С крестом и мушкетом.
ЭПИЗОД ТРЕТИЙ,
Португальцы сделали Малакку своим главным портом, для всей торговли в Южной Индии, а также опорным пунктом для своих военных, предприятий… Слишком долго перечислять все события, случившиеся в городе за те 127 лет и 5 месяцев, что он находился у португальцев. «Антониу Теллиш, правитель Гоа, — Мануэлу де Соуза Коутиньо, капитану крепости Малакка. Меня очень огорчило письмо, полученное в прошлом месяце из Малакки. Город нуждается во многом, а последний раз деньги и подкрепления из Португалии приходили четыре года тому назад. Когда я прибыл в Гоа, я нашел галионы полусгнившими, казну без единого риала, а долг равным 50 тысячам риалов. И несмотря на это, я все же сумел послать восемь галионов в Малакку. Тем временем пришли вести с Цейлона о разрушении крепости в Негомбо и осаде Коломбо. Я должен был послать туда ломощь. Я очень хорошо понимаю, что помощь, которая предоставляется Вам, незначительная. Но что я могу поделать? У меня нет ни одного галиона, чтобы выслать Вам подкрепления. Жители города должны понять, что мое сердце с ними и что если я не посылаю флотилию, то только потому, что не в состоянии сделать это.Фернандиш Пинту, член городского совета при капитане крепости Малакка, не проронил ни слова, пока шло обсуждение письма из Гоа. Собственно говоря, обсуждать было нечего. Помощь из Гоа не придет. Малакка может рассчитывать только на собственные силы. Пинту, прикрыв глаза, слушал хвастливые речи губернатора, главного судьи и своего непосредственного начальника — виадора[41], которые уверяли собравшихся, что Малакка и на этот раз отобьет врага.
Сразу после окончания совета он велел отнести себя домой, хотя дела требовали его присутствия в таможне: надо было бы сделать обыск на судне этого наглеца, капитана, пришедшего из соседнего малайского княжества Перак с грузом олова. Если этого не сделать тотчас, капитан продаст олово торговцам из Упеха, а завтра оно уйдет дальше, не принеся ни одного крузадо в казну.
Впрочем, какой толк? Все равно, даже если он найдет олово, виадор на следующий день отпустит капитана, облегчив его кошелек на десяток крузадо, и он, Пинту, ничего не сможет поделать. Не окажется сговорчивым виадор — капитан дойдет до главного судьи, который (и это знал весь город) за три года скопил 25 тысяч крузадо — и это при жалованье в 200 мильрейсов, или 833 с третью крузадо в год!
Дом потомственного жителя Малакки Фернандиша Пинту находился на холме Пресвятой Богородицы, рядом с церковью Благовещенья, там, где его построил еще дед, пришедший в Малакку вместе с д'Албукерки.
Молча сидел старик у окна, из которого хорошо был виден не только город, но и предместья и рисовые поля.
Узкие улочки, вдоль которых стояли каменные и деревянные дома с крепкими воротами и внутренними двориками — совсем как в Опорто, говорили прибывавшие в Малакку португальцы, — сбегали с холма от церкви и иезуитской коллегии Сан-Паулу во все стороны.
Вон у северной стены видна башня крепости «Фамоза», главного укрепления города. Видны и бастионы: западный, выходящий к морю, — Сан-Педру; северовосточный, выходящий к реке, — Сан-Домингу; южный, смотрящий в море, — Сантьяго. Не виден бастион Матери Божьей, тот, что находится на восточной стороне, — его закрывают еще не достроенный августииский монастырь и церковь Сан-Антониу. Не виден из окна Пинту и другой бастион — Одиннадцати тысяч дев. Неподалеку от форта — церковь Успенья Богородицы, или просто Сэ, — кафедральный собор. Церковь заложена еще при д'Албукерки, а в 1557 году, году рождения Пинту, она стала собором — в Малакке был учрежден епископат.
Пинту не любил серо-коричневый, напоминавший крепость собор. Куда милее веселая и просторная церковь Санто-Домингу. Она, правда, бедновата — губернаторы и овидоры[42] не баловали ее своим вниманием, — но Пинту привык к ней: там он исповедовался в первый раз, там он венчался, там отпевали двух сыновей и зятя, там отпоют и его, если… если его не убьют в резне, которая начнется, когда голландцы ворвутся в город.
Рядом с собором — епископский дворец, а левее — тюрьма, госпиталь для бедных и королевский госпиталь. За госпиталями, ближе к дому Пинту, — внушительное здание Мизерикордии (Милосердия). Пинту много лет подряд заседает в совете вместе с приором и казначеем братства Милосердия, которому принадлежит это здание. Удивительная вещь! Оказывается, на убогих, сиротах и заключенных можно нажить не одно состояние. На памяти старика уже пять приоров братства, разбогатев, уехали в Гоа или Лиссабон. Этот — шестой. Ему, кажется, не удастся уехать.
За стенами, пятиугольником охватившими город, видны предместья Малакки. К югу от города — Бандар Илир. В нем живут метисы и немногие португальцы. У последних — целые имения с садами, множеством кокосовых пальм. В этих имениях работают черные рабы или обитатели соседних кампонгов. Другое предместье, Сабак, — 'бедный пригород, обиталище малайцев.
За рекою видно самое большое и богатое предместье — Упех. Там живут индийские и китайские купцы, там находится главный базар города. Многие жители Упеха католики, в одном приходе Сан-Стефана их две с половиной тысячи.
К югу и к северу за предместьями, вдоль морского берега и вверх по реке, раскинулись рисовые поля, фруктовые сады и пастбища. Это земли богатых фидалгу и португальских купцов. Когда-то у деда Фернандиша Пинту было имение за городом. Но во время нападения Аче на Малакку в 1547 году загородный дом был сожжен, а землю и рабов дед продал, чтобы выкупить сына, стца Фернандиша, попавшего в плен к ачехцам.
Солнце уже зашло. Но Пинту не отходит от окна, хотя здания города уже плохо различимы, исчезли в темноте бастионы и стены, скрылись рыбачьи лодки в устье реки, погрузились в сон Илир и Сабак. Лишь в Упехе видны огоньки — торговля не затихает и ночью. Тишину сонного города нарушает только перекличка часовых на бастионах и у ворот.
Но сон не идет к Фернандишу Пинту. Снова и снова мысли возвращаются к письму из Гоа. В нем — смертный приговор Малакке. Городу не устоять. Это понимают почти все, кто сколько-нибудь разбирается в обстановке. И очень хорошо понимает это Пинту, проживший долгую жизнь, на глазах которого исчезло былое величие Малакки. Впрочем, признаться, он не застал дней величия и славы города: об этом он слышал от деда и отца. Сколько он себя помнит, город постоянно отражал нападения врагов.
…Ему одиннадцать лет. Отец ночью будит маленького Фернандиша и отводит к тетке, которая живет близ ворот Сантьяго: на город напали ачехцы и обстреливают холм, на котором стоит дом Пинту.
Помнит он, как впервые занял свое место на бастионе Сан-Домингу. Это было в 1586-м… нет, в 1587 году, когда войска Джохора осадили Малакку с суши и с моря. В тот год из Гоа пришел на помощь Паулу да Лима Перейра, и гарнизои Малакки и молодежь города присоединились к экспедиции против Джохора. Португальцам удалось нанести поражение Джохору и сжечь его столицу. В сражении погиб старший брат, а он, Фернандиш, вернулся домой с пятью рабами.
В памяти всплывает и несчастливый 1606 год. Малакка осаждена голландцами, действующими в союзе с Джохором. Город обороняют 80 португальских солдат, несколько десятков японских наемников и все горожане, способные носить оружие. День и ночь не прекращается обстрел города. Почти разрушен собор, сильно повреждена церковь Благовещенья. Дом Пинту уцелел, но два сына и зять погибли во время осады.
И наконец 1629 год, когда Малакку осадил могущественный ачехский султан Махкота Алам, завоевавший почти все малайские княжества. 240 кораблей и 20 тысяч воинов привел он под стены города. Ачехцы заняли холм Сан-Жуан, поставили на нем пушки и обстреливали город. В этой осаде погиб старший внук Пинту. Правда, комендант да Фонсека и на этот раз с помощью подкреплений из Индии отбил натиск врага.
И вот приближается еще одна осада. Видимо, последняя. Все объединились против Малакки. Голландцы заключили союз с Джохором. Аче готов присоединиться к этому союзу. Все труднее и труднее становится натравливать врагов друг на друга. А ведь благодаря этому и держалась Малакка столько времени в окружении враждебных султанатов и княжеств.
Их ненавидят все. Ненавидят за жестокую торговую монополию, за беспощадное преследование местных купцов, отказывающихся по пути через проливы зайти в Малакку и уплатить там чудовищно высокие пошлины — 12 процентов стоимости товара. А сколько дополнительных поборов и подношений чиновникам Малакки!
Ненавидят за религиозную нетерпимость, за презрение к иноверцам, за инквизицию в Малакке, за то, что любой, кто поселится в городе, должен принять христианство, иначе он может быть отвезен в Гоа, Манилу или Макао и там продан в рабство.
Скоро начнет светать. Наступит безрадостный день», еще один день, приближающий город к неотвратимому и теперь уже скорому концу. А конец неизбежен, ибо можно отбить атаки очень сильных врагов, но невозможно залечить внутренние язвы, разъедающие Малакку (и не только Малакку, но и Гоа и другие португальские владения). Чиновники разложились, процветает взяточничество, расходы на военные действия намного выше, чем поступления от хиреющей в соперничестве с голландцами и англичанами торговли.
В Малакке не хватает съестных припасов, солдат держат на полуголодном пайке, потому что капитаны разворовывают половину денег, предназначенных для покупки провианта. Пришли в ветхость оборонительные сооружения, особенно бастионы Сан-Домингу и Матери Божьей. Стена от бастиона Сан-Домингу до бастиона Сантьяго — просто земляной вал с идущим поверху деревянным палисадом. Этот вал спасал город от джохорцев и ачехцев благодаря превосходству португальцев в артиллерии, но что будет, когда сюда явятся голландцы, и с более значительными силами, чем в 1606 году? Возводить каменную стену и укреплять бастионы никто не собирается: нет денег, да если бы они и были, их все равно разворовали бы.
Нет согласия между теми, кто должен руководить обороной. Губернатор и генералгкапитан, командующий гарнизоном, не смотрят друг на друга, ибо первый не желает делиться доходами со вторым, которому остается лишь обкрадывать вместе с интендантом своих солдат. Не поделили таможенные пошлины виадор и шахбан-дар, ведающий таможней и портом…
Тишину утра нарушил резкий удар колокола на башне собора. Вслед за тем бухнули сигнальные пушки на бастионе Сан-Педру.
Задремавший было Пинту выглянул в окно. Там, на горизонте, отчетливо виднелись белые треугольники — один, два, три, четыре.
На рассвете 5 июня 1640 года голландская эскадра подошла к Малакке.
«Антони ван Димен, генерал-губернатор, и Индийский Совет, действующие от имени Генеральных штатов Объединенных Нидерландов, его королевского высочества Фредерика Генриха, милостью божьей принца Оранского, герцога Нассау и пр., и пр., и директора полномочной Ост-Индской компании в этих Восточных землях— ко всем, кто увидит это или услышит об этом. Да будет известно следующее. Мы имели возможность неоднократно убедиться, что захват Малакки у португальцев, наших исконных врагов, будет способствовать не только распространению нашей торговли, но и укреплению нашего влияния среди соседних индийских монархов и князей. Мы полагаем, что наступил подходящий момент для претворения в жизнь нашего плана, поскольку гарнизон Малакки слаб, среди командования нет согласия, ощущается недостаток продовольствия, особенно риса. Более того, мы ожидаем, что правители Аче и Джохора окажут нам помощь. Принимая во внимание все эти обстоятельства, мы постановили приступить к осаде Малакки в этом году…Генерал-губернатор нидерландских владений в Ост-Индии Антони ван Димен торопился.
Торопился покончить с португальцами в Ост-Индии, пользуясь тем, что Испания — злейший враг Республики Соединенных Провинций — захватила Португалию и ее колонии и теперь голландцы на законном основании могут вытеснить своих торговых конкурентов.
Торопился потому, что и в Батавию доходили слухи о недовольстве португальцев испанским владычеством, и генерал-губернатор боялся, что, если Португалия вновь станет независимой, голландцы, враги испанцев, не смогут открыто воевать с нею.
Ван Димену не давали покоя и Макасар, правитель которого привечал португальцев и англичан, нарушающих «законную» монополию голландской Ост-Индской компании на торговлю пряностями, и Молуккские острова, где генерал-губернатору приходилось снова и снова (в который раз!) подавлять непрекращающиеся антиголландские волнения. Неспокойно и на Яве: правитель Матарама сусухунан Агунг никак не может забыть поражения под стенами Батавии в 1629 году.
Но главная забота генерал-губернатора — португальцы.
Их необходимо добить, а это не так просто, пока в руках у них крепость в Малакке и форты на Цейлоне.
И ван Димен переходит в решительное наступление. Эскадра за эскадрой посылаются на Цейлон: здесь в союзе с местным раджей голландцы штурмуют португальские укрепления.
В Малаккский пролив посылается эскадра адмирала ван дер Феера, которая в течение трех лет все время нападает на португальские корабли и фактически отрезает Малакку от Гоа. Ван дер Феер составил превосходную карту пролива, которая впоследствии очень пригодилась, и заключил договор с давним врагом португальцев— южномалайским султанатом Джохор.
3 августа 1640 года голландцы, еще с июня плотно блокировавшие Малакку с моря, начали высадку на берег к северу от предместья Упех, в «большом поле вне досягаемости пушек врага». Вместе с подошедшими джохорцами голландцы выбили португальцев из наспех выкопанных ими траншей в Упехе, захватив четыре пушки. Под непрерывным огнем португальцев голландцы вырыли траншеи, поставили батареи и начали обстрел города. С этого дня бомбардировка города не прекращалась в течение пяти с половиной месяцев.
Осада Малакки началась.
«Поскольку господу было угодно призвать к себе командора Якоба Коопера и наша армия и флот снова остались без командующего, Совет решил назначить на это место способного и решительного человека. И для этой цели Совет с согласия генерал-губернатора избрал и назначил Минне Виллемсзоона Кэртекью командующим нашими сухопутными и морскими силами, который должен вести кампанию в соответствии с инструкциями покойных Адриена Антонисзоона и Якоба Коопера, предусматривающими немедленное овладение Малаккой. Нам известно, что наши люди готовы к штурму крепости, и Совет решил назначить следующую среду днем поста и всеобщей молитвы, чтобы господь даровал нам победу над врагами.
Лагерь под Малаккой, суббота, 5 января 1641 года».
Главный фактор Антони Хюрдт, подписывая решение совета, чуть помедлил, а затем размашисто вывел свою подпись.
Спока неудача! Еще в августе прошлого года он был назначен третьим членом совета, и после смерти Антонисзоона и Коопера он должен был возглавить осаду города.
Но письмо генерал-губернатора в октябре, в котором тот выражал согласие с Антонисзооном по поводу его, Хюрдта, чересчур критического отношения к порядкам в войсках, осаждавших Малакку, закрыло ему путь и возвысило жадного солдафона Кэртекью, о котором давно поговаривают, что он вступил в тайные сношения с португальским губернатором Малакки и предложил ему деньги за передачу города в руки Кэртекью.
Фактор не скрывал и не собирался скрывать своего возмущения. Осада велась плохо. После того как еще в августе заняли Упех, не продвинулись ни на шаг.
Командование слало пространные донесения в Батавию, в которых требовало подкреплений, боеприпасов, снаряжения, жаловалось на недостаточную помощь джохорцев, на отказ Аче прийти на помощь, на болезни, косившие войска.
— Даже блокаду организовать как следует не сумели, — возмущался Хюрдт на совете, когда шкиперы сторожевых судов отделались смехотворным наказанием — лишением четырехмесячного жалованья — за то, что пропустили в ноябре тринадцать прау, груженных рисом, в Малакку. А южные ворота Сантьяго вообще не были блокированы, и через них португальцы вывели женщин и детей в окрестные деревни.
Войска несут огромные потери, за пять месяцев осады их численность сократилась наполовину. Потери не от огня врага, который (надо отдать ему должное!) сумел организовать оборону и непрерывно обстреливает Упех, превратившийся в груду развалин. Основные потери — от болезней: чумы, малярии, дизентерии.
Перебежчики, правда, рассказывают, что у португальцев дела обстоят еще хуже. В городе давно уже едят крыс, собак и кошек, да и тех, видно, скоро не останется. Свирепствует чума, уносящая ежедневно в десятки раз больше жертв, чем огонь голландцев.
— Давно можно было бы взять город, — сердится Хюрдт. — Только сейчас догадались сосредоточить основной огонь на бастионе Сан-Домингу и примыкающей к нему земляной стене. А до этого безуспешно обстреливали самую крепкую часть сооружений — ворота, выходящие в Упех, и, разумеется, безрезультатно. А теперь по крайней мере удалось пробить брешь в стене, которую португальцы заделать не могут.
Такими мыслями делился Хюрдт со своим собутыльником, пастором Иоханнесом Схотанусом, прозванным солдатами «веселым пастором». Пастор обычно читал проповеди, напившись до положения риз. Его давно бы отослали в Батавию, если бы не заступничество Хюрдта, бравшего его под защиту, чтобы насолить сначала Антонисзоону, а потом Кооперу.
Но на следующий день Хюрдт понял, что новый командующий всерьез собирается взять Малакку.
Напротив моста Кэртекью поставил новую батарею, еще одну батарею — напротив бастиона Сан-Домингу. Тяжелые 24-фунтовые ядра с ревом проносились над передовыми траншеями португальцев и падали на бастион, расширяя брешь в стене, раскалывали северные ворота города.
Усилилась бомбардировка самого города. Почти совсем разрушена церковь Благовещенья и францисканский монастырь. Серьезно пострадала Мизерикордия и королевский госпиталь. В городе не осталось ни одного неповрежденного здания.
На следующий день после общей молитвы совет голландской армии постановил послать Антони Хюрдта и шкипера Питера Бэка в город с предложением капитулировать.
Это предложение, как и раньше, было отвергнуто. Губернатор-все еще надеялся на помощь из Гоа.
А 11 января состоялся военный совет. Бледный, не вполне оправившийся от болезни Кэртекью, широко улыбаясь, предложил Хюрдту самую ответственную роль — командовать главными силами, «ибо все мы знаем храбрость, опытность и (тут он помедлил) острый глаз нашего фактора».
Под началом Хюрдта оказалось 115 голландских солдат, 84 матроса и 80 малайцев с Мадуры. Капитан Форсенбюрх получил авангард, а фактор Фауткопер — арьергард.
Кэртекью собрал все наличные силы, сняв матросов с кораблей, и наскреб лишь 650 человек из полутора тысяч; остальные из-за болезни подняться не смогли.
Штурм был назначен на 14 января, пришедшееся на воскресенье. «Минне Виллемсзоон Кэртекью, командующий и фельдмаршал нидерландской армии под Малаккой и флота в проливах, и его Совет — ко всем, кто увидит это или услышит об этом. В соответствии с нашим решением от 11 января сего года, мы намерены немедленно атаковать осажденного в Малакке противника. Мы объявляем военной добычей все, что принадлежит жителям города, за исключением пушек, амуниция и всех военных материалов. Известно, что наши моряки и солдаты склонны пускаться в несвоевременный и беспорядочный грабеж. Они ставят под угрозу весь план операция, оставляя свои роты и устремляясь за добычей прежде, чем обеспечена победа. Чтобы избежать этого, мы сочли необходимым специально предупредить, что строжайше запрещается всем, будь то офицер, солдат или моряк любого ранга и положения, оставлять свою роту, с согласия командира или без такового, под каким бы то ни было предлогом, пока барабанами не будет дан сигнал к грабежу. Нарушители будут рассматриваться как враги и подлежат расстрелу на месте членами нашего Совета и их охраной или аресту с последующим смертным приговором, конфискацией имущества и удержанием месячного жалованья.С первыми лучами солнца, скользнувшими по бастиону Сан-Педру и башне «Фамозы», в голландском лагере раздался сигнальный выстрел, и авангардный отряд капитана Форсенбюрха бросился к пролому в стене рядом с бастионом Сан-Домингу.
Тишину разорвал крик: «С нами бог!», с которым в пролом ворвались мушкетеры лейтенанта ван Моофа. Португальцы бежали к пролому, вступая в рукопашный бой с прибывавшими голландцами.
А в это время на всем протяжении оборонительной линии, от бастиона Сан-Домингу до бастиона Божьей Матери и на северной стороне от ворот Сан-Домингу до упехских ворот, взбирались на стены гренадеры арьергарда и отряда Хюрдта, карабкаясь по лестницам, которые подносили к городской стене моряки.
Гренадеры добрались до вершины земляной стены и оттуда бросали граматы в столпившихся внизу португальцев. У ворот Упеха голландцам прорваться не удалось. Непрерывно били пушки «Фамозы» и те, что стояли на самих воротах. Первая атака голландцев на ворота была отбита.
Центр боя окончательно переместился к бастиону и воротам Сан-Домингу. Пушки бастиона Сан-Домингу замолкли: вначале потому, что боялись попасть в своих — бой шел почти на самом бастионе, — а затем голландцы ворвались на бастион и перебили пушкарей.
К пяти часам утра голландцы оттеснили отчаянно сопротивлявшихся португальцев к бастиону Божьей Матери. Здесь генерал-капитан, оборонявший восточную и южную стены, пытался организовать сопротивление, но безуспешно: голландцы повернули орудия Сан-Домингу на юг и выбили португальцев к бастиону Одиннадцати тысяч дев.
К этому времени Хюрдт перестал штурмовать северную стену и поспешил на помощь отрядам, атакующим бастионы Одиннадцати тысяч дев и Сантьяго. Здесь Хюрдт пристрелил двух мушкетеров и моряка, которых заподозрил в намерении пробраться в покинутую португальцами церковь Сан-Антониу. Больше никто не нарушал приказа командующего.
Довольно скоро были захвачены южный бастион и оба госпиталя. К девяти часам утра пало предмостное укрепление у ворот в Упех — голландцы захватили его изнутри, со стороны города.
Оставшиеся в живых португальцы во главе с де Соузой укрылись в форте «Фамоза», над которым про «должал развеваться испанский флаг. Их осталось немного — человек сто, да артиллеристы форта. Здесь же укрылись отцы города и примерно пятьдесят семей португальцев.
Когда голландцы бросились на штурм форта, их встретил убийственный огонь пушек и мушкетов. Вслед за тем защитники форта сделали вылазку и отогнали врага далеко от форта, к госпиталю.
Снова и снова атаковали голландцы. Снова и снова португальцы отбивали их атаки. Под стенами форта голландцев пало больше, чем за все утро при штурме стены и бастионов.
Подоспевший Кэртекью послал в крепость парламентеров и предложил почетные условия сдачи: все желающие португальцы могли с уцелевшим имуществом отплыть в Негапатам, оттуда легко можно было добраться до Гоа. Парламентеры передали губернатору также секретное письмо Кэртекью, в котором последний обещал де Соузе не посягать на золото, имевшееся у губернатора.
В два часа пополудни на башне «Фамозы» медленно спустился испанский флаг и сразу же поднялся белый.
Кэртекью во главе совета направился в крепость. У ворот его встретил де Соуза, передавший голландцу шпагу, которую тотчас же получил обратно. Растроганный де Соуза снял с себя тяжелую золотую цепь и надел на шею Кэртекью.
Спустя два дня после падения города португальский губернатор Малакки де Соуза умер при загадочных обстоятельствах. Ходили слухи, что совет не согласился с обещанием Кэртекью, и губернатора убрали, чтобы не платить ему обещанных денег.
В три часа дня барабаны известили о начале всеобщего грабежа… Голландцы растеклись по улицам разрушенного города. Они врывались в дома, раскрывали подвалы церквей — всюду искали золото и драгоценности. До позднего вечера не стихали в городе крики истязуемых, которых пытали огнем, чтобы они стали сговорчивее и указали, где спрятаны сокровища.
Грабежом занимались не только солдаты и матросы. Сам командующий и его совет приняли личное участие в грабеже. Шесть дней подряд Кэртекью заходил в богатые португальские дома, выбирал драгоценности. Не отставали и другие члены совета.
Когда прибывший в Малакку в конце января комиссар генерал-губернатора ван Димена — Юстус Схаутен, изумленный ничтожностью добычи, доставшейся казне в этом богатом городе, произвел обыск на флагманском корабле «Утрехт», он обнаружил большой ящик, наполненный золотой посудой, и две огромные простыни, в которые были завернуты золотые монеты. Всего у Кэртекью Схаутен изъял золота и драгоценностей на тринадцать тысяч гульденов, у Хюрдта — на девять тысяч, у Форсенбюрха — тоже на девять тысяч.
Красноречивый Схаутен объяснял багроволицему, нимало не смущенному Кэртекью, что тот пренебрег первостепенной обязанностью победившего командующего — думать не о добыче, а о бессмертной славе. Схау-тен долго и, по мнению Кэртекью, нудно рассказывал о каком-то Фемистокле, который, предлагая своим друзьям золотые ожерелья поверженных врагов, говорил: «Вы можете взять себе все это, ибо никто из вас не Фемистокл». Цитировал комиссар и Саллюстия.
Кэртекью, за всю жизнь не прочитавший ни одной книги, даже «е поинтересовался, кто такой Фемистокл, но остался о нем после рассказа комиссара не очень высокого мнения.
Комиссар обнаружил немало грехов за командующим и его советом. Тут было и небескорыстное разрешение богатым португальцам отплыть в Негапатам со ста тысячами риалов и рабами, и продажа награбленного добра индийским купцам по скандально низким ценам, и попустительство офицерам, посылавшим для грабежа в город солдат, которые делились с ними награбленным. В своем отчете генерал-губернатору Схаутен не обошел никого из высших офицеров голландской армии в Малакке: все они оказались повинны в злоупотреблении положением, казнокрадстве, утайке добычи.
Кэртекью, прибывшего в апреле 1641 года в Батавию с шестью ящиками золотых монет, ван Димен встретил сдержанно, но в общем приветливо и вернул ему золотую цепь де Соузы, которую Кэртекью тут же преподнес генерал-губернатору.
Хюрдту опять не повезло. Когда он явился в Батавию просить возмещения за отнятую у него Схаутеном добычу, он получил благодарность за верную службу, незначительное увеличение жалованья и… вежливый отказ в просьбе.
Голландцы обманули своих союзников и не отдали Джохору ни пушек, ни военного снаряжения, захваченного в городе.
Малакка, в которой из двадцати тысяч жителей осаду пережило около трех тысяч, не вернула своего величия. Как порт голландцам она не была нужна — у них имелась Батавия, дела же на Малаккском полуострове интересовали голландскую Ост-Индскую компанию куда меньше, чем события на Яве и Молукках.
На столетия погрузился город в дрему. Лишь форт да полуразрушенные церкви напоминали о былом величии цитадели португальской колониальной империи Азии.