Жил-был Емеля…

Пятилетний сын устроился на коленях царя.

— Батюшка, расскажи сказку.

— Сказку? — государь взъерошил волосы наследника. День был тяжелый, и вечер предстоял не лучше, но сын важнее государственных дел. А все, кто считает обратное, могут провалиться в тартарары. Царь встретился глазами с женой, лукаво улыбнулся: — Ну, слушай сказку. Жил-был Емеля-дурак, ленивый-преленивый…

— Опять он на печи сидит! — мать устало бросила дрова на пол, — У всех дети как дети, а мне за что на старости лет такое наказание? Я вздохнул. Опять начинается! Ну кто же виноват, что господь приладил мне руки не тем концом, который требуется для работы? Старшие братья давно прозвали меня «дурачком», отчаявшись научить хоть чему-то путному. Топор то и дело вырывался из рук, норовя вместо полена стукнуть по ноге, соха вместо ровной стежки оставляла в поле такие причудливые загогулины, что сбегалась посмотреть вся деревня… Посмотреть и посмеяться, разумеется. Единственное, что мне удавалось — деревянные игрушки, которые братья потом продавали на ярмарке, да сказки, которые всегда собирали с десяток ребятишек. — Не сердись, матушка. Видишь, младшие сказку попросили. — Сказку… А ты и рад — лишь бы с печи не слезать. Сходи хоть за водой, обормот. При мысли о том, что сейчас придется плестись по лютому морозу к проруби, сделалось неуютно. Еще хуже стало, стоило представить, как пойду обратно с тяжеленными деревянными ведрами, а вода будет выплескиваться на штаны, обжигающими струйками спускаться в валенки. Но выбирать не приходилось: когда мать в таком настроении, ей лучше не перечить. Вокруг проруби образовался внушительный ледяной валик. Покрутившись так и этак, едва не плюхнувшись в реку, я, наконец, смог с превеликим трудом достать ведро воды. Аккуратно пристроив его на лед, начал было возиться со вторым. Грохот и всплеск за спиной заставили подскочить. Помянув недобрым словом всех кого можно и собственную неуклюжесть впридачу, я оглянулся — и остолбенел. Подле опрокинутого ведра на льду билась здоровенная щука. — Ух ты! Вот матушка-то обрадуется! — восхитился я. — Знатная уха выйдет! И лишился дара речи, услышав: — Пожалей, Емелюшка! Отпусти… — Эт-т-то кто? — Я, щука. Не губи… Я лихорадочно завертел головой, пытаясь обнаружить неведомого шутника. Однако вокруг было ровное снежное пространство — не больно-то спрячешься. Оставалось поверить в чудо. Или в то, что я спятил окончательно и бесповоротно. Но в любом случае пустить эту рыбу в уху — а потом всю оставшуюся жизнь ощущать себя людоедом… Чувствуя себя круглым дураком, аккуратно спустил щуку в прорубь и услышал. — Спасибо. Должок за мной — все твои желания выполнять буду. Ага. Знать бы еще про те желания. Есть вообще-то, но ведь не скажешь — насмех поднимут. И правильно сделают, наверное. — Ну, так что ты хочешь, Емеля. А может, сказать? Помочь-то все равно больше некому. Когда-то давно дедок, живший в нашей деревне, собирал ребятню, доставал огромную книгу и читал — выдумка то была или нет, не знаю — про дальние страны, про людей в них живущих, про истории, с ними приключившиеся. И с тех пор была у меня несбыточная мечта: — Читать хочу научиться — выпалил я. И замер, ожидая насмешки. Как когда-то смеялась матушка, услышав подобное. — Читать? — в голосе рыбины, однако, не было иронии, лишь безмерное удивление. — Точно? Я ведь озолотить тебя могу. Книги — дело хорошее, но сыт ими не будешь. А у вас из всего хозяйства — курей десяток, да лошаденка. Хорошо ли ты подумал, Емеля? — Подумал. Братья только о заработке и говорят. Глядишь, когда-нибудь получат, сколько им надо, а мне и сейчас хватает. А это — с детства мечта, и помочь, кроме тебя, некому. — Странный ты… А книги-то где возьмешь. Дорогие ведь. Возьму. Когда тот дед умер, в его доме книг целый сундук нашли. Непростой, видать, старикан был. Сжечь хотели — все равно читать никто не умел — да я не дал. Помню, как волочил этот сундук домой, под всеобщие насмешки, как потом неделю слушал матушкину ругань — мол, все люди как люди, а я опять невесть что домой приволок — только место в избе занимать — но сундук отстоял. И разглядывал страницы, испещренные причудливой вязью, по редким картинкам пытаясь понять, о чем же история. — Ладно. — Голос рыбы стал задумчив — или это лишь казалось? — Многая знания — много печали… Но поймешь ты это не скоро. Будь по-твоему: читай свои книги, сколько душеньке угодно. Да ежели что еще захочешь, вслух свое желание скажи — сделаю. За одним исключением: чтоб полюбил тебя кто-то, сделать не смогу. Да, и убивать никого не буду, хотя не похож ты на того, кто такое попросит. Спасибо, Емелюшка… — Эй! — запоздало удивился я. — А как ты говоришь, если у тебя языка нет? — Есть такое слово: телепатия, — раздался смешок. — Книжки почитай, узнаешь. Всплеск — и тишина. Я глубоко вздохнул, и начал снова прилаживаться к проруби. Как бы то ни было, воду домой все равно принести нужно. Дома никто так и не узнал о странной рыбе. Сперва потому, что я сам не был уверен, не примерещилось ли это. Потом… Потом было не до того. За странными значками на пергаменте оказался целый мир — и куда до него было нашей деревеньке. Я отрывался от книг только тогда, когда темнота не давала разглядеть ни строчки. — Ну вот, опять он в книжку пялится! — Матушка снова была не в духе. Вчера братья уехали на ярмарку, и она волновалась, не случится ли чего — Сходил бы хоть за дровами, все бы польза была. Я пожал плечами, и начал собираться. Впряг в сани лошаденку. Прихватил топор. Спрятал под тулуп книжку — пока туда, да обратно еду, глядишь и прочитаю что. Март выдался еще по-зимнему морозный, и пока лошадка неспешно трусила до леса, продрог я основательно. — Эх печку бы сюда — подумал вслух. И почти не удивился, когда через некоторое время обнаружилась печь, важно следующая за санями. — Щука, твоя работа? — Да, — прозвучало в голове. — Ты ведь, почитай за месяц и не попросил ничего. — Ну, спасибо. А дрова нарубишь? Топор взмыл в воздух и направился к ближайшему дереву. Я довольно улыбнулся, и устроился поудобней в тепле. Когда сани стали полны дров, печь не торопясь двинулась к дому. Лошадь послушно пошла за ней. — Да что же это делается, люди добрые, — голос матери был слышен еще на околице. — Ни с того, ни с сего печка угол избы выломала, да уехала куда-то. Как зиму-то теперь доживать? Взбудораженные соседи вились вокруг покосившегося штакетника. Я озадаченно уставился на развороченную избу — ладно хоть, крыша не обрушилась. — Твоя работа? — В отличие от онемевших соседей, мать ничуть не удивилась тому, что сын приехал на печке, — Дочитался? Это в какой такой книжке написано, как печь из дому вытащить? А о том, как теперь избу топить, ты подумал, ирод этакий? А как теперь в той избе жить? Я помотал головой. Нет, ну кто бы мог подумать… — А надо было — раздался в голове знакомый голос. — А то книжки читать научился, а думать за тебя кто будет? — Ладно, понял. Сделай как было, милая. Печь стремительно въехала на место, бревна сами начала складываться, точно так, как были раньше. Буквально за несколько минут изба приняла прежний вид. — Еле соседей разогнала, — мать устало опустилась на лавку. — Что же мне с тобой, непутевым делать? Теперь, считай, до смерти твоей поминать будут, как Емеля на печи приехал. Я пожал плечами — поговорят и перестанут. Мало ли, о чем народ языком чешет. И уж подавно никто не мог представить, что пересуды дойдут до царя, а тот затребует «колдуна» пред свои очи. — Ну что, Емеля? Неужто не перевелись в тридевятом царстве колдуны? — Голос царя был строгим, но в глазах плясали смешинки. — Расскажи-ка, с чего вдруг печки по улицам разъезжать стали? Я вздохнул, и выложил все, как на духу. Царь рассмеялся: — Потешил ты меня, Емеля. Горазд сказки сказывать. А еще знаешь? Не поверил. Разумеется — я бы сам не поверил, услышь такое. — Знаю, государь. — Ну, так рассказывай. Хотя подожди, — царь обернулся к служанке — Кликни-ка Машу. Пусть послушает. Марья-царевна вошла… и я напрочь забыл, о чем собирался рассказывать. Огромные серые глазищи, коса в руку толщиной, походка плавная, словно у лебедушки, плывущей по реке. Голос царя прозвучал словно издалека: — Вот теперь рассказывай. Я помедлил, отгоняя наваждение, и начал: — Жил-был в Великом Новгороде купец… Вернуться в деревню царь не позволил: — Славные сказки у тебя, Емеля. Поживи-ка при дворе, потешь старика. Горницу тебе покажут, есть-пить дадут, коли надо чего будет — скажешь… вон, хоть Прасковье, горничной твоей она будет. Да, есть во дворце книжный чертог — там можешь читать, сколько душеньке угодно. И вот еще, — царь протянул увесистый мешочек. Это тебе награда за труды, да за беспокойство. Я низко поклонился: — Спасибо, царь-батюшка, за доброту. Вот только мне-то много не надо. Нельзя ли награду твою матушке передать? — Отчего ж нельзя? Передадут. Странный ты, Емеля. — Какой уж есть, государь. — Ладно. Маша, проследи, чтобы гостя обиходили, как должно. Царевна поднялась, жестом подозвала служанку и обернулась ко мне: — Пойдем. Горницу твою покажу. — Государыня, — смутился я окончательно, — пристало ли тебе за мужиком ходить? Марья улыбнулась: — Батюшка говорит: нет стыда в том, чтобы гостю услужить. А я добавлю: плох тот царь, что от народа, который его кормит, открещиваться станет. Я прожил в царском тереме до осени. Со временем неловкость прошла — царь оказался веселым стариканом, падким до чудесных историй (когда рядом не было вельмож, разумеется), а царевна… Я не сразу понял, почему одно ее появление заставляет улыбаться во весь рот, и терять дар речи, стоило ей заговорить. А когда понял — испугался не на шутку, и стал было проситься домой, но царь не позволил. Царевна частенько заходила к отцу послушать сказки, а если по каким-то причинам не появлялась, то обязательно заглядывала в книжный чертог, где я проводил все свободное время. Марья неизменно была приветлива и весела, в беседах время летело незаметно, и я готов был прозакладывать душу, лишь бы это не кончалось. Но ничего не бывает вечным… — Емельян Петрович, — Прасковья немилосердно толкала в плечо, — Проснись, Емельян Петрович! Марья-царевна тебя зовет! Я разлепил непослушные веки. — Что случилось? Посреди ночи? — Беда у нас. Царь-батюшка помер. — Как помер? Вечером же здоров был. — Был, — всхлипнула Прасковья, — а ночью удар случился. Нету больше государя нашего. Царевна плачет, тебя просит, страшно ей. — А девушки где? А вельможи? — Тело прибирают. Похороны готовят. Гонцов рассылают, чтобы всех собрать, кого надо. Потом Марью на царство венчать будут — тоже, говорят, дел невпроворот. Маша с порога кинулась мне на шею: — Емелюшка! Худо мне, посиди рядышком. Ты один живой во всем этом дворце проклятущем! Остальные не люди — куклы. Заходят, соболезнуют, а у самих в глазах счеты мелькают — кто теперь царицей молодой крутить будет. — Она зарыдала, — Ведь вечером весел был, а ночью худо стало, лекарь добежать не успел. Я бережно обнял ее за плечи. Наверное, Марья вцепилась бы сейчас в любого, с кем не была связана дворцовыми церемониями. Негоже царице выказывать слабость перед подданными, но я был всего лишь гостем ее отца, деревенщиной, умеющим складно сказывать, которого утром можно будет попросить вон из дворца и забыть… — Емелюшка… Ну почему так всегда получается: только тогда ценить начинаем, когда вернуть нельзя? Я ведь не попрощалась даже с ним. Прибежала, а он уже… Я баюкал ее на руках, точно ребенка, пока рыдания не сменились тихими всхлипываниям. Она так и уснула, прижавшись к моему плечу, уставшая от слез и горя. Я бережно отнес ее в спальню, вернулся к себе, собрал немудреные пожитки. Зашел к царю — попрощаться. Вельможи ушли, сделав необходимое, и он покоился на ложе, в парадном одеянии, ничем не походя на того человека, что смеялся вчера над очередной побасенкой. — Прощай, государь, — я низко поклонился. Спасибо тебе за доброту. А за дочку твою по гроб жизни молиться за тебя буду. Ты присмотри там... Мужа ей надо хорошего, чтобы за ним — как за каменной стеной. И чтобы государство в руках удержал. Всякий знает, что умершие родители продолжают оберегать своих детей. Потому что родительская любовь, в отличие от всего остального, вечна. Даже когда мы не хотим этого замечать… Дома все стало по-другому. Избу построили новую. Хозяйство пошло на лад. Старший брат женился, и начал жить своей семьей. Мать готова была сдувать с вернувшегося «кормильца» пылинки, и уж подавно не собиралась гонять меня с печки. Казалось, живи и радуйся, а я готов был завыть с тоски. Однажды вечером пошел к речке, сел на бережку. — Щука, покажись. Поговорить не с кем. Из воды показалась голова: — Здравствуй, Емеля. Тяжко тебе? — Тяжко. Знаю, что ничем не поможешь. Сам виноват, нечего было на царскую дочку заглядываться. Просто поговори со мной, ладно? — Ладно. Что-то ты ничего у меня не просишь, парень. — А ничего и не надо. Ступай себе с богом. Больше, чем сделано, уже не выйдет. Спасибо. — Странный ты, Емеля. Я невесело улыбнулся: — И ты туда же. Какой уж есть. Осень в свой черед сменилась зимой, время тянулось размеренно и однообразно. До тех пор, пока однажды у ворот не остановилась богатая карета. Я понял, что происходит что-то необычное, только услышав, как охнула матушка. Выглянул в горницу, и обомлел: посреди избы стояла Марья. — Ты? — ничего умнее в голову не пришло. Она смущенно улыбнулась: — Я, Емелюшка. Проведать приехала. Мать суетилась, собирала на стол, а я не видел ничего, кроме серых бездонных глаз. — Как ты? Она пожала плечами: — Живу. Привыкаю царствовать. Батюшки не хватает. — Знаю. Замуж тебе надо. Неужто ни один царевич не сватается? — Сватаются, как не свататься, — Марья махнула рукой. — Да только им не я, корона нужна. — Господи, дураки какие! — не выдержал я. — Кому та корона сдалась! Маша иронично прищурилась: — Так уж и не нужна? А сам ту корону примерить не хочешь? На пару минут я лишился дара речи. С трудом отдышавшись, выговорил: — Смеешься? Не подходит корове черкасское седло. Куда мужику корона. — Не смеюсь, Емеля. Спрашиваю. Ума у тебя больше, чем у любого царевича, что свататься приезжали. А то что ты этой короны не хочешь — тем лучше. Будешь о стране думать, а не о власти. Ну, а я помогу, чем смогу. — Нет, — отрезал я — Не нужна мне корона. Ничего мне не нужно, кроме…, — я осекся. Маша лучезарно улыбнулась: — Кроме? Так чего же ты хочешь, Емеля? — Да ничего мне не надо, кроме тебя! — заорал я. — Хватит издеваться! Царица улыбнулась еще шире. — Дурак ты, Емеля! Неужели так ничего и не понял? Серые глаза сияли. Не смея поверить, я медленно шагнул, осторожно склонился к ее губам. За спиной мать выронила крынку. Но этого уже никто не услышал. Государь Емельян Петрович устало стянул с головы корону. День выдался отвратительный — иноземные послы могут уморить кого угодно. А вечером еще пир в их честь. Царь плюхнулся в кресло: — Пропади оно все пропадом! Отрекусь и уеду в деревню, коров пасти. Марья засмеялась: — Перебьешься. Кто править-то станет, Ваня, что ли? — Да хоть бы и Ваня, — хмыкнул Емеля. — Парень не по годам смышлен. «Не по годам смышленый» мальчишка, устроился у отца на коленях: — Батюшка, расскажи сказку. — Сказку? — Царь встретился глазами с женой, лукаво улыбнулся: — Ну, слушай сказку: Жил-был Емеля — дурак, да ленивый-преленивый…