Комментарий 110.

Эпиграфом к нашему толкованию «Гамлета» (к этой главе) можно было бы взять стихи Тютчева, обращенные к себе, по удивительно точно, в каждом слове относящиеся к Гамлету. Это удивительнейшее отражение Гамлета в лирике. Кроме того, эти стихи дают всего Гамлета именно в «эпиграфе».

"О вещая душа моя! О сердце, полное тревоги! О, как ты бьешься на пороге Как бы двойного бытия! Так, ты жилища двух миров, Твой день – болезненный и страстный, Твой сон – пророчески-неясный, Как откровение духов,.. ".

Здесь каждое слово необходимо и точно именно об этом написано. Баратынский говорит об отражении этого состояния (состояния Гамлета):

"Есть бытие, но именем каким Его назвать! – Ни сон оно, ни бденье:- Меж них оно; и в человеке им С безумием граничит разуменье".

Это иное бытие Гамлета – «Две жизни в нас до гроба есть» (Лермонтов). Брандес: «Жизнь представляется Гамлету полудействительностью, полусном. Он по временам является как бы лунатиком». Но эти замечания Брандеса тонут в море других, совершенно исключающих и противоположных; он не только не кладет их в основу всего, но и не останавливается даже. Как «непостижные видения» вызывают отъединенность от мира, ср. балладу Пушкина о бедном рыцаре – в его образе есть кое-что от Гамлета («Сцены из рыцарских времен»):

"Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, Он до гроба ни с одною Молвить слова не хотел. … Возвратясь в свой замок дальний, Жил он, строго заключен; Все безмолвный, все печальный, Как безумец умер он".

Это для Гамлета – глубоко интересно, во всяком случав, вспомнить. Недаром Достоевский ввел прекрасный образ этого «рыцаря бедного» в роман «Идиот» (мы сближаем ниже князя Мышкина с Гамлетом).