деревню так странно поставили, в стороне от родника?

— Как не знать… К дому деда он никакого отношения не имеет. Камыз от родника не зависел — сюда каждый день воду привозили. На тракторе везли такую огромную бочку, а в ней воды на все хозяйства… Вот и все! Не нужен был этот родник, без него можно было обойтись. Тут же все люди такие… зависимые они очень. Поселок был такой… Ни своей промышленности, ни умения жить в Хакасии — ничего. Что начальник велит, то и делали. Где велят работать, там и работали. Теперь это исчезло все — и начальство, и его указания… а вместе с начальством исчезли и свет, и вода, и бензин. Людям говорят: зарабатывайте сами! Где?! А им: думайте сами! А они и не умеют — ни зарабатывать, ни думать. Ничего не умеют, а кто здесь вырос, молодежь, — те и не понимают, что зарабатывать и думать вообще можно самим. Они так выросли, их так воспитали… Сажать огороды нужно не здесь, а где есть вода. Пасти овец там, где есть корм, а строить дома там, где жить приятнее и интереснее. Это сразу понятно, но если хоть немного думать самим. А они от этого отучены, что тут поделать.

— А вы-то что здесь делаете, Люда?

— Что… Как попала сюда, не скажу, хвастаться нечем. А живу здесь, потому что сыновья пока дом не построили.

— Сыновья у вас дом строят? Где?

— Про Полтаков улус слыхали?

— Не только слыхал, но и работал там, раскапывал Торгажак[9] и делал музей под открытым небом. Может, вы его даже видели.

— Да… Этот музей я видела, конечно. Вот в Полтакове улусе и буду жить. У меня сыновья знаете какие?! Я же старая, моему старшему двадцать четыре, а младшему — двадцать, вот как!

— А разве нельзя остаться? Если знать, конечно, как здесь надо жить и если есть сыновья-помощники?

— Жить вполне можно и здесь… Овчины есть, значит, можно шить и украшения, и шубы. Есть озера, значит, можно разводить птицу. Есть лес, металл есть, значит, много чего можно делать. Вот такие украшения хотя бы, — Людмила протянула руку, звякнула браслетами, — их делать можно где угодно. Я уезжаю почему? Тут, в Камызе, жить душно. Нет перспективы у поселка, потому что люди тут такие. В Полтаковом все-таки больше… деятельных. Таких, которые самим себе помочь стараются, а не просто болтают. Вот достроит сын дом и заберет старую бабку к себе внуков нянчить.

При словах про «старую бабку» Людмила потянулась гибким, сильным телом, закинула за голову полные руки, показав в глубоких вырезах с боков тщательно выбритую подмышку и смуглую, не стесненную лифчиком грудь.

— Да ладно вам про бабку старую… Не кокетничайте, Люда!

— Уж и пококетничать нельзя.

Володя не выдержал и засмеялся.

— Можно пококетничать, вам — можно! Вы спрашивали, что мы будем делать на курганах… Я пока не рассказал ничего про свою работу, а это долгий разговор, поверьте. Сейчас мне пора бежать к своим… Поверьте, пока мы ни одного кургана не раскопаем, это правда!

— Тогда приходите вечером и расскажите…

— Не обещаю, но, может быть, приду… Скажем, часов в девять.

— В девять уже будет темно.

— Я знаю. Но мне нужно отвезти людей в лагерь и узнать, что там делается. Я… ну, скажем так, заместитель начальника по хозяйственной части. Так что перед возвращением в свой лагерь мы еще заедем за картошкой.

Володя встал, и тут же поднялась провожать его Людмила, зазвенела украшениями, повернулась к нему своим смуглым широким лицом. И такая откровенно лукавая женская усмешка читалась на нем, что Володе стоило серьезного усилия воли тут же ее не поцеловать.

— Ну, не прощаюсь.

И он пошел по той же безотрадной улице; умирающая деревня, беспомощные жители, к тому же началась жара.

А возле парней и девушек из экспедиции, возле ГАЗ-66 и Фомича, стояли какие-то незнакомые. На большом расстоянии Володя даже не понял, какого они пола, и, конечно, прибавил шагу. Худшие подозрения не подтвердились: не было тут разбойников, собиравшихся разнести вдребезги ГАЗ-66 и самого Фомича или тесно пообщаться с девочками. Возле кургана стояли три грации жуткого вида, но пола как будто бы нежного.

— Владимир Кириллович, скажите им, что у нас водки нет! — издалека заорал Андрей.

Володя сложил раструбом ладони:

— А что, не верят?!

Андрей издалека пожал плечами, от машины донесся грохочущий смех Фомича. Вблизи вид граций оказался еще страшнее. Одна — в куртке, из которой неопрятными клочьями торчал синтепон; вторая в несвежей кофте и грязных штанах держала на руках ребенка. Третья, в затрапезном халатишке поверх ночного белья самой сомнительной свежести, в домашних тапочках неправдоподобных размеров. У всех трех — одутловатые, неумные лица, как бы немного оплывшие от жара, болезни или, что вероятнее всего, от пьянства.

Впервые Володя растерялся — он, считавший себя опытным, умевшим разбираться в женщинах, был не в силах определить возраст граций. Сколько им? Тринадцать или тридцать?!

— Зра-ааа… — дружно протянули они, и Володя кивнул.

— Владимир Кириллович, поехали в Усть-Буранный за водкой? — продолжал радоваться жизни Андрюха.

— В Усть-Буранный поедем, а за водкой-то зачем? — спокойно ответствовал Володя; откуда дует ветер, уже ясно.

— А вот девушки говорят — надо за водкой.

— А вам она не нужна, водка, можно подумать! — встряла грация в грязном халате.

— Нам — совершенно не нужна, поэтому мы за ней и не поедем.

И, обращаясь к отряду:

— Ну чего встали? Местное население видите впервые?

Сказал не свирепо, с улыбкой, но совершенно непреклонно. Нечего тут устраивать зоопарк!

— Владимир Кириллович, а вы картошки купили? — Это, конечно же, Оля.

— Нашел, где купим на пути обратно.

— У нас картошка есть! — Это грация, которая в драном синтепоне. — Но только, чур, на водку меняем!

— Рубли не возьмете?

— А на что они тута, рубли?

— А на что вам тута водка? Зачем вам ее пить?

— Чтоб окосеть, гы-гы-гы…

— Гм… гм… А окосеть вам зачем? Вы же молодые, у вас еще все впереди.

— Тута нет ни впереди, ни позади. Тут что можно делать? Ничего.

— Но люди ведь делают что-то?

— Да ничего они не делают! Бабы еще иногда делают.

— Да брось ты, Томка! Какие тут бабы что делают?!

— А Анисья? Она заборы красила. А Татьяна? Она почту разносила. Бабам надо детей кормить, — это, уже обращаясь к Володе, — вот они что-то и делают… иногда.

— Ну а мужики? Мы живем на хуторе, там пастухи овец пасут.

— Ну, разве пастухи… Только денег и они не получают, а другие мужики и не пастушат.

— А что они делают?

— Пьют.

— А кто не пьет?

— Таких тут нету…

— Ну люди же что-то делают!

— Да что делают? Ну, заборы красят… Или там огород вскопают кому. А мы чо? Ну чо тут делать? Свет гасют рано, водки мало… Замуж выходить, и все тут. А чо тут можно еще делать?

— Ну ладно, все-таки на что вам водка? Вы что, тоже пьете?

— А то!

Вот здесь-то грации взбодрились. Володя с ужасом видел это оживление — специфическое оживление алкоголика при упоминании о спиртном. Пошли какие-то упоминания случаев и доз, подначки, специфический юмор про «Танька пробку понюхала, уже в отрубе!» и про «вдарили по третьей, Любка все после каждой пердит. Я ей: „Чо пердишь?“, а она: „Иначе не вмещается!“».

Тут только до Володи дошло: они же совсем молоденькие.

— Давно школу закончили?

— А мы еще и не кончали! Танька вон только закончила!

Танька — это вроде та, которая в халате? Тогда сколько же лет этой, с ребенком?!

— Что же вы здесь делаете, девочки? Время вроде бы учебное…

— А чо — учебное! Праздновать надо, а Любка так вообще в декрете.

— В декрете? Малышу-то уже много…

— Два с половиной…

— Так какой же тогда декрет?!

— А ей инспектор сказал: мол, будем считать тебя в декретном отпуске. Может, она еще и кончит школу когда.

— Ну, с учебой понятно: не учитесь. А что делаете?

— А что здесь можно делать? Да ничего…

И другие жители Камыза подходили к экспедиции. Приходили, усаживались на землю, часами сидели, внимательно разглядывая парней и девушек, обмениваясь впечатлениями. Раздражало необычайно, когда приходилось пить и есть на глазах нескольких человек, провожавших каждую ложку и каждый глоток заинтересованными взглядами.

Но остальные хотя бы приходили и уходили, а три грации как сели на сухую, покрытую прошлогодней травой землю, так и сидели. Одна, которая в кофте и штанах, даже поспала, сунув ребенка подружкам. Малыш непонятного пола проковылял немного, неуверенно закачался взад-вперед и сразу же нацелился на Ольгу. Поведение и уровень развития у малыша были на уровне годовалого.

И не выдержала Ольга, сунула малышу кусок печенья, и он стал лопать с такой жадностью, что ей (да и Володе тоже) сделалось нехорошо. Мгновенно появился бутерброд с тушенкой, и малыш тоже уплел его, не раздумывая. Ольга попыталась умыть ребенка, но он разобиделся и заорал, отбиваясь обеими ручками. И неуклюже удрал, прихватив остатки бутерброда.

— Вы его моете хоть иногда?!

— Ясное дело! Когда надо — сразу моем! — возмутились неспящие грации. — И вообще это не он, это она, Катькой назвали.

Трудно описать выражение лица Оли с глазами на полфизиономии, с трясущимися губами.

— Владимир Кириллович… Там у нее эти самые… насекомые… Представляете?!

— Представляю. Не рви ты себе душу, девочка, ты ведь ничего не можешь изменить. А еды ему… то есть ей, Катьке, дай.

— Владимир Кириллович… Да какая же может быть у этого ребенка судьба? Что же с ним будет при таком обращении?

И Володя, как ни сердился на Ольгу, сейчас был почти благодарен ей за этот ужас. Ну, ограниченная девица. Ну, приземленного в ней, на вкус Володи, больше, чем нужно. Но ее ребенок не будет шататься голодный и покрытый вшами. Уже хорошо!

— Нет, ну что с ним будет?!

— А давай спросим? Девушки! Что, в Камызе можно получить образование?

— Ха-ха! Тут и школу кончить трудно.

— Трудно, потому что вы водку пьете.

— Да учителя сами ее пьют! У нас и уроки не всегда бывают.

— Ладно… Ну а потом-то что делать? Неужели только замуж выходить?

— А чо еще делать? Скажите, мы сделаем…

— Ну а если уехать куда-нибудь? Например, в Абакан?

— А кто нас там ждет, в Абакане? Куда там уедешь? То-то, некуда…

— Хорошо… Вот у меня в руке волшебная палочка… (Володя вытащил ручку из полевой сумки.) Вот я ей сейчас взмахну, и у вас у каждой в Абакане будет по квартире. Представляете? Вот взмахну — и по квартире. Что тогда будете делать?

К этому моменту все оставили свои дела. Дима и Наташа опустили рулетку, так и стояли с концами ее в руках. Андрей распрямился от нивелира, еще когда Оля подошла к Володе, так и стоял в напряженной позе. Даже Фомич высунулся из-под машины, где деловито что-то подворачивал, и тоже уставился на граций.

А те тоже обалдели и с полминуты хлопали глазами.

— Ну? Вот у вас нет проблемы перебраться в Абакан, все решено! Чем тогда вы будете заниматься?

— А это вы все придумали, — сказала, наконец, девица в халате, — нет у вас на самом деле там квартиры. А если и есть — вы нам ее не отдадите.

— Точно! — обрадовалась грация в рваной куртке. — Ясное дело, дядечка нам ее не отдаст!

И все, и расслабились грации, нашли причину не думать, не искать других версий судьбы, спокойно, с чистой совестью спиваться в своем Камызе, точно зная: ничего в их судьбах изменить нельзя. Нипочем и никогда. Молчали и экспедишники.

— Ну вот, Оля, ты получила ответ?

— Наверное, да, получила… Но это же ужасно, Владимир Кириллович! Давайте же что-нибудь сделаем!

— Себе взять хочешь? — вступил в беседу Фомич. — Бери, мать вряд ли дорого возьмет, а ты ее не старше. Хочешь взять?

Оля покраснела, замотала головой. Фомич хохотал.

А три грации так и сидели до вечера, часов до семи. Сидели без кусочка хлеба и ничего не дали малышу, только мать сунула ему грудь мимоходом. Ольга не выдержала, опять покормила ребенка.

— Чо… тьфу ты! Действует как… Что, Владимир Кириллович, этих архаровок тоже везти куда-то надо? В Усть-Буранный или там куда?

— Бога ты не боишься, Фомич. Если и отвезем их, то в деревню. Девочки, вас подвезти?

— Ой, подвезите нас, пожалуйста! Подвезите! Любку только нельзя, ее бить будут.

— Кто ее будет бить? За что?

— Меня папка убить обещался, если опять с кем-то крутить буду… Он, папка, детишков не любит…

— Сударыня! — Андрей раскланялся с невыразимым изяществом человека в запыленной робе и разбитых вдребезги кедах. — Такая опасность вам на этот раз не угрожает. Честное слово! Мы вас подвезем за так.

— Не, у Любки папка разбираться не будет… Если ее на машине мужики привезут — капец Любке…

— А у меня с того раза полна жопа синяков… — пожаловалась Любка, и мужская часть экспедиции не выдержала, зашлась в приступе нездорового и, наверное, жестокого хохота.

Наташа возмущенно забурчала что-то про гадов-мужиков, которые не понимают, что это же, можно сказать, женщина. Оля передернула плечами, всем видом показывая, что ей такая проблема чужда. Две грации из трех, передавая друг другу то ли вялого от природы, то ли ослабевшего с голодухи ребенка, полезли в машину…

— Где наша картошка?!

— А вот.

Таким удовольствием было увидеть Людмилу, ее здоровую, свежую прелесть, звяканье ее браслетов после граций с опухшими от водки рожами, слышать ее бодрый голос после этих диких разговоров.

Пыля по вечернему Камызу, Володя удивлялся: поселок не изменился с утра… Такой же унылый и скучный, такой же безлюдный, как утром. Не забыть спросить потом у Люды, выходят ли вообще жители Камыза из домов…

— А вот наша директор школы! Здрасьте, Настасья Васильевна! — загомонили две едущие грации, и Володя содрогнулся: наклонившись вперед, по деревне шлепала разбитой обувью страшная тетка лет шестидесяти, с подбитым глазом и оплывшим, болезненно-сизым лицом.

— Это — директор школы?!

— Да, она у нас литературу и русский ведет.

А чудовищное создание подняло раскарябанную рожу, помахало девочкам рукой и как-то похабно осклабилось. А! Ведь девчушки едут на машине с мужиками! Вот в чем дело… Фомич пробормотал что-то вполголоса. Андрей и Дима переглянулись.

— Что? Отродясь не видали такого?

— Не-ет…

И парни замотали головами, словно отгораживаясь от этой бабушки.

«А деревни-то бывают разные!» — так сказал бы сам себе Володя, если бы не знал этого сам, задолго до Камыза и Малой Речки.