Суть времени. Философское обоснование мессианских претензий России в XXI веке.

Выпуск № 1. 1 февраля 2011 года.

Мы начали выпуск новой видеопередачи в интернете и решили назвать ее «Суть времени». Не потому, что в этом есть забавное созвучие с «Судом времени» — большим шоу-проектом «Пятого канала», в котором я полгода активно участвовал, а потому, что действительно хотим обсудить СУТЬ времени, СУТЬ эпохи, в которой мы живем, ее проблемы, ее болевые точки, перспективы, а также генезис, происхождение той ситуации, в которой мы все оказались. Это и есть главное. Но это невозможно обсудить в телевизионном шоу, особенно когда споришь с людьми противоположных убеждений, причем страстно отстаивая свою позицию. Это можно обсуждать только спокойно, когда не боишься задевать больные проблемные точки, когда ищешь ответ вместе с другими в реальном масштабе времени, что называется, онлайн, т. е. прямо вот здесь и сейчас.

Новая передача никоим образом не является попыткой продолжить «Суд времени». «Суд времени» — это шоу, выполненное профессионалами, с огромным количеством камер, с дежурно аплодирующей массовкой, с очень компетентными экспертами. Участник такой передачи ограничен жестким лимитом времени. Ты должен говорить компактно, четко, энергично, понимая, что споришь с людьми, которые имеют диаметрально противоположные представления о случившемся и которые предпримут все меры, чтобы добиться победы в этом ристалище.

То, что будет происходить в передаче «Суть времени», не имеет к этому никакого отношения. Я не хочу повторять шоу в интернет-варианте. Я хочу, чтобы это было не шоу, а АНТИшоу. Рано или поздно люди совсем устанут от шоу, особенно если речь идет о политических событиях. Рассуждать надо неспешно, сосредоточенно, настойчиво выясняя, в чем истина, и осознавая, что, может быть, ты ее и не найдешь сразу.

Станет ли новая передача постоянной, зависит от того, кому это будет нужно. Дело не в количестве зрителей. Я понимаю, что передачу «Суд времени» смотрели миллионы, а «Суть времени» будут смотреть, наверное, сотни людей. Вопрос заключается в качестве этих людей, в том, насколько для них важны проблемы, которые я собираюсь затронуть, насколько эти проблемы имеют для них фундаментальное, я бы сказал, экзистенциальное значение.

При этом я никоим образом не рассчитываю, что с первого раза произойдет попадание «в десятку». Давайте выбирать жанр вместе с теми людьми, кто станет смотреть и слушать эту передачу. Давайте обсуждать, должны ли мы действовать в режиме монологов вашего покорного слуги или в режиме коллективной полемики. Я настаиваю только на одном — чтобы это была полемика между людьми, способными понять друг друга, способными в ходе диалога сблизить свои позиции или уточнить их. А не с людьми, которые всегда будут стоять на своем и в любой ситуации будут оппонентами, то есть «стенками», от которых брошенный теннисный мяч доказательств упруго отскочит — и только.

Начать передачу «Суть времени» я хочу с выяснения того, в чем действительно состоит суть нашего времени. Потому что разговоры о времени — это очень известная и ключевая в исторической литературе, а также в художественной, философской литературе вещь. Я мог бы добавить сюда и Евангелие, потому что именно в нем говорится: «Ваше время и власть тьмы». В другом, художественном, произведении на библейскую тему, по поводу Иосифа, которого братья продают в рабство, один из братьев, мне помнится, говорит: «Будем, друзья, в ладу со временем и продадим Иосифа». Я имею в виду произведение Томаса Манна «Иосиф и его братья».

Я могу также сказать: «Профессор, снимите очки-велосипед! Я сам расскажу о времени и о себе», — и это будет Маяковский, ну а уж дальше — со всеми остановками.

Время —   начинаю     про Ленина рассказ. Но не потому,     что горя       нету более, время   потому,     что резкая тоска стала ясною,     осознанною болью.

Тот же Маяковский.

Список размышлений и высказываний по поводу времени («Давай с тобой, Время, покурим», — говорит Андрей Вознесенский) можно продолжить. Сутью времени занимались специалисты разных профессий. В конечном итоге, тайна самого этого времени есть еще и физическая тайна. Что такое активное и пассивное время, обсуждал астрофизик Козырев. Способно ли время само создавать что-нибудь из себя — тема, обсужденная многими астрофизиками. Что такое время, начиная с взрыва нашей Вселенной — первые десять в минус двадцать четвертой (или в минус двадцать пятой) степени секунды, — обсуждают до сих пор. Спорят, каково оно было, чем являлось, было ли похоже на то время, которое существует сейчас? Чем время в музыке отличается от обычного времени? Что такое время художественного восприятия произведения? И так далее, и тому подобное…

Аспектов, связанных с проблемами времени, много. Ну, а что есть, в конце концов, история? Это процесс, развивающийся во времени. Если мы обсуждаем историю и смысл истории, мы не можем миновать проблему времени. Тесно, кстати говоря, связанную в религиозно-философской литературе с проблемой души. Время и душа — понятия близкие.

Но я-то хочу говорить о нашем времени и хочу говорить о нем с позиции одновременно и философской, и политически актуальной. Итак, мне хотелось бы, прежде всего, обсудить степень катастрофичности того времени, в котором мы живем. Степень катастрофичности ситуации в России сегодня, а значит и перспективы, способы выхода из этой ситуации. А также, собственно, и судьбы тех, с кем я разговариваю, и свою собственную, потому что я лично из России уезжать не собираюсь, что бы здесь ни случилось. Так что же произошло со страной и чем является то, что одни называют «революцией здравого смысла», победившей «революцией демократов», которые «вывели страну на магистральный путь истории», а другие называют «катастрофой», «преступлением» и еще неизвестно чем? И те, и другие называния уже ни о чем не говорят, потому что на сегодняшний день надо попытаться понять, в чем качество ситуации. Как я неоднократно говорил в передаче «Суд времени», сейчас время не проклинать и не прославлять, а понимать.

Выскажу по этому поводу свою точку зрения. Она, безусловно, спорна и, может быть, в чем-то является усложненной, но иначе я ее сформулировать не могу. И мне кажется, что я не видел, к сожалению, формулировок, которые давали бы (пусть усложненные) рецепты того, как действовать, исходя из того, что случилось. А отрывать «что случилось?» от «как действовать?», от «как преодолевать случившееся?» невозможно. Как нельзя, в принципе, отрывать диагноз болезни от способов ее лечения. Конечно, может оказаться, что болезнь неизлечима, но и в таком случае люди волевые и мужественные идут до конца и лечат больного, даже не имея никаких шансов на успех. И, как говорит опыт медицины подобного типа, иногда достигают успеха, и совершается чудо, которое для меня, например, является не чудом, а предельным сосредоточением воли, интеллекта, желания добиться результата вопреки всему, а также таланта того, кто этого результата добивается.

Так что же все-таки случилось со страной, как я понимаю случившееся, все то, что Путин, будучи президентом, назвал «геополитической катастрофой»? Я говорил об этом и в своей книге «Исав и Иаков», и во множестве статей, в выступлениях в клубе «Содержательное единство», выступлениях по телевидению и на радио. Я говорил много раз о том, что, с моей точки зрения, определение «геополитическая катастрофа» недостаточно. Конечно, произошла геополитическая катастрофа — распад СССР, — но перед этим или параллельно с этим произошла другая и гораздо более важная для граждан страны катастрофа, которую я называю катастрофой метафизической, или падением. Я постараюсь, принося заранее извинения за некоторую усложненность, разъяснить, что я имею в виду под метафизической катастрофой, особенно для тех, кто, как и ваш покорный слуга, в принципе, не сопричастен религии. Я считаю себя человеком, как бы это сказать… обладающим определенной метафизикой и при этом вполне светским.

Итак, что же все-таки произошло?

Обсуждая это, мы не можем не давать представление о человеке, о человеческом обществе. Мы должны договориться сначала (и это всем очевидно), что, кем бы ни был человек, тайна человека велика, и она будет исследоваться до тех пор, пока человек существует, и, вероятно, до этих же пор так и останется не до конца разгаданной. Что в любом случае человек не зверь, мы все понимаем. И что он не зверь не только потому, что имеет разум. Он обладает чем-то еще. Кто-то называет это душой, кто-то говорит о том, что он обладает сверхсознанием или чем-то еще, какой-то способностью ориентироваться на смыслы.

В любом случае, человек принадлежит не только природе, хотя он принадлежит, конечно, и природе тоже. Он, как и зверь, ест, спит, пьет, производит потомство, защищает территорию, конкурирует с себе подобными, с кем-то кооперируется в коллективы (что на зверином языке называется стаей) и т. д., и т. п. Он во многом подобен зверю, но он не равен ему, не тождествен. Он представляет собой качественно другое. Разница между человеком и зверем столь же велика, как разница между культурой и природой. Человек создает свой социальный мир, свою среду, в которой он живет.

Внутри этого различия между человеком и природой возникает двуслойность или бинарность. Человек, с одной стороны, является в каком-то смысле зверем, а в каком-то смысле чем-то иным. В том смысле, в каком он является зверем, у него есть потребности физические, отчасти психофизиологические и другие. В том смысле, в котором он является чем-то иным, у него есть высшие мотивы, он реагирует на смыслы, он живет в мире ценностей, он имеет представление о чести, долге и о многом другом.

Это можно называть по-разному. Можно просто остаться при тех определениях, которые я сейчас даю, и их совершено достаточно. Но мне почему-то захотелось, и я об этом не жалею, адресоваться здесь к библейским сюжетам и сказать, что все, в чем человек является зверем, и все, что связано с ним материального, животного, элементарного, — это все можно назвать «чечевичной похлебкой». А все то, что в человеке есть сверх этого, — высокое, идеальное, духовное, устремленное к чему-то, кроме скотского звериного существования, — вот это все и есть «первородство».

Я использую эти понятия (или эти символы, метафоры, эти лингвемы) условно и прошу не требовать от меня, чтобы я глубоко вдавался в библейские сюжеты, размышлял, чем колено Иакова отличается от колена Исава и что произошло на самом деле между Иаковом и Исавом, в каком смысле Иаков совершил мошенничество, обменяв чечевичную похлебку на первородство… Мне в данном случае это совершенно неинтересно. Я очень люблю эти сюжеты и готов бесконечно их обсуждать, но сейчас не в них дело. Хотите, говорите «высшее — низшее», хотите, «первородство — чечевичная похлебка», главное, что человек бинарен, в нем есть и то, и другое. Те, кто обрушил Советский Союз, послали в наше общество, которое почему-то к этому было готово, два главных месседжа.

Месседж № 1 состоял в том, что, знаете ли, ваше первородство настолько тухлое, что дальше некуда! Сталин убил десятки миллионов людей, чуть не сто миллионов людей. Каждый день вас убивали, ели живьем, унижали, топтали, договаривались с Гитлером, творили чудовищные дела — ни одной живой молекулы чести и совести в вашей истории нет. И если вы будете держаться за это первородство — вы сумасшедшие.

Это был первый месседж. И за время передачи «Суд времени» я очень хорошо понял, как он был организован. Это довольно забавно, и я считаю, что тут есть о чем поразмыслить.

Американцы, не будь дураками, заказали своим нормальным, вменяемым, не слишком талантливым, но достаточно добросовестным исследователям идеологически ориентированные исследования по каждому эпизоду нашей советской истории. По стахановскому движению, по началу войны, по коллективизации, по чему угодно еще — по всему! Это был широкий спектр среднеоплачиваемых исследований, которые исследователи провели в меру добросовестно и в меру тенденциозно, поскольку тенденциозность была им задана. Они должны были каждую молекулу нашей истории разделать, как бог черепаху. Они должны были дискредитировать нашу историю достаточно убедительно, на основе фактического материала. Они это сделали, и результаты легли на полки. И если б они продолжали лежать на полках, ничего бы не было. В сущности, в СССР тоже занимались американским империализмом и критиковали его сколько угодно.

Но! Американские исследования не остались на полках, они перешли в наш спецхран, были переведены на русский и… начали функционировать под рубрикой «для служебного пользования», малой серией, неважно как еще, это зависело от того, какие были авторы: Коэн, Конквест, Бжезинский… Все это существовало для некоего круга, который должен был знакомиться с буржуазными теориями и с тем, как они наводят тень на наш плетень, дабы лучше вести идеологическую информационную войну. Среди этих людей были фрондеры, то есть люди в погонах или с соответствующими допусками и при довольно высоких политических функциях, но давно уже относящиеся весьма скептически к советской истории и советскому обществу. Не говорю, что наша история и наше общество не давали к этому определенных оснований, но сейчас не в этом дело.

Итак, такие люди были, и я их называю «фрондерами». Фрондерами в погонах или фрондерами при определенном общественном положении. И они это все читали. Не скажу, что ксерокопировали, но каким-то образом давали с этим знакомиться своим друзьям-диссидентам. И рано или поздно вся упомянутая литература, переведенная на русский язык, чаще всего нашими и доставленная сюда тоже чаще всего нашими, становилась достоянием диссидентских кухонь, где ее десятилетиями обсуждали люди, которые уже окончательно разорвали отношения с советским обществом по тем или иным основаниям. Не буду вдаваться в подробности, насколько эти основания были глубокими, насколько поверхностными, насколько корыстными, насколько идеальными, — они были разные. Короче говоря, эти люди разорвали отношения со своим обществом по принципу того известного анекдота, где диссидент пишет объявление в газету: «Пропала собака, сука… — дальше матерное слово — …как я ненавижу эту страну!».

Диссиденты, собиравшиеся на кухнях, могли быть «в отказе» или преследоваться властями, а могли находиться и в достаточно комфортном положении — в любом случае они подолгу все это обсуждали. Обсуждали детально, подробно, накапливая яд ненависти, обучаясь на этих книгах, запоминая все, что там написано, в основном факты, факты, факты, которые им казались убийственными и неоспоримыми. Так постепенно формировался наш отечественный диссидентско-фрондерский дискурс. То есть объем определенной литературы по каждому элементу истории, который обсуждался и проговаривался в достаточно узких кругах. Он мог проговариваться до Второго пришествия, и это ничего бы не изменило.

Но! Произошло следующее. Как только началась перестройка, немногочисленные высокие партийные функционеры, которые ее замыслили (а в сущности, один человек — Александр Николаевич Яковлев), осуществили следующий прием. Они соединили диссидентов, уже пропитанных ядом, владевших проработанным контентом или дискурсом (потому что все эти знания были не только выучены наизусть, но и оформлены в определенные идеологемы, в определенные интеллектуальные комплексы), — всех этих самообразовавшихся и отточивших на диссидентских кухнях свою злость и аргументированность людей соединили со средствами массовой информации, которые на тот момент монопольно контролировались правящей партией. Прежде всего, конечно же, с телевидением, но и не только. Таким образом они дали диссидентам излить весь яд на общество, весь накопленный ими яд, который, опять-таки повторяю, был изготовлен по принципу: сначала американские исследования, потом их перевод и хранение в спецхранах, потом их обсуждение на диссидентских кухнях, детальная проработка, формирование дискурса и, наконец, — вперед!

Являлась ли эта ситуация смертельно опасной — настолько опасной, что общество было обречено? Никоим образом. Достаточно было разрешить нормальную демократическую дискуссию и людям, которые обладали другим представлением о процессе, а главное — тем людям, которые умели разговаривать и спорить, дать возможность вести полемику. Тогда, возможно, Советский Союз был бы спасен, а население не сошло бы с ума настолько, насколько оно сошло. Крыша бы поехала не так сильно, удар был бы не так силен, это бы не носило характер когнитивного шока, характер широкой социокультурной травмы. Травмы не индивидуальной, хотя и индивидуальной тоже, но коллективной, общественной, национальной, назовите ее как хотите.

Но тем, другим, людям говорить не дали. Или им дали говорить на таких площадках, на которых их не слышали. Или же вместо них выдвигались оппоненты, которые заведомо могли только дискредитировать саму идею оппонирования таким замечательным интеллигентным образованным противникам, какими были диссиденты, которых Яковлев пустил на телеэфир и в наиболее популярные газеты (а СМИ в то время, повторяю, полностью контролировались правящей партией).

Итак, удар был чудовищно силен! Никакого противодействия этому удару не было. Более того, на этом этапе полемика носила заведомо тупиковый характер. С одной стороны, были люди, которые обладали знаниями или тем, что они называли знанием, дискурсом, совокупностью фактов, аргументов: «Вот как это было на самом деле, вот архивы, вот данные, вот факты» и так далее. А с другой стороны, находились люди, которые говорили: «Злопыхатели, не смейте трогать наш советский миф, нашу замечательную легенду о стране и обществе!».

Если бы наше общество было традиционным и охраняло бы свой миф так, как католики в каком-нибудь XVII веке охраняли миф о непорочном зачатии… то есть на любое оскорбление своих святынь отвечали бы просто ударом или, скажем, выхватыванием шпаги, то, возможно, в этом бы не было ничего страшного. Но наше общество было уже модернизированным, современным, оно не сакрализовало свои мифы и не готово было подобным образом их защищать. Оно хотело не мифов, а правды. И как только сторонники Советского Союза и советского общества начинали говорить о том, что вот-де, мол, у нас есть священное, у нас есть мифы, их оппоненты говорили: «Подождите, подождите, а может, на самом-то деле, все было пакостным, может, вы нам просто врете, может быть, это идеологическая мулька?» — и так далее и тому подобное.

Таким образом, произошел колоссальный, непоправимый, фантастический разгром, который начался, по-видимому, все-таки где-нибудь в году 1986-м либо в конце 1986-го — начале 1987-го и закончился в 1990-м, 1991-м. Это был недолгий период, который определил очень многое в нашей истории. Потому что за это время широчайшим общественным слоям было доказано, что их первородство тухлое, порченое! И слои это признали. Слои нашего общества, наши соотечественники. Я видел это, я являюсь очевидцем, я участвовал тогда в дебатах на какой-нибудь «горячей линии», на московском телевидении, на различных открытых площадках. Я видел людей с безумными глазами, которые уже приняли в себя дозу этого диссидентского яда и которые просто сходили с ума от злобы, ненависти, разочарования, от ощущения того, насколько они обмануты, как им вешали лапшу на уши так много лет и как «на самом деле» все это было.

В оправдание своих соотечественников могу сказать, что по ним ударили очень сильно. По ним ударили так сильно, как никогда. Это случилось, повторяю, из-за монополии правящей партии, которая, конечно, во всем виновата в первую очередь, ибо всегда виноват тот, кто властвует. Но если бы одновременно с этим была бы свободная равноправная дискуссия, которую не допустила все та же правящая партия… Если бы это все было в нормальных демократических формах полноценной равновесной дискуссии, то, возможно, наши соотечественники не были бы так сильно травмированы.

Но это было так, как это было. В этом смысле история не имеет сослагательного наклонения. Это уже произошло! Сознание было взорвано! Этим страшным ударом, этим первым месседжем…

Но был и второй месседж, ничуть не менее важный. Он заключался в следующем, этот месседж № 2: «А зачем вам вообще нужно первородство?! Однова живем! Мы живем сегодняшним днем, дайте пожить! Откуда все эти бредни о том, что необходимы какие-то идеалы, что нужна жертвенность, что мы должны жить какими-то смыслами? Да не этим живем!».

В конце 80-х годов вышло много публикаций, где идеалы были вообще — вообще! — дискредитированы. Очень сильно, всеми возможными способами. Речь шла не только о советских идеалах, но об идеалах вообще! Американская мечта не может быть отменена, она всегда существует, как американская миссия и многое другое. Русским же сказали, что ни миссии, ни мечты быть не должно вообще. Не только советской, которая «ложна и порочна, ужасна и омерзительна», но и вообще никакой! Жить надо интересами, то есть «чечевичной похлебкой». Эрих Фромм называл это «гуляш», но мне ближе термин «чечевичная похлебка».

Оба эти месседжа проникли в сознание наших соотечественников, огромного количества соотечественников, и в итоге они отказались от своего первородства. Причем в 1990 году, в 1991-м и даже в 1992-м можно было считать, что отказались они во имя демократии, свободы, права и всего прочего, то есть во имя другого идеала, что, в принципе, является допустимым. В конце концов, что такое революция 1917 года? Один идеал — православная империя (крест над Святой Софией, православная симфония и все прочее) — меняется на другой идеал — коммунизм. Идеал на идеал — это такой бартер, такая рокировка.

Это и есть История. Она каждый раз зависает над бездной, потому что каждый раз обрушение одного идеала тяжелейшим образом травмирует общество, но тут же другой идеал заменяет прежний идеал, и что-то устанавливается.

К 1993 году стало ясно, что наши соотечественники в значительном количестве поддержали Ельцина. Уже поняв, что они обмануты. Уже имея некий символ в виде Белого Дома, над которым были подняты все знамена, включая красное. Уже зная, что Ельцин к этому моменту нарушил Конституцию и выпустил указ 1400, который был заведомо неправовым, они все равно не поддержали другую сторону. Некоторые ссылались на то, что там «неприятный чеченец Хасбулатов», но это полная чушь, потому что управлял не Хасбулатов, а Верховный Совет, избранный самими этими гражданами, которые могли, в конце концов, его потом переизбрать, и большинство в котором составляли люди с очень разными убеждениями, как некоммунистическо-патриотическими, так и отчасти коммунистическими. Поэтому эти все адресации к Хасбулатову не имеют совершенно никакого права на существование.

Граждане просто поверили обещанию Ельцина, что он ляжет на рельсы, если рынок и вообще реформы не наполнят корыто очень вкусной чечевичной похлебкой. Гораздо более вкусной похлебкой, чем та похлебка, которую предлагал советский, во многом действительно аскетический и скудный, строй. Граждане в это поверили и в этот момент завершили, оформили, подвели черту под этапом, который называется метафизическим падением. Ибо смена первородства на чечевичную похлебку и есть такое метафизическое падение.

Должен сказать, что интеллигенция, которая в этом участвовала (и не просто участвовала, а фактически науськивала граждан, двигала их этим путем) совершила нечто чудовищное. Ибо она действительно к месседжу № 1, согласно которому советское первородство порченое, добавила месседж № 2, согласно которому идеалы — это вообще фуфло.

Ни одно общество, если оно хочет существовать, ни одна власть, если она хочет властвовать, никогда не рубит сук, на котором сидит. Она не уничтожает идеальное вообще. Уничтожая какое-то исторически обусловленное Идеальное, например советское или досоветское, она тут же вставляет на его место другое Идеальное. Ленин мучительно размышлял над тем, от какого наследства мы отказываемся, а от какого не отказываемся, потому что он понимал, что от всего отказаться невозможно, ведь тогда не сумеешь никуда вставить эти свои новые идеалы. Они не срастутся, а если они не срастутся немедленно, если не возникнет нового идеального содержания, то ты обществом управлять не можешь, власти быть не может, не может быть легитимности, не может быть ничего! Есть только полузвериное стадо, растерянное и беспомощное, которое не способно быть опорой никакой власти.

В этом смысле интеллигенция совершила двойное преступление. Она, во-первых, действительно огульно дискредитировала то, в чем не разобралась (я имею в виду советское общество). Во-вторых, она дискредитировала Идеальное вообще. Дискредитировав его, она и себя лишила будущего, потому что оказалась не нужна. Интеллигенция была жрецом идеального. Если она отказалась от идеального, то зачем она нужна вообще? И власть была обречена на жалкое прозябание, потому что опереться на общество без Идеального невозможно, можно только плыть вместе с ним по какому-то страшному течению. Это даже не река Стикс, это бесконечно вонючая, зловонная речка, которая постепенно-постепенно течет в какие-то поля орошения, даже не в поля Аида или в Элизиум. Нет, она течет в нечто гораздо более страшное и стыдное. И можно только, лавируя, плыть по этому течению. Вот что было сделано.

С того момента как это было сделано, а это было окончательно сделано, конечно, в 1993 году — 1991-й я не могу считать окончательной вехой просто потому, что существовали неоднозначность фактора Горбачева, растерянность, непонятность будущих перспектив, частичная незаконность действий ГКЧП и многое другое, там была неопределенность… В 1993 году была полная определенность, но к Белому Дому пришло не 500 тысяч человек и не 300 тысяч человек, а 40–50 тысяч, что бы кто ни говорил.

На расстрел Белого Дома смотрели достаточно хладнокровно. После расстрела оказалось растоптанным все: право в его демократическом понимании, демократические выборы в том подлинном смысле слова, который мог бы как-то ассоциироваться со свободой, а свобода — величайшая ценность. И уже было понятно, что все это сделано только ради того, чтобы кто-то обогатился, и после этого развился вот этот самый капитализм. Но ведь это делалось не ради капитализма как такового, потому что никто уже не воспринимал в этот момент капитализм как нечто идеальное. Я подчеркиваю: Идеальное рухнуло! Это делалось ради каких-то конкретных приобретений именно материального характера. Ради большего просперити (процветания), ради большего количества чечевичной похлебки, которая окажется в корыте. Граждане, отбросив первородство, совершили метафизическое падение и этим завершили первый этап своей мистерии.

Но возник второй этап. Этап расплаты. Потому что когда ты продаешь первородство за чечевичную похлебку, то потом начинает медленно или быстро исчезать эта чечевичная похлебка. Так действует князь мира сего… Хозяин времени тьмы. Он именно таким способом — в этом его суть — разбирается с теми, кто отказался от Идеального.

Почему же граждане считали, что они каким-то образом получат больше чечевичной похлебки? Если, скажем, советское общество давало некий X этой похлебки, то почему граждане считали, что ее будет больше?

То, что я здесь назвал метафизическим падением, для людей, которым не близка религиозная терминология, может быть названо регрессом, сбросом, социокультурным падением или инволюцией. Эти все слова уже не имеют строго религиозного смысла, они имеют другой смысл и очень сходный. Если действительно считать, что суть в том, что отказ от Идеального, этот слом, эта катастрофа общественного сознания, порождает регрессивный процесс. А я в этом убежден, вижу это каждый день и не могу в своих прогнозах, оценках или рекомендациях исходить из чего-нибудь, кроме того, что я вижу.

Я буду страшно рад обмануться. Я буду очень рад, если процесс не так неблагополучен. Потому что единственное, что я хочу, — это жить в стране, которая не превращается на моих глазах в место одной из самых главных катастроф XXI века, и жить в ней вместе с другими, работать. Мне вполне было бы достаточно просто ставить спектакли и радовать ими зрителей. Если бы я еще мог при этом издавать журналы, разговаривать с людьми по массмедиа и прочее, то это была бы абсолютно наполненная жизнь и никакого другого типа жизни мне не нужно. Вопрос заключается в том, что просто эта катастрофа, естественно, пройдет по мне так же, как и по всем остальным гражданам, и все, что мне хочется, это ее избежать. Но если я вижу, как дело к ней идет, то закрывать на это глаза и говорить: «Нет, нет, это не катастрофа, не сброс, не регресс, а что-то совсем другое — ну что ли происки мафии, козни ЦРУ и больше ничего», — я не могу.

Я не говорю, что ЦРУ не участвовало в процессах, которые здесь происходят, и не говорю, что мафия не захватила отчасти власть, превратившись уже давно во что-то другое, гораздо более страшное, чем мафия. У нас нет мафии и нет коррупции в привычном значении этого слова — у нас есть новые формы социально-политической организации общества. Конечно, все это есть, но это не есть окончательный диагноз. Это компоненты произошедшего. Сутью же, ядром произошедшего является, с моей точки зрения, метафизическая катастрофа падения. Когда она произошла, завершилась первая часть мистерии. Начался регресс.

Но граждане-то твердо считали, что теперь они получат что-то взамен, и им было важно понять, что же они получат. Что они получат вместо X советского потребления — скромного, скудного, в чем-то не лишенного унизительности (очередей и всего прочего). Они должны были получить больше, чем X. За счет чего?

Происходящее, являющееся метафизическим падением для человека, который мыслит духовными категориями, может быть названо «регрессом», «сбросом» или «инволюцией». Так вот, в процессе инволюции особь, которая начала двигаться по пути инволюции или регресса, или коллектив, который начал двигаться по этому пути, или макроколлектив, именуемый «нация», «общество» и так далее, — любое такое сообщество или индивидуум, начав двигаться по этой траектории, мыслит для себя любые приобретения как отказ от обременений. Где в итоге — при очень глубокой инволюции — обременением может оказаться все, что угодно. Больной, а то и здоровый ребенок, больная, а то и здоровая жена — все, что угодно! Старик-отец, старуха-мать — все, что угодно! В пределе — все, что угодно, если человек начал падать, встал на путь инволюции.

Граждане мыслили некими скромными отказами от обременений.

Первое, от чего они хотели отказаться и считали это очень разумным, — это от того, чтобы «кормить» так называемые братские страны: Кубу, Анголу или, например, страны Варшавского договора. Пресловутая поговорка «Куба — си, мясо — но» отскакивала от зубов наших не только диссидентствующих, но и вообще скептически настроенных по отношению к происходящему граждан. «Давайте, — сказали граждане, — раз уж мы не строим коммунизм во всем мире, то есть мы отказались от первородства, давайте-ка теперь откажемся от того, чтобы кормить Кубу, Анголу, СЭВ и прочих, и мы получим добавку к X в виде некоего Y. Потому что мы, освободившись от этого обременения, можем все эти средства направить на потребление. И у нас потребление станет больше! X + Y больше, чем X». Вроде все логично.

Второе — оборона, военно-промышленный комплекс. «Давайте, — сказали граждане, — если уж мы не воюем с Америкой за коммунизм, у нас нет с ней идеологического конфликта, давайте не будем создавать такой военно-промышленный комплекс, такую армию, чтобы она так сверхдержавно поддерживала наши интересы аж на Кубе и в Никарагуа или в Афганистане… Давайте наше обременение еще уменьшим, а некое Z, высвобожденное за счет этого, тоже пустим на потребление. X + Y + Z гораздо больше X! Смотрите, как мы уже движемся к своему счастью чечевичной похлебки!».

И вроде бы эти первые два шага были логичны в том смысле, что, сними эти обременения, направь их на потребление, купи шмоток, продуктов и чего-нибудь еще — и действительно окажется больше!

Но граждан соблазнили на третий шаг. Им сказали: «Нужно сделать еще один шаг ради увеличения чечевичной похлебки, причем радикального. У нас неэффективная экономика, неэффективное советское государство, весь этот „совок“ производит очень мало! Он неэффективно производит, он не способен наполнить прилавки, произвести очень много разного рода продуктов, он на это не способен! Давайте заменим его на капитализм! Тогда вместо X наш капитализм произведет 100 X! Да, он возьмет себе, например, 70 Х. Потому что богатые должны быть богатыми — иначе капитализм не будет работать. Но 30-то Х он оставит вам! Вы в 30 раз повысите свое потребление за счет только одного действия — быстрого построения капитализма!» Или, как говорил Ельцин, заработают дремлющие силы рынка! (Мне так и виделись гекатонхейры — сторукие существа, — которые сейчас заработают, и «пойдет уж музыка не та: у нас запляшут лес и горы»!).

Граждане согласились и начали строить капитализм, причем поскольку им 100 X захотелось быстро, то они решили построить его в несколько лет. Мы много раз спрашивали их (можете прочитать мои ранние книги, например «Постперестройку», или статью «О механизме соскальзывания»): «С какой стати в стране, где законные накопления ничтожны, где даже академик или крупный юрист не может накопить за свою жизнь больше ста тысяч рублей, с какой стати в такой стране сформируется нормальный капитал? Кто купит эти заводы и фабрики, магазины и спортивные залы? Кто это все купит?!».

И тогда же было сказано: «Да, это купит мафия! Цеховики, мафия… Ну, во-первых, поскольку все „совки“ — люди нездоровые, то все „антисовки“ — люди здоровые, поэтому они-то и есть соль земли нашей. Во-вторых, не важно, что они преступники. Они, когда купят, станут хорошими!».

То есть фактически была дана санкция не на построение капитализма вообще, а на ускоренное построение криминального капитализма. Который и построили! И который, оформившись, вовсе не захотел отказываться от своей криминальности и никогда от нее не откажется! Это был наихудший способ построения капитализма в России. Я-то считаю, что построение капитализма в России — вообще дело довольно дохлое. Если этот капитализм сдал все позиции в 1917 году, в феврале, когда состоял из действительно совсем не худших и достаточно честных людей, много жертвующих на культуру, науку и прочее, если он тогда не выдержал политически, то возникает вопрос, в какой степени Россия с капитализмом сочетаема в принципе. Есть и вопросы о том, каково вообще будущее капитализма в мире. Вопросов очень много, мы подходим к концу классической капиталистической эпохи или эпохи Модерна, и это тоже видно…

Но в любом случае, наихудшим был тот способ построения капитализма, который выбрали наши граждане. Именно он! Потому что хотелось быстро-быстро! Как говорится в фильме «Вокзал для двоих», «быстренько, быстренько, сама, сама, сама!».

Итак, создали эту зубастую зверюгу под названием «наш капитализм». Зверюга сначала — или одновременно, как вам больше нравится, — съела все, что раньше поедали братские страны, то есть Y. Потом съела то, что съедали армия и ВПК, то есть Z. А потом взялась за X, который остался у населения. И она жрет этот скудный советский X! Она его сожрала до 0,8 X, до 0,7, до 0,5… И она его сожрет до конца! Граждане этой зверюгой будут съедены до конца. Ибо тот, кто отказался от первородства, чечевичной похлебки не получит! Чечевичную похлебку будут кушать те, кто его соблазнил, чтобы он сдал первородство, и в этом для меня диалектика происходящего. В этом вторая часть мистерии падения.

Окончательно граждане поняли, что их дожирают до костей, буквально сейчас. Я не знаю, почему они это понимали так долго. Может быть, им сначала казалось, что все дело в том, что существует какой-то переходный период, а потом будет лучше. Может быть, потом им казалось, что все дело в том, что у них такой плохой правитель или такое плохое правительство. Дело не в правителях. Вообще, бесконечное обсуждение правителей — занятие тяжелое и бесперспективное, потому что в данном случае речь идет о классе, об опорной базе, о макросоциальном псевдосубъекте, который это все делает и который выдвигает тех или иных ставленников. Эти ставленники оказываются в сложнейшем положении, потому что, с одной стороны, им все-таки приходится хоть в какой-то степени считаться с народным мнением: порвут-то не макросоциальный субъект, не класс этот в целом, а их конкретно! А с другой стороны, они полностью должны опираться на этот класс и выражать его интересы.

Итак, вопрос в качестве этого класса. Он ничего не произвел. То есть совсем ничего! Это не значит, что все эти люди, которые сейчас загребают миллиарды, не выдают на-гора какие-то продукты. Они их выдают. Те же, которые создавали в Советском Союзе. Ту же нефть, тот же алюминий и так далее. В тех же количествах. Наладив как-то заводы, подремонтировав их. Но они не создали ни новых сверхчистых и сверхпрочных материалов, ни новых машин из этих материалов, ни каких-нибудь новых микросхем, ни каких-нибудь суперпрограммных продуктов — ничего этого они не создали. Как не создали они и качественно нового индустриального производства. Нет ничего. Говорят, что были плохие самолеты, плохие машины и плохие вагоны и паровозы. Но теперь нет никаких, кроме купленных за нефть и другое сырье. Просто никаких!

Это суть данного класса! Это его природа, это его неотменяемая социальная онтология. Он так произошел, он на это запрограммирован, он таков по своей сути. Когда граждане поняли, что он их начинает жрать до костей? Поняли они это по оформившейся реальности. Суть-то не в том, что она сейчас более страшна, чем была. А в том, что она сейчас оформилась, и видно, как она неумолимо движется в строго определенном направлении, вот в этом, не в каком-то другом. Граждане это поняли на своей шкуре, когда их реально стали кушать.

Я много раз спрашивал своих друзей, которые ведут наиболее скромный образ жизни, ограничены в средствах в силу наличия большой семьи или небольшой зарплаты и должны экономить: сколько надо, чтобы здоровый, сильный, нормальный мужчина средних лет дома поел три раза в день, как полагается — с мясом, овощами, фруктами, молочными продуктами и всем остальным?

Люди называют разные цифры. Кто-то говорит 300 рублей, кто-то 400, кто-то говорит 500 рублей в день. О’кей, возьмем среднюю цифру, пусть 400, и пусть я даже ошибаюсь, хотя посчитать это нетрудно и каждый может это сделать сам. Помножим это на 30 дней, это будет 12 тысяч. Дальше начинается оплата ЖКХ, которая непрерывно растет, транспорт, неотменяемые расходы. Вы же должны постирать себе одежду, то есть еще купить и стиральный порошок, и стиральную машину, починить ее, если она сломается, — вы же как-то все это должны делать?

Постепенно получается из этих расчетов, что самый скудный средний образ жизни (не бедственный, а такой вот уныло допустимый образ жизни) в том, что касается питания, одежды и общественного транспорта, — это что-нибудь в районе 20–25 тысяч рублей в Москве. Значит, все, кто получает меньше, уже проиграли необратимо! Необратимо, раз и навсегда, по отношению к советскому X, потому что их зарплата меньше, чем было X, которое равнялось 200 рублям советского периода. А есть люди, у которых зарплата еще меньше.

Кроме того, представим себе, что у этого человека есть дети. Далее представим себе, что ему надо… я не скажу сделать сложную операцию, а просверлить дырку в зубе. Ему надо отдыхать — о, ужас! Или представим себе, что он должен дать детям образование. Тогда он проиграл уже тотально! И он это понимает. А у него есть еще одна проблема, которая вообще в этой ситуации не решаема. Это жилье.

У меня есть хороший друг, который очень верно и вопреки всем тяготам и лишениям служил в армии, дослужился до высокой должности, работал в Генеральном штабе, при этом жил в арендуемой коммунальной квартире. И, наконец, озверев от того, что, несмотря на все свои способности (а он окончил аспирантуру и защитился на философском факультете МГУ), он не может не только самореализоваться, но даже просто честно служить (по причинам, всем понятным), он ушел в очень крупную бизнес-группу и получил очень высокую зарплату. Будучи человеком правильно организованным и экономным, он начал копить и, наконец, купил себе двухкомнатную квартиру, чему был страшно рад.

У них с женой двое детей. Через какое-то время сын его привел в эту квартиру жену, а дочь привела мужа, родились дети. В двухкомнатной квартире оказались три семьи. Теперь другу надо купить еще две квартиры, пусть дешевые, для сына и для дочери. Для этого нужна сумма, превышающая полмиллиона долларов, которую этот человек уже никогда не получит.

Значит, оказалось, что проиграло не 90% населения, а 95%, а возможно, и больше. Непонятно, где группа, которая по чечевичной похлебке выиграла? Она очень мала.

Любая революция, для того чтобы сделать реставрацию необратимой, осуществляет очень простые вещи. Она что-нибудь такое дает народу, что потом народ назад не отдаст. Великая Французская революция дала землю крестьянам и Наполеоновский кодекс, т. е. какие-то права, сломавшие сословные перегородки. И кто ни приходил после того, как Наполеона отправили на Эльбу, а потом на Святую Елену, какие бы это ни были реставрационные силы, они это уже назад вернуть не могли, потому что понимали: народ это не отдаст никогда… Революция 1917 года тоже что-то дала и каким-то образом закрыла дверь реставрации.

Теперь я хочу спросить: что даже в плане чечевичной похлебки дала последняя в России социальная трансформация? Вот что? Говорят, что она дала право ездить за рубеж. Кому? В передаче «Суд времени» выступала педагог из Томска. Она получает 8000 рублей. Восемь тысяч! Она не может съездить даже в Омск из Томска. Когда ее пригласили в Москву, для нее эта поездка как сон была, как абсолютно фантастическая возможность. Она может поехать заграницу? В Париж? В Лувр? Не смешите людей! Про кого вы говорите? Про себя? Так сколько таких? Я могу ездить по миру, и я езжу по миру, но я принадлежу примерно к 3% наших сограждан, которые никоим образом не могут говорить от лица других.

Что еще получили эти люди? Что? Открытую социальную перспективу? Какую? Что получили ученые, инженеры, педагоги, то есть группы, которые в любой стране мира, включая Египет и чуть ли не Анголу, все равно живут лучше остальных? Они получили счастье, эти группы, которые сами волокли на себе всю эту перестройку? Они получили «счастье» жить хуже других! Заведомо хуже! И они знают про это. Удар был нанесен по ним.

И после этого мы говорим о модернизации? Мы будем создавать отдельные точки, твердо зная, что мы недофинансировали науку, образование, инженерный комплекс раз в 10–12? О чем мы говорим? О каких приобретениях? Для кого? Для людей, которые раньше хоть по стране могли ездить, а теперь из Томска в Москву не могут приехать? Для кого?

Люди это постепенно осознают. Это осознание рождает недовольство. Очень мягкое, вялое, беспомощное, но массовое! Это недовольство носит сугубо социальный характер. Оно связано с тем, что ясно: взамен советского X получили меньше, а получат еще меньше, чем было. И теперь становится ясно, что в принципе надо было бы обсудить научно, но когда-нибудь в другой раз: что такое общественные фонды потребления? Сколько же реально из общественных фондов потребления получал советский человек? Мои расчеты могут быть неточными, и я знаю, что многих они глубоко возмутят, но я-то считаю, что советский человек из общественных фондов потребления получал, переводя на современные деньги, не меньше 3000 долларов в месяц. Можно обойтись без общественных фондов? В каком-то смысле можно. Ну, тогда отдайте это, а не выдумывайте какой-то фантастический прожиточный минимум, очень напоминающий цифры из Освенцима. Какие-то там 5000 рублей, на которые должны жить люди. И что они должны есть, как они должны воспроизводиться, каким образом они должны оплачивать расходы — непонятно.

Общественные фонды потребления — это и был социализм. Реальный, живой, грубый и неловкий, но он был. Советское предприятие, о котором много говорили и которое хаяли, как только могли, ведь было не только предприятием. Там были профилактории, санатории, пионерлагеря, какие-нибудь подшефные совхозы, там строилось жилье. Это был очень сложный социальный организм. Когда его уничтожали, этот организм сопротивлялся все 90-е годы. Все 90-е годы красные директора, которые уже встали на путь приватизации, больше всего боялись, что будет утрачена социалка. Любой ценой пытались ее сохранить. Как только это исчезло, о чем говорит бюджет? Бюджет ни о чем не говорит.

Вопрос же не в бюджетной сфере, вопрос в этой гигантской производственной сфере, которая охватывала всю страну. В стране был определенный материальный уклад. Конечно же, мне лично ближе не материальный уклад, а нечто другое. Я, например, аскетизм советский очень даже ценил. Я никогда не понимал, почему разных шмоток должно быть бесконечное количество и они должны быть в каком-то невероятном числе видов, разновидностей, почему от барахла все должно ломиться. Ну, есть несколько костюмов, три — четыре пальто — и достаточно. Тебе они не нравятся? Пойди к портному. Да, это будет чуть-чуть подороже, но ведь чуть-чуть.

Мне нравилось то, что в районе улицы Чернышевского, где я жил, было четыре кинотеатра, и в каждом из них шли какие-то фильмы, между прочим, иногда далеко не плохие. Да, там было меньше, чем теперь, кафе, но я никогда не понимал, почему все надо превратить в такое место, где кто-то непрерывно жует? Жует и покупает, жует и покупает. Как можно все настолько «очечевичить»?! Мне это не нравится, но я не хочу навязывать свои взгляды остальным согражданам. Сограждане же отреагировали на уменьшение количества «чечевицы».

Но! Перед этим сограждане отказались от первородства, а человек, который отказался от первородства, сломан! Сломанный человек бороться за свое материальное благополучие не может, как и ни за что другое. Он сломан и потому обездвижен. Отсюда гигантский паралич социального действия. Александр Николаевич Яковлев, который говорил о сломанном хребте, знал толк в метафорах. Он выбрал точную метафору. Существо с переломанным хребтом не может рукой, сжатой в кулак, отразить атаку на него. Оно еле шевелится, а может быть, не шевелится вообще. Может быть, оно только мычит: «Мммммээээ, ммээ, мэ!». Оно говорит, это существо: «Не хочу!».

Но ведь этого недостаточно для того, чтобы сделать необратимое обратимым. Эту мистерию каждый из вас может лицезреть два раза в день — утром и вечером, когда он выдавливает из тюбика зубную пасту. Ее выдавить очень легко, но назад ее не засунешь.

Но главное-то заключается не в этом, а в том, что до тех пор, пока мы не обсудим проблему первородства, все негодования по поводу того, как уменьшается количество чечевицы, не стоят и ломаного гроша.

С одной стороны, это живая страшная трагедия огромного большинства наших сограждан. Это социальный нагнетаемый ад, в который их погружают.

С другой стороны, сограждане должны признать каким-то образом, что они в этом участвовали, что весь этот переход осуществлялся в условиях максимальной для России демократии, максимального реального волеизъявления. Да, большинство проголосовало за Советский Союз, а Советский Союз разрушили. Но ведь возможности выйти и протестовать против этого разрушения были! И никто сразу в черные воронки бы не посадил. Или нет? Или это не так?

Давайте-ка обсудим подробнее главный вопрос — вопрос о первородстве, с такой легкостью отданном исторической личностью, которую мы все любим. Эта историческая личность — наша страна, наше общество, наш народ. Если мы этот вопрос не обсудим, мы путей выхода не найдем.

Выпуск № 2. 8 февраля 2011 года.

В 1991 году один из моих бывших сотрудников поместил против меня разоблачительный материал, который назывался «Таинственный советник кремлевских вождей» (в «Независимой газете» был такой заказной разворот), где опубликовал свои собственные записки как мои. Было сделано все возможное для того, чтобы определенным образом меня дискредитировать в соответствии с представлениями той эпохи. Поскольку представления были такие, что «таинственный советник кремлевских вождей» означало нечто чудовищное, то началась буря негодования в среде той интеллигенции, которая перед этим относилась ко мне совсем иначе.

Окружавшие меня люди восприняли это по-разному. Когда мать моей жены слышала, что кто-то говорит обо мне плохо, она просто разрывала с этим человеком отношения: «Не звоните мне больше!».

А супруга моя какое-то время пыталась сохранить отношения с частью интеллигенции — теми людьми, которых она любила, — и все растолковывала им, что на самом деле ее муж не злоумышляет ни против нормальной демократии, ни против нормальной интеллигенции, а борется совсем с другим. В ответ ей кричали: «Нет, это не так! Он спасает эту чудовищную совдеповскую систему, он спасает номенклатуру и все прочее». И тогда в отчаянии, делая последнюю попытку, она говорила: «Да он с мафией борется! С мафией!!!» — «Какая еще мафия?» Жена поясняла: «Ну как же?» (Она хотела популярно объяснить.) «Ну, вы же смотрите фильм „Спрут“!» — в то время по телевидению шел такой фильм про итальянскую мафию. На что очень высокоинтеллигентная, рафинированная дама отвечала ей: «Да, я смотрю этот фильм. Мафия, не мафия, но я понимаю только одно: там на столе стоит очень красивая лампа, а я всю жизнь, всю жизнь хотела такую лампу!!!».

С этого момента моя супруга перестала пытаться сохранить отношения с данным высокоинтеллектуальным и духовным субстратом, потому что на поверку вдруг оказалось, что эти люди хотят совсем не того, о чем рассуждали столько лет.

Это мелкий, частный эпизод. Но вот другая история. Спустя несколько лет я встретился с человеком из православного монастыря Южной Европы, который начал петь мне дифирамбы: мол, я выстоял, а другие не выстояли. Я, не будучи падок на подобные похвалы, сказал ему: «Да ладно Вам!» Он снова: «Другие не выстояли. Энергия от бога». Я спрашиваю: «А дьявол? А черт? Почему им, „не выстоявшим“, черт энергию не дает? Все ходят такие вялые». И этот человек (а он относился к довольно высоким уровням православной духовной иерархии) мне ответил: «Эх, милый! Черт не дурак! Черт как вербует? Где приманки ставит? Сначала на теле: костюмы, машины, то, се, всякие радости жизни. Не получается — тогда на власти: мигалки, привилегии, возможность всех других поучать, распоряжаться, расправляться с ними и так далее. А вот уже когда ни на теле, ни на власти не получается, тогда черт делится своей энергией. Потому что он не бог! Ему эта энергия очень дорого дается, он ее по крупицам собирает… А у вас что произошло? У вас все пали уже на теле. Те немногие, которые не пали на теле, пали на власти. Ну, и зачем же черту делиться с ними своей злой энергией? Он же ее копит! Зачем ему тратиться?».

Две эти истории — про одно и то же. «Я всю жизнь, всю жизнь хотела такую лампу!» — так что ты всю жизнь хотела? Свободу или лампу? Наша интеллигенция все время показывала, что она такая бескорыстная, скромная: ковбоечки, очки на веревочке… А потом вдруг оказалось, что ужасно хочется лампу! Это метафора, конечно.

Я слышал в Баден-Бадене, как представитель туристической фирмы, встречающей «новых русских элитариев», охарактеризовал одного известного и высокоинтеллигентного российского политика: «О, это замечательный человек! Замечательный! Он только за два дня сообщает, какого цвета „роллс-ройс“ мы должны ему подать, чтобы машина была в цвет его пиджака, и как именно мы должны его дальше принимать». Этот политик в эпоху Советского Союза был образцом интеллигентности и скромности.

Могу привести бесконечное количество примеров потрясающего потребительского безумия, охватившего нашу элиту. Безумия, не входящего ни в какие рамки, когда вдруг оказалось, что ничего, кроме материальности, кроме этой чечевичной похлебки, нет. Что нет никаких высоких идеальных ценностей — пусть не совпадающих с нашими или прямо противоположных. Их нет вообще!

А что такое человек, отключенный от высокого? Если он подключен к энергии убийств и разрушений, то это просто машина зла. А если он ни к чему не подключен, то это такая амеба, жадно пожирающая окружающую ее среду и ни на что больше не способная.

От того, что часть людей, отрекшихся от самих себя, теперь оказалась на голодном пайке, ничего не меняется. Я помню митинг в конце 80-х годов у гостиницы «Москва». С балкона гостиницы оратор кричал: «Господа! Господа!» Стоявшая рядом со мной женщина в стоптанных туфлях возликовала: «Нас назвали „господа“!» Я ей говорю: «Милая, почему вы решили, что это вас так назвали? Там, где есть господа, есть и рабы». Она зашипела: «Прислужник номенклатуры! В наших рядах прислужник номенклатуры!» Ей казалось, что «господа» — это относится к ней.

Но, когда сломлено чувство первородства, внутреннее ощущение верности своим идеалам, человек превращается в раба или в вещь, в объект бесконечной манипуляции. Он не становится господином. Все то, что, казалось, за последние 70 лет ушло из мира: бесконечная иерархия, ощущение, что господин — это господин до конца, а раб — это раб до предела, — снова возвращается в мир. Мы уже видим книги, в которых говорится о фактическом отказе от идеалов не только нашей революции 1917 года, но и Великой Французской революции. Чего стоит такое название — «Свобода от равенства и братства»? Где-нибудь в мире это может быть сказано?

А вот интервью с представителем довольно высоких фондов, занимающихся проблемами образования: «Частное образование — это замечательная вещь. У нас такие хорошие преподаватели, есть даже из Гарварда. В бизнес-школах учат очень правильно. Люди смогут получить настоящее образование». Корреспондент спрашивает: «Простите, а если у человека нет денег на платное образование, что же он тогда должен делать?» Интервьюируемый отвечает: «Знаете ли, ум и богатство находятся в положительной корреляции» (то есть чем больше ума, тем больше денег, и наоборот, — поясняю тем, кто не знает этого математического понятия).

В какой еще стране мира можно позволить себе сказать, что ум и богатство находятся в положительной корреляции? Где этот сумасшедший или хам, который позволит себе такое? Но это уже можно здесь! Потому что здесь сломленные люди, отказавшиеся от первородства, рассматриваются как слизь. Я знаю очень высоких либеральных политиков, которые давным-давно сказали: «Народ после того, как он отрекся от себя, — воск, из которого мы будем лепить все, что захотим».

Нужно было все отдать, чтобы потом другие думали о тебе, что ты воск в их руках, что из тебя можно лепить все что угодно! И эти «другие» имеют право так думать, потому что произошло отречение, произошло падение, произошел отказ от себя.

А дальше наступает ад. Ад на то и ад, чтобы установить в нем абсолютную иерархию господства. Не относительную, а абсолютную. Россия в этом смысле становится местом для очень скверного и очень опасного эксперимента — она становится слабым звеном в цепи гуманизма, в цепи понимания того, что сильный должен помогать слабому, в цепи сострадания, в цепи солидарности. В конечном итоге, в цепи великой христианской культуры, в которой человек человеку брат, а не волк.

Думали, что откажутся только от идеалов, которые прославлялись последние 70 лет. Но так не бывает. Когда начинается такой отказ, то дальше придется, как говорили в армии, «копать отсюда и до обеда». То есть до беспредела.

Следующий горизонт — христианство. Христос пришел к бедным и обездоленным и сказал, что в каком-то смысле все равны. Или даже: «И последние станут первыми». Значит, бедные обладают некими прерогативами по отношению к богатым.

Теперь все, что говорилось в этом отношении и уравнивало людей, отменяется, и отменяется именно в России. Сначала слова о положительной корреляции между богатством и умом. Потом — новая система образования. Все кричат: «Боже мой! Почему так мало предметов бесплатных? Как же так? К чему готовят наших детей?».

Как к чему? К жизни рабов, в лучшем случае. Или ненужных людей. Широко обсуждается фраза, якобы сказанная Тэтчер о том, что достаточно будет, если на нашей территории останется 30 миллионов человек. «Нет, 40! Что вы, 30 маловато. А может, 50?» — «Нет, коллега! 50 многовато».

Я долго обсуждал в одном высоколобом собрании, вполне привилегированном, вопросы модернизации. «Где модернизация? Вы говорили, что все это делаете ради модернизации? Весь 1991 год, отказ от Советского Союза — ради модернизации, ради построения подлинно национального государства и ради того, чтобы оно начало развиваться. Где модернизация? Где?».

У меня есть способность говорить эмоционально и раздражать при этом собеседников. Особенно, если они из элиты. Один из присутствовавших сорвался: «Кургинян нас совсем „достал“! Какая модернизация? Он ничего не понимает! Мы вам объясним, господин Кургинян. Речь шла не о модернизации нации или народа, а о модернизации элиты». Я спрашиваю: «За счет чего?» Он смотрит холодными глазами и произносит: «За счет всего». Тогда не выдерживает другой участник беседы: «Господа! Будучи настолько либералами, можно же быть хоть чуть-чуть гуманистами!».

Нельзя! Потому что именно гуманизм отменяется. И опять-таки, отменяется на данной территории — с далеко идущими последствиями. Его можно отменить, только если работаешь с «воском», со сломленными людьми, которые сначала отказались от первородства, а теперь хнычут: «Почему мало чечевичной похлебки?» Да потому, что отказавшийся от первородства есть раб! А с рабом можно делать все что угодно. И совершенно непонятно, нужен ли он вообще. Кто сказал, что здесь нужно 140 миллионов? Определенного типа элите нужно гораздо меньше. И она говорит об этом достаточно прямо. Только ее до сих пор не умеют понимать.

Что такое, например, разговор о том, что весь этот «охлос», «быдло», «совки», «идиоты»[1] — никому не нужная, вредная субстанция, и одновременно разговор о том, что у нас будет демократия? Это разговор о том, что большая часть населения просто не нужна. А большая часть населения ходит и думает: «Что они с нами делают? Они хотят нас превратить в Латинскую Америку? Или во что-то другое?» Большинство еще не осознало до конца, что ни во что их не хотят превратить! Меньшинству это большинство не нужно.

В стране есть, может быть, жесткие представители элиты, которые еще грезят о государстве. Но какое государство в условиях, когда правящий класс пожирает все! Он на государство денег не оставляет. Он на государство не оставляет возможностей. И у него к этому душа не лежит. Какое государство при 30 миллионах? — это невозможно!

Значит, это будет зона бедствия, по которой будут проходить охраняемые трубопроводы. Какая модернизация? Кому нужна здесь модернизация? Модернизация — это, на сегодняшний день, благие пожелания. Суть-то в другом. Идет деиндустриализация, демодернизация. Идет архаизация. Регресс запускает очень много процессов. Часть населения дичает, звереет. Другая часть аплодирует этому. Ей это нравится, потому что ей кажется, что архаизируемым, дичающим, упрощающимся человеком легко управлять.

Что такое регресс? Это вторичное упрощение, когда сложное превращается в более простое, в более примитивное. Надо понять, в чем общемировой смысл запущенного процесса, который, в противоположность революции, легче всего назвать инволюцией. То есть опусканием, скольжением, сдвигом вниз — все больше, больше, больше вниз.

Что же происходит? Как возник этот процесс? Каким мировым реалиям отвечает? Почему над Россией проводят такой серьезный и глубокий эксперимент?

Для того чтобы это обсуждать, нужно затронуть вещи достаточно сложные. Тут надо поговорить о сложности вообще. Такой разговор для меня всегда был актуален и особенно стал актуален в последнее время, когда на мои спектакли стали приходить люди, которых можно назвать православными неофитами. Именно неофитов, а не людей, которые давно и глубоко интегрированы в православную культуру, раздражает сложность моих спектаклей. И я на них не только не злюсь, я их понимаю. Потому что в нормальной стране, в нормальных условиях все бы было по-другому: они ходили бы в театры, где все излагается на более простом языке, они смотрели бы не мистерии Кургиняна, а какие-нибудь спектакли, скажем, в театре «Современник», а еще лучше в театре Маяковского и так далее. Они бы читали Пикуля, а не Гессе и Борхеса. А мой театр ездил бы по Академгородкам и разговаривал бы с другой частью населения, которая алчет чего-то более сложного, более глубокого и многомерного. И никого бы это не обижало. Меня не обижало бы то, что я не пользуюсь популярностью у населения, которое ходит в театр Маяковского и читает Пикуля. Это нормально. Так происходит в любой стране мира.

Но после того, что произошло, перед населением стоит гигантский вызов. Если население хочет защитить себя, превратиться из населения снова в народ, в нацию, во что-то восходящее, в какую-то другую форму макросоциальной общности, то оно должно понять: большая часть тех, кто в нашей стране отвечал за сложность (а это всегда меньшинство), свое население предали. Они к нему безразличны. Они его послали куда подальше. И они не хотят им заниматься.

А те немногие обладатели сложности, кто протягивает населению руку и говорит: «Да, мы друг другу нужны. Да, мы понимаем: то, что происходит здесь, судьбоносно. Да, без вас не будет мира — мир погибнет, если вы погибнете», — вынуждены идти в мир, который к этой сложности не готов. Он бы и не должен был быть к ней готов. Но если есть еще какие-то, хоть малые, шансы избежать катастрофы, то в этой трагедии возникает совершенно другой текст. Вы хотите избежать катастрофы и при этом понимаете, что вы когда-то отказались от первородства? Тогда, даже если вы к этой сложности не готовы, вам придется взять барьер сложности. Придется взять!

Как вообще выглядит проблема людей, отказавшихся от чего-то, которые снова должны восстанавливать себя после этого отказа? Если чашку уронили и она разбилась, то после этого, конечно, можно ее склеить, но ведь это же все равно поломанная чашка! Она не выдержит прежних нагрузок. Неизвестно даже, можно ли воду в нее налить. А уж тем более нельзя никого стукнуть по голове этой чашкой (прошу прощения за эти произвольные образы).

Тем более, если это металлический предмет. Вот вы его поломали на части — и что дальше? Вы обломки будете сваркой соединять воедино? Но ведь шпага, которую сварили из обломков, — это уже не шпага! Этим предметом можно, наверное, поковыряться чуть-чуть в песке, но сражаться нельзя.

В чем тогда задача? Что можно сделать и можно ли вообще сделать хоть что-то? Можно сделать только одно: развести огонь, взять металлические обломки шпаги, расплавить их и заново из этого металла выковать новую шпагу.

Но что такое огонь? Это великая любовь. Это великое страдание. Это способность человека к очень сильным, очень глубоким переживаниям случившегося. Если человек к таким переживаниям способен и способен соединить эти переживания с умом — тогда шанс есть. Если он только переживает, то он сгорит в переживаниях, сломается, сойдет с ума. Многие уже выгорели. Если ум будет отдельно, а эти переживания отдельно — тоже ничего не произойдет. Ночью он будет переживать, а днем зарабатывать деньги. Но если соединится одно с другим — вот тогда есть шанс.

Недавно я получил письмо о том, что нужно срочно разработать какую-то великую идею, дать новые великие проекты. В числе прочего автор письма написал: «Вот когда мы это все поймем…» Он случайно назвал правильное слово. Он-то считал, что он просто поймет, разберется, увидит правильный путь и пойдет по нему. А так не бывает. Но он назвал слово «понимание».

В высокой философской культуре, к которой принадлежит, например, Дильтей («философия жизни»), сразу были противопоставлены объяснение и понимание. Объяснение — сфера естественных наук. Ты понимаешь умом, а твой эмоциональный аппарат либо не работает, либо работает мало. А понимание — это та сфера, где ты без любви, без глубины чувства не проникнешь в суть. Эта сфера, где кончается противопоставление субъекта и объекта, где начинаются другие способы постижения наличествующего.

Некрасов писал о своей поэзии:

Не русский — взглянет без любви На эту бледную, в крови, Кнутом иссеченную Музу…

Взгляд без любви не проникает в суть предмета, не достигает его подлинных центров, его подлинной сущности. И этот взгляд вдруг оказывается взглядом слепца.

Значит, нам нужно двигаться в сторону других форм сочетания ума и чувств.

А если все направлено на то, чтобы чувства были подавлены, если в пределах обсуждаемой нами поломанности происходит сенсорная депривация, если модным считается разговаривать монотонно, как будто человек находится в состоянии глубокой депрессии, если на любое эмоциональное высказывание, любое проявление небезразличия он отвечает: «А что тебе надо?», — тогда путь к глубине и страстности закрыт. Дальше закрывается путь к глубине понимания, к возможности соединить ум и чувства. И тогда человек лишен способности на катарсис, то есть на такую переплавку самого себя, в которой все эти поломки исчезают и возникает что-то новое.

Предположим, что глубина понимания (причем понимания подлинного, не разменянного на конспирологию, на разного рода глупости, на какие-то выдумки, которые только уводят человека в сторону от осознания случившегося) достигнута. Ум работает. И предположим, что глубина чувств есть. Что тогда происходит с человеком? Происходит то, что мы называем самотрансцендентацией — выводом самого себя на другие уровни.

Как это происходит? Человек говорит: «Вот есть я. Я нахожусь где-то внизу. И понимаю, что я ДОЛЖЕН изменить реальность. Но я также трагически понимаю, что НЕ МОГУ этого сделать. Между „должен“ и „не могу“ возникает трагический конфликт, который может меня истребить, спалить, бросить в бездну. Но рано или поздно вслед за острым осознанием этой трагичности, во мне возникнет не умственное, а подлинное, тотальное чувство: тот, кто СМОЖЕТ это сделать, будет уже „я — другой“» (рис. 1).

И вот это вертикальное преобразование самого себя из «я», который не может, в «я — другого», который может, преобразование из Савла в Павла, вот эта трансцендентация, осуществленная как на личном, так и на коллективном уровне, способны вернуть людям первородство.

Человек более сложная система, чем поломанная шпага. Он на порядки сложнее. Он всегда может совершенствоваться. Вопрос заключается в том, в какой степени воля и ум работают на это, какова глубина хотения. Потому что преобразует только страсть. Научить человека идти определенным путем можно, но научить его хотеть — на три порядка труднее. Поломанное существо очень часто теряет способность хотеть.

И это следующая стадия падения. Потом оно начинает хотеть только низкого, а потом просто сворачивается в позу зародыша. Почитайте про регресс, вы ведь образованные люди. Посмотрите, что происходит реально в процессе регресса — как культурного, так и индивидуально-личностного. Каковы фазы деградации личности. Свяжите это с отказом от смысла, от самого себя.

Очень часто говорят, что жертва, рано или поздно, начинает любить палача — это так называемый «стокгольмский синдром». Вас очень сильно обманывают! Стокгольмский синдром возникает не у каждого человека. Не каждая жертва, оказавшаяся рядом с палачом, начинает его любить, лизать ему ноги. Это происходит, если хотите знать, с меньшинством людей. Во многих американских фильмах, когда террористы захватывают самолет, начинаются крики: «Ой-ой-ой! Боже мой!» Мои друзья, которые совершенно не склонны прославлять кубинцев, рассказывали, что было несколько попыток захватить кубинские самолеты. Но кубинские мужики просто скручивали тех, кто пытался захватить самолет. Шли на нож, и все. Даже служба безопасности оказывалась лишней. Так что совсем не все поддаются стокгольмскому синдрому.

Но есть и опыт концлагерей, гигантская библиотека знаний и психологических экспериментов, которые вели фашисты. Там не только доктор Менгеле работал, там работали блестящие психологи, которые занимались сломом человека. И вывезли все наработки в Соединенные Штаты, на Запад. Не только сведения по ракетам или атомным реакторам, по биологии, по всякого рода запрещенным экспериментам над людьми, но и данные по психологии.

Еще раньше начинал психологические исследования Курт Левин — один из величайших психологов XX века, создатель топологической теории личности. Так вот, стало ясно, что человек, отказавшийся от смысла, от первородства, от своей тяги к идеальному, ломается тут же. И любой это знает. Даже уголовники: «У этого дух есть! А этот просто сильный. Он сломается». Сила духа определяет все. Но сила духа определяется смыслами. Логосом. Нет его — нет ничего.

Курт Левин создавал психологическую топологическую теорию (с ним работали, между прочим, и психологи Советского Союза, приезжавшие учиться у него в 20-е годы, перед нацизмом), а Виктор Франкл, побывавший в фашистских лагерях, написал книгу «Человек в поисках смысла» и занимался логопсихологией. Психологией логоса. И он очень точно понял, что важно именно держаться за смысл, держаться до конца, не потерять Идеальное даже в самых страшных условиях. Тогда можно выжить. Тогда можно выдержать. Тогда можно преобразовать себя и выйти из самых тяжелых положений.

Сейчас просчитано почти все. Кто-то начнет истерически дергаться — скажут: «Зверь из бездны вылез». Будет сидеть пассивно — скажут: «Можно и дальше давить». И будут давить. То, что произошло в нашей стране с образованием, — это часть давления, оказываемого на человека. И это давление будет нарастать.

Единственное, что здесь не просчитано, — это то, что у человека хватит ума и любви для того, чтобы самого себя преобразовать и рядом с собой преобразовать сначала микросоциальную сферу, потом макросоциальную. Вот это не просчитано. Потому что это — подвиг. Это почти чудо. Это невозможно. Это то, что требует гигантской работы над собой. Но без такой работы состоявшееся падение, состоявшаяся инволюция, состоявшийся регресс станут необратимой смертью страны. Невозможно без этого ничего сделать.

Никакая ностальгия: «Ах, как у нас много отняли социальных возможностей!» — сама по себе ничего не сделает. Сделать это можно только в том случае, если загорится огонь. Огонь страстного переживания, огонь страстной любви.

Одиссей хотел вернуться на Итаку. Будем считать, что Советский Союз — это Итака. Но посмотрите, что прошел Одиссей на своем пути. Почитайте внимательнее «Одиссею». И вы поймете, что это мистерия возвращения. Что все ее образы не случайны.

Еврейский народ тысячи лет повторял: «До встречи в Иерусалиме!» — и сегодня он находится в нем. Он не позволил себя сломать, он не отдал веру.

Мне много раз возражали по этому поводу: «Плевать на эту веру, на все остальное. Главное — сохранить материальные возможности». Материальные возможности надо, конечно же, сохранять, но когда армянский народ боролся за свою религию, он понимал, что рядом с ним находятся народы, которые могут его уничтожить просто на раз. Был бы он народом, если бы отдал свою религию?

Здесь же отдали ценности семидесяти лет. Отдали их с легкостью, за материальные приобретения. Если люди не сумеют вернуть себе те ценности, значит, то, что с нами произошло, необратимо. Но просто так эти ценности не вернуть. Дескать: «Мы их отдали, а теперь вернем». Повторяю снова: поломанную чашку можно склеить, поломанную шпагу можно сварить, но это неполноценные предметы. Если люди поняли, что они должны вернуться, они, как говорится в фольклоре, стопчут сто пар железных сапог. Они вернутся так, как возвращался Одиссей, который хотел, хотел назад.

Однажды я приехал домой в очень усталом состоянии и включил перед сном телевизор, чтобы как-то успокоить нервную систему. Шел полудетский фильм под названием «Одиссей». Меня привлекло то, что вроде все снято как сказка и вроде все не слишком серьезно и частично гламурно, но есть внутри какой-то художественный нерв. «Нет, — думаю, — я досмотрю». Еще не понимаю, что это. И вот Одиссей добирается до Итаки. Он берет хлеб и говорит: «Это МОЙ хлеб. Запах МОЕГО хлеба». Берет вино и говорит: «Это МОЕ вино». Трогает землю, говорит: «Это МОЯ земля».

Дальше он встречается с женихами своей жены, и женихи оправдываются: «Ну, что здесь такого особенного? Ну да, мы чуть-чуть поворовали, сожрали твоих быков… Но мы же не нарушили твоих прав! Ты же считался умершим, а если ты умер, то царица должна получить нового мужа. Что мы такое особенное нарушили?» Одиссей им говорит: «Вы посягнули на МОЙ хлеб, на МОЕ вино, на МОЮ землю». После чего натягивает тетиву, и начинается страшная бойня.

Мне захотелось досмотреть до титров. Читаю: «Продюсер — Френсис Коппола». И я понимаю, о чем речь. Понимаю природу пристального внимания Копполы к Сицилии, вообще к людям, которые знают, что такое «МОЙ хлеб». Есенин писал:

Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».

Между прочим, для православного человека сказать «не надо рая» — это очень серьезно. Еще надо объяснить, что такое тогда «родина моя». Маяковский называл ее «весной человечества». Священный, высший смысл собственной Родины, любовь к ней и понимание, что произошло что-то катастрофическое, — вот что способно преобразовать человека. Но легкой ценой это не получается. Халявы не получается.

Что необходимо?

Во-первых, глубина чувства и страсти.

Во-вторых, глубина ума.

И, в-третьих, соединение того и другого в процессе взятия барьера сложности. И если раньше сложность могла быть уделом пяти процентов людей и это было нормально, то теперь так не будет. Если раньше в спокойной, стационарной, некатастрофической ситуации человек мог, сколько хотел, читать Пикуля или «Золотого теленка», работать у станка и быть нормальным, хорошим гражданином своей Родины (и встреться мы с ним на полях сражений — еще неизвестно, кто бы лучше воевал), то сейчас этот человек, отдавший первородство, оказавшийся в зоне катастрофы, не может «на халяву» вернуть себе Родину. Ему придется идти в сложность, бывшую ранее уделом людей, ради которых он пек хлеб, выплавлял металл и т. д. Тех людей, которые его предали. Ему придется сейчас создавать новый субъект из себя. Из субстанции. Он из нее должен вынуть эти возможности. Если он их не вынет, тогда конец. Тогда страны не будет.

Итак, речь идет о достаточно сложных вещах, с которыми действительно надо работать, разбираться. И здесь возникает вопрос о революции.

Революция — это борьба классов и других крупнейших социальных полноценных субъектов в условиях восходящего исторического процесса. Ее эталон — Великая Французская революция. Почему это полноценная революция? Потому что в недрах предыдущего уклада, в условиях прогрессивного движения (стимулированного в том числе и тем, что французское национальное государство хотело бороться с другими государствами), в условиях восходящего процесса буржуазия уже сформировала полноценный уклад. И когда предыдущий феодальный уклад стал отмирать, буржуазия вышла и небольшим, хотя и страшным, усилием — кровавым и безумным, но все-таки относительно небольшим — сместила феодальный класс, завоевала новые позиции, дала народу новые идеалы (как это и полагается делать «классу для других», а не «классу для себя»), оформила новый порядок вещей. Народ получил то, от чего отказаться уже не хотел (например, землю, Наполеоновский кодекс), поэтому дверь к реставрации была закрыта. И началась новая фаза исторического процесса.

В России все было не так. Великая Октябрьская социалистическая революция в этом смысле не есть революция. Она есть катастрофа. Когда все политические силы, которые были более или менее оформлены (та же буржуазия), попробовали удержать власть после ее падения, вызванного отречением царя, стало понятно, что удержать ее нельзя. Осталась последняя сила, которая и партией-то не была, а была катакомбной сектой, очень плотной, консолидированной, и которая приняла на себя весь удар падающего тела страны. В теории систем это называется аттрактор. Это такая пружина, пружинная сетка, на которую падает живой предмет. Она приняла его и выдержала этот удар. Тогда и началось восходящее движение.

Большевистская секта, повторю, была катакомбной. Входившие в нее люди были отстранены, как от скверны, от определенного порядка вещей. Когда этот порядок вещей исчерпал себя до конца и все стало падать, она просто приняла этот удар. И выдержала. А могла и не выдержать. И тогда не было бы ни России, ни русского народа, ни русского государства — ничего. Не был бы большевистский субъект целостным, отстранившимся от скверны падения, сформировавшим внутри себя другой уклад жизни, братства, деятельности, другие символы, другое понимание целостности, которые он потом смог передать народу, не было бы страны. Не было бы катакомб — никакая политическая партия уже не могла бы ничего сделать.

И когда Ленин говорил: «Есть такая партия», — он говорил и правду, и неправду, потому что это была не партия. Был ли это «орден меченосцев», как потом якобы сказал Сталин, или нет, но это не была партия. Это было гиперплотное сообщество. Как они сами себя называли? «Партией нового типа». Что они говорили про себя? «Да, в отличие от Запада, у нас нет пролетариата как развитого класса. Но мы сначала построим партию пролетариата, а потом пролетариат». Маркс трижды в гробу бы перевернулся от такой формулы! Но только она и оказалась эффективной.

Итак, это была замкнутая, плотная общность, содержащая в себе геном будущего развертывания системы и оказавшаяся в нужном месте в момент, когда все упало. Катастрофа была преодолена плотным сообществом, в каком-то смысле сектой: светской сектой, красной сектой — назовите как угодно. Я говорю об этом со знаком «плюс», ибо именно она и спасла все, содержа в себе и новый великий идеал, и новые возможности, и новую правду. Правду, которая была безумно созвучна России, русскому народу, глубоким, потаенным мечтам крестьянства. В первом приближении это называется хилиазмом, мечтой о Тысячелетнем царстве, о Царстве Божьем на земле, но это только в первом приближении. Возможно, это было и глубже. Нам еще придется с этим разбираться.

Теперь другой случай — Римская империя времени упадка. Помните, у Верлена?

Я — римский мир периода упадка, Когда, встречая варваров рои, Акростихи слагают в забытьи Уже, как вечер, сдавшего порядка. Душе со скуки нестерпимо гадко. А говорят, на рубежах бои…

Состояние Рима «периода упадка» было инволюционным. Римляне отказались от свободы и многого другого и закричали: «Хлеба и зрелищ!», то есть «чечевичной похлебки!». Кто тогда спас Рим и историю западного человечества, а в этом смысле, во многом, и историю вообще? Христианские катакомбы. Потому что катакомбные христиане сказали: «Мы в этой скверне не участвуем. Мы от нее отстраняемся. Мы не создаем партию. Мы не боремся за власть в Риме. Мы просто отстраняемся от скверны и защищаем новое качество своей человечности».

Внутри христианских катакомб созрел новый геном для человечества. Новый социокультурный геном. Катакомбы сумели сберечь этот зародыш и начали его разворачивать.

Что произошло потом, все знают. Император Константин, оглянувшись вокруг и поняв, что никакая другая социальная сила вообще не может быть опорой, потому что все рыхлое, все падшее, все труха, обратился к этим катакомбам. К чему это привело?

Прежде всего, Рим надолго продлил свою историю. Это отнюдь не безупречная история, но она была чрезвычайно важна для человечества, и я объясню, почему. Став христианским, Рим распространил институт папства повсюду и вывел Европу Средних веков из состояния враждующих дикарей. Враждующих, обезумевших баронов, называющих себя королями. Не было бы христианского Рима — не было бы Европы.

Очень скоро возникла новая мечта о Риме. Священная Римская империя в разных ее вариантах: империя Карла Великого, потом империя Габсбургов и так далее — это постоянная мечта о Риме. Она в сочетании с христианством и институтом папства вывела Европу из состояния абсолютного ничтожества. И этим спасла часть западной цивилизации.

Теперь о Восточном Риме. Говорят, что Византия — это не вполне западная цивилизация. Но византийцы называли себя ромеями — римлянами. Что Константин делал, когда переносил столицу на Восток? Он искал место начального Рима. А поскольку вся римская история проникнута «Энеидой» Вергилия и образом Энея, который вместе со своим отцом Анхисом бежал из Трои, и поскольку римские воины, стирая с лица земли греческие города, писали на камнях «Месть за Трою!», то Константин вначале хотел переместить столицу в Трою. Потом возник Константинополь и появился Восточный, новый, другой Рим — Византия, которой наследовала Россия. Так создалась другая — альтернативная — часть западной цивилизации. Конфликт и диалог между этими двумя частями и создали историческую динамику в пределах западной христианской культуры. Вот что сделал один жест Константина.

Итак, либо «катакомбы плюс Константин», то есть рука власти, протянутая катакомбам, и альянс между ними — от безысходности и понимания, что опереться не на что. Либо просто катакомбы, «катакомбы минус Константин» — это большевики.

Но, в любом случае, судьбу России, возможность спасти ее от катастрофы определит наличие катакомб, которые к падению, к инволюции не присоединятся. Которые найдут в себе силы не просто для того, чтобы оказаться в стороне от этого падения, но и для того, чтобы запустить — хотя бы сначала внутри себя — контррегрессивный процесс. Что нельзя сделать, не трансцендентируясь, не меняя состояния. Вот о чем идет разговор. Вот в чем цена вопроса.

Попытка в нашей, российской, ситуации адресоваться к схеме Великой Французской революции отрицает факт случившегося — факт инволюции, регресса. Где вы видите классы для классовой борьбы, для истории? Пространство выпало из исторического процесса. Оно превратилось, с одной стороны, в царство полузвериных джунглей, какого-то «зооциума», который вообще не имеет отношения к социуму, но изображает из себя «элиту». А с другой стороны — в пространство катастрофы, деградации, когда не нужны восходящие производительные силы. А раз они не нужны, то на них и не тратятся. А раз на них не тратятся, то они превращаются в доходяг. А доходяги не могут взять на себя историческую задачу.

Все сломано. Нет крупных классов, готовых к исторической роли. Нет «классов для других» — классов для народа. Нет исторической миссии. Нет классов вообще. Есть нисходящее сообщество.

Социальный регресс — это переход от несостоявшегося капитализма к феодализму, от феодализма к рабовладению. Что мы уже и видим: есть зоны, где к этому идет. Кто сказал, что все ограничится только падением на капиталистический уклад? Где капиталистический уклад? Я много раз спрашивал: «Что, воровская фомка — это орудие, средство производства? Инструменты воровства — это орудия, средства производства?» Что, мы не видим, что падение продолжается? Что никакого настоящего капитализма нет, что есть паразитарное существование в щелях советского уклада. Рухнул Советский Союз, рухнул советский уклад. Что-то еще держат советские скрепы. Но рухнувшее дожирается. Это паразитариум. Это субуклады, субкультуры. Трагедия гораздо глубже. В условиях регресса и высокой степени пластичности социального вещества возможны еще более негативные процессы.

Для того чтобы вещество обрело упругость, оно должно создать альтернативные уклады и — пусть в их пределах — контррегрессивные тенденции. Вы хотите учить детей иначе? Учите. Для этого нужна воля? Да. Вы хотите создавать другое телевидение? Создавайте. Вы хотите создавать другую культуру? Создавайте. И тогда, возможно, станете катакомбами и аттрактором, упав на который сумеет спастись наше многострадальное Отечество — между прочим, та часть планеты, без которой вся остальная планета обречена на гибель.

Чем именно является советское наследство? Ведь работа с советским наследством, понимание собственного первородства имеют несколько уровней.

Первый уровень — это уровень фактов. Мы должны, в конце концов, восстановить фактическую реальность. Вы можете быть либералами, националистами, коммунистами — кем угодно. Но вам нужны факты, правда о реальности. Значительная часть просвещенного сообщества страны говорит, что, «как известно», Сталин назвал кибернетику «продажной девкой империализма», после чего кибернетика погибла, с ней погибла вся вычислительная техника, а после того, как погибла вычислительная техника, рухнул весь советский уклад, потому что он был неконкурентоспособен.

Я спрашиваю: «Где и когда Сталин (или Жданов, или Маленков, или Микоян, или Суслов) назвал кибернетику „продажной девкой империализма“? Укажите источник! Вы либералы и ненавидите Советский Союз как тоталитаризм, или вы монархисты и ненавидите Советский Союз как-то иначе. Но вы же должны знать, в каком источнике и на какой странице указано, кто, где и когда произнес эту фразу?».

Так вот, ее никто никогда не произносил! Ни Сталин, ни Маленков, ни Жданов — никто. Нет следов этого. А вам говорят в глаза: «Как известно, эта фраза была произнесена, и она-то все и погубила».

Apropos, справки ради, могу вам сказать, что между кибернетикой Норберта Винера и вычислительным программированием такой прямой связи, как это кажется, нет. Да, действительно, без кибернетики нет полноценной сферы вычислительных машин. Но гораздо большее значение имеют Джон фон Нейман или машины Тьюринга и т. д. Они имеют прямое отношение к вычислительной технике. Винер занимался зенитками, обратной связью при их наведении и сбивании самолетов и тому подобное. Да, он очень важен, но не он является решающим авторитетом. Но главное не в этом.

Поскольку никто и никогда не называл кибернетику «продажной девкой империализма», поскольку мне не могут назвать ни одного пострадавшего кибернетика и поскольку Сталин, наоборот, по записке Лебедева, создал институт, занимавшийся кибернетикой, который очень успешно конкурировал с институтами Соединенных Штатов, то все, что вам говорят насчет уничтожения кибернетики «проклятым сталинским режимом», является банальной ложью. Банальной! И если вы уважаете себя (являетесь ли вы либералами, монархистами или кем угодно), то должны уйти от банальной «лапши, вешаемой на уши»! Должно же быть чувство исторического достоинства.

Кроме того, мы не проиграли гонку софтвера, то есть гонку программных продуктов. БЭСМ-6 и IBM/360 были примерно равные по мощности машины. И если БЭСМ-6 выигрывала у IBM/360, то она выигрывала как раз за счет лучшего софтвера.

Мы не проиграли гонку и сейчас, потому что на Западе к созданию каждой сложной программы приходится привлекать русских, а не индийских программистов. Для задач средней сложности — индийцы. Для задач высокой сложности — наши соотечественники, уехавшие на Запад или оставшиеся здесь.

Мы проиграли совсем другую гонку. Мы катастрофически проиграли гонку за размеры и качество элементной базы. Мы проиграли гонку микронизации этой базы. И сейчас продолжаем ее проигрывать. Мы не создали достаточно чистых материалов, мы не создали элементной базы для ЭВМ. Но при чем здесь кибернетика?! Она к этому вообще не имеет никакого отношения.

Так давайте разбираться: за счет чего мы проиграли гонку элементной базы? За счет того, что у нас рынка не было? Что за ерунда! Силиконовая долина? Силиконовая долина делалась при поддержке и на деньги Пентагона. А нам все время рассказывают, что там ребята собрались и что-то в сарае сооружали. Что за ерунда!

Итак, первая наша задача — избавиться от первичного уровня такой «ерунды», восстановить реальные факты.

Вторая задача — понять природу некоторых явлений, реально существовавших в СССР. Уже говорил и повторяю: советское предприятие не было предприятием классического типа. Это целый мир, в котором существовали поликлиники, санатории, колхозы, спортивные лагеря и так далее. Советские директора, уже после краха Советского Союза и начала капиталистических ельцинских реформ, дрожали все 90-е годы и говорили: «Социалка, социалка! Как ее сохранить?» Это был другой, иначе устроенный мир.

Кто сказал, что этот мир был устроен плохо? Что этот принцип устройства не адресует к современным явлениям типа суперкорпораций? Кто сказал, что это плохо? Давайте разбираться. Кто сказал, что планирование, даже директивное, а не то что индикативное, обречено? Кто это сказал? А если завтра весь Запад к нему перейдет?

Сейчас немцы объединили левые партии: классическую социал-демократическую и ряд других — и создали левое движение. Оно получило чуть ли не 10 процентов в Бундестаге. Вы знаете, о чем оно заявило? Не только о том, что его задача — построение социализма в Германии, а о том, что они не отменяют, а восстанавливают задачу построения коммунизма. Немцы, заседающие в парламенте, об этом говорят!

Мы отбрасывали свое прошлое. Неуважительно, не рассматривая, не разбирая его элементы.

Еще раз: первая задача — восстановить факты.

Вторая задача — восстановить смысл явлений.

Третья задача — проанализировать, что в этих явлениях было неочевидного или зря отброшенного, что можно восстановить и вернуть в XXI век.

Четвертая задача — понять, чего там не хватало.

Вот атеизм, якобы обязательный в коммунистической доктрине… Но его же нет у Фиделя Кастро! Там теология освобождения. Сейчас очень много говорят о науке, которая вполне сопрягается с метафизикой. Метафизические явления могут не противоречить науке, а, наоборот, развивать ее, давая ей новое качество. Наука ведь тоже явление неоднозначное. Мы находимся на переломе, когда без обновления наука, возможно, превратится в средство уничтожения человечества:

— в силу цепного размножения дисциплин,

— в силу усложнения и отсутствия интегрирующих связей,

— в силу отсутствия какого-то ядра внутри этого познания,

— в силу, если уж говорить о сложных вещах, расщепления прекрасного (эстетики), справедливого (этики) и истинного (гносеологии).

А ведь когда-то они составляли единое целое. Это расщепление началось давно, но сейчас наступает эпоха, когда оно должно кончиться. И, возможно, в отброшенном нами коммунизме это в каком-то скрытом виде существовало. Может быть, русские что-то угадали, хотя при этом нагородили массу глупостей? Так почему вместе с водой нужно выплескивать ребенка и отказываться от всего ценного, что содержала советская эпоха? Откуда это огульное отрицание?

Анализ советского наследства — это работа с реальностью. Ведь ценно не то, что это какая-то утопия. Это целый пласт реальности. Ну, создадим мы сейчас новую утопию, нарисуем ее по принципу: «Что нам стоит дом построить? Нарисуем — будем жить». Можно сочинить много утопий, много «фэнтези», а там — целый пласт: советское кино, советское искусство, советская жизнь, советская наука, советское производство.

Этот пласт является гипертекстом, который надо познавать заново. Не только дописывать, но и познавать и защищать.

Это огромное направление деятельности, без которого первородство восстановлено не будет. Отказ от советского наследства, осквернение его надо преодолевать. И это гигантская работа. Пусть это будет называться «кружками любителей истории» или «клубами любителей истории». Главное, чтобы такая работа шла. Чтобы хватило мужества на нее. Если бы не появились историки, которые заново начали переосмысливать один эпизод советского прошлого за другим, если бы не возникли люди, которые дали огромный фактологический материал и сами начали его переосмысливать, никакая победа над либералами в программе «Суд времени» не была бы возможна. Победа состоялась потому, что возник новый дискурс, новая совокупность рациональных знаний и пониманий.

Но этих знаний и пониманий мало. Как я уже говорил, помимо сбора фактологической базы, нам нужно понять:

— чем были феномены и явления, отраженные в этой фактологической базе (и для этого нужно иметь соответствующий аппарат понимания)?

— что было в советскую эпоху отброшено?

— что было в советскую эпоху не найдено?

И тогда совокупность фактологической базы, заново понятого, отброшенного и ненайденного — вместе с усилием людей, которые готовы подвижнически на это работать и которые объединяются вокруг этого, — может стать частью восстановления первородства. Но только частью!

Потому что если не будет живой человеческой страсти, если к этой догматике (говоря на церковном языке) не будет литургии, то есть высшего эмоционального смысла, то вся эта совокупность не сработает.

И, наконец, человек должен суметь вобрать все это внутрь себя и не взорваться, а воспользоваться этим как механизмом преобразования и себя, и других. Тогда, может быть, произойдет то, что произошло с Одиссеем, и Одиссей вернется на Итаку.

От того, что люди заноют: «Ах, как хочется в СССР!» — ничего не изменится. «Чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном»… От такого хотения ничего не произойдет. Нужно другое эмоциональное и другое интеллектуальное качество, для того чтобы что-то произошло.

И здесь мы должны спросить себя: в чем ценность всего этого для будущего?

Но прежде надо твердо понять, что такое настоящее, в котором мы живем. Это есть еще один крайне сложный и важный предмет.

К нему сейчас и надо перейти.

Выпуск № 3. 15 февраля 2011 года.

Мне жалко тратить время на предварительные оговорки перед основной темой, потому что тема очень важная. Тем не менее я все-таки хотел бы эти оговорки сделать, потому что они тоже крайне важны.

Низкий поклон каждому, кто поддерживал и поддерживает нашу позицию в «Суде времени», на передаче «Поединок» и на тех передачах, которые, наверное, еще пойдут в будущем по телевидению. Всем этим людям огромное спасибо, бесконечная благодарность за поддержку. Для нас люди не делятся на хороших и плохих, умных и глупых. Для нас есть люди цельные — сколь угодно простые и даже сколь угодно далекие по каким-то позициям от того, о чем мы говорим, но любящие страну и готовые поддержать тех, кто тоже ее любит, постольку, поскольку они чувствуют, что эта любовь искренняя.

Мы очень ценим начавшийся процесс захватывания все большего и большего числа людей в восходящее движение изменения собственной самооценки, понимания того, что на самом деле они должны выходить из спячки, осознания того, что у них когда-то отняли историю и они должны вернуть ее себе.

Но нам очень важно, чтобы параллельно с этим большим восходящим процессом, который крайне нужен нам всем, происходил еще один процесс. Не знаю, обратили ли вы внимание на то, что наши противники просто уже даже гордятся, что они представляют собой меньшинство — плотное, компактное меньшинство, которое может большинству что-то предписывать. До тех пор, пока они будут лучше структурированы — а структурированность любого движения означает, что у него есть не только периферия, но еще и ядро, причем это ядро структурировано еще более глубоко, продуманно и детально, чем движение в целом, — до тех пор, пока мы не создадим такое ядро, все увеличение нашей массовости не будет стоить ломаного гроша. Эта массовость будет аморфной, никуда не ведущей.

Для того чтобы массовость куда-то вела, должно быть сформировано ядро. Это не ядро избранных. Вход туда абсолютно свободный. Входной билет оплачивается только одним — желанием принять некую сложность, неоднозначность происходящего, глубину его. И каким-то способом к этому присоединиться именно так — за счет понимания, за счет глубины, за счет какой-то внутренней эмоциональной страстности. Мне все время говорят, что слово «страстность» можно понимать по-разному. Не знаю. Бродский писал: «Но что на свете есть сильней, но что сильней, чем страсть?» Страсть — это любовь в высшем ее проявлении, в том проявлении, когда она уже является огнем, который действительно может переплавлять, придавать новое качество, менять людей.

Вот это и есть единственный входной билет. Не эксклюзивность, не закрытость, не попытка создать внутри большого поля еще и маленькое поле избранных, которые пытаются манипулировать всей этой большой энергией в своих целях. Вопрос в одном: вы готовы? Милости просим, вход открыт. Заплатить надо собой. Вот для чего делается программа «Суть времени».

Я уже говорил, что программа «Суть времени» не есть повторение программы «Суд времени». Программа «Суд времени» была хорошо поставленным шоу, но все равно шоу. Программа «Суть времени» хочет быть АНТИшоу. И разница тут такая же, как между пещным действом или католической мистерией — и площадным театром, площадным действом. И то, и другое — прекрасные жанры. Была греческая трагедия — великий жанр (Эсхил, Софокл, Еврипид), и были элевсинские мистерии. В чем, по большому счету, разница между одним и другим? Я много думал об этом как театральный режиссер, который посвятил свою жизнь именно паратеатру, то есть театру, способному ставить современные мистерии.

Разница тут заключается в том, что зрителю театра должно быть интересно, и все определяется качеством этого интереса: «интересно», «очень любопытно», «просто любопытно», «прикольно» и так далее. Это зритель театра. Это зрелище. Такое зрелище может быть интеллектуальным или антиинтеллектуальным, глубоким или плоским, высокоэмоциональным и духовным или омерзительным, но все равно это зрелище.

Тем же, кто приходит на элевсинскую мистерию, кто идет за ней босиком по болотам, в которых копошатся змеи, кто рвется туда, им не «интересно», и не «любопытно», и не «прикольно». Им — НУЖНО. Предельно нужно.

Если у вас есть то, что называется семантическим слухом или абсолютным ощущением того, в чем разница между словами родного языка, то прислушайтесь к этому. «Нужно» и «интересно» — это разное. «Нужно» и «прикольно» — это разное. «Нужно» и «любопытно» — это разное.

Сейчас главная задача, чтобы в том ядре, которое мы формируем и которое уже сформировано у нашего противника, было вот это «нужно». Не «любопытно», не «прикольно» и даже не «интересно», а «нужно». И в этом смысле вполне допустимо, чтобы часть зрителей программы «Суд времени» отхлынула от программы «Суть времени», а другие люди к ней потянулись.

Это не значит, что мы противопоставляем одно другому, что мы в программе «Суд времени» занимались фальсификацией или игрой на публику, а вот теперь здесь тихо-тихо начинаем варить другую кашу. Это просто значит, что если в движении не сформируется внутреннее ядро (а оно существует в любом дееспособном политическом движении), то весь процесс захлебнется и захлебнется очень быстро. Люди перестанут понимать друг друга, они не пойдут в глубину, они не дойдут до предельных оснований, они ничего не сумеют передать широким массам, потому что передавать будет нечего. А противник рано или поздно нащупает слабые точки нашей позиции. Он уже пытается их нащупать. И тогда всякие попытки действительно собрать силы для большой духовной, идеологической, мировоззренческой войны окажутся попытками с негодными средствами. Вот почему мы продолжаем программу «Суть времени».

Еще раз подчеркну, что она является и преемственной, и совсем другой по отношению к программе «Суд времени». Это очень важно понять.

Я заранее приношу извинения тем, кому покажется, что я говорю слишком сложно. Да, сложно. Но, к сожалению, процессы, которые произошли в стране и мире, сложны.

Я понимаю, что кому-то вдобавок еще и обидно. Кажется, что так все просто: ясно, кто противник, а мы все хорошие. Я никого не хочу обидеть, но если некоторые простейшие вопросы не будут проговорены наряду со сложными, то возникнет очень странная ситуация. И я перехожу к одному из таких простейших вопросов.

Понимаете, есть люди, для которых Советский Союз и все, что было советским, очевидно не является благом, а является злом. Чем были Советский Союз, его идеология, которая называлась «коммунизм», и так далее? Для одних это — зло. И им-то все понятно, потому что они освободились от зла. «Да, — говорят они при этом, — освободились очень дорогой ценой. Да, пришлось очень много разрушить по пути. Да, при этом пострадали люди. Но поскольку это было абсолютное зло и мы от него освободились, то это же счастье! Мы же освободили вас от абсолютного зла!».

Это враги, или противники, или люди с другими суждениями, чем у нас, назовите их как угодно, но это — не мы. Это — другие.

А есть мы. Мы, которые считают, что Советский Союз, его идеология, его исторический путь — это благо. И не говорите мне, что это «чуть-чуть благо и чуть-чуть зло». Понятно, что в любом явлении есть то и другое. Вы должны выбрать свою позицию. Это благо? Да или нет? Если нет — не смотрите наши передачи. Зачем? Но если это благо, то следующий простейший вопрос — почему его отняли? Почему? Ведь этого блага больше нет. Мы потеряли страну. Это наша страна, мы ее любим — почему мы ее потеряли? Разве можно двигаться дальше без ответа на этот вопрос?

Говорят, что у нас это отняли злые силы, враги. Простите, но я слишком много знаю про ту эпоху! Приведу только один пример. Вы помните «тбилисские события», когда саперными лопатками якобы убили определенную часть митинговавшего грузинского населения, и сделала это «свирепая армия», десантники? По этому поводу начались страшные крики.

Было два расследования. Одно вела Генпрокуратура, которая вообще сказала, что, по данным Международного Красного Креста, рубленых, резаных ран на телах нет, что люди погибли от асфиксии — сжатия грудной клетки. Они сели на землю, а потом по ним побежала толпа. Это была версия Генпрокуратуры, генпрокурор написал соответствующий доклад.

И была версия Собчака, согласно которому армия преступная, а военные — кровавые палачи, которые рубили мирное население на куски.

Эти две версии обсуждал Съезд народных депутатов. Помните, как он избирался? Он избирался в значительной мере по так называемому корпоративному принципу: от армии, от партии и так далее. Это не было прямое избрание нашими гражданами по мажоритарному принципу или по партийному. Это был некий корпоративно-цеховой принцип. Соответственно, там было определенное количество генералов, военных, избранных от армии. По-моему, были еще депутаты от профсоюзов, точно были от партии.

Итак, Съезд народных депутатов СССР должен был решать, чья версия верна: версия Собчака, которая окунала армию в грязь, или версия Генпрокуратуры.

Так случилось, что мои близкие друзья попросили меня помочь генпрокурору и всем, кто отстаивал его версию. Я считал, что это абсолютно необходимо делать. Когда мы начали это делать, в наш адрес раздались угрозы в предельной форме, но мы все равно это делали. Мы напечатали листовки, в которых говорилось: «Требуйте правды о Тбилиси», и эти листовки были выложены на столы делегатов съезда. Мы собрали материалы, убедили сделать телефильм (его делал талантливый тележурналист Невзоров), в котором генпрокурор изложил свою версию. Ее тоже показывали депутатам.

Депутаты обладали полнотой информации по поводу этих двух версий. Но при чем тут полнота?

Для военных речь шла о своей касте, если хотите, о своем цехе, о своей армии как родной и любимой группе. Даже не о стране, потому что было ясно, что признание версии Собчака — это развал страны. Но, в конце концов, не только же о стране шла речь. Шла речь, повторяю, о сообществе людей в мундирах, о корпорации, о касте, назовите любое другое слово.

За версию генпрокурора — при наличии наших листовок, при наличии фильма, в условиях полноты информации и абсолютно примитивной ясности, что есть благо и что есть зло, что есть за армию и что есть против армии, что есть за Советский Союз и что есть против, — проголосовало абсолютное меньшинство военной фракции Съезда народных депутатов, генералов и офицеров! А их было много.

Что вы мне хотите сказать? Что все они были завербованы ЦРУ? Это было бы слишком просто. Я могу привести по этому поводу много подобных примеров.

Значит, это зло — сотворенное. У нас отняли благо не какие-то чужие негодяи. Это произошло с серьезным участием различных групп в обществе и, прежде всего, в элите. Я был допущен к анализу первичных материалов по выборам Ельцина в 1991 году президентом РСФСР. Могу вам твердо сказать, что в домах, где проживали сотрудники Комитета госбезопасности, и в других привилегированных домах за Ельцина проголосовали (а тогда свобода выборов была достаточная) от 92 до 96% жителей этих домов.

Я присутствовал на Съезде народных депутатов России, когда, если помните, такая шестерка: Горячева, Исаков и другие — пытались снять Ельцина с поста президента РСФСР. По рядам бегали мои партийные друзья, которые говорили секретарям обкома: «Куда ты жмешь, на какую кнопку?» Секретарь обкома отвечал: «Главное — Мишку скинуть». — «Подожди, что значит — Мишку? Что ты говоришь? Ельцин же против Советского Союза! Он же разваливает страну, он же за капитализм!» — «Сначала Мишку скинем, а потом с Ельциным разберемся».

Все люди, которые жали на эти кнопки, были агентами ЦРУ?

Пыталась ли сделать с Горбачевым хоть что-то партия, уже лишенная узды Комитета госбезопасности и других органов, которая на ней была, предположим, при Сталине или в постсталинскую эпоху? Она уже понимала, что Горбачев ее уничтожает. Но она проголосовала за него как за Генсека на XXVIII съезде. И не сняла его на Пленумах в промежутке между съездами.

Я никогда не забуду его глаза, как он смотрел на этих членов Пленума. Он смотрел на них с бесконечным презрением. Они раз за разом не снимали его. Он выполнял перед ними «танец удава Каа перед бандерлогами». Они не были агентами ЦРУ, они были «бандерлогами».

Как так получилось? Как получилось, что значительная часть элиты капитулировала, сдала страну, что общество на самых разных уровнях не смогло этому противостоять, что делегаты XXVIII съезда не сняли с поста убийцу партии и страны? Ведь уже было понятно, кто такой Горбачев. Но этого же не было сделано!

Вопросов очень много. И это только простейшие вопросы. Это вопросы о том, какую слабину дало само общество. Почему оно отдало страну? И ведь мы понимаем, что оно отдало ее без боя. Неужели нам не ясно, что по всей стране была возможность сопротивляться тому, что называлось распадом СССР. И по всей стране эта возможность не была реализована. Прежде всего, в Москве. Часть тех, кто шел манифестировать против 6-й статьи Конституции (о власти КПСС, правящей партии), собирал Московский городской комитет партии, потому что такова была разнарядка, указание Кремля. И это же было сделано!

На Съезде народных депутатов СССР соответствующее большинство могло много раз решить вопросы с Горбачевым, но не решило. Наши противники все время будут нас спрашивать: «А почему потом в республиках проголосовали за суверенитеты и против Советского Союза?» И так далее. И мы будем долго давать разъяснения.

Но если мы даже на нашем узком обсуждении, в программе «Суть времени», не можем поставить перед собой эти вопросы и не ищем глубоких ответов — с чем завтра будут выходить в серьезные идеологические бои люди? Они окажутся абсолютно разоруженными, как они оказались разоруженными в конце 1980-х годов, когда надо было отвечать на многие больные вопросы истории, а у них не было ответов, потому что они сидели на голодном благостном пайке. Который был хорош, пока надо было просто жить, но который оказался абсолютно недостаточен, когда стало надо бороться, воевать за свою правду.

Итак, если Советский Союз и советская идеология — благо, то почему это благо было:

А) отдано вообще,

Б) отдано без боя?

И, наконец,

В) вы понимаете насколько смехотворно объяснение, согласно которому это все сделало только ЦРУ, иноземные страшные силы, Запад?

Это объяснение абсолютно смехотворно, потому что оно игнорирует реальность, во-первых. И, во-вторых, оно не дает ответа на вопрос о том, что делал КГБ и все другие наши спецслужбы, призванные защищать страну. В конце концов, можно сказать, что ЦРУ и другие внешние противники делали свое дело — да, злое для нас, но они выполняли свой долг перед своими странами, которые называли нас врагом, «империей зла».

А как выполнили свой долг наши спецслужбы? Мы же видим, каков результат! Они-то что сделали? Они просто все проморгали? Они состояли тогда из настолько непрофессиональных людей? Или они все-таки содержали в себе некую элитную стратегическую двусмысленность? Какую?

Если мы в этом не разберемся и не поймем, за счет чего мы потеряли СССР, как мы вернем потерянное? Если мы этого не поймем, как мы будем вести серьезные идеологические бои? А они нам еще только предстоят.

Вот для чего нужна программа «Суть времени».

Мы должны признать то, что говорит наш противник. Александр Николаевич Яковлев не зря сказал: «Мы сломали хребет»[2]. Представьте себе существо со сломанным хребтом. С хорошей мускулатурой, с ясно мыслящим мозгом — и с переломанным позвоночником. Это существо может шевелиться, оно может дотянуться до кнопки голосования, оно даже может говорить о том, как все плохо, но оно не способно к эффективному, мощному действию.

Это не значит, что я констатирую, что ситуация безнадежна. Я просто ставлю диагноз и говорю: если это существо с переломанным позвоночником — значит, надо позвоночник лечить. Это сложнейшая медицинская операция (не знаю, лазерная, сверхточная), но его надо вылечить. И тогда это существо, став полноценным народом, продемонстрирует все свое величие, как демонстрировало не один раз в истории. Но, пока позвоночник переломан, оно будет еле шевелиться, а мы будем радоваться тому, что эти шевеления стали более массовыми, что рот существа с переломанным хребтом более или менее яростно проговаривает проклятия в адрес тех, кто сломал ему хребет.

Но задача же в том, чтобы этот хребет вылечить! Ведь только в этом задача, если речь идет о настоящей борьбе, а не о сублимациях, компенсациях, шоу, театрализациях. Нет другой политической задачи! И эту задачу должно на себя взять «ядро» политического движения. Оно должно сделать эту работу и передать ее результаты «периферии», потом периферии «периферии» и всему народу.

В этом нет никакой уничижительности по отношению к другим. Эту работу делают профессионалы. И мы собираем их и говорим: «Вот это и есть задача национально мыслящей интеллигенции. Она тяжелейшая, но ее надо решить. Потому что, если мы ее не решим, это конец народа, конец страны и это мировая катастрофа».

Есть художественные образы, которые иногда гораздо важнее, чем любые аналитические выкладки. Я буду говорить о двух образах. Первый — мандельштамовский.

Век. Известковый слой в крови больного сына Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь. И некуда бежать от века-властелина… Снег пахнет яблоком, как встарь. … Ужели я предам позорному злословью — Вновь пахнет яблоком мороз — Присягу чудную четвертому сословью И клятвы крупные до слез?

Мандельштам говорит о присяге четвертому сословью. Если кто не помнит, то третье — это буржуазия, а четвертое — это обездоленные, пролетариат. А вот, может быть, самые важные строчки:

Мне хочется бежать от моего порога. Куда? На улице темно, И, словно сыплют соль мощеною дорогой, Белеет совесть предо мной.

А теперь то, главное, что все, наверное, помнят:

Век мой, зверь мой, кто сумеет Заглянуть в твои зрачки И своею кровью склеит Двух столетий позвонки?

Здесь Мандельштам — это анти-Яковлев. Яковлев с радостью говорит: «Мы сломали хребет». А Мандельштам говорит о клятве четвертому сословью и о том, что нужно своею кровью склеить «двух столетий позвонки». То есть срастить сломанный хребет.

А есть другой образ, тоже всем хорошо известный. Здесь речь идет не о переломанном хребте, а о порванной цепи времен. Это говорит Гамлет. Когда-то я по-английски учил этот монолог наизусть и могу сказать, что Шекспир вообще очень часто использует совсем простонародный, грубый язык. И если более или менее точно перевести слова Гамлета, то это не «порвалась дней связующая нить, как мне обрывки их соединить?», не «порвалась цепь времен» и не «век расшатался». Гамлет говорит, в переводе на русский, буквально примерно так: «И почему это именно мне выпала доля чинить это долбаное время?».

Он говорит о том же, о чем говорит Мандельштам. Тут что «цепь времен», что «сломанный хребет», который надо срастить. В этом — задача программы «Суть времени». И мы ее будем решать. Кто хочет решать вместе с нами — идите сюда, смотрите нашу передачу. Кто не хочет — придет потом, когда мы покажем результаты, когда мы соберем ядро и когда мы сможем выдать эти продукты. А параллельно с этим мы будем говорить о том же самом в других жанрах, в других программах. Только что я выступал в программе «Поединок» (канал «Россия-1», 10.02.2011).

Повторяю, если ядро не будет собрано, то вся наша работа псу под хвост. И самое страшное, что на протяжении предыдущих двадцати лет никто ядро не собирал. Я не говорю вам, что я знаю, как его собирать. И мне, в конце концов, совершенно неважно, кто его соберет — я или кто-то другой. Давайте собирать его вместе, советуйте, как это делать.

Но поймите, что без этого никакая страна возвращена не будет. Что тогда все, о чем мы разговариваем, это ностальгийные сопли, а не серьезный мужской разговор. Мужской разговор сейчас должен начаться здесь, между своими, в программе «Суть времени», для того чтобы время связать, починить, как говорил Гамлет. Для того чтобы тем мерзавцам, которые ломали хребет, противопоставить нашу способность срастить этот хребет и создать возможность полноценного политического движения.

Этой возможности нет. Если бы она была, то не сейчас, в 2011 году, а гораздо раньше ситуация была бы исправлена. А она не исправлена, она усугубляется и будет усугубляться дальше. Потому мой диагноз верен. Может быть, очень неприятен, но верен. И до тех пор, пока это не поймут все, ситуация будет только усугубляться. Пусть сейчас это поняли немногие. Главное, чтобы эти немногие собрались и начали работать. Работать над тем, о чем мы говорим.

И тут я перехожу к главному. К тому, от чего отвлекся на эту развернутую преамбулу. Увы, без такой преамбулы дальше разговаривать было невозможно.

Итак, я перехожу к главному — советскому наследству. У советского наследства есть несколько слоев: факты, смысл этих фактов, неочевидные уровни, то, что было не достроено.

Что такое советское наследство в его полноте? Оно есть только наша опора для будущего движения? Или оно само содержит в себе некоторое будущее?

В упомянутой мною программе «Поединок» господин Капица говорил о том, что все спорят о прошлом, а надо идти в будущее. Конечно, надо в него идти.

Но, во-первых, как-то наивно в передаче, которая посвящена обсуждению Горбачева, Ельцина и катастрофы Советского Союза, указывать на необходимость говорить о будущем.

Во-вторых, как-то наивно считать, что без починенного прошлого вообще возможно какое-то будущее.

В-третьих, мы так далеко откатились назад, что прошлое стало будущим. «Воспоминания о будущем» — так бы можно было назвать нашу передачу.

И наконец, в-четвертых, внутри этого прошлого есть ростки нашего будущего. Их надо выявить и потом прыгнуть туда. Но для этого надо прошлое починить. Его надо осознать в этих четырех компонентах: факты, смысл фактов, неочевидные моменты и то, что было не достроено.

Почему же наше прошлое столь важно для будущего?

Ответ на этот вопрос зависит от того, понимаем ли мы то, что творится в мире. У нас на глазах происходят события катастрофического масштаба. Все, что произошло сейчас в Алжире, Тунисе, Египте и так далее, это мировой процесс гигантского значения.

К сожалению, когда люди не понимают смысла происходящего, им безумно трудно. Даже когда перед ними на столе лежат факты, в которые, казалось бы, можно всмотреться невооруженным глазом — без микроскопов, без телескопов, — даже тогда люди эти факты не осознают. Крупный ученый Ноам Хомски говорил, что когда в мозгу нет матриц, то человек видит перед собой нечто, прямо очевидное — и не замечает.

На наших глазах сейчас происходят события, о которых вроде бы все говорят, но которые никто не осмысливает. Кроме того, никто не осмысливает, как эти события связаны а) с советским наследством, которое мы обсуждаем, и б) с нашим будущим.

Трагедия эпохи заключается в том, что, даже когда элита, интеллектуальная часть общества, его внутреннее ядро получает очевиднейшие факты, когда им кладут эти факты прямо на стол и говорят: «Смотрите, что происходит», — они находятся в плену своих концепций, иногда совсем примитивных.

Одна из таких примитивных концепций заключается в том, что радикальный исламизм является врагом Соединенных Штатов. А поскольку Соединенные Штаты — это самый страшный враг России, то радикальный исламизм как враг врага является нашим другом.

Я согласен с тем, что Соединенные Штаты — это очень страшный враг, что сегодняшний мир однополярен и что если один полюс взбесился, сходит с ума, то это не значит, что мир стал многополярным. Никто не бросил вызова США, и США до сих пор вертят процесс туда, куда хотят. И они вертят его в страшную сторону.

Я с другим не согласен — что Соединенные Штаты Америки и радикальный исламизм, это, знаете ли, такие непримиримые враги, что уж если один из них (радикальный исламизм) наш враг, то другой уж обязательно друг. Это ловушка! Но ловушки — одно из объяснений того, почему Россию, русских так сильно «сделали».

Объясняю. Русские в войне непобедимы. Наверное, русские — это самый сильный народ в том, что касается войны. Не буду разбирать малые народы, пуштунов и так далее. Не буду говорить о вьетнамцах. Говорят, что немцы вполне сопоставимы с русскими. Мне кажется, что русские сильнее всех в том, что касается войны. Но вы читали книгу Ричарда Никсона «Победа без войны»? Что такое победа без войны? Если не было войны, то что же было?

Была игра, очень тонкая, очень холодная, многоходовая, которая намного сложнее и важнее, чем война. В войне никто бы русских не победил. Но была игра. А игра ведется руками и мозгами людей, за сотни лет привыкших к господству.

В войне можно победить, обладая профессионализмом, страстью, простотой и талантом. Когда-то мне пришлось знакомиться с материалами моделирования на основе математической стратегической теории игр. И могу сказать, что когда мы просчитывали на моделях ряд операций Великой Отечественной, то выявили, что операция «Багратион» была проведена математически идеально. Ее проводили люди, которые еще недавно ходили в лаптях. Они ее провели по высшим законам математики, там не было допущено вообще ни одной ошибки. Я не буду это говорить про киевский «котел» или про начало войны. Я говорю о конкретной операции.

Военачальники наши «сделали как детей» всех этих высокоученых победителей Европы: Рейнсгардов, Типпельскирхов, Йорданов, Вайсов и т. д. Они были из очень простых семей, но это им не помешало, потому что они были умны, талантливы, мобилизованны, страстно любили Родину, они были профессиональны. Достаточно.

Но есть вещи, которые культивируются очень долго. Я не знаю даже, как это объяснить, но есть нечто в самом инстинкте и духе господства, что взращивает ЭТО за столетия. ЭТО называется игрой.

Я помню, как Александр Андреевич Проханов убеждал меня что-нибудь написать по поводу фильма «Казино „Рояль“». Я говорю: «Саш, ну что я буду писать по поводу фильмов?» — «Нет, нет, я там чувствую что-то метафизическое, что-то безумно важное».

Когда Горбачев сел за стол мирового преферанса, его там обыграли, как ребенка. Но речь идет вообще о мировой игре. Вот этой игре надо учиться.

Почему надо говорить о своем поражении? Потому что если ты не признал поражения — в игре или в «холодной войне», неважно, — то ты никогда не победишь. Любой настоящий реваншизм, а речь идет о здоровом реваншизме, начинается с того, что ты признаешь, что тебя «сделали». И дальше у тебя возникает настоящая спортивная, военная, боевая злость. Если такая злость не возникает наряду с другими чувствами (а она не возникнет, пока ты не признаешь случившегося), то ты все время будешь жить в полусне и увлекать себя какими-то сонными бормотаниями. Так нельзя. Так можно проспать страну. Ее один раз уже проспали.

Итак, надо признать, что в этой игре (или «победе без войны») мы проиграли. И что для того, чтобы в следующий раз в ней победить, нужно учиться игре, нужно понимать ее во всей ее сложности. А это очень трудно сделать, но нужно, поймите, нужно! Чтобы простые граждане — наши физики опомнившиеся, математики, технари и другие — вдруг начали копаться в деталях происходящего, чтобы все эти люди поняли, что такое игра. А это нельзя сделать, не разбирая конкретных примеров.

Нет ничего наивнее и глупее представления, что в игре враг твоего врага — это твой друг. Нет ничего наивнее представления о том, что радикальный исламизм, проклинающий Соединенные Штаты, не нужен Соединенным Штатам. Соединенным Штатам нужен инструмент и удобный противник для большой игры. Удобный противник, хороший враг, такой, как надо, иногда гораздо полезнее друга.

В Соединенных Штатах в принципе существовали и существуют две главные стратагемы. Одна — это, скажем так, стратагема Республиканской партии или «фирменное блюдо имени Генри Киссинджера», согласно которой Ближний Восток держится на следующих китах — Израиль, Египет, отчасти Турция — и на стабильных военных режимах, про которые давно говорилось: «Сукин сын, но наш сукин сын», то есть на светском авторитаризме. Другая стратагема — скажем так, «фирменное блюдо имени Збигнева Бжезинского». Она состоит в том, что Соединенным Штатам нужен радикальный исламизм, для того чтобы играть на всех полянах.

В чем разница между этими стратагемами?

В соответствии с первой стратагемой — по Киссинджеру — Соединенным Штатам нужен новый мировой порядок, они воспринимают господство как порядок, подчеркиваю. И Киссинджер, и Бжезинский мыслят категориями американского мирового господства, но Киссинджер и его люди воспринимают (я условно называю здесь Киссинджера, условно говорю «республиканцы») господство как новый мировой порядок или как Четвертый Рим.

Что такое Рим? Рим — это когда в провинциях стоят легионы и когда эти легионы поддерживают Pax Romana — порядок, согласно которому кто-то может стать гражданином Рима, а кто-то будет его рабом; когда будут строиться дороги, а одновременно Риму подчинятся слои местных дикарей. И когда у всего этого есть единый центр — Цезарь. На каждой территории, где Рим становится сапогом своих легионеров, должен быть порядок. Сумма этих микрорегиональных порядков есть новый римский порядок.

Соединенные Штаты мечтали установить такой порядок вообще и особенно после того, как Советский Союз рухнул. Мечтали, но у них оказалась кишка тонка. Оказалось, что американский народ, зажравшийся, заснувший в своем конформизме, не хочет обеспечивать этот новый мировой порядок своею кровью. Ведь что такое новый мировой порядок сейчас? Это не только план модернизации для покоряемых стран — такой, какой был когда-то для Японии и Германии. Это необходимость держать 300–400 тысяч солдат в Ираке, 500–600 тысяч — в Иране (потому что без такого оккупационного контингента любые бомбардировки есть верх кретинизма), это готовность вводить войска в Пакистан и дальше. И нужно предложить всем этим странам, повторяю снова, нечто наподобие японского или европейского сценария модернизации в условиях оккупации: план Мак-Артура или план Маршалла.

Соединенные Штаты к этому не готовы. Американский народ не хочет иметь трехмиллионную сухопутную армию, потому что это армия с обязательным призывом. Соединенные Штаты поняли, что они такой порядок установить не могут.

Но они не могут и отказаться от мирового господства! Во-первых, они не хотят. Англосаксы никогда не отказываются от мирового господства. Никогда! Во-вторых, они не могут это сделать по объективным причинам. Потому что у Соединенных Штатов осталось, за исключением высокотехнологической индустрии, в которой занято несколько миллионов людей — отнюдь не большинство населения, два средства господства: печатный станок и авианосцы.

Печатный станок печатает деньги и навязывает их миру, а авианосцы бомбят тех, кто не хочет брать эти деньги, и они их берут. Других средств нет. Если Соединенные Штаты уступят мировое господство — исчезнет печатный станок. И что тогда будет с Соединенными Штатами? Они упадут не с первого места на второе! Они упадут с первого места на четвертое или пятое. А когда они так упадут, в Соединенных Штатах начнется катастрофа распада. Даже если бы они захотели уступить мировое господство, они понимают, что не смогут избежать в этом случае катастрофы. Поэтому они этого делать не будут.

Но если Соединенные Штаты не могут и не хотят уступить мировое господство и одновременно не могут обеспечивать его в режиме, условно говоря, «нового мирового порядка имени Киссинджера» — значит, они должны обеспечивать его иначе. Отсюда новый термин — «новый мировой беспорядок». Не ПОРЯДОК, а БЕСПОРЯДОК! Я впервые осознал серьезность этой концепции, когда начал знакомиться с работами Стивена Манна, который занимался приложениями теории хаоса в политике еще с 80-х годов XX века, а затем был высокостатусным дипломатом в разных странах, советником Госдепартамента по Каспию и т. д. Мне стало ясно, что это достаточно хорошо разработанная теория, использующая серьезный математический аппарат и одновременно выходящая на политическую практику.

Бжезинский отличается от Манна тем, что, во-первых, он старше. Во-вторых, он гуманитарен, а не технократичен. И в этом смысле он всегда глубже. В конце концов, вопросы-то стоят простые. Если твоя страна перестает быть привлекательной для инвестиций, то инвестиции начинают течь куда-то еще. Но если там, куда они текут, будет плохо, то у тебя будет хорошо. Все относительно. Что значит «хорошо»? Что значит ты «хороший» или «плохой»? Извините! Ты, может быть, очень плохой, но если все вокруг ужасные, то ты хороший. И инвестиции текут к тебе. Поэтому если в других точках мира сделать плохо, то у тебя будет хорошо. Почему не помочь конкурентам, чтобы у них стало плохо? И тогда у тебя станет хорошо. Это и есть фирменное блюдо Бжезинского — Обамы, отличающееся от блюда Буша — Киссинджера.

Но есть две вещи, в которых американская элита и глобальная западная элита едины. Скажу сначала об американской элите.

Высшая формула американской «реал-политик» звучит просто (хотя все делают вид, что ее не понимают): «Главный враг — это страна, которая в наибольшей степени приблизилась к неким потенциалам, дающим возможность бросить вызов американскому могуществу». Точка. Чем ближе страна приблизилась к уровню, с которого она может бросить вызов американскому могуществу, тем она опаснее. И совершенно наплевать при этом, какова ее идеология. Является ли эта идеология идеологией свободы и демократии, или идеологией авторитаризма, или любой другой идеологией (например, советизма) — неважно! Важно, что вы приблизились к уровню, с которого можете бросить вызов американскому могуществу. Советский Союз приблизился больше всего — он враг номер один. Китай приблизится больше всего — он враг номер один. Европа, консолидировавшись, приблизится больше всего — она враг номер один. Любой, кто приближается в наибольшей степени к уровню, когда можно еще только бросить вызов американскому могуществу, становится врагом номер один. В этом единый закон. Тут едины республиканцы и демократы.

Кто сейчас в наибольшей степени начинает бросать вызов американскому могуществу? Китай. И в целом регион Азии. Как справиться с этой угрозой? Вот что мучает умы политических интеллектуалов в Соединенных Штатах. Это первый вопрос.

И есть второй глобальный вопрос, который мучает умы всех: «Скажите, пожалуйста, — говорят все, — что делать с миром, в котором китайцы и индийцы завоюют уровень благосостояния, равный американскому? С миром, в котором к одному миллиарду, который именует себя золотым, прибавится еще четыре миллиарда, которые тоже захотят коттедж, а в коттедж электроэнергию, две машины, а в баки бензин и так далее?».

Я несколько раз наблюдал различные обсуждения в международной интеллектуальной элите. Обсуждается все что угодно, кроме этого тупого и простого вопроса. Потому что на него нет ответа. Потому что в тот момент, когда появятся четыре миллиарда, претендующих на тот же уровень благосостояния, что и у американцев, существующий мир рухнет. Но никто не даст им появиться и потому, что такое появление означает, что Соединенные Штаты будут глубоко отброшены и окажутся в зоне непреодолимой катастрофы. И потому, что с миром непонятно что делать. Нет новых идей по поводу того, что делать с миром.

На этом рассуждения останавливаются, и следующий пункт этих рассуждений прост: надо менять всю мировую философию. Ибо на протяжении XVIII, XIX и даже начала XX века мировая философия имела ответ на вопрос, что есть прогресс — гуманизм, некая модернизация (которую у нас очень плохо понимают и которую путают с технической модернизацией: апгрейдом самолетов, компьютеров и прочим; модернизация — это глубочайший процесс). Считалось, что эта модернизация должна происходить повсеместно и закончиться тем, что во всех странах мира установится благоденствие. Говорилось: «Да, у африканцев или индийцев оно установится позже, потому что они дикари. Их сначала надо будет научить чему-то, неся „бремя белых“, по Киплингу. Но когда-нибудь потом и они будут наслаждаться тем же „просперити“ (процветанием)!». В этом философия глобального модерна.

Эта философия, которой навскидку лет 450, завершилась. Наступает конец почти 500-летней эпохе определенной философии. А у нас почти все, включая высшую политическую элиту, верят, как дети, что эта эпоха продолжается. И что, соответственно, у России есть место в какой-то там модернизации.

Поясняю. Модернизация («модерн» или «модернити»), взятая как большая стратагема, а не как способ апгрейда самолетов или компьютеров, заключается в первом приближении в следующем. Есть традиционное общество, общество до-«модернити» (крестьянское, коллективистское, аграрное). И есть необходимость создать современное индустриальное общество. Берется материал из традиционного общества, выдергивается оттуда крестьянин — порядочный, трудолюбивый, очень скромно живущий, совсем нищий. Этому крестьянину дают чуть-чуть больше и ставят его к станку. Из-за этого «чуть-чуть больше» он согласен работать, поскольку альтернатива для него — совсем маленькие деньги. Поэтому у него сильная трудовая мотивация.

Модернизация — это процесс, при котором в топку бросается, как дрова или уголь, «традиционное общество», и поэтому паровоз едет. Он едет до тех пор, пока есть что бросать в топку, — это первое.

Второе. Как модернизация это бросает в топку? Она уничтожает коллективистское традиционное общество. Она его индивидуализирует, атомизирует, переводит в современное состояние, навязывает ему другие стандарты регуляции и так далее. Читайте Гоббса, а также Вебера и других.

С этой точки зрения, модернизация сегодня идет только на Большом Дальнем Востоке, в одной из частей мира. И, между прочим, авторитарные партии, коммунистические или другие, прекрасно с этим справляются. Это Китай. Это полуавторитарная Индия, которая формально демократическая, но в которой есть очень сильное ядро. Это Вьетнам, из которого я недавно вернулся потрясенным, потому что очень скоро нам придется говорить совсем не о том, что мы должны будем догонять Китай (это смешно, мы Китай уже не догоним, если будем так двигаться).

Очень скоро нам придется говорить о другом — о том, догоним ли мы Вьетнам, где два или три урожая в год, а не зона негарантированного земледелия, как у нас. Где вокруг Ханоя стоят огромные заводы по электронной сборке. Где можно взять рабочую силу из традиционного общества в огромном количестве (ткачи, которые привыкли к тонкой работе руками, женщины и мужчины) и где этот человеческий материал очень просто довести до «наночистоты» — обучить, поставить к современным станкам и организовать сборку по технологиям XXI века. Этих людей огромное количество, и страна очень быстро движется вперед. Под руководством коммунистических партий, с мавзолеями Мао Цзэдуна и Хо Ши Мина. С 8–11% роста ВВП в год!

Гармония между богатыми и бедными обеспечивается правящей авторитарной партией. С одной стороны, она изымает часть дополнительного произведенного богатства у богатых и говорит им: «Не отдадите — палкой по голове». С другой стороны, передавая изъятое бедным, она говорит: «Если бедные потребуют больше, тоже палкой по голове». Баланс строится на том, что там капиталистический класс может дать эти 8–11% прироста богатства и он находится в узде крупных партий.

И рост населения… Молодые вьетнамки и вьетнамцы, разъезжающие на мопедах (красных, в основном, они их любят), как бы говорят: «Мы все рвемся в „просперити“, мы готовы работать сколько угодно!» И регион растет. Как коммунистические Вьетнам, Китай, так и полудемократическая Индия, так и классически капиталистические Южная Корея, Сингапур и так далее. Весь регион Большой Дальний Восток стал регионом № 1, регионом модерна.

Есть второй регион — Большой Запад, в который входят и Соединенные Штаты. Этот регион отказался от модерна как такового. Он присягнул постмодерну как форме жизни: имморализм, отсутствие индустриального движения, опора не на традиционное общество, не на индустрию, а на сервис. Это гигантский сервисный регион. По мне, так наполовину мошеннический, но, скажем так, финансово-сервисный, информационно-сервисный. Чуть-чуть высоких технологий добавлено туда. Вот что это за регион.

И теперь на глазах у нас формируется третий регион. Если первый регион — это регион модерна, если регион № 2 — это регион постмодерна, то третий — это регион контрмодерна, где люди говорят: «А мы не хотим этого вашего „модернити“, в отличие от вьетнамцев, китайцев и кого угодно. Это все скверна, это все зло. Мы хотим песок, пустыню, верблюда, саблю и шатер. И шли бы вы куда подальше с вашим „модернити“ и, тем более, „постмодернити“. Вы наши враги, мы хотим другого».

Этот регион, конечно, в основном исламский. Но ислам есть очень разный. Есть ислам, стремящийся к модернизации. Есть ислам полусветский, совсем уже модернизированный. И есть контрмодернистский радикальный исламизм. У меня полные шкафы материалов, которые кричат о том, что именно западные лидеры, западные цивилизации убивали и уничтожали умеренное, нерадикальное начало в исламе. Что это они взращивали новую культуру радикального исламизма. Что она искусственно взращенная. Но, в любом случае, третий регион уже есть.

Почему мы говорим только об исламе, хотя мы должны говорить о регионе контрмодерна и архаики в целом (и есть регионы другой архаики)? Потому что, конечно, исламистская архаика самая мощная. Это миллиард нагретых людей, которые рвутся к тому, что они считают своим благом и своей истиной, и будут рваться все мощнее и мощнее. Это уже понятно.

Итак, есть три эти региона. Три региона, запомним:

Регион № 1 — Большой Дальний Восток, модерн.

Регион № 2 — Большой Запад, постмодерн.

Регион № 3 — Большой Юг или контрмодерн.

Теперь скажите мне честно, положа руку на сердце: где здесь место России? Россия может войти в Большой Дальний Восток и конкурировать с ним по части модерна? У нее нет традиционного общества! Она уже трижды себя модернизировала, она давно вошла в постиндустриальный мир. Она теперь назад из него вышвырнута. Наши Академцентры были прогрессивными частями постиндустриальной культуры. Модернизация проводилась несколько раз: при Петре, при Столыпине, при Сталине. И потом еще, когда разрушались бесперспективные деревни. У нас нет традиционного общества, которое мы можем бросить в топку модернизации, это утопия! Мы не можем таким способом идти, потому что, даже если бы мы захотели, у нас нет для этого ресурсов. Понимаете? — нет! Вообще нет.

Поэтому разговоры о классической модернизации — разговоры в пользу бедных. Мы не можем заставить людей так работать. И у нас нет столько молодых людей, сколько есть там, и мы не можем заставить их работать так, как они работают. И мы не можем даже дать им так мало, как дают там, чтобы они почувствовали себя счастливыми, потому что они уже имели больше. К тому же мы северная страна. Северная, понимаете? Тут нужен дом, нужно топливо, нужно каким-то образом обогревать себя. Мы не можем конкурировать в сфере аграрного производства с регионами, которые имеют 100-процентную дотацию на сельхозпродукты, или с регионами, где есть три урожая в год. Это же понятно! Мы не регион модерна, мы не Большой Дальний Восток.

Но мы и не Большой Запад. Все, кто стремится втащить нас в этот Большой Запад, просто наивны до предела. А ведь эти наивные попытки идут уже 20 лет.

Так кто же мы? Мы и не этот Юг.

Но это же катастрофа! Наша Родина бесконечно нам нужна, бесконечно нами любима и бесконечно для нас ценна. Но с точки зрения этой картины (которая не единственная!), ее приговорили все внешние силы. Ей просто нет места на формирующейся карте мира! Идет великая глобальная перестройка. И события в Египте, Алжире и других местах — это великая перестройка из формата «модерн для всех» в формат «трехчленки».

Но ведь это не все, потому что внутри этого формата есть ведь еще одна вещь. Именно Большой Запад и формирует Большой Юг — для удара по Большому Дальнему Востоку, потому что самым опасным врагом Большого Запада, остановившегося в своем развитии, является регион, который продолжает развитие. Это и Китай, и Индия, и — на перспективу — коалиция каких-нибудь стран Большого Дальнего Востока. Там продолжается развитие. Самая кошмарная мысль для американцев — это объединение Японии с Китаем в процессе индустриального и постиндустриального роста.

Мы обсуждаем одно Сколково, которое «то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет». Китайцы создали 1200 государственных инновационных суперцентров! И заманивают туда наших ученых. И те идут, ибо тут они нищие, а китайцы платят больше. Большой Дальний Восток стремительно развивается, и он бросит вызов мощи Соединенных Штатов и совокупного Запада. А чтобы он не бросил вызов, его надо остановить.

Но останавливать его прямой ядерной войной никто не может и не будет. Никто никогда не осмелится вести прямую ядерную войну против Китая, хотя и она обсуждается. И, между прочим, обсуждалась, в частности, группой B-2 («Би-2») под руководством Вулфовица, которая говорила, что последний срок, когда такую войну можно вести, — это 2017 год.

Мы входим в этап неравномерности развития империализма, который хорошо описали Гильфердинг и Ленин. Суть заключается в том, что Китай — это сейчас «Германия 1914 года», Соединенные Штаты — это «Великобритания 1914 года», а мир катится после обрушения СССР не во Вторую мировую войну, которая была войной идеологий, а в Первую мировую. Третья — аналог Первой, потому что это война за остановку развития «новой Германии», теперь называемой Китаем и Большим Дальним Востоком в целом.

Поскольку все боятся этой войны, а Большой Дальний Восток вооружается стремительно, то, скорее всего, будет принято единственно возможное решение — использовать теорию хаоса, т. е. бросить на этот Большой Дальний Восток всю мощь Большого Юга. Создав этот Большой Юг как управляемого тигра, который может порвать чужое горло. Вот для чего его формируют. Вот почему модель Киссинджера меняется на модель Бжезинского у нас на глазах.

Меня много упрекали за то, что я говорю, что для России Буш лучше, чем Обама, что вся эта перезагрузка — от лукавого. Но теперь-то все уже ясно! Обама снял маску. Просто этого никто не видит. Почему Буш лучше? Не потому, что он любит Россию, а Обама ненавидит. Плевать нам, кто любит ее, а кто нет. Главное, что ее все ненавидят. Там, в той стране, которую мы обсуждаем, — ненавидят все, кроме отдельных граждан, деятелей культуры (я говорю о политической элите). Нам неважно, любят они нас или ненавидят, мы не дети. Нам важно, чтобы они на сегодняшний день, пока мы слабы, воевали не с нами. И по возможности (опять-таки потому, что мы безумно слабы) поднимали цены на нефть. Да, нефтяное проклятье. Но вы только вообразите, что сейчас эти цены упадут до 19–15 долларов за баррель, вообразите, что тут стремительно разовьется! Тут никакие новые великие силы не разовьются. Тут другое произойдет, другое.

Значит, нам было важно, чтобы Буш делал то, что он делал. Мы должны были его проклинать и проклинали. Опасней всего, конечно, были Чейни и неоконсерваторы, потому что в 2008 году они уже решились воевать с нами, и это было еще опаснее, чем Бжезинский. Но если б они воевали не с нами, а с Большим Югом, то это бы значило, что не состоялась главная опасность — понимаете, главная! — когда Запад объединяется с Большим Югом. Для нас это опаснее всего. Это проект Бжезинского, это афганская история, повторенная опять. Это есть наша тотальная смерть, это есть стратегия хаоса, и это сейчас происходит на наших глазах. Именно это и ничто другое.

А мы пытаемся делать вид, что мы этого не видим. Мы, как страус, прячем голову под крыло, а трезвый анализ событий, рациональную беспощадность происходящего и глобальную суть этого происходящего топим в сентенциях. Кто нам нравится, кто нам не нравится… Речь идет о судьбе нашего народа и судьбе мировой цивилизации, а мы рассуждаем в совершенно других категориях. И поскольку рассуждаем в совершенно других категориях, то даже тогда, когда нам на стол выкладывают абсолютные доказательства, мы все равно не хотим их видеть. Все равно не хотим понимать, что эти доказательства носят беспощадно очевидный характер.

Обсуждая беспощадные доказательства того, что за событиями в Алжире, Тунисе, Египте стоят просто американцы, что это новая стратегия Обамы, которая является фактически римейком старой стратегии Бжезинского (а в условиях наличия новой модели мироустройства она является даже чем-то большим, еще более опасным, чем стратегия Бжезинского), мы, прежде всего, имеем дело со знаменитым «Викиликсом». Всем нам на стол положили секретные документы, после которых говорить о том, что не американцы делали события в Египте, просто нельзя.

Оговорюсь: всегда есть естественный протест, естественная энергия народных масс, всегда есть ошибки или преступления режимов, особенно авторитарных — мубараковского или других. Я не говорю, что американцы это делают полностью, просто покупают каждого египтянина и выводят на улицу. Конечно, процесс другой. Речь идет о том, чтобы превратить некие предпосылки, скопившуюся энергию в процесс с определенной направленностью. Но как можно, имея перед собою документы «Викиликса», отрицать то, что это делали американцы? Как можно это делать, имея перед собой, например, такие вот доказательства?

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 1.

Документ из посольства США в Каире, опубликованный «Викиликсом» и переданный газете «Te Daily Telegraf».[3].

ТЕМА: АКТИВИСТ «6 АПРЕЛЯ» О СВОЕЙ ПОЕЗДКЕ В США И СМЕНЕ РЕЖИМА В ЕГИПТЕ. 1. 23 декабря активист хххххххххх из движения «6 апреля» выразил удовлетворение своим участием в «Саммите альянса молодежных движений» 3–5 декабря и его последующими встречами с официальными лицами правительства Соединенных Штатов, на Капитолийском холме и в аналитических центрах. ххххххххххх заявил, что правительство Египта никогда не проведет значительные реформы, и поэтому египтянам нужно заменить сегодняшний режим парламентской демократией. Он утверждал, что несколько оппозиционных партий и движений одобрили неписаный план демократических преобразований в 2011 г.; мы сомневаемся в этом. Хххххххххх сказал, что, хотя служба госбезопасности недавно отпустила двух активистов движения «6 апреля», она также арестовала еще трех членов группы. Мы оказали нажим на Министерство иностранных дел, чтобы эти активисты «6 апреля» были отпущены. 2. хххххххххх выразил удовлетворение «Саммитом альянса молодежных движений» 3–5 декабря в Нью-Йорке, отметив, что он смог познакомиться с активистами из других стран и вкратце изложить цели его движения по демократическим преобразованиям в Египте. Он сказал нам, что другие активисты на саммите выразили ему поддержку и что некоторые даже предложили провести публичные демонстрации в поддержку египетской демократии в их странах, пригласив хххххххххх в качестве гостя. хххххххххх был признателен за успешные усилия Департамента и организаторов саммита по защите его имени на саммите и сказал нам, что его имя ни разу не было названо публично. 3. хххххххххх сказал нам, что служба госбезопасности задержала его и обыскала в аэропорту Каира 18 декабря после его возвращения из США. Согласно хххххххххх, служба госбезопасности нашла и конфисковала два документа из его багажа: записи для его презентации на саммите с описанием требований «6 апреля» проведения демократических преобразований в Египте и расписание его встреч на Капитолийском холме. 4. хххххххххх описал свои встречи в Вашингтоне как позитивные, сказав, что в Конгрессе он встречался с ххххххххххх, разными штатными сотрудниками палаты представителей, включая из офиса ххххххххххх и ххххххххххх, и с двумя сотрудниками Сената. 5. хххххххххх рассказал, как он пытался убедить своих собеседников в Вашингтоне, что правительство США должно оказать давление на правительство Египта для проведения значительных реформ, пригрозив обнародовать информацию КАИР 00002572002 от 002 о предполагаемых «нелегальных» счетах в оффшорных банках египетских официальных лиц. Он надеялся, что США и международное сообщество заморозят эти банковские счета, как это было со счетами доверенных лиц президента Зимбабве Мугабе. хххххххххх сказал, что он хочет убедить правительство США, что Мубарак хуже, чем Мугабе, и что правительство Египта никогда не согласится на демократические реформы. хххххххххх заверил, что легитимность Мубарака зависит от поддержки США, и поэтому обвинил США, что они «ответственны» за «преступления» Мубарака. Он обвинил НПО, работающие над политическими и экономическими реформами, что они живут в «мире фантазий», не понимая, что Мубарак — «голова змеи» — должен уйти, чтобы демократия могла пустить корни. 6. хххххххххх заявил, что несколько оппозиционных сил — включая партии «Вафд», партию Нассера, Карама и Та-гамму, а также «Братья-мусульмане», «Кифайя» и движение революционных социалистов — одобрили неписаный план по переходу к парламентской демократии (с ослабленным президентом и усиленными премьер-министром и парламентом) до запланированных в 2011 г. президентских выборов. По словам хххххххххх, оппозиция заинтересована в получении поддержки со стороны армии и полиции для переходного правительства до выборов 2011 г. хххххххххх заявил, что этот план настолько конфиденциальный, что его нельзя записать. (Комментарий: У нас нет информации, подтверждающей, что эти партии и движения договорились о нереалистичном плане, изложенном хххххххххх. хххххххххх ранее говорил нам, что его план доступен всем в интернете. Конец комментария.).

Итак, это классическое специальное донесение. Поставьте там другие имена активистов и информаторов, представьте, что речь идет о счетах не каирских (не египетских) олигархов и политиков, а других, поставьте вместо одной страны другую — и вы увидите, как именно вывариваются эти планы. Оппозиционеры ничего не смогли бы, если бы их не готовили. А вот теперь мы знаем, как их готовили и кто. И после этого вдвойне нужно быть слепым, глухим и абсолютно обалделым, чтобы не понимать, что, кто и как делал.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 2.

Из статьи Владимира Овчинского «Сетевой революционер Обама», опубликованной агентством «Росбалт» 9 февраля 2011 года:

1 февраля 2010 г. в американском издании Te Daily Bes вышла статья «Школа Госдепартамента для революционных блоггеров». В ней говорится, что еще в декабре 2008 г. в студенческом городке юридического факультета Колумбийского университета (C.К.: Все тот же Колумбийский университет!) проходило обучение молодых оппозиционных активистов из разных стран, в том числе из египетского движения «6 апреля» (именно они были одними из инициаторов массовых выступлений против Мубарака в январе — феврале 2011 г.), по программе «Борьба против репрессий, угнетения и насильственного экстремизма». Среди «учителей» — Джо Роспарс, Скотт Гудстейк и Сэм Грэхем-Фемен, отвечающие в команде Обамы за социальные сети; ведущая утреннего шоу на канале Эй-би-си Вупи Голдберг; сотрудники Госдепартамента Джеймс Глассман и Дшаред Коэн (специалист по информационным технологиям и инновациям); основатель Facebook Джастин Московитц; президент компании Howcast Джейсон Либман. Среди «учеников» оказались: колумбиец, который успешно использовал Facebook для мобилизации марша в 12 миллионов человек против марксистских боевиков (ФАРК); Венесуэльский активист, организовавший протест студентов против президента Уго Чавеса; Представители разнообразных групп («Сеть интервенции против геноцида», «Сеть глобальных действий» из Бирмы и базирующаяся в Лондоне компания против преступлений, совершенны х ножами). Организатором «курсов» выступила НПО «Альянс молодежных движений». Вся эта работа велась под патронажем госсекретаря США Хиллари Клинтон. В мае 2009 г. Клинтон и исполняющий обязанности помощника госсекретаря по делам Ближнего Востока Джеффри Фелтман встречались с шестнадцатью активистами в рамках программы Freedom House «Новое поколение». Freedom House и Национальный фонд в поддержку демократии стоят в самом центре восстания, которое сейчас захлестывает исламский мир. Имеются прямые доказательства участия представителей крупнейших IT-структур, связанных с Белым домом, в органи зации беспорядков в Египте. 7-го февраля выпустили на свободу топ-менеджера ближневосточного отделения Google Ваэль Гонима, задержанного по подозрению в организации массовых выступлений в Египте. После выхода на свободу в интервью каналу Dream TV Гоним признался, что еще в июне 2010 г. создал в Facebook страницу против режима Мубарака. В начале декабря Гоним, действуя под псевдонимом, призвал к уличным выступлениям. К концу декабря на страницу ежедневно заходило уже около полумиллиона человек. Все это входит в комплекс действий кампании по поддержке стратегии Белого дома: «бороться с диктаторскими режимами через интернет», — объявленной Хиллари Клинтон в январе 2010 г.

Всё это есть в открытой печати! Называются имена, даты, центры подготовки. Рассказывается, как эта подготовка велась. Это типичная подготовка спецопераций, классическая, помноженная на некоторые факторы. И что? Нужно видеть всё и говорить, что этого нет. А зачем? Для того чтобы прятаться за какие-то стереотипы, иллюзии. Но когда факты — беспощадные, страшные — давят на стереотипы и иллюзии, то либо эти стереотипы и иллюзии должны уйти прочь, либо человек становится неадекватным. И не только человек — движение, политическая элита… А ведь от интерпретации приведенных фактов и от их учета зависит буквально вопрос о том, будут завтра жить граждане России на своей земле или они будут валяться — закопанными в ней или гниющими на поверхности.

Но это еще не все, поскольку тут речь идет о новом факторе, о том самом интернет-факторе, который отчасти замалчивают.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 3.

Свидетельствует о том, что это не локальный египетский процесс. Что это большой процесс, что это большая глобальная перестройка, в том числе и с использованием новых технологий.

Из статьи Владимира Овчинского «Сетевой революционер Обама», опубликованной агентством «Росбалт» 9 февраля 2011 года:

Барак Обама и его команда не были первооткрывателями интернет-революций. Опыт первой «цифровой» революции был получен на Филиппинах: 17 января 2001 года, через два часа после того, как парламент блокировал процедуру импичмента в отношении президента Джозефа Эстрады, граждане страны послали друг другу более 7 миллионов электронных писем с призывами выйти на улицы и участвовать в акциях протеста. Миллион протестующих на улицах Манилы — и Эстрада лишился президентского кресла. Во время «сетевой» революции в Испании 2004 года демонстрации, организованные при помощи электронной почты, вынудили премьер-министра Хосе Марию Аснара покинуть свой пост. Приход Барака Обамы на пост президента США совпал с активизацией использования информационных технологий при попытках организации «цветных революций»: Молдавия (2009 год); Таиланд (2010 год). Наиболее ярким примером стала «твиттерная революция» в Иране в 2009 году.

Итак, мы видим серию событий, видим, что все они готовятся по одному лекалу, видим, кто за этим стоит и куда это в принципе ведет, но мы должны сказать, что этого нет. Чего нет? Мы знаем, что еще в 2005 году в Американском Университете в Каире Кондолиза Райс, тогда госсекретарь Соединенных Штатов (это не администрация Обамы, а еще администрация Буша на своем закате!), заявила: США действовали в течение ряда лет ошибочно (имелась в виду доктрина Киссинджера), опираясь в регионе на стабильность, даже если она мешала тяжкой работе сил демократии. Но больше США такой ошибки не сделают; прежняя доктрина тем самым отменяется, а США позволят теперь работать тяжелым силам демократии везде.

Но ведь все понимают, что в Египте есть две силы: военные и исламисты («Братья-мусульмане»), что третьей силы просто нет. Я в разговоре с одним египтянином спросил: «А на кого будет опираться у вас демократия, демократические лидеры, если нет военных и „Братья-мусульмане“, как вы говорите, — это опасная сила? На кого демократия будет опираться?».

Он посмотрел на меня жалобными глазами и говорит: «Как „на кого“? На Конституцию!» Я спрашиваю о социально-политической опоре, а он ничего сказать не может, потому что всем понятно, в чью пользу развивается процесс.

На обсуждении у Шевченко («Первый канал», программа «Судите сами», 3 февраля 2011 года) человек, учившийся в Каирском Университете, говорит: «Братья-мусульмане — одна из немногих организаций, которая может пожать плоды того, что сейчас происходит».

Я отвечаю: «Вы говорите: „Мы же видим, что Братья-мусульмане воспользуются…“ Вот вы видите, что они воспользуются, а Джон Бреннан, советник Обамы, не видит, Обама не видит… Конечно же, они тоже видят, кто именно и чем воспользуется…».

Говорят, что Обама не поддержал революцию в Египте. Это наглая ложь, ее опровергают прямые заявления Обамы.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 4.

Из специального заявления президента США Барака Обамы 2 февраля 2011 года:[4].

Президент Мубарак признал в разговоре со мной, что статус-кво сохранить нельзя и необходимы перемены. Именно об этом говорит народ Египта сейчас. Я заявил президенту Мубараку, что переход власти должен быть мирным и должен начаться сейчас. Америка слышит голос молодежи Египта. Жителей этой страны ожидают трудные моменты, но я уверен, что народ Египта найдет ответы на вызовы, которые встанут перед ним.

Это смертный приговор союзнику США Мубараку. Почему? Потому что он уже не союзник. Потому что доктрина Киссинджера демонтирована. Потому что начинается строительство нового мира. И потому что те, кто вчера был союзником, сегодня являются шлаком, пылью у ног, грязью, их просто отряхивают и убирают в сторону. Мубарак умоляет Обаму: «Надо чуть-чуть подождать, я передам власть!» — «Нет, это должно начаться сейчас, мы слышим голос египетского народа!» И Обама обращается к египетским военным. Но ведь не только Обама воздействует на процесс!

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 5.

Из заявления госсекретаря США Хиллари Клинтон в интервью американскому общественному радио NPR 6 февраля 2011 года:

Сегодня стало известно, что организация «Братья-мусульмане» также решила принять участие в диалоге, проведение которого мы приветствуем. Мы будем наблюдать за развитием событий, о наших ожиданиях мы уже заявили вполне ясно. Египтяне хотят мирной передачи власти, которая может привести к свободным и справедливым выборам. Соединенные Штаты последовательно поддерживают такое развитие событий. Сам народ и лидеры различных египетских общественных объединений, в конечном счете, решат, отвечает ли это их потребностям.

«Братья-мусульмане» — это организация, созданная в 20-е годы XX века в зоне Суэцкого канала. В появлении которой огромное участие приняли англичане. Которая была взращена на идеях радикального исламизма и глобального джихада и создания единого Халифата. Которая никогда от этих идей не откажется, поэтому и является всемирной. И для которой отдельные национальные государства — это просто грех, джахилия. Это организация, которая сейчас пытается натянуть на себя маску мирности и которая, совершенно понятно, во всех регионах хочет строить только этот глобальный халифат, т. е. Большой Юг. Ее генезис, ее структура, ее ориентация всем ясны. Все понимают, что это она неумолимо движется после отбрасывания военных.

И американцы это делают. Зачем? Они такие глупые и не понимают, что они делают? Они не понимают, что они сделали, демонтировав Ирак и подогрев радикальный исламизм там?

Они создают Большой Юг.

И тут возникает вопрос: если они его создают примерно для тех целей, о которых мы говорим… если надвигающиеся события неминуемо аукнутся нам в Средней Азии… если это все так, то в чем тут новые мрачные угрозы, которыми начинен формирующийся у нас на глазах мир, подводящий черту под почти 500-летней эпохой формальной декларации модерна?

И в чем тут наша надежда? Почему именно в безнадежности этого мира для нас коренится надежда?

И как эта надежда связана с той драгоценностью, которая содержится внутри забываемого, неанализируемого, отбрасываемого советского наследия? Что там есть внутри такого, что может этот мир абсолютной безнадеги превратить для нас в мир рывка и надежды?

Вот об этом поговорим в следующий раз.

Выпуск № 4. 22 февраля 2011 года.

События развиваются так быстро, что никакие комментарии за ними не поспевают. В предыдущем выпуске передачи я доказывал: именно американцы устроили то, что происходит на наших глазах в Египте и во многих других государствах Северной Африки и Ближнего Востока. Я кричал: «Посмотрите, ну вот же данные! Неужели вы этого не видите?».

А между тем президент США Барак Обама публично сравнил события в Египте с падением Берлинской стены[5]. Нужны комментарии?

В свое время Бжезинский сказал, что русские, позволив рухнуть Берлинской стене и согласившись на объединение Германии на условиях Запада, фактически подписали Компьенский мир. Помните, что такое Компьенский мир? Это когда в конце Первой мировой войны немецких генералов привезли в Компьенский лес в железнодорожном вагоне и они там, в клетке, подписали акт о капитуляции.

Итак, теперь Обама смотрит спокойно в камеру и говорит: «Рухнула новая Берлинская стена». Она отлично рухнула, не правда ли? Абсолютный триумф демократии! Ликвидирован парламент — первый шаг к демократии. Отменена Конституция — второй шаг к демократии. Остановлена деятельность Конституционного суда — третий шаг к демократии. Вот как быстро развиваются события.

Есть такой анекдот. Двое собрались распить бутылку на улице, ищут третьего. Долго не могут найти. Наконец, идет какой-то интеллигент. Они ему предлагают:

— Не хочешь присоединиться?

— Хочу, но только как же без закуски?

— Да какая закуска!

— Давайте хотя бы стакан найдем…

— Какой стакан? Из горлышка пей!

— Нет, из горлышка я не могу.

Стали искать стакан. В одном автомате для газировки (если кто помнит, были такие) нет, в другом нет… Вдруг у них на глазах какой-то пьяный падает в лужу и мычит что-то нечленораздельное. Первый говорит второму: «Видишь, наши уже гуляют, а мы с интеллигентом все стакан ищем!».

Так вот, «наши уже гуляют». Они говорят о том, что рухнула новая Берлинская стена. Они говорят о том, что произошедшее событие ничуть не менее значимо, нежели то, после которого Советский Союз подписал «Компьенский мир», то есть полностью капитулировал…

А «мы с интеллигентом все стакан ищем»: «Докажите, что структуры, которые приходят к власти в Египте, — это злые силы, а не добрые!».

«Злые», «добрые» — это понятия относительные, и я не хочу ими оперировать. Я никогда не буду демонизировать ни одно, даже самое радикальное, движение. Люди борются за свои идеалы… Важно, за какие и как эти идеалы соотносятся с нашими.

Я всегда выступал и буду выступать против другого — против того, чтобы, едва увидев, как некто атакует твоего врага, сразу начинать радоваться и кричать: «Ура, ура! Это наш друг!» Этот некто может оказаться еще более беспощадным врагом, чем тот, кого он атакует. Он может о чем-то договориться с твоим врагом. И так далее…

Джордж Сорос сказал, что его цель — поддержать «Братьев-мусульман»[6]. Теперь по всему миру началась кампания: нам рассказывают, что «Братья-мусульмане» — организация социальной благотворительности… Это очень смешно! И, главное, это оскорбительно для самих «Братьев-мусульман». Был такой революционер Сейид Кутб, мученик данного движения. Его называли «Че Геварой», «Лениным исламизма». Это он — филантроп? А в чем состояла его филантропия? «Братья-мусульмане» убивали — и их убивали, и они мученически терпели репрессии со стороны власти. За что? За социальную филантропию?

Да, конечно, одним из элементов политической стратегии «Братьев-мусульман» является еще и социальная филантропия, создание структур, помогающих бедным, потому что в среду бедных гораздо легче проникать с помощью таких структур. Вообще, подобное тотальное проникновение есть основа философии «Братьев-мусульман». Но это вовсе не значит, что «Братья-мусульмане» являются филантропической организацией.

«Братья-мусульмане» нацелены на захват власти и установление определенного мирового порядка, что написано во всех их документах. И никто не отменил ни создания мирового Халифата, ни очищения от ересей и наслоений светскости, а также от «порочного» национализма, «порочного» умеренного исламского существования. Все это названо оскорбительным словом «джахилия», что означает кощунство, обрушение в язычество (и это, возможно, даже хуже, чем, например, христианство твоего смертельного врага).

Никто не отменил Халифата. Значит, никто не отменил принципа, по которому Халифат должен находиться на той территории, где когда-то был ислам (а, между прочим, в России эта территория достаточно обширна). И не надо выставлять «Братьев-мусульман» — движение радикальное, насыщенное политической и метафизической энергией, энергией конечных стремлений, в соответствии с которыми весь мир в итоге должен начать жить «праведно», то есть исламской жизнью, — благотворительным обществом. Это стыдно, нехорошо, неправильно.

Сегодня американцы называют «Братьев-мусульман» «хорошей» организацией! Добрые такие «Братья-мусульмане»! Перед этим они уже талибов начали делить на «добрых» и «недобрых», «хороших» и «плохих». Хорошие — это те, которые им нужны. Плохие — это те, кого надо наказать.

Пройдет время, и окажется, что в списке наказуемых будет только бен Ладен. Или бен Ладен и Завахири. Или еще два — три человека. Все остальные окажутся «хорошими». На самом деле, они будут еще более свирепыми, чем бен Ладен, еще более насыщенными все той же энергией, которая движет бен Ладена по историческому пути (или контристорическому, если точнее сказать). Но они будут названы «хорошими»… Войска уйдут из Афганистана, а волна талибов двинется в Среднюю Азию и оттуда к нам. Я иногда явственно вижу эту картину: Кавказ, как шлюз, ломается — и оттуда вся эта энергия течет на нашу территорию…

Если мы не сможем ничего противопоставить:

А) Модерну, развивающемуся сейчас на Большом Дальнем Востоке (проекту № 1),

Б) Постмодерну, развивающемуся на Большом Западе (проекту № 2),

И.

В) Контрмодерну, развивающемуся на Большом Юге, который сейчас сооружают на наших глазах (проекту № 3),

— если мы просто окажемся перед необходимостью выбрать одну из этих альтернатив, смерть России неизбежна. Потому что у России нет стратегического пути в рамках этих трех альтернатив.

Россия никогда не сможет войти в Большой Дальний Восток. В ней просто нет «человеческого ресурса» — огромного количества энергичных, жаждущих весьма скромного процветания, готовых дисциплинированно работать за малую заработную плату рабочих. Нет этой человеческой массы, которая есть там. И нет еще многого другого: нет определенных этических и даже религиозных установок, и так далее. Нам туда не войти.

Войти в Большой Запад (о чем мечтают многие, начиная с наших политических руководителей и кончая частью рядовых граждан, которые волокутся за этой утопией на протяжении последних 20 лет) тоже невозможно. Нам нет места в этом «сервисном центре». Мы не существуем в том его очаге, который занимается высокими технологиями. Мы не существуем в том его очаге, который занимается мировыми финансовыми услугами. Мы не существуем в том его очаге, который занимается сервисом. Кроме того, сам Большой Запад (во всяком случае, европейская его часть) скоро тоже будет атакован Большим Югом.

Наверное, вы обратили внимание, как один за другим трое руководителей главных европейских государств: Германии, Франции и Великобритании — заявили, что мультикультурализм — это утопия. И что если они будут дальше двигаться в рамках данной утопии, то это будет иметь плачевные последствия. Что они имели в виду? Что такое этот самый мультикультурализм? Все считают, что это такое братство народов. Отнюдь!

Братство народов всегда существует вокруг какого-то ядра, оно складывается вокруг какого-то центра, вокруг какого-то высокого смысла — исторической судьбы, гигантского исторического проекта, огромной накаленной энергии с ее жаждой Идеального. Вокруг Идеального вообще.

А мультикультурализм — это совсем другое. Это не когда вы складываете из камней собор, подчиненный великому замыслу, а когда все камни валяются отдельно. «Есть маленькая секта, и есть великая мировая религия — пусть сосуществуют на равных! Есть чужое нам начало, которое отрицает всю нашу историю и культуру, и есть наше начало — пусть сосуществуют на равных!».

Но ведь при таком подходе все теряет смысл: все мировые религии, все мировые смыслы. Это и есть постмодернистский принцип существования.

Этого постмодернизма уже испугались главы основных европейских государств, поняв, чем он чреват. А чреват он тем, что государств попросту не будет. Но граждане-то их не хотят так просто отказаться от своего государства, от своей идентичности, хотя им это кто-то и зачем-то интенсивно навязывает…

У нас наши политики сначала заявляют, что отказ от мультикультурализма это плохо, а потом говорят, что нужно построить единую нацию и вокруг нее сохранить все остальные идентичности.

Построить единую нацию и вокруг нее сохранить идентичности — это не мультикультурализм! Мультикультурализм — это когда никто единой нации не строит, когда все рассыпается на мозаику несовместимых друг с другом суррогатных культур. Потому что каждая культура, отказавшаяся от универсума, то есть от иерархии ценностей и построения самой себя в рамках какого-то здания, от миссии, от мечты, — каждая такая культура превращается в суррогат. Она остывает, становится холодной, безразличной. И тут вам что великое произведение мировой культуры, что фэнтези…

Постмодернизм отказывается от многого. Но мы-то от этого «многого» отказаться не можем и не хотим!

Мы не успеем войти в сервисность Большого Запада, войти в эти нормы жизни. Мы просто никому там не нужны.

Итак, нам нет места ни в Большом Дальнем Востоке, ни в Большом Западе.

Что же касается Большого Юга, то он устремится на нашу территорию. Наша территория должна быть ему отдана в качестве почетного приза.

Моя мать как-то рассказала мне такую историю. Она готовилась сдавать кандидатский минимум для поступления в аспирантуру, а было это сразу после войны. Солдаты только что пришли с войны, и в соседней комнате (это была коммунальная квартира) один солдат крутил роман с барышней. Они все время заводили патефон, очень громко играла музыка. А потом солдату надоело, и, когда он с патефоном уходил из квартиры, мать этой барышни кричала ему вслед: «Патефон ты должен ей оставить за ее поруганную честь!».

Так вот, смысл в том, что радикальному исламизму, который все-таки пострадал от рук своего бывшего союзника по Афганистану — Соединенных Штатов, нужны призы. Он обиделся, и, для того чтобы он снова согласился идти с США в одной упряжке, ему нужны почетные призы.

То, что первый почетный приз — это Израиль, ни у кого не вызывает сомнений. А второй почетный приз — это Россия. «Патефон ты должен ей оставить за ее поруганную честь». А что делать со страной, которая не входит ни в Большой Дальний Восток, ни в Большой Запад, в условиях, когда Большому Югу нужно продвигаться и продвигаться?

Юг хочет прийти на Север. В том числе он хочет включить в себя наши пространства, чтобы, например, быть способным атаковать Китай с севера и ограничить европейские возможности. Поэтому ввести Россию в Большой Юг, отдать ее как почетный приз «за поруганную честь» радикальному исламизму и Контрмодерну в целом очень даже лакомо…

В России уже идет контрмодерн. Мы просто не видим, как он идет. После того, что я назвал «падением», «сбросом», «отказом от первородства», начался регресс…

(Кстати, я пока только намечаю некоторые темы. Их еще придется разбирать более подробно, со специалистами: спрашивать, что такое регресс, как идет надлом, какими именно способами можно преодолевать это. Я внимательно читаю все, что по этому поводу сказано, чтобы потом эти темы — уже в другом формате передачи — разобрать медленно, последовательно, превращая анализ в нечто типа виртуального лицея или виртуального университета.).

Итак, в России уже идет контрмодерн. Россия сама становится на путь контрмодернизации — под восклицания о том, как быстро нам надо модернизироваться. Потому что элементами модерна, которые тоже надо обсуждать отдельно, являются:

— рост индустрии (а у нас идет деиндустриализация),

— рост качества образования (а у нас идет падение качества образования),

— рост великих культурных достижений.

Модерн всегда строится на великом романе. Большой роман как бы заменяет то, что раньше существовало в ядре культуры в религиозном смысле. Недаром роман называют «эпосом Нового времени». Нового времени — то есть Модерна.

Где этот большой роман? Где большая культура? Где классические формы? Идет падение: засилье «попсы», криминализация культуры, ее превращение в почти физиологический суррогат, нацеленный то ли на наслаждение, то ли на какой-то энергетический «подживляж». Мы же видим все эти процессы! Идет превращение территории в регрессиум, в зону деградации. И там, внутри этой зоны, вспухает все, что угодно. Там уже дышит архаика.

Если говорить о том, что враг сделал с Россией, то он, конечно, испробовал на ней технологии, которые повернули историческое время вспять. Помните, когда-то Георгий Димитров кричал на процессе: «Колесо истории вертится, напрасны усилия повернуть его вспять!» Сумели, сумели повернуть вспять! Когда «сломали хребет», когда «порвали цепь времен» — время повернулось вспять. И оно идет в обратную сторону…

Мы впадаем в новое средневековье, которое не является Средневековьем в высоком смысле, потому что Средневековье двигалось в восходящем историческом потоке, а мы движемся в нисходящем. Мы впадем в рабовладение, которое тоже не будет рабовладением в строгом смысле слова, потому что рабовладение античности двигалось в восходящем потоке, а нынешнее рабовладение будет двигаться в нисходящем.

Те, кто надеется, что Контрмодерн задержится на христианстве или что какое-нибудь фундаменталистское, архаизированное христианство станет альтернативой современности, очень ошибаются. Потому что регресс не знает остановки. Он идет нон-стоп. Он сметет и христианство, сломает его великие принципы так же, как он сломает великие принципы всех мировых религий… Возможно, какие-то группы ему не подчинятся. Но кто сказал, что крупнейшей неподчинившейся группой не окажется радикальная исламистская группа, которая как раз остановится на своей «классике»? И кто сказал, что сам этот радикальный исламизм является полноценным исламом, а не постмодернистско-архаическим конструктом?

Постмодернизм живет конструктами. Он создает схемы религий, верований так, как создают машины, — из кубиков, примитивно. Он игнорирует подлинность во всем. И вот это игнорирование подлинности (которая всегда исчезает вместе с первородством и при переломанном хребте) тоже является огромной угрозой для России.

Большой Запад хочет распространять архаизацию на некоторые регионы мира — например, на страны Большого Юга, где он намерен создать этот накаленный исламизм… Почему бы не распространить архаизацию и на Россию? Мы же действительно существуем в поле полноценного регресса.

Нам на форум пишут очень милые и в целом наделенные всеми способностями к благу люди, в том числе и молодые. Один из таких молодых людей — с высшим образованием, между прочим, — пишет: «А что это Кургинян все рассуждает о чечевичной похлебке и первородстве? Это что, сленг такой?» То, что было достоянием всей мировой культуры, — это уже «сленг»…

Вы чувствуете, куда мы идем? Понимаете, что такое деиндустриализация, декультурация, десоциализация? Рвутся общественные связи. Если бы эти общественные связи существовали, то давно бы сформировались ядра политических и общественных движений, которые бы бросили вызов доминированию регресса. Но они не формируются, потому что регресс разрывает их на части. А когда я говорю о том, что эта ситуация адресует к термину «спасение» — к формированию особых катакомбных форм существования, — то слышу в ответ: «Да какие там катакомбы! Вот мы сейчас встанем, устроим флэш-моб или что-нибудь в этом духе, и все злые силы падут. И мы вернемся туда, куда хотим». Но это же опять регрессивная иллюзия! Ничего подобного не произойдет.

Мы с вами должны обсуждать одновременно очень сложные и очень простые вещи. Хотите, я совсем по-простому расскажу, как именно американцы организуют все эти «твиттерные революции»? Все происходит очень просто.

Есть пирамида. Авторитарная пирамида, которая все-таки пробует осуществлять модернизацию. Все что угодно плохое можно говорить про Мубарака. Но даже в 2008 году, в период наибольшего падения экономики, у Мубарака были 4–5% роста! Говорят, что там бедняки восстали… Вы знаете, сколько стоит большая лепешка хлеба в Египте? Она стоит раз в пять дешевле, чем в Москве, а то и в десять.

Восстали совсем другие слои населения — по определенной отмашке. Это не значит, что режим Мубарака не совершал преступлений или не был коррумпирован. Но именно тогда, когда режим начинает мешать, ему — после долгих лет полного одобрения — выносится смертный приговор. Вердикт выносят не потому, что в Египте вырос уровень коррупции и т. п., а потому, что что-то перестает удовлетворять. Или нужно что-то, с чем авторитарные режимы несовместимы. В глубоком философском плане режимы авторитарного типа «плохи» тем, что они обеспечивают развитие. А это развитие уже не нужно!

Авторитарные режимы всегда верили в модернизацию, они поверили западным словам о том, что нужно идти этим путем. Почему кемалисты отказались от Османской империи? Потому что им наобещали, что они станут настоящей, полноценной европейской страной. Когда через много лет они сказали: «Мы светское модернизированное государство, возьмите нас в Европу», — им ответили: «Пошли вон отсюда!» И вот тогда началась исламистская реакция.

Конечно, среди авторитарных режимов — полусветских, мягко-исламских и так далее — бывают и такие, которые не развивают свои страны. Но чаще всего они их развивают. А параллельно этому рождается коррупция, всякие там приближенные семьи, что, конечно, омерзительно и что, конечно, порождает, в том числе, и преступления. Никто не говорит, что народ не имеет базы для органической — без всяких американцев — ненависти к своим режимам. Но дело-то не в этом, а в «пирамиде режима».

У режима есть элемент № 1 — правящая верхушка.

Есть элемент № 2 — военно-репрессивный аппарат.

Есть элемент № 3 — проамериканская, относительно благоденствующая часть общества (не хочу называть ее «средним классом»).

И, наконец, есть элемент № 4 — народные массы.

В народные массы внедряется некое контрмодернистское движение, например «Братья-мусульмане». За счет диалога с этим движением берется под контроль элемент № 4.

Элемент № 3 берется под контроль через этот самый «твиттер» и, вообще, потребительские ценности и глобализацию. Представители этой части общества ездят по миру. Вы были в Египте накануне событий или незадолго до них? Рестораны полны людей, у всех компьютеры с «фейсбуком». Каир гудел от потребительских восторгов. Именно эта часть потом вышла на улицы. Этой части можно через «фейсбук», «твиттер» и пр. выдавать сигналы и планы, как должно действовать. Там уже есть и вполне проамериканские либеральные организации.

Итак, под контроль взяты либеральный элемент № 3 и контрмодернистский элемент № 4.

Дальше главный вопрос — как сломать военных (элемент № 2)? Если их не сломать, ничего сделать нельзя.

Как их ломают? Через «счетократию». Значительная часть ближневосточных и североафриканских авторитарных режимов позволяла военным создавать крупные состояния, превращаться в класс богатых. Военные, поскольку они же все-таки бюрократия, вывозят деньги за рубеж. Как только они вывезли деньги за рубеж, самое дорогое у них (как и у чиновников) — это их счета. И эти счета, которые находятся в основном на Западе, становятся рычагом воздействия на репрессивный аппарат.

Американцы фактически владеют «выключателем» репрессивного аппарата. Военный аппарат поэлементно «прощупывают» на наличие счетов, а затем начинаются индивидуальные проработки: «Дорогой мой, у тебя же есть счета, мы же можем их арестовать! А вот если ты будешь делать так, как мы хотим…» (В таких случаях разговаривают почти как в фильмах про террористов: «Делай, как я говорю, и все будет хорошо».) И репрессивный аппарат отключается!

Надеюсь, понятно, что я не только о Египте говорю. «Этот колокол звонит по тебе».

Когда военный элемент отключают, это служит сигналом, прежде всего, для либерального элемента, а также отчасти и для фундаменталистского: «Можно, ребята! Можно». Ужасно интересно смотреть, как меняются у «ребят» лица, как возникает новое выражение, как откуда-то изнутри начинает рваться энергия, как они отваживаются на хамские выражения в адрес власти и так далее. И все это потому, что им сказали: «Можно! Репрессивный аппарат парализован!» Больше всего они боятся, что их обманут и что это не так.

Итак, репрессивный аппарат парализуется. Небольшая, но достаточно бойкая и энергичная либеральная тусовка приходит в движение. А затем «Братья-мусульмане» (или любая другая фундаменталистская организация) подтягивают массы. Все это, выплеснувшееся на улицу, сметает верхушку и устанавливает новый формат, который и нужен.

Повторяю, ключевой вопрос здесь — как выключить репрессивный аппарат? Пока его не выключили, либералы на улицу выйти не успеют, как их придавят. А вот если его выключат, то вдруг обнаружится, что у одной части военных страсть по либерализму, а у другой — по фундаментализму, и они не могут идти против своего народа. Натурально, не могут! Десятилетиями шли, давили, вешали, расстреливали, а теперь не могут. Как пелось у Высоцкого, «а потом кончил пить, потому что устал».

Сами по себе либералы во всех этих странах: в Египте, в Ираке, где угодно — даже на штыках американских войск сделать ничего не могут: их мало, они слабы, они презираемы большинством собственного населения. Поэтому рано или поздно эта тонкая пленка отпадает. И тогда оказывается, что к власти приходят те, кому намерен оказывать содействие господин Сорос: «Мои фонды готовы помочь, чем могут».

Что же за бескорыстие такое? Почему все средства господина Сороса должны быть привлечены для помощи силе, которая считает своей миссией построение Халифата и истребление западной «неверности»?

А потому что нужен Контрмодерн. Потому что его начинают строить.

Есть еще одна, более банальная причина, и, обсуждая ее, мне приходится переходить на тот язык, говорить на котором труднее всего.

Чем хороши доказательства? Тем, что можно назвать источник. Вот это сказала такая-то газета, вот это — такая-то, а это — такая-то. Но если мы будем обсуждать только то, что сказали газеты, то мы, конечно, поймем много, но недостаточно.

К счастью или несчастью (ибо, как говорится, «многие знания умножают скорбь»), у меня есть другие источники. Это респонденты, которые знают о том, что происходило в том же Египте, больше, чем публичные источники. И говорят о том, о чем публичные источники не говорят. Как я должен этим делиться? Я же не могу ничего при этом доказать. Могу только сказать, что это говорят люди, которым я верю, которые проявили надежность на протяжении достаточно долгого времени…

Эти респонденты не питают никакой любви к Мубараку и не питают ненависти к «Братьям-мусульманам». Они просто холодно и спокойно говорят о том, сколько именно было уничтожено людей в ходе египетских событий сначала снайперами, а потом животными с гордым английским названием «crocodile», по-русски «крокодил», которым людей просто бросали на съедение. Они называют огромную цифру.

Но их впечатляет даже не то, сколько людей убили снайперы и скушали крокодилы. Их впечатляет другое — что крокодилы кушали, а снайперы уничтожали именно ту часть египетской элиты, которая начала снюхиваться с китайцами.

У Большого Юга, помимо прочих функций, есть одна очень важная. Большой Юг связан с Большим Западом не только управлением, но и деньгами. Деньги с Большого Юга должны идти на Большой Запад. Они должны поступать на западные счета. Но Большой Юг — всякие там шейхи, обогатившаяся бюрократия и так далее — становится грамотным. Он понимает, что американцы печатают бумажки. И что эти бумажки, если отправить их на Запад, не принесут настоящего дохода, поскольку не имеют за собой будущего.

И тогда Большой Юг тихонько начинает переводить деньги на Большой Дальний Восток. Возникает нитка связи, которая категорически не нужна Большому Западу. Категорически! Потому что ничего нет опаснее, чем связь Большого Юга с Большим Дальним Востоком (денежная и, тем более, любая другая).

Поднимается буча. Вырезаются конкретно те, кто выстраивает ненужную связь. Ведь речь идет о триллионах долларов. Если деньги Большого Юга не пойдут на Большой Запад, то произойдет очередной глобальный кризис с далеко идущими последствиями… Деньги загоняют в нужную сторону. На этой точке все останавливается.

Когда-то я ставил в театре спектакль по рассказам Шукшина. Там одна из героинь говорила про своего соседа: «Там у него болит, тут болит… А денежки-то на книжечку…».

Так вот, сначала раскрывают, что у египетского общества «там болит, тут болит». А потом «денежки» переводятся на нужную «книжечку». Египетское общество начинает платить гораздо больше за то, чтобы счета находились в нужной точке. Его заставляют брать «фуфло» по той цене, которую ему указывают, и при этом вести себя мирно.

Как сочетаются в этой модели потоки финансов и потоки смыслов?

Одни преследуют гигантские финансовые интересы.

Другие преследуют интересы переустройства всего мира.

Конечно, переустройство всего мира намного важнее. Но в мире правит сочетание финансовых интересов и интересов миропроектных. И игнорировать наличие финансовых интересов было бы, по меньшей мере, наивно.

Итак, мы обсудили ряд простых вопросов:

— вот эти вот «денежки на книжечку»;

— информацию наших друзей из Египта;

— то, каким образом парализуются силы в авторитарных модернах и как именно после этого начинается процесс управляемых революций, который устанавливает нужный формат в нужных частях мира.

В 70-е годы XX столетия говорилось, что у иранцев замечательный проамериканский режим («Такой замечательный шах Ирана!»). А потом к власти пришли антиамериканские силы Хомейни. Но кто «делал» Хомейни? Где жил Хомейни? Кто давал Хомейни трибуну? Кто воспитывал сторонников Хомейни в духе определенных технологий? Кто парализовал всех иранских военных?

Я часто встречаюсь на международных конференциях с израильским генералом, который в свое время прибыл в Иран, чтобы развертывать инфраструктуру под военный переворот: военные должны были остановить хомейнизм и помочь шаху Ирана. Вслед за ним в Иран приехал высокостатусный американец, но не тот, которого все ждали и который говорил, что иранские военные должны давить негодяев-хомейнистов, а другой. И этот другой сказал, что надо дать работать силам революции и демократии. То есть приехал не представитель республиканцев, а представитель демократов. После чего военные собрались в один день и сбежали.

У израильского генерала, о котором я рассказываю, была идея собирать в разных частях мира и привозить в свою страну всех упомянутых в Библии животных, которые когда-то жили в «стране обетованной». Он и в Иране успел приобрести таких животных. Так вот, он вместе с этими животными трясся на машинах и не понимал, убьют его или не убьют. Он человек абсолютно конкретный, десантник. Доктор наук, но человек простой. Он выдумать это не может.

Да это уже и написано: и Жискар д`Эстеном, и Мишелем Понятовским, который по поручению Жискар д`Эстена ездил в Иран, и самим шахом, и массой других людей, — что американцы сдали шаха так же, как они сейчас сдали Мубарака. И это всегда делается под некий проект.

Тогда был другой проект. Иран радикализовался в 1978 году. Афганистан должен был взорваться исламизмом в 1979 году. А Зия-уль-Хак исламизировал Пакистан. Представьте себе, что пламя этих огромных радикально-исламских очагов было бы одновременно запущено по всему южному подбрюшью СССР, а Советский Союз не разорвал эту огненную цепь? И вспомните, что всего через год с небольшим начала активно действовать польская «Солидарность»! Было ли бы тогда лучше или хуже? Думайте сами.

Процесс очень большой, и он набирает обороты. Но надо все-таки поговорить о том, какое это значение имеет для России. И здесь мы переходим к вещам, может быть, еще более сложным, но абсолютно необходимым.

Если нынешний Модерн (уже не мировое движение, а обособившаяся, окуклившаяся и потому приобретшая совершенно другие качества его часть) является проектом № 1 (Большой Дальний Восток),

Если Постмодерн является проектом № 2 (Большой Запад),

Если Контрмодерн является проектом № 3 (Большой Юг),

То что может сделать Россия, если она не вписывается в эти три проекта?

Выдвинуть четвертый!

Нам надо поговорить сначала в России, а потом в мире о том, что если не будет четвертого проекта, опирающегося на историческую почву, то миру кранты, нам — в первую очередь. Вопрос в том, возможен ли в мире четвертый проект? Чем он является? И почему русские могут предложить что-то свое в рамках четвертого проекта? Выдумать что-то могут все, но ведь если всмотреться в советское наследство:

А) как в факты,

Б) как в смыслы,

В) как в нечто, не понятое до конца,

Г) как в нечто недостроенное, –

Если соединить эти а), б), в) и г) в единство, то выяснится, что внутри этого комплекса содержится некое ядро. И это ядро свидетельствует, что во время советской власти русские — и все народы, объединившиеся вокруг России, — осуществляли не сталинскую модернизацию, а альтернативный проект развития. В котором были, может быть, избытки классической модернизации, но было и нечто, что к ней явным образом не сводилось. Что же это, прежде всего?

Классическая модернизация, как я уже говорил, связана не только с тем, чтобы брать человеческий материал из традиционного общества и приводить его на заводы, в индустриальное общество (это делали и мы). Она связана с тем, чтобы это традиционное общество разрушать. И то, что она создает в пределах нового индустриального уклада, она создает на основе этой разрушенности, атомизации и создания новых матриц, свойственных современному обществу (законопослушание, формирование национальных констант, построение единых политических рамок в рамках «войны всех против всех» и так далее).

А вот этого русские (и советские народы в целом) не делали! Они осуществляли форсированное, мощнейшее развитие без разрушения традиционного общества и даже с его укреплением. Что бы мы ни говорили о колхозе, это укрепление традиционного общества.

Могут сказать: «Его укрепляли, чтобы оттуда выдергивать человеческий ресурс для проведения индустриализации» (колхозники становились «дровами» для «топки» современного уклада). Нет. Потому что и современный уклад долгое время представлял собой уже нечто коллективистское. Как я уже говорил, советское предприятие было предприятием общинного типа — со своей социальной средой, со своими профилакториями, санаториями и прочим. И советский дворик, где играл граммофон, был частью того же самого индустриального коллективизма.

То есть русские не только создали и сохранили аграрный коллективизм в новых формах колхозов (обо всех недостатках которых можно говорить сколько угодно, но ведь у них были и серьезные преимущества, а вот об этом говорить не любят). Они же еще создали новый индустриальный коллективизм. А затем и новый постиндустриальный коллективизм стали создавать понемножку.

И процесс классической модернизации носил по отношению к русскому, советскому обществу характер скорее эрозии. Наверное, Петр проводил классическую успешную модернизацию, раннюю. Наверное, Столыпин проводил полуклассическую неуспешную модернизацию, позднюю. Но Сталин, Ленин до тех пор, пока еще был идеологический нагрев, явно шли не в сторону классической модернизации (на которую, что греха таить, они заглядывались). Весь русский процесс, вся русская история, вся необходимость сделать что-то мобилизованно вели их в другую сторону. И сейчас надо ответить — в какую?

Чем был русский прорыв? Вот это знаменитое «русское чудо» — кроме цифр, чем оно было еще? Что оно значит с социальной, философской и иных точек зрения? А если это любовь (был такой сентиментальный советский фильм «А если это любовь»)? А если там, внутри вот этих четырех уровней: фактов, смыслов, недообнаруженного и отброшенного (подробнее я буду говорить об этом в следующих передачах) — находилась в зачатке тайна другого способа развития — развития без сокрушения коллективизма?

Поскольку энергия способа развития за счет разрушения коллективизма у же исчерпана, а постиндустриальное общество, являясь в каком-то смысле повтором доиндустриального, вообще требует неких новых форм коллективизма, может оказаться, что русские-то знают, как развиваться без сокрушения коллективизма. Как развиваться альтернативным Модерну путем.

А если они это знают, а Модерну наступает естественный кирдык… Ведь если он наступает на Западе, то на Востоке будет все то же самое. Ну, доразовьются они до prosperity (процветания) некоего суррогатно-западного уровня, а машинка-то остановится! Если вообще впереди только остановка и регресс через архаизацию, то единственный шанс человечества сохранить развитие — а значит, свое бытие в XXI веке — связан с русским советским наследством, совершенно по-новому понятым.

Тогда вопрос заключается в том, должны ли мы гордиться делами своих отцов и дедов? Конечно, должны.

Сейчас стала самой модной тема: «Ну, что все Кургинян о прошлом да о прошлом! Нас интересует будущее!».

Но при поломанном прошлом невозможно двигаться в будущее. Бывают, конечно, прыжки в утопию. Но даже близко не видно, в какую утопию собираются прыгать. К тому же в утопию прыгают, все-таки оттолкнувшись от чего-то. Не утопия нужна. Нужно найти внутри гипертекста под названием «Факты, смыслы, недообнаруженное и отброшенное» послание. То послание, которое адресовано мировому будущему.

Я много езжу по миру и наблюдаю некую сложную амальгаму чувств, которую вызывает у мира Россия. Основополагающее чувство — презрение. Презрение к стране, отбросившей свое прошлое, к стране, двигающейся в коррупционизм, бандитизм. Это презрение имеет одни оттенки в Индии или Китае, другие оттенки в Европе и Соединенных Штатах, третьи оттенки в исламском мире… Но внутри этой сложной амальгамы чувств, среди которых доминирует презрение, есть одновременно какое-то затаенное ожидание: а вдруг? «А вдруг русские дурят-дурят, а потом возьмут, да и вынут из кармана что-нибудь такое, что для всего мира окажется абсолютно новым и одновременно узнаваемым? И что если это новое и одновременно узнаваемое спасет мир? Русские, конечно, опять набедокурят, огромной ценой проторят опять какую-нибудь дорогу. Но мы за ними по этой дороге пойдем и, глядишь, куда-нибудь да и доползем. Может быть, исторический процесс и продлится. А как без него? Может быть, развитие и продлится. А что делать, если формы модернистского развития исчерпаны?».

Но что мы можем сказать об этом послании, об этой тайне, содержащейся внутри нашей истории, кроме того, что мы, развиваясь, сохраняли коллективизм? «Смотрите: вот здесь коллективизм… вот здесь опять коллективизм, уже индустриальный…» А был ли коллективизм где-нибудь еще? Да, японцы создают компании и корпорации, используя в том числе наш, советский, коллективистский опыт. Но русские-то создали ведь нечто гораздо более интересное! И в системах образования было нечто абсолютно новое.

Однако эти виды новизны, связанные с социальным творчеством, не исчерпывают всей творческой новизны, находящейся внутри советской обветшалости, советских ошибок, советских несуразностей — и советского героизма. Там, внутри всего этого, находится нечто еще более важное. И это важное необходимо обсудить прежде всего. Потому что если уж играть, то по-крупному, потому что иначе русские играть не могут…

Что больше всего проклиналось из «идиотизмов» советской эпохи? Идея «нового человека». «О, они не понимают, что человеческая природа есть константа, что человеческая природа есть данность, что человека нельзя менять, преступно менять. А они хотят человека изменить! Почему? Потому что у них абсурдный порядок и им для этого абсурдного порядка нужен абсурдный человек. Они с нормальным человеком не могут ничего поделать. Они не знают, что с ним делать, и выдумывают нового».

Открываю книгу «Иметь или быть» Эриха Фромма, одного из величайших философов и психоаналитиков XX века, смотрю на первые цитаты: «Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь»[7].

Кто сказал эти великие строки? Карл Маркс.

А вот другой автор: «Действовать — значит быть». А это кто? Лао-Цзы.

В том, что было сделано в Советском Союзе в связи с созданием нового человека, есть что-то безумно важное. Эрих Фромм фактически пишет о том, что мы потеряли, о наших ошибках, не анализируя которые мы не достигнем ничего.

Социализм и коммунизм очень скоро превратились из движения, целью которого было построение нового общества и формирование нового человека, в движение, идеалом которого стал буржуазный образ жизни для всех, а всеобщим эталоном мужчин и женщин будущего сделался буржуа.

«Предполагалось, что богатство и комфорт в итоге принесут всем безграничное счастье. Триединство неограниченного производства, абсолютной свободы и безбрежного счастья составило ядро новой религии (модерна. — С.К.)…Нет ничего удивительного в том, что эта новая религия дала ее приверженцам жизненную силу…».

Но вскоре выяснилось, что бесконечное потакание своим потребностям, набирание очков удовольствия просто ничего не дает. Что это все чревато гигантским крушением. Эрих Фромм называет это крушением эпохи Больших Надежд. Крушением надежд модерна. Тех самых надежд, которые мы сейчас хотим снова возбудить в людях.

«Приехав в Осло для присуждения Нобелевской премии мира за 1952 год, Альберт Швейцер призвал мир „отважиться взглянуть в лицо сложившемуся положению… Человек превратился в сверхчеловека… Но сверхчеловек, наделенный сверхчеловеческой силой, еще не поднялся до уровня сверхчеловеческого разума. Чем больше растет его мощь, тем беднее он становится… Наша совесть должна пробудиться от сознания того, что чем больше мы превращаемся в сверхлюдей, тем бесчеловечнее мы становимся“».

О чем здесь идет речь?

О том, пишет Фромм, что целью жизни по новому мифу (который сейчас особенно активно насаждается у нас, но который становится мифом постмодерна или мифом отказа от этики модерна) «является счастье, то есть максимальное наслаждение, определяемое как удовлетворение любого желания или субъективной потребности личности» (Фромм называет это радикальным гедонизмом). И что «эгоизм, себялюбие и алчность, которые с необходимостью порождает данная система, чтобы нормально функционировать, ведут к гармонии и миру».

Фромм недоумевает: до определенного времени, пишет он, когда внутри модерна возникла уже червоточина постмодерна, это было абсолютным абсурдом. «Хорошо известно, что в истории человечества богатые следовали в своей жизни принципам радикального гедонизма. Обладатели неограниченных средств — аристократы Древнего Рима, крупных итальянских городов эпохи Возрождения и даже Англии и Франции XVIII и XIX веков — пытались найти смысл жизни в безграничном наслаждении. Но, хотя максимальное наслаждение в смысле радикального гедонизма и было целью жизни определенных групп людей в определенное время, оно никогда — за единственным до XVII века исключением — не выдвигалось в качестве теории благоденствия никем из великих Учителей жизни в Древнем Китае, Индии, на Ближнем Востоке и в Европе».

Никогда и никем до XVII века.

«Единственным исключением, — пишет Фромм, — был греческий философ, ученик Сократа Аристипп (первая половина IV века до нашей эры), который учил, что целью жизни являются телесные наслаждения и что счастье — это общая сумма испытанных удовольствий». Но Аристипп был единственным. Даже Эпикур называл высшей целью «„чистое“ наслаждение, а оно означает „отсутствие страдания“ (aponia) и состояние безмятежности духа (ataraxia). Согласно Эпикуру, наслаждение как удовлетворение желания не может быть целью жизни, ибо за таким наслаждением неизбежно следует его противоположность».

Значит, уже Эпикур говорил, что просто «срывать цветы удовольствия» невозможно.

Никто из великих Учителей прошлого никогда не утверждал нигде (включая Европу), говорит Фромм, что «фактическое существование желания создает некую этическую норму». Что, если тебе чего-то хочется, ты и должен это делать, и это хорошо, если ты будешь делать то, что тебе хочется. Никто, никогда, пишет он, до определенного момента не говорил ничего подобного. Все обсуждали различия «между чисто субъективно ощущаемыми потребностями и объективными, действительными потребностями». Между тем, что пагубно, деградационно влияет на человека, и тем, что его возвышает.

«Впервые после Аристиппа, — пишет Фромм, — теория о том, что целью жизни является осуществление всех желаний человека, получила отчетливое выражение у философов в XVII и XVIII веках. Подобная концепция могла легко возникнуть во времена, когда слово „польза“ перестало обозначать „польза для души“ (как в Библии и позднее у Спинозы), а приобрело значение „материальной, денежной выгоды“ в период, когда буржуазия сбросила не только свои политические оковы, но и все цепи любви и солидарности и прониклась верой, что существование только для самого себя означает не что иное, как быть самим собой».

Уже для Гоббса «счастье — это непрерывное движение от одного страстного желания… к другому»… Ламетри «даже рекомендует наркотики, так как они по крайней мере создают иллюзию счастья».

А де Сад — первый, кто встал на путь постмодерна окончательно, — заявляет, что «удовлетворение жестоких импульсов является законным именно потому, что они существуют и настойчиво требуют удовлетворения».

Легитимация чего бы то ни было просто самим фактом существования этого чего бы то ни было стала возможной тогда, когда модерн начал заболевать.

Модерн сам по себе означает соединение разума и веры, понимание того, что разум и вера могут существовать вместе. Отсюда модернистский ислам, модернистское христианство и так далее. Но там, где модерн начал заболевать, возникает трансформация. Стремление к неограниченным наслаждениям «вступает в противоречие с идеалом дисциплинированного труда, аналогично противоречию между принятием этики одержимости работой и идеалом полного безделья…», — говорит Фромм. Человек превращается в сломанную машинку. Он, с одной стороны, вертится в стремлении к безграничному удовлетворению импульсов, набиранию очков («однова живем, впереди смерть, надо набрать как можно больше очков»). А с другой стороны, он оказывается парализованным, потому что нет мотора окончательно дисциплинированного труда.

Почему Большой Дальний Восток все еще существует? Потому что есть протестантская этика, есть буддистские модели. Потому что есть то, что на какое-то время сохраняет дисциплинированный труд. Ведь он же разрушается изнутри этим принципом очков, удовольствий…

«Капитализм XX века зиждется как на максимальном потреблении производимых товаров и предлагаемых услуг, так и на доведенном до автоматизма коллективном труде».

С одной стороны, вы должны как можно больше потреблять, с другой, — как можно больше трудиться. Но вы же не можете делать одновременно и то, и другое! Значит, внутри вас возникает классический разрыв между одним и другим. «Мы представляем собой общество заведомо несчастных людей: одиноких, снедаемых тревогой и унынием…ощущающих свою зависимость» и так далее.

До этой эпохи, пишет Фромм, «экономическое поведение определялось этическими принципами». Но затем «экономическое поведение отделилось от этики и человеческих ценностей». И вдруг оказалось, что «благо для человека» подменено «благом для системы». Уже при капитализме оказалось, что благо системы и есть главное.

«Что вы нам рассказываете о том, что есть благо для человека! Бессмысленно об этом говорить. Система мощнее человека, она движется сама по себе!».

Так в чем же тут гуманизм? При чем же тут человек вообще? Как он будет существовать, если система его непрерывно истребляет?

А дальше было сказано, что «благо системы» есть также «благо для всех людей». Помните: «Что хорошо для Форда, то хорошо для Америки»… «Что хорошо для „Дженерал Электрик“, то хорошо для людей…» И так далее.

«Это логическое построение подкреплялось дополнительной конструкцией: те самые качества, которых требовала система от человека, — эгоизм, себялюбие и алчность — являются якобы врожденными; следовательно, они порождены не только системой, но и человеческой природой. Общества, в которых не было эгоизма, себялюбия и алчности, считались „примитивными“, а члены этих обществ — „по-детски наивными“», — пишет Фромм.

Люди не способны были понять, что эти качества определяются не природой, а социальной ситуацией, в которую они погружены.

Из этого вытекают очень страшные вещи. Человек превращается в машину «имений». В конечном итоге, он все хочет сделать своею собственностью. Все, включая самого себя. Мир оказывается поделен между категориями «быть» и «иметь». Посередине в постмодернизме возникает еще третья категория — «казаться». «И нам уже важней казаться, и нам уже неважно быть»… Исчезает понятие «быть», равносильное понятию «счастье».

Вопрос ведь не в том, что люди должны иметь вещи, что вещи могут приносить им удовольствие или что вещи могут их обслуживать.

Вопрос в том, можно ли продать нечто фундаментальное за деньги и получить компенсацию. Если женщина отказывается от любви, выходит за нелюбимого человека и получает взамен большой достаток, то ей все время нужно «машиной потребления» подтверждать то, что она сделала правильный выбор. А когда потребление не может быть раскручено — возникает голод.

Почему возникает потребительское безумие? Потому что исчезает категория «быть». Потому что человека пытаются представить не как процесс, а как константу. Что значит «человек является данностью»? Что значит «есть природа»? Какая природа? Природа зверя? Но человек есть тонкая пленка над этой природой.

Вопрос о «новом человеке», содержащийся не в социализме даже, а именно в коммунизме и неразрывно связанный с новым гуманизмом и историей как сверхценностью, может оказаться тем огромным благом, которое устремлено в X XI век. Не только новые формы коллективизма при развитии, сочетание коллективизма с развитием, но и идея действительно нового человека, сохранение нового гуманизма (ибо новый человек без нового гуманизма и истории — это очень страшная штука, это сверхчеловек Ницше)… Всё это, находящееся в сердцевине того, что называлось коммунизмом, может оказаться безумно важным.

Не случайно 10% бундестага заявили, что они будут восстанавливать не только социализм, но и коммунизм. Просто все поняли, что если человек не станет новым, то ему просто не дадут остаться старым. Он будет сметен с земли, как мусор.

И вот тут есть место русскому слову, которое уже содержится в русском наследстве, в советском наследстве. Если бы сейчас реально был выдвинут новый проект — принципиально новый, опирающийся на такие фундаментальные камни, как:

— индустриальный и постиндустриальный коллективизм в соединении с коллективизмом аграрным,

— «новый человек»,

— «новый гуманизм»,

— «история как сверхценность» и как несколько других камней…

Если бы на этих камнях русские построили новое здание, опираясь на свое великое наследство, опираясь на гигантский гипертекст, который они уже создали и который нужно переосмыслить… Если бы они все это сделали, то возник бы Четвертый проект.

Возникни он — и мир уже не двигался бы в разорванном состоянии между Большим Дальним Востоком, Большим Западом, Большим Югом и Большим Севером, который должен стать частью Большого Юга. Мир бы стал другим, он приобрел бы другую опору, другую динамику, как он имел опору и динамику при существовании СССР и коммунизма, пусть даже очень несовершенного. Эрих Фромм назвал этот несовершенный коммунизм «гуляш-коммунизмом». Именно обуржуазивание коммунизма — исток того, почему потом возникло постсоветское безумие. И мы должны четко понимать, что этот исток существует, и анализировать его.

Вот если бы Четвертый проект возник сейчас, во втором— третьем десятилетии XXI века, то, возможно, XXI век не стал бы веком конца человечества. Поэтому ставки огромны.

Создание и реализация Четвертого проекта дают нам шанс выжить, принести миру новое слово и сломать те тенденции, которые нас уничтожают, которые не дают нам места в мире — мире, формируемом сейчас американцами. Сколько бы мы ни искали места в этом мире, де-факто окажется, что нам места нет. Но если мы сформируем другой мир, то у нас будет в нем место. И не только у нас, но и у всего человечества. И не к катастрофе третьей мировой войны и конца истории мир будет идти, а двинется дальше по колее истории. Мир вернется на эту колею весь, целиком. И мы опять окажемся не в арьергарде, а в авангарде.

Вот о чем сегодня важно думать. Потому что без постановки таких максимальных задач вся эта «минимизация» ничего не говорит русской душе. И она предпочитает умереть или заснуть, чем тешить себя малыми удовольствиями жалких суррогатов, которые ей предоставляет существующая картина мира. А особенно та картина мира, которая, как она чувствует, с ее жизнью не совместима вообще.

Вот в чем цена проблемы исследования нашего наследства и открытия в нем тайного послания для будущего.

Выпуск № 5. 1 марта 2011 года.

Если мы ведем серьезный политический разговор (а я надеюсь, что мы ведем серьезный политический разговор и даже разговор стратегический, концептуальный), то необходимо обсуждать две темы: наличествующее и альтернативы наличествующем.

В каком ключе обычно происходит подобный разговор?

«Вот наличествующее, оно скверно, оно мне не нравится. А у меня есть мечта, идеал — альтернатива. Как мне одно заменить на другое?».

Для меня такой разговор абсолютно бессмыслен и аморален. Потому что дело не в том, скверно наличествующее или не скверно. И не в том, насколько мне нравится альтернатива. Дело в том, что наличествующее нежизнеспособно. И тогда надо спросить себя: почему?

СИСТЕМА (элемент № 1) должна опереться на ПОЛИТИЧЕСКИЙ КЛАСС (элемент № 2).

Но нынешний ПОЛИТИЧЕСКИЙ КЛАСС несовместим с жизнью России. Ему не нужна Россия. Он не отвечает задачам, которые стоят перед Россией. Он Россию может воспринимать только как паразит, который хочет дожрать ее до конца и бежать вон.

А СИСТЕМА может жить как социально-политический организм только до тех пор, пока Россия существует как государство. И она, система эта, особенно в ее верхнем эшелоне, понимает, что когда она рухнет вместе с Россией, то будет наказана не только внутренними силами страны, но и внешними.

Значит, у системы и политического класса есть не только симбиоз («мы с тобой одной крови — ты и я»), но и противоречия. Как подобные противоречия разрешаются в истории?

Первый вариант. Политический класс делится на две части: компрадоров и националов, автохтонов и аллохтонов. И эти две части начинают воевать друг с другом. Наконец, жизнеспособная часть — та часть, которая является национальной, которой Россия нужна, — побеждает. Система опирается на нее и при этом чуть-чуть трансформируется.

Второй вариант. Система ищет новые базы опоры. Должна найтись сила, на которую система сможет опереться. Это очень редко реализовывалось в истории. Не знаю, имеет ли тут смысл разговор про 1937 год или нет, и осуществлял ли Сталин смену опоры. Знаю, что Петр I осуществлял смену опоры. Это уникальный случай в истории, когда гений сам себе создал опорную базу. Но он занимался этим долго. На то, чтобы созданные Петром потешные полки стали гвардией, как мы знаем, ушло довольно много времени. И не на одну только гвардию он опирался в своих решениях.

Итак, существуют ли сегодня какие-нибудь группы как живые, энергичные социальные организмы, на которые система могла бы опереться? Отвечаю. С моей точки зрения, их нет.

Задача не в том, чтобы ответить на вопрос, «как спасать Россию», разбирая отношения между системой и существующим политическим классом, или разбирая отношения между системой и какими-то другими классами, или даже имея в виду, что эти другие классы будут не строить отношения с системой, а сметать ее. Все эти варианты возможны.

Но нет элемента № 3 — НОВОЙ ОПОРНОЙ ГРУППЫ, НОВОГО ОПОРНОГО КЛАССА как реальной сущности, как реального социального организма. Его нет, и сегодня трудно даже представить, что это такое. И вся программа «Суть времени» посвящена тому, чтобы обсудить, что же такое этот элемент № 3? Почему его нет? Можно ли его создать? И за счет чего?

Вы спрашиваете «что делать?» так, как будто есть живой, полноценный элемент № 3, действия которого (в виде надстроек над ним — политических партий и так далее) должны либо построить с системой новые отношения, либо трансформировать ее, либо разрушить. А мы вам говорим: нет этого элемента № 3! Откройте глаза!

Вы скажете: «Откроем глаза — и выяснится, что все безысходно и надо то ли просто бежать, то ли прятать голову в песок».

Нет, надо строить элемент № 3! Надо создавать, собирать этот аттрактор, эти катакомбы, эти социальные организмы — живые и достаточно мощные.

Как их собирать? Кто собирает такие социальные организмы?

Их собирает дух. Их собирает смысл. Значит, этот смысл и надо обсуждать.

Итак, мы видим следующие процессы.

Система пытается опереться на существующий политический класс и… проваливается, потому что опереться на него нельзя. Она проваливается, начинает загнивать. Загнивание политических систем происходит именно тогда, когда они опираются на классы и сущности, которые не отвечают тем задачам, которые должны решать системы. Это классическая ситуация загнивания.

Система загнивает все больше. Постепенно у нее возникают патологические свойства, присущие всем загнивающим системам, которые не могут нащупать точку опоры. Им не на что опереться, и они опираются сначала на самое себя, потом на части себя, потом на подчасти и так далее. В итоге государь император опирается с трудом на руку супруги, а супруга на руку государя императора. И все кончается.

Эта коллизия неумолима. И мы понимаем, что самый простой способ ее решения (ибо мы боимся, что вместе с системой завалятся и государство, и страна) заключается в том, чтобы «элемент № 2», то есть российский буржуазный класс, разобрался сам с собой, поделившись на компрадоров и националов. Чтобы можно было помочь националам победить компрадоров — и тогда система могла бы опереться, с небольшими изменениями, на националов. Которые проявят историческую состоятельность. Которые будут соразмерны задачам страны. Которые, в конце концов, будут следовать великим строчкам Есенина:

Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».

Будет Родина.

Не хочу сейчас подробно распространяться на китайскую тему и никогда не считал, что Китай — во всем для нас эталон. Но я убедился кое в чем во время многих моих поездок в Китай, и скажу об этом несколько слов. Там — помимо даосизма, буддизма, конфуцианства, сыгравших огромную роль в том, что Китай состоятелен (всего этого у нас нет), — есть еще один элемент, которого у нас нет: домашние храмы, храмы предков. До сих пор китаец верит, что он может работать где угодно, но захоронен он должен быть в родной земле, в земле своего селения, чтобы сразу попасть к предкам, которые уже для него и кусок неба зарезервировали, и… Я не хочу доводить до конца свои рассуждения, они слишком краткие, чтобы я мог изложить адекватно, а иначе это будет какая-то полукарикатура, а я отношусь ко всему этому серьезно.

Вот это ощущение предков, святой родной земли, в которой надо быть захороненным, свойственно китайской культуре не в меньшей степени, чем ее даосистско-буддистско-конфуцианские уровни. Этот уровень более древний, более глубокий. Между прочим, во Вьетнаме нащупывается примерно это же. У нас этого нет.

Но все равно буржуазный политический класс в каком-то виде должен соотнести себя с задачами субъекта под названием «Россия». Он должен то ли хотеть грабить с ее помощью, то ли хотеть прятаться в ее лоне, то ли действительно любить ее по-настоящему, служить ей. И это, конечно, самое лучшее. Но, по большому счету, это уже не столь важно, поскольку разделения на националов и компрадоров нет. Все слиплось. «Все смешалось в доме Облонских».

Значит, коллизии «система (элемент № 1) опирается на политический класс (элемент № 2)» не существует.

Но и коллизии «разделение политического класса (элемента № 2) на компрадоров (элемент № 2А) и националов (элемент № 2Б)» тоже не существует!

Таким образом, комбинации, при которой система (элемент № 1) опирается на националов (элемент № 2Б), а компрадоры (элемент № 2А) исчезают с нашего горизонта, тоже не существует.

Нет полноценного конфликта между либералами и консерваторами, между компрадорами и националами, между аллохтонами и автохтонами! Нет этого! Предлагаются идеологические основы такого переоформления, такого разделения класса, создается смысловая ткань, а переоформление не идет! Потому что класс несостоятелен. Весь элемент № 2 несостоятелен.

И тут возникают три вопроса.

Первый вопрос. Насколько капитализм вообще сегодня состоятелен? Насколько состоятелен буржуазный класс в целом? Такой ли он гегемон в современном мире, как это кажется?

Второй вопрос. Была ли буржуазия когда-нибудь (даже в ситуациях намного лучших, чем сегодняшняя) состоятельна в России? В феврале 1917 года она была гораздо лучше качеством. Но она же не была состоятельна! Она все проиграла.

И третий вопрос. Что такое сегодняшняя криминальная буржуазия, наскоро созданная для того, чтобы уничтожить коммунизм и СССР разгулом «первоначального накопления»? Созданная на той основе, на которой она была создана? Более надежного средства дискредитировать капитализм в России, чем применить при его создании те методы, которые были применены, придумать невозможно. Потому что капиталистический класс в России сформировался в итоге как криминальный класс. А криминальный класс никогда, ни в какой мере не может быть самостоятельным. И очиститься он не хочет и не может. Вот в чем проблема нашего политического класса, этого самого «элемента № 2», и проблема системы.

Поскольку весь этот класс таков, каков он есть, система оторвана от него и гниет. Она не то чтобы сильно отличается от этого класса, она плоть от его плоти, кровь от его крови. Но у системы как социального организма есть собственная жизнь. Класс-то может переползти во Францию, Германию и куда-нибудь еще, а система никуда переползти не может! Ее руководители дорого заплатят, если она грохнется вместе с Россией. И они это понимают. Они понимают, что счет им предъявят отнюдь не только внутри страны, но и за рубежом. Значит, система живет своей, отдельной от политического класса жизнью.

Что же касается «элемента № 3» (новых социальных организмов, новых социальных классов), то амбициозная, невероятно сложная, почти нерешаемая задача состоит в том, чтобы собрать эту сущность. Программой «Суть времени», нашей деятельностью, нашими идеологическими дискуссиями, нашими организационными, пока еще самыми начальными, шагами собрать ее в исторически короткие сроки.

Мне скажут, что это безумие, что это невозможно сделать, что это неподъемная задача и так далее. А я ничего другого не вижу! Не вижу, не понимаю, как можно действовать иначе. И считаю, что тут шансы, пусть и минимальные, есть, а ни на что другое шансов нет.

Что это за социальный организм? Как он должен строиться? За счет чего он может собраться быстро?

Отвечаю. Быстро он может собраться не за счет новой утопии — это невозможно. А за счет внимательного, настойчивого, энергичного и, прошу прощения, умного вглядывания в собственное прошлое и выявления в нем какой-то драгоценности. Это притча о советской жемчужине. Что такое «советская жемчужина»? Что за послание содержится внутри советской реальности? Что из советской реальности мы можем и должны использовать? И почему мы можем использовать это сегодня?

Разбор подобных вопросов связан с двумя видами деятельности.

Первый вид деятельности — критика капитализма. Поскольку два десятилетия назад капитализм был объявлен нашим светлым будущим, панацеей от всех бед, поскольку было сказано, что ничего хорошего, кроме него, никогда не было и не будет, что только он может нас всех спасти, и только он эффективен, то серьезная критика капитализма все это время была под запретом. Даже не в идеологическом или тоталитарном смысле: «Не сметь, а то посадим вас в тюрьму!» А просто очевидность преимуществ капитализма довлела над сознанием постсоветского гражданина, даже если он внутренне и считал, что более привержен социализму, социал-демократии, но не коммунизму! Коммунизм так навернулся, что постсоветскому гражданину казалось страшным повернуть голову в ту сторону и уж тем более критиковать капитализм.

Так было до 2008 года. А потом о кризисе капитализма заговорил весь мир, кроме России. В России это все не звучит. Опыт критики капитализма в России (а это обязательное занятие, коль скоро мы действительно хотим собрать «элемент № 3») коммунистический. А внутри коммунизма существовала цензура на огромное количество сущностных вещей, связанных с нашим реальным советским укладом, с коммунизмом как таковым. Гнать любую диссидентскую «пургу» на советскую систему было разрешено — проклинать ее, ухмыляться по ее поводу. А вот искать внутри нее жемчужины, подвергать ее интеллектуальному переосмыслению и доосмыслению было запрещено. И платить за нарушение этого запрета приходилось гораздо большую цену, чем за критику системы. Так странно была устроена сама советская система. И нам эту странность тоже придется обсудить.

Итак, занимаясь критикой капитализма, к «коммунистическому вчера» мы обратиться не можем. Как бы мы ни уважали свое прошлое, «в карете прошлого далеко не уедешь».

Тему капитализма надо переосмысливать.

Давайте для начала поговорим о том, как именно критику капитализма осуществляли люди большого масштаба — и на Западе, и во все мире. Как это делали корифеи — корифеи безусловные, не имеющие отношения ни к Институту марксизма-ленинизма, ни к Высшей партийной школе, ни к ЦК КПСС.

Я далеко не во всем согласен с Эрихом Фроммом — одним из людей такого масштаба. Мне есть в чем оппонировать ему. Могу указать на точки, где Фромм, по моему мнению, категорически неправ. Я не хочу, чтобы его книги стали новой Библией. Но мне представляется крайне важной та оценка капитализма, которую дает Фромм. Фромм, а не советские начетчики из Высшей партийной школы.

Фромм говорит, что капитализм — это общество, основанное на том, чтобы разбудить алчность, себялюбие, конкуренцию всех против всех. И он тут не первый. Об этом говорили и Гоббс, и Адам Смит. Давно говорилось о том, что если разбудить алчность и низменные чувства в каждой конкретной человеческой особи и каждая особь начнет воевать с другой, то якобы в целом человеческое сообщество вдруг начнет огромными темпами развиваться. Что единственное, на что мы можем опираться в развитии, — на низменное в человеке, на его алчность, себялюбие, на его человеческую природу.

Фромм считает, что опора на такую природу, которая выдумана в значительной степени для того, чтобы оправдать определенное устройство общества, приводит к отчуждению. Потому что формируется общество, в котором хотят «иметь», «обладать», но не «быть».

Фромм разбирает не то, больше или меньше в этом обществе будут кушать. Он смотрит в корень и бьет в самую больную точку: «Потребление — это одна из форм обладания и, возможно, в современных развитых индустриальных обществах наиболее важная. Потреблению присущи противоречивые свойства: с одной стороны, оно ослабляет ощущение тревоги и беспокойства…»

Человек понимает, что он смертен, что он неустойчив, что в одиночку (а ведь его сделали индивидуалистом!) он абсолютно беззащитен перед роком. Он начинает тревожиться и беспокоиться, и тогда ему в виде наркотика предлагают потребление. Оно ослабляет ощущение тревоги и беспокойства. Иди в магазин, покупай все больше, и ты временно успокоишься, ты защитишь свое «Я» скорлупою вещей. Ты потрогаешь их, они тебе понравятся, и ты забудешь о том, что ты смертен, что ты одинок, что, по большому счету, ты несчастен.

Все эти супермаркеты, все эти гипермаркеты, все эти беспрерывные шопинги нужны для того, чтобы заглушить внутреннее экзистенциальное беспокойство, говорит Фромм. А показы по телевидению бандитов, каннибалов и т. п. нужны для того, чтобы разбудить страх. И тогда потребитель, который начнет беспокоиться еще больше, снова побежит потреблять. Фильмы ужасов, культура агрессии нужны для того, чтобы загнать человека в шопинг. «Современные потребители, — пишет Фромм, — могут определять себя с помощью следующей формулы: я есть то, чем я обладаю и что я потребляю».

Дальше он спрашивает: а к чему это приводит?

«Все эти соображения, по-видимому, говорят о том, что людям присущи две тенденции: одна из них — тенденция иметь — обладать (т. е. бегать по шопингам и грызться друг с другом. — С.К.), — в конечном счете, черпает силу в биологическом факторе, в стремлении к самосохранению».

И это очень большая сила, говорит Фромм, на которую, конечно, можно опереться. Это звериная толща — все то до-человеческое, природное, что существует в человеке, это все инстинкты, которые спят, но никуда не исчезли. Самосохранение… грызня… джунгли… «война всех против всех»…

«Вторая тенденция — быть… жертвовать собой — обретает силу в специфических условиях человеческого существования и внутренне присущей человеку потребности в преодолении одиночества посредством единения с другими…

Те культуры, которые поощряют жажду наживы, а значит, модус обладания, опираются на одни потенции человека. Те же, которые благоприятствуют бытию и единению, опираются на другие».

Но не надо, указывает Фромм, говорить, что этих других потенций нет. Не надо говорить о том, что можно опираться только на те потенции, которые нужны культурам, поощряющим жажду наживы, даже ради развития. Адам Смит, Гоббс, «война всех против всех»… Адам Смит: алчные индивидуумы начинают грызться, порождают развитие, общественное благо, благо из алчности.

«В заключение, — пишет Фромм, — можно сказать, что нет ничего удивительного в том, что стремление человека к самоотдаче и самопожертвованию проявляется столь часто и с такой силой, если учесть условия существования человеческого рода».

Человеческий род не может существовать без опоры на это. Он погибнет, если не будет существовать с опорой на это.

«Удивительно, — пишет Фромм, — скорее то, что эта потребность может с такой силой подавляться, что проявление эгоизма в индустриальном обществе (как и во многих других) становится правилом, а проявление солидарности — исключением. Вместе с тем, как это ни парадоксально, именно этот феномен вызван потребностью в единении. Общество, принципами которого является стяжательство, прибыль и собственность, порождает социальный характер, ориентированный на обладание, и как только этот доминирующий тип характера утверждается в обществе, никто не захочет быть аутсайдером, а вернее отверженным; чтобы избежать этого риска, каждый старается приспособиться к большинству, хотя единственное, что у него есть общего с этим большинством, — это только их взаимный антагонизм».

А дальше Фромм идет до конца: «В католической теологии такое состояние существования в полном разъединении и отчуждении, не преодолеваемом и в любви (а Фромм подробно объясняет, почему в подобном состоянии подлинной любви быть не может, и она подменяется сексом, и почему нужны все эти сексуальные революции. — С.К.), определяется, как „ад“».

Фромм ставит знак тождества между адом метафизическим и адом социальным. Ад — это состояние всеобщего разъединения, не преодолеваемого и в любви.

А дальше он обращает внимание на ту сторону Маркса, которую не то чтобы запрещено было обсуждать в советское время, а просто ее категорически не хотели обсуждать. Об эксплуатации говорили, об отчуждении — нет. А мы сейчас, осуществляя критику капитализма, заговорили об отчуждении.

Фромм пишет: «Труд, по Марксу, символизирует человеческую деятельность, а человеческая деятельность есть жизнь. Напротив, капитал, с точки зрения Маркса, — это накопленное, прошлое и в конечном счете мертвое. Нельзя полностью понять, какой эмоциональный заряд имела для Маркса борьба между трудом и капиталом, если не принять во внимание, что для него это была борьба между жизнью и смертью, борьба настоящего с прошлым, борьба людей и вещей, борьба бытия и обладания».

Видите, какой выстраивает ряд Фромм вместе с Марксом? Бытие или обладание, жизнь или смерть, живое или мертвое.

«Для Маркса вопрос стоял так: „Кто должен править кем? Должно ли живое властвовать над отжившим или отжившее над живым?“ Социализм для него олицетворял общество, в котором живое одерживает победу над отжившим».

То есть метафизическую победу.

А вот теперь хотелось бы обсудить, — куда ведет эта дорога, которую мы наметили, когда сказали о том, что капитализм сегодня постепенно выстраивает Большой Юг, Большой Запад, Большой Дальний Восток. И начинает игру Большого Юга против Большого Дальнего Востока, заигрывает с ним. Это социокультурная политика, это глобальная политика, это стратегия, но это еще не концепция и не конечная цель. Что по другую сторону этой стратегии?

Если верить тому, что говорят Фромм и Маркс, по другую сторону этой стратегии — то единственное, что и может быть построено, когда сложатся «мировой город» и «мировая деревня» и когда остановится развитие. Как только остановится развитие и иерархия окажется неподвижной, выяснится, что история — это грех. И рано или поздно окажется, что единственное, что может дооформить это концептуально, метафизически и стратегически, — идея многоэтажного человечества.

Поскольку род человеческий (для Маркса) отчуждает в капитализме свою сущность от себя, то род человеческий, потеряв свою сущность, потеряет единство. И в этой потере единства он рано или поздно придет к идее многоэтажного человечества. А идея многоэтажного человечества, в котором единство вида будет отменено (что и будет представлять собой новую и гораздо более тонкую разновидность фашизма), рано или поздно обязательно востребует гностическую метафизику. Ибо именно в гностической метафизике все доведено до предела: там есть «пневматики», то есть высшие люди, живущие духом, творчеством, интеллектом; «психики», живущие только эмоциями; «хилики», живущие только телом, только жратвой и пр.

Раскачивание потребления рано или поздно приведет к формированию огромного количества обездушенных человеческих потребителей-скотов, над которыми начнут надстраиваться другие иерархии. Не иерархии суперпотребления, а «верхние этажи многоэтажного здания» — иерархии, отрывающие самих себя от «нижних этажей». В этом завершение замысла со всеми этими Большим Югом, Большим Дальними Востоком и так далее. Это гностическое, по большому счету, завершение, после которого человечество как единое целое перестает существовать. А как только оно перестает существовать как единое целое, гуманизма в том виде, в каком мы к нему привыкли, уже не будет. Никто ведь не запрещает директору совхоза или зоотехнику сокращать поголовье кур, если это полезно для совхоза и для потребителей куриного мяса. Почему тогда нельзя сократить количество «хиликов», если они не нужны? Почему нельзя растоптать «психиков», если они не одно с тобой человечество? Если они фундаментально, антропологически, метафизически другие?

Что противостояло этому? И в чем (за пределами той конкретики, которой ни в коем случае нельзя пренебрегать) корни советского?

Итак, первое — это советский опыт индустриального и даже постиндустриального коллективизма, о котором мы уже говорили. Это огромный опыт. Его наличие свидетельствует о том, что можно развиваться без атомизации, без разрушения коллективистско-традиционалистской солидарной сферы, без грызни вокруг «иметь», без разбуженного алчного состояния.

Но тогда весь этот коллективистски-солидаристский материал — это не уголь для топки развития, который пока кидаешь — паровоз едет, а потом уже угля нет, и паровоз останавливается (именно так происходит в классических обществах Модерна). Это огромного значения опыт. И мы не имеем права его не осмысливать.

На столь часто задаваемый мне вопрос «Что надо делать?» — отвечаю: осмысливать. Не можете книги писать — собирайте материал, пишите статьи, выявляйте отдельные аспекты проблемы. Учитесь. Находите тех, кто это может делать, чтобы они учили других.

Но, прежде всего, надо понять масштаб проблемы. До сих пор говорилось, что двигаться-то можно только так, как описали Адам Смит и Гоббс. За счет того, что разбужена алчность. А ее не разбудишь, пока не будет индивидуумов, пока человеческое сообщество не превратится в газ. Но когда оно превращается в газ, человеческая сущность отчуждается от человечества, и формируется уже вполне дочеловеческая, звериная многоэтажная иерархия.

Однако, если можно развиваться по-другому, зачем же развиваться так?! Тем более что так уже развиваться нельзя! У нас — потому, что нет традиционалистского материала для топки Модерна, на Западе — по той же причине. А на Востоке это топливо еще есть, но и там остановка не за горами.

Второе — это «новый человек», «новый гуманизм» и «история как сверхценность». Говорил, повторяю и буду говорить, что нет экономики как таковой, нет социологии как таковой.

Есть социологии и экономики, опирающиеся на человека как константу.

И есть социологии и экономики, опирающиеся на человека как процесс.

Если вы можете человека поднять наверх, то с этим «поднятым человеком» вы сделаете другую экономику. А создав другую экономику, вы его еще больше поднимете. Вопрос не в том, что природа человека неизменна (и потому уж «извиняйте — что есть, то есть»), как нам пытаются втолковать. А в том, что есть две природы. Нам предлагают опереться на одну, а вторую игнорируют. Но опереться-то как раз можно именно на нее, ибо она есть и ее надо изучать — эту вторую природу солидаризма, коллективизма. С ее дочеловеческими корнями, с ее развитием, с ее потенциалом. Ее надо изучать и надо показывать, как ее использовать и как ее актуализировать.

Третье — это альтернативный образ жизни, основанный на иных краеугольных представлениях о том, что хорошо и что плохо. Я лично считаю (никому не берусь это навязывать), что если тряпок меньше, а кинотеатров и возможностей духовного роста больше, то это прекрасно. Что если квартиры скромные, но есть хорошие Дворцы культуры и качественная инфраструктура общественного транспорта, то это замечательно. Что не обязательно сидеть в «Бентли». Что смысл жизни вообще состоит не в том, чтобы оградить себя стеной из вещей, а в том, чтобы испытывать счастье от того, что ты восходишь вместе с другими к каким-то невероятным, новым перспективам, которые открываются перед тобой в течение твоей жизни.

И, наконец, четвертое — это окончательный характер того, что происходит в пределах обозначенного антагонизма. Если один корень, который мы выявили сейчас, гностический, то нам нужен другой. И ясно, что он хилиастический. Ясно, что коммунизм уходит глубочайшими корнями в хилиастические мечтания о Тысячелетнем царстве человечества, о жизни в справедливости и солидарности, о Царстве Божьем на земле и так далее.

И тогда надо изучать эти корни. Это единство, которое было прервано, со всеми его обертонами (в «обертона» входит богостроительство, которое говорило, что человек сам станет богом, а также наука, которая говорит, что на самом деле формы в их развитии борются с Тьмой как энтропийным принципом, принципом разрушения форм).

Есть гигантское поле изучения предельных конфликтов между тем, что порождает собой гностицизм (рано или поздно говорящий об иерархиях и «многоэтажном человечестве», приводящий Жизнь к концу и грезящий концом Вселенной и бытия как царства греха и злого Демиурга), и хилиазмом (который говорит о совершенно других вещах). Мы же это тоже не изучаем.

Значит, у нас есть огромное богатство. И когда спрашивают, вокруг чего надо формировать «элемент № 3», мы отвечаем — вокруг переосмысленного, понятого по-новому советского наследства. Ибо те, кто говорит нам сегодня, что плановая экономика или директивное планирование уже в прошлом, просто лгут. Те, кто говорит, что общество, «застрявшее» в коллективизме, не может развиваться, лгут. Те, кто говорит, что человеческая природа неизменна, лгут.

Рано или поздно вокруг элемента № 3 надо начать спокойно развивать смысловые кольца, структуры и организационное начало. Нельзя развивать одно без другого. Пусть этот № 3 сформируется раньше, чем все обрушится.

Теперь о том, как будет происходить обрушение и почему.

Система, потерявшая точку опоры, начинает загнивать и сходить с ума. Она сходит с ума очень «многообразно». Недавно мне пришлось по необходимости посмотреть несколько передач по центральному телевидению. Я смотрел и все время думал: зачем нужны такие передачи? Ведь люди, которые производят телевизионную продукцию, не так глупы и не так бездарны. Почему же они все так производят? Кому это адресовано?

Ведь обычная манипуляция (а я всегда считал, что манипуляция — это низкое искусство, а высокое искусство — актуализация, когда ты пробуждаешь в человеке подлинную энергию, и дальше эта энергия движет вперед неслыханными темпами и тебя, и его) строится на признании фактов. Высказывание Ленина о том, что надо говорить массам правду, — это азы политики. И Ленин, и Корнилов должны были сказать, что ситуация в стране ужасная. Только Корнилов должен был сказать, что к ужасу привели «краснопузые», а Ленин должен был сказать, что «белогвардейская сволочь». А это уже называется «интерпретация после признания фактов». Но не признавать факты нельзя!

Все, что сейчас происходит по телевидению (или большая часть того, что происходит), основано на игнорировании фактов, на превращении реальных фактов неблагополучия, о которых говорит каждый таксист, в какой-то оторванный от жизни гламур. Политический гламур.

«Кому он нужен?» — думал я все время, вглядываясь в эти несколько передач. И, наконец, понял — кому. Начальникам. Начальники не народ успокаивают с его помощью, они себя успокаивают. Это невроз системы, оторванной от политической базы, которая начинает успокаивать себя.

Гламур уничтожает основу сегодняшней власти — телевизионный «ящик». Но в 1996 году, когда он, «ящик», спас политическую систему, не было интернета. А сейчас — есть. Казалось бы, система должна осваивать интернет. Но когда она его осваивает, она насаждает там все тот же гламур. То есть отдает себя на растерзание интернету. И здесь перед нами тоже стоит задача — либо интернет станет орудием в руках американцев, либо он станет орудием в руках конструктивных сил. Сейчас-то он ничей. Система каждый раз, прикасаясь к нему, порождает очередного гламурного монстра. А интернет кипит сам по себе, и рано или поздно это кипение как-то во что-то будет структурироваться.

Итак, ни полноценного телеящика нет, ни понимания, что рядом уже существует интернет (а когда система прикасается к интернету, она его тоже выхолащивает). Значит, нет всего оператора массовой информации. Но нет и идеологии, которая должна бы была заставить этот оператор работать. Это не так-то просто объяснить. Люди либо понимают, либо нет, почему без идеологии система средств массовой информации не работает. Нельзя управлять каждым журналистом директивным методом — система останавливается или начинает вяло производить то, что от нее спрашивают, то есть саботировать процесс. Это я и вижу невооруженным глазом.

Нет идеологии. Нет оператора средств массовой информации. Нет референтуры, потому что президент Медведев сначала сказал, что все, что говорят Меркель, Саркози и Кэмерон о провале мультикультурализма, это чушь и что мы не будем отменять мультикультурализм, в отличие от них. А потом добавил, что мы строим российскую нацию с сохранением других идентичностей. Но это же совсем другая модель!

Суть мультикультурализма как раз и состоит в отрицании того, что в ядре находится какая-либо нация. Муль-тикультурализм строит системы без ядра, мозаику. Однако эта модель провалилась, и об этом говорят три лидера стран старой Европы… Мультикультурализм — сложное явление. Я изучал его в свое время, потому что меня интересовал вице-президент США Альберт Гор, а Альберт Гор очень ратовал за мультикультурализм.

Почему референты не могут рассказать президенту о том, что такое мультикультурализм? Что, нельзя сделать, чтобы несколько групп референтов его нормально сопровождали — так, чтобы одно высказывание не противоречило другому? Но этого тоже нет.

И социологических данных нет, потому что социологию залил все тот же «шоколад» — победные рапорты.

Так что есть?

Репрессивный аппарат? Но мы с вами рассматривали, что это такое, на примере Египта.

Есть верхушка.

Есть собственно репрессивный аппарат, который, коль скоро он становится «счетократическим» (то есть вывозит средства в огромном размере на Запад), подконтролен Западу и может быть «выключен».

Есть «глобики», то есть люди интернета, «фейсбука» и пр., всегда готовые не за страх, а за совесть поддерживать то, что делают американцы.

И есть фундаменталисты, которые по особым каналам связываются с теми же американцами.

Ущербный фундаментализм и «глобики» выходят против верхушки при парализованном репрессивном аппарате. И верхушка, то есть политическая система, летит в тартарары.

Я не знаю, полетит ли она туда завтра или через полгода, но я знаю, что подобное обрушение страны не настоящая революция. Это не всеобщая политическая забастовка, которая грезилась большевикам или осуществлялась в 1905 году. Это не вооруженное восстание 1917 года. Это не демократический процесс. Это не военное восстание. Это не Фидель Кастро, не национально-освободительная борьба в Китае или Вьетнаме. Это твиттерная, «оранжевая» революция суррогатная, и нужна она только для того, чтобы все рухнуло.

Кто-то надеется на нее? Кто-то хочет к ней подключаться? Кто-то по второму разу хочет сыграть в эту карнавальную штучку и второй раз потом изумиться, что обломки государства падают всем на голову? Вряд ли.

Что в этой ситуации можно делать?

Можно надеться на то, что система будет гнить не полгода, а три года. Потому что пять лет она гнить не будет, это уже ясно. Она может рухнуть при внешнем воздействии завтра.

Можно надеться на то, что исторический срок, пусть малый, но есть, и собирать этот «элемент № 3». Собирать его, обсуждать, как мы ЭТО делаем? Что дальше делать с ЭТИМ? Если есть субъект, то понятно, каков проект. Вокруг чего это собирать, тоже понятно. От чего надо освобождать сознание и психику, понятно.

Меня спросят: «А что делать, если процессы будут развиваться быстро?».

Отвечаю. Если процессы будут развиваться быстро, в тот момент, когда все начнет заваливаться и станет ясно, что это крах государства, силы, любящие страну, верные долгу и державности, должны столкнуться с теми силами, которые иноземцы мобилизуют для того, чтобы страну обрушить. Тогда, а не раньше. «Утром деньги, вечером стулья. Вечером стулья, утром деньги. Но деньги вперед».

Сначала нужно всячески способствовать тому, чтобы система гнила подольше, и надеяться даже, что она спасется от гниения, потому что все остальное есть авантюра. И при этом формировать субъект № 3.

Но если система все-таки начнет заваливаться, в этот момент есть только площадь. И на этой площади не должны стоять только сторонники окончательной ликвидации России. Не должно быть так.

Вот тут наступает момент истины. Тут, а не раньше. Это ключевой политический момент. Это и есть вопрос о том, надо ли лить воду или жечь огонь.

Тот, кто работает на обрушение системы, совершает историософский и политический грех и рушит все себе на голову. Площадь начинается только после того, как другие мобилизуют разрушительный потенциал, а система скажет: «Ребята, меня нет, я ушла, до свидания! Я очистила поле». Ах, очистила? Вот тогда давайте посмотрим — силы собирания державы или силы ее ликвидации окажутся мощнее в постсоветском обществе.

И никакого противоречия между первой задачей (с о — гласно которой надо строить элемент № 3) и второй задачей (согласно которой надо готовиться к тому, что, может быть, придется после обрушения системы противостоять окончательному концу страны) нет. Это двуединая задача.

И никакое нетерпение не должно помешать сделать основное: осмыслить до конца, в чем именно драгоценный клад, который дарован нам в шелухе самых разных вещей, накопленных в советский период. Создать мощное смысловое поле и человека, который способен в нем структурироваться в субъект. Организовать этот субъект. И дальше посмотреть на то, что происходит вокруг тебя…

И всему, что происходит вокруг тебя, не мешать надо, не пытаться его как можно быстрее уничтожить. Наоборот, помогать. Потому что оно это дополнительный каркас. Какой-то каркас над тем, что упадет тебе на голову и приведет к окончательному уничтожению твоей страны.

Есть люди, которые этого очень хотят. Есть люди, которые рассчитывают на ребячество, на то, что в очередной раз на арену истории выйдут глубоко невзрослые люди. Это не будут буржуа, которые сейчас всячески консервируют существующую ситуацию, которые охранительно говорят, что «всё в шоколаде». Это будут люди совершенно другого типа, мятущиеся, не знающие точно, чего хотят, и, может быть, даже желающие чего-нибудь хорошего. И о них очень точно сказал Фромм:

«У молодых людей мы находим такие типы потребления, которые представляют собой не скрытые формы приобретения и обладания, а проявление неподдельной радости от того, что человек поступает так, как ему хочется, не ожидая получить взамен что-либо „прочное и основательное“».

Это не буржуа, это, казалось бы, новая молодая надежда.

«Эти молодые люди совершают дальние путешествия, зачастую испытывая при этом трудности и невзгоды, чтобы послушать музыку, которая им нравится, или своими глазами увидеть те места, где им хочется побывать, или встретиться с теми, кого им хочется повидать. Нас в данном случае не интересует, являются ли цели, которые они преследуют, столь значительными, как это им представляется. Даже если им недостает серьезности, целеустремленности и подготовки, эти молодые люди осмеливаются быть, и при этом их не интересует, что они могут получить взамен или сохранить у себя».

В этом они, казалось бы, гораздо более искренни и многообещающи, чем то поколение, которое хочет только иметь.

«Они кажутся гораздо более искренними, чем старшее поколение, хотя часто им присуща некоторая наивность в вопросах философии и политики. Они не заняты постоянным наведением глянца на свое „я“ (как это старшее поколение — буржуазия. — С.К.), чтобы стать „предметом повышенного спроса“. Они не прячут свое лицо под маской постоянной лжи, вольной или невольной; они в отличие от большинства не тратят свою энергию на подавление истины. Нередко они поражают старших своей честностью, ибо старшие втайне восхищаются теми, кто осмеливается смотреть правде в глаза и не лгать. Эти молодые люди образуют всевозможные группировки политического и религиозного характера, но, как правило, большинство их не имеют никакой определенной идеологии или доктрины и могут утверждать лишь, что они просто „ищут себя“. И хотя им и не удается найти ни себя (ибо нельзя найти себя, когда ты ищешь только себя. — С.К.), ни цели, которая определяет направление жизни и придает ей смысл, тем не менее они заняты поисками способа быть самими собой, а не обладать и потреблять.

Однако этот позитивный элемент картины нуждается в некотором уточнении. Многие из тех же молодых людей, а их число с конца 60-х годов продолжает явно уменьшаться (Фромм писал о хиппи и том, что за этим последовало. — С.К.), так и не поднялись со ступени свободы от (той свободы „глобиков“, которую будут использовать американцы, чтобы перестраивать мир. — С.К.) на ступень свободы для (той свободы, а не несвободы, которую должны использовать мы. — С.К.); они просто протестовали, не пытаясь даже найти ту цель, к которой нужно двигаться, и желая только освободиться от всякого рода ограничений и зависимостей. Как и у их родителей — буржуа, их лозунгом было „Все новое прекрасно!“ (помните: „Мы ждем перемен!“? — С.К.), и у них развилось почти болезненное отвращение ко всем без разбора традициям, в том числе и к идеям величайших умов человечества. Впав в своего рода наивный нарциссизм, они возомнили, что им по силам самим открыть все то, что имеет какую-либо ценность».

И тут Фромм говорит главное: «Их идеалом, в сущности, было снова стать детьми, и такие авторы, как Маркузе (а Маркузе — это крайнее крыло Франкфуртской школы, которое отделилось от марксизма и очень активно было использовано ЦРУ. — С.К.), подбросили им весьма подходящую идеологию, согласно которой возвращение в детство — а не переход к зрелости — и есть конечная цель социализма и революции. Их счастье длилось, пока они были достаточно молоды, чтобы пребывать в этом состоянии эйфории; однако для многих этот период закончился жестоким разочарованием, не принеся им никаких твердых убеждений и не сформировав у них никакого внутреннего стержня. В итоге их уделом нередко становится разочарование и апатия или же незавидная судьба фанатиков, обуреваемых жаждой разрушения».

Наша задача — формировать взрослость вокруг тех идей, которые мы сейчас раскапываем, доосмысливаем и развертываем.

Потому что на другом полюсе будет вот этот маркузеанский идеал ребенка, который шарахается в своем недовольстве из стороны в сторону. И которым, как газом, всегда можно управлять — для разрушения. Как говорил когда-то один из спортивных комментаторов СССР, «такой хоккей нам не нужен». Это будет то, что будет нам противостоять.

Сегодня, как никогда, нас интересует взрослость. Способность быть и действовать. Возвращение себе полноты бытия, которая и делает человека субъектом действия. Беспомощные вопросы о том, что делать («Говорите, что делать? Где находится ваше Политбюро?» и так далее), — это вопросы детские.

Ясно, что делать — становиться социальным микролидером. Соединяться с другими такими же лидерами. Создавать формы деятельности, которые будут совместимы с твоими идеями, и не бояться того, что ты не сможешь их создавать. Формировать из этого социальную ткань будущего аттрактора. Если ты можешь — выдвигать новые идеи. Если не можешь — учиться идеям и учить других. Если ты находишься где-нибудь посередине — помогать и создавать какие-то промежуточные формы деятельности, подбирать материалы, давать новые и новые факты, работать.

Нашлись люди, которые сделали стенограммы 46 серий передачи «Суд времени», за что им низкий поклон. Нашлись люди, которые создают портал по советскому наследству, за что им низкий поклон. Нашлись люди, которые хотят снимать фильмы и просят нас, чтобы мы давали контент, выступали в этих фильмах, а они будут готовить всю канву, всю матрицу. Они делают это сами.

Мало ли еще форм деятельности, которые можно вместе осуществлять, если действительно хотеть работать, быть серьезным и создавать этот самый элемент № 3 — социальную макрогруппу, которая сможет противостоять беспомощности и аннигиляции, коллапсу того, что нынешняя система считает своей базой и опорой и вместе с чем она будет уходить в небытие.

Вот это и есть та главная цель, ради которой можно производить такие программы, как «Суть времени». А также другие программы, другие продукты. А также заниматься деятельностью, строить социальные организмы, микро- и макро-, объединять их между собой. И, понимая, как все плохо, не опускать руки, а заниматься альтернативной деятельностью.

Либо мы успеем сформировать этот самый «элемент № 3» — и тогда ситуация гораздо более спокойным образом будет выходить на нужные нам параметры. Либо не успеем. Но, может быть, успеем. Успеем создать то, что окажет противодействие окончательному обрушению России.

Выпуск № 6. 8 марта 2011 года.

Меня часто спрашивают: «Что такое метафизика? В какой степени и в какой мере она эквивалентна религии? А если религии, то какой религии?».

Я-то лично считаю, что метафизика — это не совсем и не вполне религия. Это некое ощущение загадки мироздания, которое сегодня очень созвучно современной науке, теории эволюции, теории усложнения всех форм материального мира, включая те формы, которые создались сразу после Большого взрыва и дальше наращивались. Наращивались еще в пределах мира, в котором не было жизни, а потом в мире человеческом.

Если в живом мире подобного рода наращивание сложности форм — это эволюция, если в мире человеческом — это история, то в неживом мире… до конца нет еще даже согласия, что же именно усложняет эти формы. Но все понимают, что они усложняются. Все понимают, что когда-то не было атомов, когда-то не было молекул, когда-то не было кристаллов, когда-то не было органических молекул и так далее. И во всем этом есть какая-то загадка, требующая своего строгого объяснения. Совершенно необязательно адресующая только к религиозному опыту. Есть какое-то пересечение между наукой и религией по вопросам о восхождении, об усложнении, о развитии и о метафизике развития.

Короче говоря, метафизика — это нечто более пространное, чем религия. Люди могут не быть религиозными и иметь метафизику. Могут быть религиозными и, как ни странно, не иметь метафизики. Люди, причастные разным религиям, могут иметь одну метафизику. И, наоборот, люди, причастные одной религии, могут иметь разные метафизики.

Я мог бы много об этом говорить, но поскольку мы говорим о политике и о сути времени, то я вместо этого прочитаю стихотворение Твардовского, в котором все пронизано метафизикой. И о котором нельзя сказать, что тут вот такая религия или другая. И это стихотворение имеет прямое отношение к сути нашей передачи.

В тот день, когда окончилась война И все стволы палили в счет салюта, В тот час на торжестве была одна Особая для наших душ минута. В конце пути, в далекой стороне, Под гром пальбы прощались мы впервые Со всеми, что погибли на войне, Как с мертвыми прощаются живые. До той поры в душевной глубине Мы не прощались так бесповоротно. Мы были с ними как бы наравне, И разделял нас только лист учетный. Мы с ними шли дорогою войны В едином братстве воинском до срока, Суровой славой их озарены, От их судьбы всегда неподалеку. И только здесь, в особый этот миг, Исполненный величья и печали, Мы отделялись навсегда от них: Нас эти залпы с ними разлучали. Внушала нам стволов ревущих сталь, Что нам уже не числиться в потерях. И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег. И, чуя там сквозь толщу дней и лет, Как нас уносят этих залпов волны, Они рукой махнуть не смеют вслед, Не смеют слова вымолвить. Безмолвны. Вот так, судьбой своею смущены, Прощались мы на празднике с друзьями. И с теми, что в последний день войны Еще в строю стояли вместе с нами; И с теми, что ее великий путь Пройти смогли едва наполовину; И с теми, чьи могилы где-нибудь Еще у Волги обтекали глиной; И с теми, что под самою Москвой В снегах глубоких заняли постели, В ее предместьях на передовой Зимою сорок первого; И с теми, Что, умирая, даже не могли Рассчитывать на святость их покоя Последнего, под холмиком земли, Насыпанном нечуждою рукою. Со всеми — пусть не равен их удел, — Кто перед смертью вышел в генералы, А кто в сержанты выйти не успел — Такой был срок ему отпущен малый. Со всеми, отошедшими от нас, Причастными одной великой сени Знамен, склоненных, как велит приказ, — Со всеми, до единого со всеми Простились мы. И смолкнул гул пальбы, И время шло. И с той поры над ними Березы, вербы, клены и дубы В который раз листву свою сменили. Но вновь и вновь появится листва, И наши дети вырастут и внуки, А гром пальбы в любые торжества Напомнит нам о той большой разлуке. И не за тем, что уговор храним, Что память полагается такая, И не за тем, нет, не за тем одним, Что ветры войн шумят не утихая. И нам уроки мужества даны В бессмертье тех, что стали горсткой пыли. Нет, даже если б жертвы той войны Последними на этом свете были, — Смогли б ли мы, оставив их вдали, Прожить без них в своем отдельном счастье, Глазами их не видеть их земли И слухом их не слышать мир отчасти? И, жизнь пройдя по выпавшей тропе, В конце концов, у смертного порога, В себе самих не угадать себе Их одобренья или их упрека! Что ж, мы трава? Что ж, и они трава? Нет. Не избыть нам связи обоюдной. Не мертвых власть, а власть того родства, Что даже смерти стало неподсудно.

Твардовский здесь в художественной форме говорит об эгрегоре. О царстве мертвых, которые живут в наших сердцах. О единстве эгрегора и живущих ныне на Земле. О том, что Собор есть единство живых и мертвых. И только Собор есть высшее выражение народа. Он говорит о многом — и о сути времени. «И время шло».

Метафизика как раз и выражает суть времени. Она говорит о том, что именно нас объединяет, каким образом связываются времена и какую роль в этом объединении времен, в связи времен играют наши мертвые и любимые.

«Гамлет» — это таинственное произведение, в нем много тайн. Одна из тайн, как мне кажется, состоит в том, что Гамлет просто очень любил отца. Все ставят разных «Гамлетов». Но ни в одном из этих Гамлетов нет того, что мне представляется главным. Он просто очень любил отца, был с ним связан и связан по-настоящему. И в этом расшифровка многого из того, что он делал.

Ну, а теперь вернемся от Гамлета, Твардовского, единства живых и мертвых и прочих, я убежден, основополагающих, краеугольных вещей — к тому, что называется политикой.

Понимая, что какие-то мысли схватываются аудиторией до конца, а какие-то не до конца, в большей или меньшей степени, я позволю себе сейчас применить несколько новых формул. Я предъявлю аудитории некоторые свои мысли, свои аналитические иероглифы в графике с тем, чтобы стало яснее и понятнее, о чем я говорю. Мне кажется, что такая окончательная ясность — не вообще некоторый оставшийся эмоциональный фон, не обсуждение некоторых отдельных мыслей, а уяснение всей логики как единого мегаиероглифа — безумно важна, коль скоро мы хотим, чтобы эти беседы (лекции? не знаю, как их еще назвать: исповеди, проповеди, как некоторые говорят) имели максимальный эффект.

Итак, что вдруг стало ясно в предыдущей передаче «Суд времени»? И отчего все наши сторонники и мы сами возликовали?

Стало ясно, что есть общество.

И что в этом обществе есть меньшинство (такое совсем, совсем, совсем маленькое меньшинство) и есть большинство, причем огромное (рис. 2).

И что это большинство патриотично, поддерживает советские ценности, поддерживает единый тезис о величии нашей истории, ориентировано державно, ориентировано историофильски, а не историофобски — так, наверное, будет сказать точнее всего. Это наше, наше большинство. И важно, что оно не только наше, но оно и большинство. Каждый считал, сидя в своем углу, что он в одиночку страдает по советским и, в целом, по историофильским ценностям, в то время как вокруг клубится совсем другая, безумная жизнь. И вдруг в какой-то момент выяснилось, что таких «каждых» — «до и больше». И что они-то и слагают это наше большинство.

Итак, есть это большинство, иногда выражаемое цифрой 85%, иногда выражаемое цифрой 97%. И есть меньшинство. Что в ответ на данный факт, обнаруженный в передачах «Суд времени» и подтвержденный многими другими данными, сказало меньшинство?

Меньшинство сказало: «Во-первых, это не так. Подумаешь, какие-то там телевизионные передачи! Подумаешь, какой-то там телевизионный актив! Это же не страна, это не общество — это малые сегменты, а может, вообще какие-то группы сумасшедших, которые по многу раз голосуют. А во-вторых, — сказало оно, — даже если это так, то ваше большинство — это невменяемый охлос, упыри, идиоты». (Сравни: «Россия, ты одурела», сказанное Юрием Карякиным после победы Жириновского в 1993 году на парламентских выборах).

Ну сказало меньшинство, что это не так, что речь идет о телевизионном шоу-тренде, а вовсе не о большом нарративе и мегатенденции… Но вскоре выясняется, что это все-таки так, потому что это подтверждается другими передачами с другим телевизионным охватом. Иначе и быть не может, потому что до 95% наших сограждан от преобразований последних 20 лет не получили вообще ничего. Около 20% этих сограждан голодает, еще 30–40% не могут приехать из Томска в Омск, не то что выехать за рубеж. И тогда вообще непонятно, что они получили.

Мобильные телефоны? Но я видел в Гималаях на высоте около 5000 метров женщину вполне традиционного обличья, которая распахивала огород на буйволе и говорила по мобильному телефону. В Африке много мобильных телефонов. И что же, все, что получило население от двадцатилетних преобразований, это мобильные телефоны? Так они есть везде! И вообще, нужно ли было огород городить, чтобы получить мобильные телефоны? Из России вывезено, по минимальным оценкам, 2 триллиона долларов. Сколько можно было купить на эти деньги мобильных телефонов, если речь была бы только об этом! Но говорилось же о чем-то другом. А в смысле этого «другого» не получено ничего.

Поэтому, во-первых, имеет место это большинство. И это макропроцесс, большой нарратив и что угодно, а не телевизионный микротренд. Ну зачем голову себе дурить?

И, во-вторых, этот феномен просто не мог не иметь места. Он обязательно должен был существовать, ибо он коренится в сути произошедшего у нас в стране.

Итак, через какое-то время меньшинство начинает понимать, что это все действительно, увы, случилось, и что оно, меньшинство, является меньшинством — абсолютным, тающим меньшинством, составляющим то ли 5, толи 7 т в, то оли 8%, но даже не 25 (как иногда в счастливы(х 8 снах снится некоторым либералам, которые таким образом пытаются интерпретировать телевизионные результаты).

Дальше. Когда меньшинство это уясняет (а оно уясняет это довольно быстро), что оно тогда говорит? Оно говорит: «Ах, это так? Ну тогда, если это т ак, если все благо, которое вам принесли, всю правду, все наши изыски вы не принимаете, то не мы плохие, потому что мы не можем до вас это донести, а плохие вы — чертово быдло, упыри, охлос. И раз так, то, то, то…».

Мы спрашиваем: «То что?» (рис. 3).

Ответ, более или менее явный, таков: «А раз так, то мы, даже будучи в меньшинстве, останемся у власти, ибо мы — просвещенное, продвинутое меньшинство. И наша просвещенность и продвинутость дает нам на это право. А также дает нам на это право ваша дикость и непродвинутость как большинства».

Итак, меньшинство — это продвинутое, просвещенное меньшинство, властвующее над отсталым большинством. Теперь мы спрашиваем спокойно это меньшинство и самих себя, а также всех, кого это интересует: «Как это называется? Вот это всё вместе — как называется? Когда просвещенное, продвинутое меньшинство властвует над отсталым и идиотическим большинством — как это называется?» Ась? Не слышу! (рис. 4).

Называется это «диктатура», правильно? Это называется диктатура. И никак иначе. Это абсолютно точное политическое определение.

Но — первое — надо это слово сказать. Его надо выговорить и не подавиться. Ну скажите: «Да, наша власть будет диктаторской, а наш диктатор — вот он». Покажите пальцем, кто.

Второе. Это же надо осуществить, обзаведясь, прежде всего, идеологией, легитимирующей каким-то образом такую ситуацию, потому что на штыках и вправду не усидишь; а кроме того, репрессивным адекватным аппаратом, который будет мобилизован, в том числе и через эту идеологию, а также иначе.

Но ведь меньшинство не хочет никакого репрессивного аппарата, потому что оно его боится больше, чем большинства. Оно несколько раз им обзаводилось: в варианте Коржакова, Лебедя и, в конечном итоге, Путина. И несколько раз получало от него в лоб. Поэтому оно теперь его не хочет. Оно понимает, что, как только оно им обзаведется, репрессивный аппарат это меньшинство и съест. А кроме того, меньшинство не хочет никакой идеологии, которая бы мобилизовала как какую-то социальную базу опоры, так и аппарат. Потому что оно в этой идеологии теряет свои прелестные словеса, свой либерально-космополитический флер, который оно ценит гораздо больше, чем методы удержания чего-то репрессивными способами. Даже если удерживаются твои позиции в обществе.

Третье, но очень важное, с чего я начал: меньшинство даже слово «диктатура» произнести не хочет, потому что сразу же все умрет. Тогда возникает вопрос: а что делать?

«Мы не говорим, что мы диктатура, а, напротив, говорим, что у нас наращиваются демократические процессы»…

Но демократические процессы приводят к власти большинство. А большинство, по определению меньшинства, — «отсталое» и является «охлосом», «упырями» и всем прочим.

«Мы не обзаводимся идеологией, расширяющей нашу социальную базу, а также мобилизующей репрессивный аппарат. Мы не приводим этот репрессивный аппарат к действиям, известным по явлению, именуемому „диктатура“. И мы не говорим, что мы — диктатура».

Так что же меньшинство делает? И почему это делаемое дает ему какие-то гарантии на сохранение властных или квазивластных позиций? Почему оно рассчитывает на продление своего всевластия в условиях, когда все эти обязательные пункты, мною выше перечисленные, не только не выполняются, но выполняются, как говорят в математике и физике, с точностью до наоборот? Делается прямо противоположное — «демократизация нон-стоп» с лицом то ли Юргенса, то ли каким-то другим.

«Во-первых, — говорит в таких случаях меньшинство (говорит в режиме внутреннего монолога, самим себе, иносказательно, за некой завесой недомолвок), — большинство нужно, когда надо брать власть. Вот когда мы брали власть 20 с лишним лет назад, мы говорили: „Мы большинство! Мы большинство! Ура-ура-ура!“».

Было ли даже тогда большинство? Референдум по сохранению СССР вроде показывал что-то другое, но это отдельный разговор… В любом случае, они выводили какие-то массы на площадь, что-то клубилось. Ельцина избирали довольно демократическим путем президентом РСФСР, как вы помните. Это делало большинство. Не будем выкидывать из песни эти неприятные, но правдивые слова.

Итак, большинство нужно, когда власть берут. А когда ее взяли, то зачем оно нужно? Оно уже не так и нужно, ибо замена ему — власть. «Сидим и не уходим, и попробуйте нас скиньте». Когда ты взял власть, у тебя огромное преимущество.

«А во-вторых, потому что большинство, — говорит меньшинство (иносказаниями, в режиме полуумолчания, но говорит), — не организовано в политическом смысле и бесструктурно в смысле социальном. Это аморфная масса, студень, слизь. И оттого, что оно большинство, ничего не меняется. Находясь в этом состоянии, оно ничего не может. А мы, — говорит меньшинство, — всеми нашими потенциалами будем эту аморфность усиливать, наращивать. Мы будем наращивать энтропию, а не обратное начало. Мы будем энтропизировать все процессы, имея некие потенциалы. И в этом смысле большинство будет нарастать и одновременно обретать все большую аморфность, слизеподобность, дикость или какие-нибудь другие черты: апатичность или, наоборот, примитивность эмоциональных реакций. А мы этим всем будем управлять». Вот что говорит меньшинство. «Раз вы бесструктурные и депрессивные, раз у вас хребет сломан, то и толку-то, что вас большинство!».

«А в-третьих, — говорит меньшинство, — мы готовы гнобить большинство, гноить страну, длить регресс, уничтожая общество и даже принадлежащее нам государство, но продлевая свое квазивластное состояние. Мы, — говорит меньшинство, — на это готовы вопреки всему историческому опыту». Потому что правящий класс никогда не может наращивать энтропию в обществе, разлагать его, превращать его в аморфную слизь — ему это общество нужно для построения сильного государства. А сильное государство ему нужно, потому что правящий класс данной страны должен выдерживать конкуренцию с другими правящими классами. Поэтому он не может иметь дистрофичного солдата, не может иметь неграмотного, пьяного рабочего. Ему нужен сильный, образованный рабочий, ему нужен сильный солдат. И в этом смысл марксовской формулы, что капитал сам создает своего могильщика.

К формуле (она совершенно справедлива) должен быть добавлен один пункт. Капитал, участвующий в исторической конкуренции и двигающийся в восходящем потоке истории, рождает своего могильщика. Но если капитал понимает это — грубо говоря, читает Маркса и понимает, что там написано, — то он же может, почесав репу, сказать себе: «А зачем нам двигаться в восходящем потоке истории, зачем нам создавать своего могильщика, если мы можем управлять регрессом, поворачивать вспять историческое время, подавлять общественные потенциалы, обыдливать общество, работать не как собиратели, а как деструкторы, рассыпатели, и этим способом продлевать свое историческое время?» Вот в чем, между прочим, суть этого времени и почему к нему вполне можно адресовать великие слова: «Ваше время и власть тьмы». Вот чем занято меньшинство.

А чем занято большинство? Оно радуется, обнаружив, что оно большинство. Оно ликует по этому поводу. Говорит: «Мы-то думали, что мы меньшинство, мы жались по своим квартиркам, считая, что нас совсем мало. А нас на самом деле — о-го-го сколько! Так надо что-то делать!».

Это правомочная радость, правомерная, правильная, великая и справедливая. Не только потому, что вообще приятно существовать в большинстве (хотя, когда у тебя есть правда, надо иметь силу воли и духа для того, чтобы существовать и в меньшинстве), но еще и потому, что обнаруживается очень крупная истина, понимаете? Дело же не только в том, что людей много и что они недовольны тем, чем обернулось двадцатилетие. Дело в другом.

Когда-то господин Ракитов (был такой советник у Ельцина) говорил о том, что «наша задача — сменить ядро цивилизации». Есть цивилизация (историко-культурная личность), а в ней есть ядро (рис. 5).

В ядре есть то, что называется «социокультурные коды» (примерно то же самое, что коды при компьютерном программировании или в генетике). Вот это ядро определяет тип личности. И господин Ракитов объявил «нашей задачей» (задачей ельцинского процесса 1991–1999 годов) смену ядра исторической личности. А сменить ядро — значит сменить принципы функционирования языка, культуры, религии, менталитета — всего. Я тогда сказал: «Фиг тебе, а не смена ядра! Не будет этого!».

Понадобилось 20 лет измывательств меньшинства над большинством, чтобы понять, что они ядро царапнули, задели, что-то в этом ядре травмировали. Но нельзя ядро, существующее тысячелетиями, изменить за 20 лет! Это все тот же народ по своим фундаментальным константам. Он — в силу своих фундаментальных констант — как поддержал советский строй и советский проект, он — в силу этих же фундаментальных констант — так и сопротивляется любому их изменению. Их так изменить нельзя.

Его царапнули, задели… Великий испанский философ Мигель де Унамуно говорил, что есть интраистория и экстраистория — внутренняя и внешняя история, в сущности, ядро истории и ее периферия.

На периферии-то похулиганили сильно и, может быть, что-нибудь травмировали и в ядре. Но ядро, конечно, не изменили. Мы всё те же. И нас большинство. Мы живем на этих просторах, мы понимаем примерно, как они устроены. Мы впитали в себя не только эти ландшафты, эту культуру, но мы впитали в себя еще и этот дух, и эти представления о должном, и эти принципы поведения, эти принципы уважения к централизованной государственности. Потому что невозможно раскинуться на такую территорию и обладать такими параметрами и не уважать всё это. Мы всё это вместе впитали и стоим на своем. Это тоже обнаруживается, помимо всего прочего. И тут есть предмет для ликования.

Но все это, как говорят математики, необходимо, но совершенно недостаточно. Это абсолютно необходимо и совершенно недостаточно.

Давайте разберемся еще раз, внимательно и спокойно, на что делает ставку меньшинство. На что оно делает ставку? (рис. 6).

На свой властный — информационный (телевизионный в том числе), экономический, политический, а в чём-то даже силовой — потенциал. Это первое.

На политическую неорганизованность и, что намного хуже, социальную бесструктурность («сломанный хребет») большинства.

На допустимость для меньшинства (в силу его — не побоюсь все-таки этого слова в самом обобщенном виде — антинациональности или чуждости национальному духу, чуждости любви к Родине, государству и чуждости даже идее того, что это государство является инструментом твоей силы как правящего класса… всё это чуждо, соответственно, возникает допустимость) и даже необходимость регресса во имя обуздания большинства. Что, в принципе, ни одно восходящее государство, сколь угодно свирепое, себе позволить не может. Гитлер омерзителен, но он не мог допустить регресса общества, которым он управлял. Ибо и общество, и государство были ему нужны для его зловещих целей.

Наше же меньшинство считает регресс возможным и допустимым, а в каком-то смысле даже желательным.

Причем информационные и прочие потенциалы применяются для растления, манипуляции, «аморфизации» (да простится мне это, не вполне общепринятое слово) — наращивания степени аморфности общества, которым меньшинство управляет (рис. 7).

Я не могу тут не вспомнить Достоевского: «Мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве». Называлось это «Бесы». Проводились абсолютно ясные адресации, связанные с революционными движениями того времени. Но революционеры-то бесами не стали — они ввели всеобщее образование, провели индустриализацию… А сегодня? «Единственный обязательный предмет — физкультура. Да и то много. С кулаками будут кидаться на нас, поэтому можно и без физкультуры». Единственный предмет — правильное потребление водки и наркотиков. Все остальное — факультатив, платите деньги.

Я снова говорю: почему нормальная, сколь угодно свирепая элита никогда не допустит регресс собственного общества? Сколь угодно свирепая, подчеркиваю. Потому что нормальной элите государство необходимо для выигрыша в конкуренции с другими элитами! А здесь это не нужно. Вот та тайна, которая маячит за фасадом происходящего, за всеми парадными утверждениями и которую все время пытаются скрыть.

Снова спрашиваю: на что делает меньшинство ставку? Внимание! Это очень важно сформулировать четко и осознать в полной мере.

Первое. Очевидно, что ставка делается на деградацию и регресс как средства продления своего псевдогосподства. Продление господства через ликвидацию объекта, по отношению к которому осуществляется господство.

Это и есть то, что я назвал «мутация», «паразитарность», «превращенная форма». Это свойство нашего правящего класса.

Второе. Как только мы это обнаруживаем, мы спрашиваем себя: а не этим ли занимались мутировавшие группы советской элиты (а точнее, антиэлиты), разрушая СССР? Не этим ли они занимались? (рис. 8).

Советскую систему надо было переместить с индустриальной базы опоры на постиндустриальную. Если наука действительно становится непосредственной производительной силой, то технократия, интеллигенция в целом — это уже не интеллигенция. А это новый класс — когнитариат. Но тогда нужно переместить базу опоры своей системы на новый класс, не забывая обо всем обществе и не прекращая опираться на рабочих и крестьян. Это можно было сделать. Переместите туда базу опоры — и система, немного трансформировавшись, заработает так, что весь мир ахнет! И вы увидите новое чудо.

«Ну вот еще, — сказала мутировавшая часть номенклатуры, — мы переместим базу опоры, система трансформируется, и нам в ней не будет места! Нетушки, не нужно нам никакого развития, если мы теряем место в процессе. Нам нужно сохранить место — любой ценой».

Я уже рассказывал, как на одной из «элитных» посиделок, я, вызывая раздражение моих собеседников, все спрашивал: «Где модернизация, что модернизировано? Если по факту через 20 лет говорят, что ничто не модернизировано, значит, модернизации нет. За 20 лет осуществлена демодернизация: заводы разрушены, образование стало хуже, интеллигенция живет как изгой, рабочий класс разрушается (мы гигантским трудом его создали ускоренными темпами в 30-е годы)… Где модернизация?» Наконец, один из участников этих посиделок, элитный такой парень, разозлился: «Кургинян ничего не понимает! Речь не шла о модернизации общества. Речь шла о модернизации элиты». Тогда я спросил: «За счет чего?» Он мне говорит: «За счет всего». В ответ другой участник выкрикнул: «Господа, будучи настолько либералами, можно же быть хоть чуть-чуть гуманистами!» Ему сказали: «Нельзя». И отправились пить коньяк и пожирать икру — «круглый стол» завершился.

Итак, «за счет всего». Удержание власти возможно за счет всего, в том числе и за счет поворота вспять исторического времени. Не этим ли занималась не только сегодняшняя псевдокапиталистическая… не знаю, как назвать? …класс? Нет, классом это назвать нельзя, потому что — говорил уже много раз — класс определяется собственностью на орудия и средства производства, а воровская фомка вряд ли является средством производства.

Итак, псевдокласс, супергруппа — не важно, вот эта группа, которая сейчас этим занимается, не есть ли она наследник советской антиэлитной группы? Не делает ли она то же самое? А если делает то же самое, то ясно, чем это кончится. Она будет пытаться сохраняться, разрушая государство. Она и не может ничего другого сделать. Если она поощряет регресс, поощряет гниение — государство рухнет, раньше или позже. Значит, она продлевает себя за счет разрушения государства. И понятно, чем это кончится.

У меня возникает вопрос: это одна и та же программа, которая таинственным способом передается от советской антиэлиты в постсоветскую? Или это одна и та же элита, исторически наследующая своим предшественникам в полной мере? В том числе не только на уровне идей, программ, а на уровне реального элитного субстрата? (рис. 9).

И, наконец, третье: мне бы хотелось знать, как это соотносится с мировыми процессами? (рис. 10).

Ведь это очень важно. Это наше «ноу-хау»? Или мы опять «слабое звено» в некоем мировом процессе?

Перед тем, как обсудить все эти три вопроса, я еще раз спрошу о другом. Если меньшинство делает ставку:

— на свой властный, информационный, политический, даже силовой потенциал;

— на политическую неорганизованность и социальную бесструктурность («сломанный хребет») большинства;

— на допустимость и даже необходимость регресса во имя обуздания большинства, если оно применяет информационные и прочие потенциалы для растления, манипуляции, «аморфизации», то есть делает то, что в принципе в истории не делалось (сознательно, по крайней мере) на протяжении тысячелетий…

Если меньшинство делает все это и делает ставку на это, то на что должны делать ставку мы? На что в этом случае должны делать ставку мы?

Понятно, что «разборка автомата Калашникова осуществляется определенным образом, а сборка осуществляется в обратном порядке», как говорили начальники — старшины, младшие лейтенанты, когда я проходил сборы в Таманской дивизии. Так вот, мы должны действовать в обратном порядке (рис. 11).

Если они хотят опереться на свой властный, информационный, экономический, политический потенциал, мы должны опереться на другой потенциал.

Если они хотят эскалировать политическую неорганизованность, социальную бесструктурность, мы должны структурировать общество. Структурировать его! В этом наша альтернатива нарастающей бесструктурности. Поймите, что она нарастает день ото дня. Значит, мы должны этому энтропийному процессу противопоставить обратный, негэнтропийный процесс. Процесс социальной структуризации, а не только политической организации. Потому что можно 25 раз организовать все политически, но если социально все дезорганизовано, то все эти политические организации гроша ломаного не стоят и рухнут при первом испытании. Точнее, рассыплются в пыль, как они рассыпались уже неоднократно.

И, наконец, последнее. Если они делают ставку на допустимость и даже необходимость регресса во имя обуздания большинства, то мы должны делать ставку на контррегресс, на обратную тенденцию. У нас нет с вами восходящего исторического процесса как данности. Мы не можем рассуждать в парадигме «могильщика». Потому что никто не делает «могильщика». «Могильщика» делают только в восходящих, повторяю, исторических условиях, а их явно нет. Явно нет! В этом гигантская новизна по отношению ко всему, о чем рассуждал Маркс. Ибо представить себе, что какой-то господствующий класс будет отказываться от господства и обеспечивать регресс, Маркс не мог. Не хотел. Может быть, боялся это себе представить.

А вот Джек Лондон, когда писал уже роман «Железная пята», довольно подробно это описывал. Описывал эту, так сказать, глобальную олигархию, которая за счет подобных вещей и будет выживать. В том числе и создавая бесструктурное, деградационное большинство, которое Джек Лондон назвал зверем из бездны. Вот она будет творить этого зверя из бездны, потом усмирять, потом снова творить и за счет этого пытаться обеспечивать самовыживание и даже устойчивость своеобразного типа.

Итак, мы должны провести инвентаризацию наших возможностей и наращивание всех возможностей — интеллектуальных, деятельностных…

Вот есть интернет. Чей он будет завтра? Это ведь зависит не только от того, сколько у кого денег и какие башни выстраивают. Это же зависит от других вещей. И чем он будет, этот интернет? Он будет значить больше, чем телевидение, или меньше? Сумеет ли та организованная часть большинства, которую мы пытаемся сформировать, пробиться с этим интернетом к большинству? Как она к нему будет пробиваться? Насколько будет активна, насколько сплочена? Потому что сплочены только люди, у которых есть ценности.

Эволюционное значение ценностей двояко. В обычных условиях они оберегают вас от преступлений, за совершение которых вас наказывают и отбрасывают назад в обществе. Но если в обществе за преступления вас не наказывают, не отбрасывают назад, а поощряют (а именно в этом смысл сегодняшнего процесса; всё, вплоть до законов, — это поощрение преступности, наращивание преступных тенденций), то какой остается эволюционный смысл у ценностей? Они ж становятся веригами! Вы себя все время держите в рамках и не можете маневрировать, а ваши противники могут. Вы все время оглядываетесь на закон, потому что вы законопослушные граждане, а они его нарушают с легкостью и за счет этого укрепляют и укрепляют свои возможности.

Так где же наш эволюционный потенциал? Только в одном. Ценности формируют мощные когерентные социальные группы. Ценности структурируют дух, если ценностей нет, то идет «война всех против всех».

Всё, лишенное ценностей и духа, распадается. Всё, обладающее этим, может структурироваться. Но тогда это должно быть достаточно накалено и должно иметь возможность править бал хотя бы в вашей душе. Потому что в противном случае ценности не объединяют, а становятся только веригами и превращают даже ядро большинства в малоэффективных доходяг, в часть регрессирующего процесса.

Итак, вот это вместе:

— инвентаризация своих возможностей и их наращивание;

— социальная структуризация через ценности как основа для структуризации политической;

— контррегресс.

— это всё вместе и есть катакомбы (рис. 12).

Задача катакомб не в том, чтобы зарыться в нору. Не зарыться в нору, не бежать от действительности, не уподобиться сектантам. А осуществить действия по трем вышеуказанным направлениям: инвентаризация и наращивание своих возможностей; социальная структуризация как основа для структуризации политической; контррегресс — вот это и значит «строить катакомбы».

Быть умнее и активнее оппонента.

Быть сплоченнее и солидарнее оппонента.

Быть реально способными к восхождению в условиях, когда оппонент нисходит, деградирует вместе с теми, кого он обрекает на деградацию.

Это вместе и есть катакомбы (рис. 13).

Еще раз повторяю: дело не в том, чтобы зарыться в нору, не в том, чтобы убежать от действительности, не в том, чтобы в деревне начать копать картошку, не в том, чтобы уподобиться секте. А в том, чтобы быть активнее и умнее оппонента, быть сплоченнее и солидарнее оппонента и быть реально способными к этому самому восхождению — хотя бы в ядре. Тогда потянется и периферия.

Конкуренция — это всегда конкуренция организованностей. Борьба как крайняя форма конкуренции — это борьба между различными типами эффективной сложности, то есть организованности. Что может противостоять слабо, плохо, деструктивно организованному (прошу прощения за эту, казалось бы, парадоксальную, но очень отвечающую нашей действительности формулу)? Только эффективная сложность. Наращивание этой эффективной сложности в создаваемых социальных структурах. И параллельное превращение социальных структур в структуры политические.

Но, пока нет социальных процессов в этом направлении, не будет политических. 20 лет пробовали создать их без этой социальной структуризации — что получили? Грустно перечислять, что именно. Власть меньшинства держится на беспомощности большинства. На бессмысленности, а в чем-то и провокативности создаваемых для противодействия меньшинству политических субъектов. На социальной аморфности, которая нарастает за счет усилий этого меньшинства. Значит, этим усилиям что-то должно быть противопоставлено.

Вот что такое катакомбы. Создавать формы более сложные и эффективные, чем твой противник, и задействовать эти формы — каждый день, каждый час. Если суть заключается в том, чтобы Вселенная, развиваясь, двигалась после первого взрыва от совсем элементарных частиц к атомам, потом к молекулам и всему остальному, к жизни и к человеку, то развернуть процесс назад — это значит двигаться к примитивному. А бороться с развернутым назад процессом — это снова карабкаться по лестнице сложности, вперед, вперед и вперед! Да, сбросили, развернули назад. А вот теперь надо найти в себе силы и в самих себе запустить обратный процесс. Ведь не зря было сказано: «Спаси себя, и вокруг тебя спасутся тысячи». Спасти себя в том смысле, в каком я это понимаю, — это значит двинуться вперед, в сторону этого усложнения. Заставить себя двигаться туда вопреки процессам, которые требуют обратного.

Я не буду каждый раз зачитывать Фромма. Но я напоминаю, что там говорилось о социальном характере и о том, что когда доминирующий социальный характер — причем деструктивный — сформировался, то все остальные боятся проявить что-нибудь, кроме этого характера. Они боятся быть другими. Они чувствуют себя маргиналами.

Для того чтобы не чувствовать себя маргиналами, нужно место, пространство формирования альтернативных мощных социальных характеров. Не тех, которые приводят вот к этому ужасу, который мы имеем, а обратных.

Но их просто так не сформируешь. Если два часа вечером формировать в себе обратный характер, а весь рабочий день и оставшееся время, когда надо искать побочные к работе промыслы, формировать основной характер, то, извините, и будет формироваться основной. И в этом смысле бытие определяет сознание. Не до конца, но определяет.

А значит, нужно искать альтернативное бытие. И абсолютно не обязательно в деревнях, копая картошку. Но как-то его надо искать! Альтернативную коллективность. Жизнь вместе с другими, такими, как ты. Да, жизнь, а не только собирание на политические собрания раз в месяц. Социальную жизнь. Это безумно важно, и это делалось в истории человечества много раз. В Латинской Америке, где все-таки, казалось бы, актив социального большинства находится на более низкой образовательной ступени и у него не тот социальный опыт, что в России, нашли такие формы, какие здесь не находят, в том числе, и простейшие.

Когда Кавальо в Аргентине (это такой аргентинский Гайдар) провел реформы, при которых все начало сыпаться, люди стали сами выпускать себе социальные сертификаты. Нет денег — что делать? Один человек приходит к другому на весь вечер в качестве няни. Ему подписывается социальный сертификат. Он может отдать этот сертификат еще кому-то, и этот кто-то помоет у него окна. Примитивная форма? Примитивная. Но люди стали создавать какие-то формы жизни. Они стали собираться вместе для сохранения своих форм культуры, своих ценностей.

Праздники… Все ли справляют те праздники, которые они же сами любят, если они причастны к определенной исторической линии? Справляют ли они их и насколько эффективно они их справляют, то есть вместе с кем? Если они их справляют вместе с кем-то, то у них уже есть катакомбы. Потому что завтра эти праздники, как вы знаете, будут аннулированы. А кто-то предлагает их и запретить.

Типичная катакомбная ситуация, отдающая в условиях реформы образования только анекдотом: «Все спецслужбы страны после длительных усилий и талантливо осуществленных спецмероприятий, наконец, докопались до главной преступной подпольной группы, которая слушала Моцарта и читала Толстого». Анекдот анекдотом, но не к этому ли идет дело?

Итак, в каких случаях все это может быть эффективно? Если у этого есть собирающее начало. Смысловое начало. Но каким образом через такую тьму времен пробиться к смыслу, к этому собирающему началу?

Через философию.

И здесь опять надо бы почитать Ленина, потому что Ленин — человек в этом смысле просто гениальный. Его фраза о том, что никакая наука, никакой естественный материализм людей ничего нам не даст, если не будет философии, что в отсутствие философии мы обречены на то, чтобы буржуазия нанесла нам поражение… Вот так и сказано: в отсутствие философии мы обречены на то, чтобы буржуазия нас разгромила (это сказано уже после взятия власти). Это надо быть очень незаурядным человеком! К сожалению, не обеспечившим главного — того, чтобы на место революционеров-философов первого поколения через 40–50 лет не пришли люди настолько заурядные, что им философия была не только не нужна — их от нее тошнило. И тогда буржуазия нанесла поражение. Не только по этой, но и по этой причине.

Итак, нам нужна эта самая философия. А главный философский вопрос, который является одновременно политическим, прост и поразительно соотносится с нашей передачей: в чем суть времени? Мы назвали передачу «Суть времени». Так в чем эта суть?

Суть времени, и этому были посвящены предыдущие 5 передач, заключается в том, что завершается одна эпоха — эпоха А, эпоха Модерна, содержание которой Модерн, и начинается другая эпоха — эпоха Б (рис. 14).

Эпоха А длилась очень долго. Теперь наступает эпоха Б. А мы с вами находимся на маленьком мостике между двумя эпохами. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые»… Но в чем же содержание «эпохи А» и «эпохи Б»?

Содержание «эпохи А» — Модерн. Сегодня остаточный модерн существует на Востоке. Но на сегодняшний день Модерн не единственный проект, то есть он там существует как один из проектов. А в «эпоху А» Модерн был монопроектом: есть только Модерн — и ничего больше (рис. 15).

В гигантскую эпоху, на протяжении почти пятисот лет, считалось, что, раньше или позже, каждый народ земли пойдет по пути Модерна — пусть с учетом национальной специфики и культурных особенностей, но пойдет этим путем. И, рано или поздно, доразовьется до некого социального и интеллектуального, политического, культурного блага. Тогда, возможно, человечество станет единым.

Да, в этом не было подлинной универсальности. Ее место занимала нивелировка всех до некоторых норм Модерна. Но в этом была всеобщность. И эта эпоха длилась примерно 500 лет. Примерно с 1460-го и до 1960-го года. Вот эти 500 лет длилась эта эпоха.

Буржуазия зарождалась, оформлялась. Она победила в Великой Французской революции и серии буржуазных революций, прокатившихся по миру (Англия, Америка и так далее). Она утвердила эту монопроектность. Она двинулась этим путем. Но в какой-то момент стала загнивать. И если бы не советский альтернативный проект, который, как балка, подпер балку заваливающегося проекта «Модерн», буржуазия рухнула бы уже в конце XIX — начале XX века, после Первой мировой войны. Фашизм был попыткой буржуазии продлить себя за пределы угасающего проекта «Модерн». Но «балка» советского проекта подперла заваливающуюся «балку» Модерна и не дала ему обрушиться. А вот когда сбили советскую «балку» — Модерн начал рушиться. Это мы сейчас и наблюдаем. Это и есть переход из «эпохи А» в «эпоху Б».

Итак, «эпоха А» — это монопроектность Модерна со всеми его принципами, а «эпоха Б» — это полипроектность, когда есть несколько проектов: Модерн, Контрмодерн, Постмодерн, — и они каким-то образом соотносятся друг с другом (рис. 16).

Повторяю еще раз.

Эпоха А — это когда есть Модерн — и ничего больше.

Эпоха Б — это когда есть разные проекты: Постмодерн, Контрмодерн, остаточный Модерн. При этом Постмодерн и Контрмодерн у нас на глазах (в этом египетский опыт!) начинают объединяться и создавать, соответственно, «мировой город» и «мировую деревню», с тем чтобы атаковать Модерн, концентрирующийся сегодня на Большом Дальнем Востоке.

Если бы существовала эта схема, то миру и человечеству пришел бы конец. Поскольку эта схема иллюстрирует одно: капитализм, продлевая себя за Модерн, продлевая свое господство за его пределы, все равно превращается в фашизм, гностицизм, в демонтаж единства рода человеческого, он ничего другого сделать не может. В пределах этих трех проектов не может происходить ничего! (рис. 17).

России, которой в рамках «эпохи А» — монопроекта Модерн — было место (она могла понемножку продвигаться в сторону модернизации), в рамках указанной трехчленки места нет. Почему?

Потому что остаточный Модерн существует сегодня только на Большом Дальнем Востоке (здесь много бедного, молодого, дисциплинированного населения).

В Контрмодерне России тоже места нет (точнее, если оно и есть, то это ужасное место).

В Постмодерне ей явно нет места. Никакого! Но даже если бы ей было место в Постмодерне, все равно это мир ужаса. Это социальный, политический, геополитический, метафизический ад. О чем тоже говорит Фромм: мир, в котором любовь уже не преодолевает отчуждения, — это ад, по христианскому определению.

Но в том-то и дело, что есть четвертый проект! Кроме Постмодерна, Контрмодерна и Модерна, есть четвертый проект (рис. 18).

Назовем его Сверхмодерн. И дальше, уже в следующем разговоре, обсудим, что это такое. Пока же скажем, что этот четвертый проект, проект «Сверхмодерн», включает в себя нечто новое, чего ни в каком коммунизме не было (рис. 19):

— нечто, отброшенное из коммунизма и советскости еще в советскую эпоху;

— нечто, скомпрометированное в постсоветскую эпоху и теперь постепенно оправдываемое (это и есть основное);

— нечто, не введенное в советскую коммунистическую систему ни в советскую эпоху, ни в постсоветскую, ни при Ленине, ни при Сталине, ни при Хрущеве и прочих, ни потом. ществовавшее, но скомпрометированное в постсоветскую эпоху) — составляют фундамент проекта «Сверхмодерн». Это посткапитализм, в любом случае. Это посткапиталистические перспективы, о которых говорили давно, как бы их ни называли: «эпоха когнитариата», «информационное общество», «меритократическое общество»… Но это уже не капитализм.

Капитализм кончается, он умирает. Нет капиталистических семей, передающих наследство по-настоящему, как общее дело — как передавала когда-то семья Рокфеллера и другие семьи. Нет этики капиталистической. Много чего нет.

Итак, капитализм умирает, возникает посткапитализм. И это и есть четвёртый проект — Сверхмодерн. И он удивительно созвучен тому, что делалось в советское время. Снова повторю, что именно обрушение советской «балки» завалило всемирный модерн. С 1991 по 2001 год. Десять лет на это понадобилось, и это было сделано.

Теперь о том, что нам нужно (рис. 20).

Нам нужен проект как цель. Если четвертый проект существует, то нам нужен этот проект. И программа «Суть времени» должна собрать тех, кому нужен этот проект как цель.

Нужен субъект, тот, кто реализует этот проект, — высоко организованная социальная группа, которая объединена идеалами, ценностями и целями данного проекта.

Нужна технология (как будет реализован этот четвертый проект).

Нужны ресурсы (за счет чего будет реализован четвертый проект? За счет чего будут созданы те или иные инструменты его реализации?).

И нужен человеческий материал.

Нельзя создать самолет из глины. Но если есть глинозем, то ты выплавишь алюминий и создашь из него самолет любого качества. Глинозем есть, а алюминия пока очень мало для самолетов.

Нужно это пятиединство: цель (проект); субъект; технология; ресурсы; человеческий материал.

Теперь возникает вопрос: «Но что же делать? За работу! Если есть проект, то давайте обсуждать его».

Но мало обсуждать его. Потому что проект — это великая цель, воодушевляющая людей, глубоко мотивирующая их на действия, трансформирующая их человеческую природу. А стратегической, идеальной цели вообще не может быть, если нет Идеального. Цель рождается только в рамках такого Идеального, которое действительно функционирует в человеческом сознании, мобилизует его.

Если повреждено Идеальное (а в этом и была цель перестройки, регресса, вот этой чечевичной похлебки), то цель вроде как умом понимается, а человека по-настоящему не мобилизует.

Задача противника — обрушение Идеального вообще. Он этим и занялся, он не только советское Идеальное рушил. Он рушил Идеальное вообще. По крайней мере, он хотел лишить его мобилизующей силы. Если Козырев прямо сказал: «Обсуждали национальную идею, потом решили: какая ни будет, начнется это чертово воодушевление, зачем оно нужно? И решили: пусть деньги будут национальной идеей…» На Совете Безопасности, при Ельцине, решили, что деньги должны быть национальной идеей. Прямая формула криминального государства: Золотой Телец, город Желтого Дьявола. Проклинали-проклинали, потом сами решили строить.

Итак, если не будет восстановлена мобилизующая сила Идеального, то все наши проекты — это игрушки, и ничего больше. Значит, перед нами стоит триединая задача.

Первое. Мы должны обсуждать действительность. Все глубже и глубже сверять ее с нашим понятийным аппаратом. Все глубже и глубже понимать, как работает этот понятийный аппарат. Это и есть политическая философия, философия, переходящая в политику.

Второе. Это должно быть освоено и проработано группами на местах. Без этапа марксистских кружков не обойтись. Я не говорю, что нужно снова Маркса изучать. Я уже сказал, что Маркс во многих пунктах оказался неполон… Это связано с тем, что он просто не мог до конца ощутить масштабы зла, которое может развернуться в мире, и изощренность этого зла. Так вот, теория изучается в кружках. Нужен кружковый этап создания политического и социального субъекта. Если этот этап не пройти, вообще ничего не будет. Не будет — и всё.

И, наконец, политический вопрос, по поводу которого мы много спорим. Мне говорят: «Так что же, не протестовать против ЖКХ, против плохого образования?».

Почему не протестовать? Речь идет совершенно о другом. Речь идет о том, что, действуя подобным образом, мы потеряем государство. А потеряв государство, мы потеряем Родину. Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Только поняв это историческое предназначение до конца и приведя себя снова в состояние, когда твое Идеальное может быть подчинено этому историческому предназначению, можно стать народом. Но без государства русский народ не может — причем в большей степени, чем любой другой. Ну не может он без него, он это чувствует.

Значит, государство потерять нельзя. Нельзя, чтобы обрушение политической системы и даже обрушение государства (которое само по себе, подчеркиваю, лишь средство) привело к обрушению Родины и народа. К окончательному прекращению исторического существования.

И вот здесь я опять возвращаюсь к «Гамлету», потому что, с моей точки зрения, это политическое пособие для тех, кто идет на глубину. Вопрос не только в «цепи времен». Вопрос в великой фразе, которую Призрак сказал Гамлету: «Не посягай на мать».

Я убежден, что Призрак отца имел в виду именно Родину-мать по большому счету. «Не посягай на нее, даже если ты понимаешь, что она пала. Даже если ты понимаешь, что она существует в прискорбном состоянии, не смей на нее посягать». Не система, не государство, а Родина. История, судьба, народ, Собор как единство живых и мертвых, без которого мы «трава», мы ничто, мы люди со сломанными хребтами. Вот на это посягать нельзя.

Смотрите пристальнее, кто на это посягает, в том числе и объединяясь с подонками из меньшинства, которое явно презирает всё, что связано с исторической судьбой Родины. А кто пытается выстраивать нечто, не посягая на Мать. И это вовсе не значит, что он отказывается от борьбы и уводит куда-то в сторону, в какие-то сектантские радения.

Не будет борьбы без тех условий, которые я в очередной раз оговариваю. И я буду оговаривать их снова и снова, потому что это все должно быть создано.

Теперь вопрос практики, очень короткий. Как вы думаете, если бы в передачах типа «Суд времени» или в «Поединке» вдруг стало понятно, что счетчик накручивает 5 миллионов голосов или 10… Это такой фантастический сон… представим себе — это «идеальный эксперимент», как говорил Эйнштейн, фантазия… Пофантазируем! Как вы думаете, это бы тоже не имело никаких результатов самого прямого характера?

Суть-то заключается в том, что проект, который длился 20 лет и назывался «построение капитализма в России», умирает. Просто люди не хотят видеть, что он умирает, но он же умирает! И все эти неврозы по поводу того, как мы хорошо развиваемся, встаем с колен и так далее, — просто попытка заговорить боль того, что он уж точно умирает и не может не умирать.

Потому что он был запрограммирован своим генезисом на смерть.

Нельзя было из преступников создавать класс, а потом рассчитывать, что этот класс спасет страну. Так не делают.

Нельзя было использовать те технологии «спасения», которые были использованы. Так не делают.

Нельзя все время работать на регресс и говорить, что ты спасатель. Так не делают. Гайдар когда-то апеллировал к Стругацким и рассматривал самого себя как «прогрессора», а на самом деле он типичный регрессор. И все рядом с ним регрессоры.

Нельзя обращаться к регрессорам, если ты хочешь прогресса. Так не делают.

Итак, если бы такие результаты вдруг возникли (5 или 10 миллионов проголосовавших), как вы думаете, это не поставило бы еще дополнительный акцент в вопросе о том, что проект мертв? Поставило бы. Если бы началось формирование широкой социальной ткани, это, само по себе, не повлияло бы на ситуацию? Сейчас ситуация такая, что «Апрельские тезисы» Ленина вполне правомочны. Вы помните, что он в них говорил? В них говорилось о том, что ситуация складывается такая, что давление правильно организованного большинства на меньшинство может повернуть все процессы, включая исторический, в нужном направлении — причем не способами применения насилия, а другими способами. Потому что исторически ситуация складывается так.

В пьесе Ромена Роллана «Четырнадцатое июля» комендант Бастилии заявляет: «Никому не взять Бастилию. Она может быть сдана, но не взята». На что революционер говорит: «Она будет сдана». «Кто же ее сдаст?» — спрашивает комендант. Революционер отвечает: «Ваша нечистая совесть».

Ситуация сейчас очень своеобразная. Но ведь нет форм социальной активности и той степени самоорганизации, когда мы можем говорить о чем-то подобном! Значит, эти формы надо создавать.

Поэтому давайте не будем рассуждать в организационном плане о каких-то совершенно химерических вопросах, а давайте создадим виртуальный клуб «Суть времени». Из любого количества членов. Судя по количеству слушающих эту программу людей, в виртуальный клуб могут войти десятки тысяч. Или тысячи, неважно. Создадим этот клуб. Потом сделаем то, что делают все интернетчики: постараемся хотя бы по регионам, по локальным территориям, собраться и посмотреть друг другу в лицо. И я готов приезжать на эти собрания. Потому что большое количество людей в Москве просто не соберешь. Где их надо собирать — на стадионе в палатках? Незнакомых людей? И что это будет? А вот на такие небольшие собрания в разные точки я буду приезжать. А главное заключается не в том, что я буду приезжать. Главное заключается в том, что люди будут узнавать друг друга и создавать более плотные формы социальной общности.

Давайте для начала создадим виртуальный клуб без всяких обязательств. И дальше структурируем это, повторяю, по территориям. И встретимся лицом к лицу — в реальности. Почтовый ящик для сбора активистов: eot@eot.su.

Присылайте свои данные в виде ников и номеров ваших регионов, так чтобы мы могли что-то вам сообщить. Мы постараемся понять, сколько в каком регионе есть людей, которые хотели бы создать такой виртуальный клуб «Суть времени» для обсуждения Четвертого проекта. Я буду его продолжать обсуждать в следующих передачах. Давайте сделаем первый шаг и посмотрим, что будет. А потом еще один. И еще один. И тогда, может быть, в совокупности этих шагов у нас действительно что-то сформируется. Что? Субъект под Четвертый проект, который нам предстоит не только доосмыслить, доразработать, но и довести до состояния, когда его можно пропагандировать.

Этот субъект — обладающий определенными ресурсами (в виде телепрограмм или чего-то еще), обладающий определенными технологиями саморазвертывания (назовите их «катакомбы»), не только обладающий человеческим материалом, но и способный преобразовывать этот материал — вполне может решить что-то в момент, когда вопрос действительно встанет ребром: или исторический конец России, или продолжение исторической жизни нашей страны.

Выпуск № 7. 15 марта 2011 года.

Эту передачу я начну со стихов не потому, что мне хочется насытить наши обсуждения какой-то красивостью, а потому, что нужны образы и символы, которые будут адресованы не только уму, но и сердцу. Без этого разговор бессмыслен.

Итак, отрывок из блоковского «Возмездия».

Жизнь — без начала и конца. Нас всех подстерегает случай. Над нами — сумрак неминучий, Иль ясность божьего лица. Но ты, художник, твердо веруй В начала и концы. Ты знай, Где стерегут нас ад и рай. Тебе дано бесстрастной мерой Измерить все, что видишь ты. Твой взгляд — да будет тверд и ясен. Сотри случайные черты — И ты увидишь: мир прекрасен. Познай, где свет, — поймешь, где тьма. Пускай же все пройдет неспешно, Что в мире свято, что в нем грешно, Сквозь жар души, сквозь хлад ума. Так Зигфрид правит меч над горном: То в красный уголь обратит, То быстро в воду погрузит — И зашипит, и станет черным Любимцу вверенный клинок… Удар — он блещет, Нотунг верный, И Миме, карлик лицемерный, В смятеньи падает у ног! Кто меч скует? — Не знавший страха. А я беспомощен и слаб, Как все, как вы, — лишь умный раб, Из глины созданный и праха, — И мир — он страшен для меня. Герой уж не разит свободно, — Его рука — в руке народной, Стоит над миром столб огня, И в каждом сердце, в мысли каждой — Свой произвол и свой закон… Над всей Европою дракон, Разинув пасть, томится жаждой… Кто нанесет ему удар?.. Не ведаем: над нашим станом, Как встарь, повита даль туманом, И пахнет гарью. Там — пожар. Но песня — песнью все пребудет, В толпе все кто-нибудь поет. Вот — голову его на блюде Царю плясунья подает; Там — он на эшафоте черном Слагает голову свою; Здесь — именем клеймят позорным Его стихи… И я пою, — Но не за вами суд последний, Не вам замкнуть мои уста!.. Пусть церковь темная пуста, Пусть пастырь спит; я до обедни Пройду росистую межу, Ключ ржавый поверну в затворе И в алом от зари притворе Свою обедню отслужу.

Тут очень много сказано. И про то, что «герой уж не разит свободно, его рука — в руке народной». И про то, что «в каждом сердце, в мысли каждой свой произвол и свой закон». И про дракона, который, «разинув пасть, томится жаждой». Такое впечатление, что это написано не сто лет назад, а прямо сейчас. Это поражает и, с другой стороны, внушает некоторые надежды. Потому что если сто лет назад удалось избежать пожирания мира драконом, который уже разинул пасть, то, возможно, и сейчас снова это удастся. Только в чьей руке будет меч? Кто его скует? И есть ли рука, способная его удержать? Есть ли народ? Или у него сломан позвоночник и рука его вяло лежит вдоль тела и не может даже подняться?

Почему мы всё это обсуждаем? Потому, что у очень многих почти синхронно вдруг возникла мысль (а если точнее, то мыслечувство, единство чувства и мысли): «Хватит Ваньку валять».

А почему хватит? Что, собственно, произошло? Почему этого «Ваньку» с большим или меньшим успехом «валяли» очень долго, а вот сейчас — «хватит»?

Это очень важный политический, жизненный, исторический, метафизический, экзистенциальный вопрос.

Потому, по-видимому, возникла эта мысль, что кто умом, кто нюхом, кто и умом, и нюхом одновременно, кто по косвенным признакам, кто зная процесс изнутри, а кто неизвестно почему, с бухты-барахты, как это часто в России бывает, вдруг понял, что нечто скверное, донельзя скверное сооружается сейчас и в нашей стране, и в мире.

Но что же именно?

Для того чтобы ответить на такой вопрос (а я очень подробно обсуждаю данную тему в своей книге «Исав и Иаков»), нужно вернуться в советское прошлое. И мне хотелось бы рассказать, как я его в целом понимаю, потому что я участвовал, причем достаточно активно, в процессах, которые происходили на финальном этапе существования СССР. Мне не в чем себя упрекнуть, кроме того, что эта активность не привела к нужному результату. Это серьезный упрек, но очень часто приходится действовать даже тогда, когда ты понимаешь, что твои силы недостаточны, чтобы изменить ход процесса. Когда-нибудь потом то, что ты действовал именно так, а не по-другому, скажется.

Так вот. Жило-было советское общество. Оно уже довольно вяло существовало — по горизонтали. И очень многие, да и я в том числе, восклицали: «Ах, мы не взмываем! Где же прорыв, где же новое качество? Ах, нас обгоняют американцы! Что же делать, как же быть? Это так скучно, когда нет большого полета, настоящего нового развития! Даешь развитие!».

Наконец, пришли люди, в том числе и с Горбачевым (а с ним пришли очень разные люди), которые сказали: «Да-да, мы понимаем, что развитие очень нужно. Да, мы отстаем по компьютерам. А тут Америка готовит „звездные войны“. И так далее. А раз так, то что мы сделаем? Вариант один: напряжем существующую систему». Это называлось «ускорение».

Мы им в ответ: «Если ее напрячь, она может не выдержать. Поэтому давайте мы эту систему обопрем на другую базу, на другие слои. Она сама при этом чуть-чуть изменится. А вот когда мы это сделаем, мы так рванем, что о-го-го!».

А они нам: «Нет, это слишком сложно. Лучше мы все-таки систему просто напряжем. Перемещать ее на другую базу опоры? Непонятно, какая база опоры. Долго. Потом, наш класс потеряет власть („наш класс“ — это номенклатура), а кто ее получит — неизвестно. Нет-нет, мы просто напряжем систему».

«Ну, хорошо. Напрягайте. Главное, чтобы был этот самый ускоренный рост, возникло новое качество жизни, а оно обязательно откроет и новые духовные перспективы».

Напрягли. А не напрягается, не получается.

Мы говорим: «Ну если не получается, если это ваше напряжение ни к чему не приводит, почему не вернуться к тому, что мы предлагаем? Давайте все-таки обопрем систему на другую базу. Система чуть-чуть изменится сама. Тут будет не просто ускорение, а прорыв — прорыв в новое качество».

«Нет, знаете, это слишком сильно отдает сталинизмом».

Почему сталинизмом?

И началась истерическая кампания против «сталинщины». «Сталинщина, сталинщина, сталинщина… Будь она проклята! Мерзость! Гадость! Пакость!» Фильм «Покаяние»… Проклятия, которые не снились и Хрущеву… И постепенный перенос всего этого предельного негатива и на Ленина, и на весь советский период. Но главное — истеричность повторной десталинизации. Уже была одна десталинизация при Хрущеве, ничего хорошего не дала. И снова.

Понятно, зачем она была нужна? Чтобы, исключив возможность перемещения системы на новую базу опоры, фактически запретить прорыв. Каждый раз истерики десталинизации нужны для того, чтобы запретить мобилизацию на решение крупных стратегических целей. И не надо дурака валять, что кого-то волнует Сталин! Десталинизацию проводят совсем по другой причине. Чтобы в ту сторону не ходили и никакой мобилизацией под новые социальные базы, под новые задачи не занимались.

Хорошо. Перестали этим заниматься. Дальше возникает вопрос: «А чем же заниматься, ведь ничего не работает?».

И началось: «Демократизация! Демократизация!».

Но не просто демократизация, а демократизация плюс десталинизация, причем достаточно директивная. Попробуй в таких условиях устрой дискуссию! Попробуй в таких условиях выступи независимо! А где ты будешь выступать? Либо тебя сразу загонят в издания, которые ведут тебя в тупик, либо ты будешь у себя дома витийствовать. Пресса подконтрольна партии, телевидение — тем более. Партия проводит десталинизацию, так попробуй скажи, что это глупость. Так попробуй скажи что-нибудь, что ей не по шерстке. Номенклатурно-партийная элита взбесилась, повернула в противоположную сторону, а ты ее по шерстке только гладь, в противном случае она тебе рот заткнет. Или даст высказаться настолько фрагментарным и нужным ей образом, чтоб тебя потом можно было размазать по стенке.

Я, естественно, решил высказаться. Она, естественно решила меня размазать по стенке. Ну вот так мы с ней и выясняли отношения. И не я один это делал.

Итак, промывка мозгов, десталинизация директивного типа плюс демократизация и запрет на какое-либо развитие (потому что невозможно мобилизовать ресурсы, невозможно поставить стратегические цели, невозможно подавить сопротивление развитию и так далее) — приводят к чему?

К тому, что после вот таких вот колебаний: десталинизация, промывка мозгов, демократизация, запрет на перемещение опорной базы — все идет колом вниз. Начинается эпоха позднегорбачевского и ельцинского падения. И это падение «колом вниз» продолжается до 2000 года. Все в ужасе. Все понимают, что мы вот-вот разобьемся вдребезги.

Приходит Путин. И падение «колом вниз» переходит в сползающее, но почти горизонтальное, с небольшим наклоном, движение (рис. 21).

Мы говорим: «Это все хорошо, но ведь опять прорыва-то, восхождения нет! Мы же уже довольно сильно упали. Восходить-то мы не можем. Мы хоть и гораздо медленнее, но все равно идем вниз».

Нам в ответ: «Да что вы! Не надо нам никаких новых рывков. Смотрите, какая разница! Вам что, нравилось, как мы падаем?».

«Нет, не нравилось».

«Вы что, не видите, что стало лучше?».

«Конечно, если на дне каюк, то лучше медленно ползти вниз, чем быстро падать. Но ведь это же не спасает».

«А вы чего хотите? Возврата назад?».

«Нет, мы не хотим ельцинизма. Мы хотим, чтобы началось ускоренное, форсированное развитие. Чтобы возникла настоящая социальная база. Чтобы были поставлены стратегические цели. Чтобы можно было мобилизовать ресурсы. Чтобы страна приобрела новое качество. В противном случае, она окажется в состоянии очередной перестройки!».

И она оказывается. С 2008 года мы слышим сначала: «Ах, давайте развиваться!» Потом: «Нет, это сталинщина, так делать нельзя!» Потом — разговоры о демократизации, потом — промывка мозгов, и так далее. Все возвращается «на круги своя».

Устроить сейчас новую перестройку сложнее, чем в 1987 году. Есть большое сопротивление. Есть новые информационные возможности. Есть качественно новая атмосфера в обществе. Но это пытаются делать. И все это видят.

Но если это еще раз сделать, то все снова колом пойдет вниз (рис. 22).

Так что такое вот этот каскад? Все стояло достаточно устойчиво — потом забилось в истериках — потом стало падать колом вниз — потом чуть-чуть выровнялось — и снова забилось в истериках и начало колом падать вниз… А потом оно снова чуть-чуть выровняется — и снова забьется в истериках… Что это все такое?

Это уже не перестройкА, а перестройкИ. Перестройка-1, -2, -3 и так далее (рис. 23).

Но если перестройка-1 повлекла за собой распад СССР, то есть распад большой, исторической России, то перестройка-2 (после нее всё опять колом пойдет вниз) неминуемо приведет к распаду РФ. А если что-нибудь и удержится, то потом возникнет перестройка-3, которая приведет к распаду остаточной Руси. А потом перестройка-4, которая приведет к распылу. Потому что такова логика цепи «перестроек» (рис. 24).

И это чувствуют люди, они понимают, что в воздухе запахло скверной.

Не демократия плоха, не то, что заговорили о развитии, плохо. А то, какими обертонами это сразу стали модулировать, какие игры начались вокруг и к какому результату могут привести эти игры. Опыт есть. Все повторяется один к одному. Это просто ремейк.

В книге «Исав и Иаков» я сказал о том, что начинается перестройка-2, а потом это много кто повторил. Но ведь есть не только внутренняя, но и глобальная перестройка. В мире ведь происходит то же самое.

Что Обама сказал по поводу событий на Большом Ближнем Востоке? Что они сравнимы с падением Берлинской стены. Чем было падение Берлинской стены? Перестройкой-1.

Так, значит, теперь идет глобальная перестройка-2? Процессы в Египте и других странах сравнивают с падением Берлинской стены. А почему? Что теперь падает? Тогда падал коммунизм и советская система, тогда мы лишались СССР. Что падает теперь? И как нам не оказаться вовлеченными в этот процесс?

Итак, то скверное, что сооружается у нас и в мире одновременно и по отношению к чему мы легко можем стать новым слабым звеном, — это перестройка-2. Ее нельзя допустить. Суть времени — это перестройки-1, -2, -3 и так далее.

И если мы занимаемся изу чением этого процесса, мы должны задать себе следующий вопрос: а какова цель перестроек? Мы уже в предыдущих передачах установили, что речь идет о смене мироустройства. Что было некое мироустройство А, что будет некое мироустройство Б и что мы стоим на мостике между этими мироустройствами (рис. 25).

Но если для нас мироустройство А во внуриполитическом смысле означает, что чудом уцелело ущербное государство (это результат перестройки-1: шли-шли от государства более-менее нормального, сделали перестройку — и перешли к чудом уцелевшей РФ), то движение через перестройку-2, -3 и так далее приведет нас в мироустройство Б (распад страны, распыл и полный абзац). А русский народ не умеет жить в безгосударственном состоянии. Он не может тысячелетиями существовать в диаспоре. У него нет такого опыта и нет таких внутренних кодов. Тогда будет полный конец. Полная ликвидация.

Так что можно с этим делать?

Первый сценарий состоит в том, чтобы пытаться исправить несовершенное «А». Чем это может кончиться? Да тем, что чуть-чуть изменится вектор. Мы придем не в один сегмент внутри «Б», а в другой сегмент внутри все того же «Б» (рис. 26).

Но самое главное — никто же всерьез ничего не пытается исправить! И потом это все-таки тактика. Не все ли равно, в какой сегмент внутри «Б» попасть? Главное — не попасть в «Б», в полный распыл, в ликвидацию.

А что надо делать?

Второй сценарий состоит в том, что надо дернуться, надо взять — и повернуть. Куда поворачивать — непонятно. Это поворот просто ради того, чтобы не оказаться в «Б». Но ведь при таком крутом повороте нагрузки на систему резко нарастают! Система может рассыпаться, остаточное государство будет пущено в распыл, и в итоге мы опять окажемся в «Б», от которого так резко отвернули. Значит, это тоже не выход (рис. 27).

Так в чем же выход?

У нас в силу самых разных обстоятельств есть некоторый, очень маленький, но исторически существенный промежуток примерно в 7 лет — с 2011 года, когда ведется этот разговор, до 2018-го. И за этот промежуток можно плавно обогнуть это «Б», просчитав траекторию так, чтобы нагрузки на систему не были предельными, чтобы система не развалилась. И чтобы мы не залетели снова в «Б», пытаясь от него резко отвернуть, а, обогнув его, действительно пришли куда-то (рис. 28).

Откуда следует, что это можно сделать? Вновь возвращаюсь к Блоку: «Его рука в руке народной…» Откуда следует, что меч можно сковать и дракона «Б» можно поразить?

То, что мы уже обсуждали в прошлой передаче, дает слабую надежду на это. Я не могу сказать, что это сильная надежда… Но вдруг выясняется, что есть большинство и что его «достало». Так что разговор «его рука в руке народной» не является абсолютно бессмысленным. Потому что поворачивать в одиночку нельзя. Как сказано в романе Хемингуэя «Иметь или не иметь», «человек один не может ни черта». И еще там сказано: ему понадобилось несколько минут, чтобы это сказать, и вся жизнь, чтобы это понять.

«Рука в руке народной…» Если есть большинство и оно способно стать из населения народом (а это очень сложная процедура), то оно может сжать эту руку. И тогда вызов, который бросает дракон «Б», может быть преодолен.

Могут сколько угодно говорить, что большинство это телевизионное, что оно «шутейное» и т. д., и т. п. Но это не так. Конечно, это надо глубже исследовать. Но это, безусловно, не так. Есть некое слагаемое большого поворота общественного сознания. Попытки выстроить новую идентичность. Попытки сильно переиграть всю ту игру, в которую очень и очень многих затащили в предыдущее двадцатилетие.

Что содержится внутри этих попыток просыпания? Совесть, обида, страх за детей. Я выступал недавно в Академии наук. В перерыве подходит ко мне изящная женщина лет сорока, университетский профессор из очень крупного провинциального города: «Как же мне хотелось хоть когда-нибудь Вас увидеть! Я так редко бываю в Москве».

Я спрашиваю: «Расскажите, как Вы там у себя живете? Сколько Вы получаете?».

Она отвечает спокойно: «Восемнадцать тысяч».

Я знаю, как наша интеллигенция хотела тех процессов, в результате которых она так обнищала… Говорю: «Восемнадцать тысяч… А как же „слетать в Париж, сходить в Лувр“?» (В годы перестройки много говорилось о том, что такая возможность откроется перед каждым.).

Она отмахивается: «Да, ладно, ладно, обойдемся без Парижа…» И вдруг хватает меня за руку: «Скажите, с детьми-то что будет?!».

Итак, есть страх за детей, страх за будущее, усталость, уныние, униженность…

Можно перечислить большие слагаемые просыпания.

Первое слагаемое — проснулся инстинкт самосохранения. А это очень мощный инстинкт. Стало понятно, что, если случится еще одна перестройка, а потом еще одна, произойдет распыл страны и наступит полный конец. И деваться некуда. Очень важно, что этот инстинкт проснулся.

Второе слагаемое — может быть, проснулась еще и совесть: есть предки, есть история… Может быть, она проснулась настолько, чтобы пробудить еще и чувство исторической ответственности. Это огромное чувство, но проснулось ли уже и оно, я не знаю.

Третье слагаемое — проснулась осторожность, которая свойственна сильно загнанному зверю. «Не так дернемся — и все развалится». Когда зверь загнан, он прыгает очень точно. Он не будет прыгать, куда попало. Это крайне важное слагаемое, потому что оно не просчитано нашими противниками. Они на это не рассчитывают. Они считают, что зверь уже настолько истеричен, что он дернется напропалую, не разбирая дороги. Надеюсь, что они в этом заблуждаются.

А что есть еще, кроме этого? Важнейшая вещь — это политическое мировоззрение. Однако место политического мировоззрения, к прискорбию, занимает мировоззренческий винегрет. Кто в лес, кто по дрова… У одного индивидуума десять символов веры, и каждый четный противоречит нечетному. Этого может хватить на то, чтобы сказать «нет» либероидам. Но этим никак не обойдешься в крупной политической игре. Этого никак не хватит на поворот.

Нужен идеологический, мировоззренческий прорыв в совершенно новое качество. И я надеюсь, что наша программа «Суть времени», создаваемый нами виртуальный клуб смогут превратиться в идеологический центр, который обеспечит подобный прорыв, преобразовав мировоззренческий винегрет в политическое сознание и самосознание, что и представляет собой основную задачу любой кружковой, бесконечно ценной и важной деятельности. Каждый, кто хочет миновать эту деятельность и перейти сразу к деятельности другого типа, должен оглянуться назад, посмотреть, как 20 лет избегали этого кружкового этапа, посмотреть, какой винегрет у людей в сознании, и понять, что миновать кружковый этап нельзя. Ничего серьезного без этого не построишь.

Удастся ли правильно пройти этот этап? Тут никто не гарантирован. Но надо его пройти деликатно, спокойно, корректно, конституционно, вежливо, респектабельно и эффективно. Вот в чем задача. Обеспечить этот идеологический, мировоззренческий прорыв, изменить состояние сознания и самосознания будущего политического субъекта. Ибо субъектом можно стать только обладая самосознанием, саморефлексией.

Нам иногда говорят по этому поводу: «Вы что, сектантство устроите, новую промывку мозгов?» Странно, что это говорят люди, которые сами не чураются сайентологии Хаббарда.

Образование и воспитание — вот основные элементы, с помощью которых человек меняет свое сознание, свое мировоззрение. Так было испокон веков и так будет. Вопрос в эффективности образования и самообразования, воспитания и самовоспитания. Неправда, что это происходит только в детстве! Живой человек учится до последнего дня своей жизни, он постоянно двигается вперед. Это огромное счастье — двигаться вперед. И те, кто лишен такого счастья, — по большому счету, люди мертвые или заснувшие. Задача ведь еще и в том, чтобы человек проснулся. Это очень глубокая задача, если кто понимает.

Прорыв (как и просыпание) захватывает три компонента: ум, чувство и волю.

Начнем с воли. Говорится: «Я не отдам то, что есть, и я верну потерянное. Как Орфей возвращал Эвридику. Как возвращали себе потерянное народы, оказавшиеся в диаспоре. Я верну это».

И тогда спрашивают: «А почему ты не отдашь? И почему вернешь?».

«Потому, что я это люблю. А если я и утерял способность любить, то я верну ее себе. И мне помогут ее вернуть те, кто находится рядом со мной, — мои товарищи по борьбе. Те, кто хочет срастить переломанный хребет и соединить разорванную цепь времен».

Говорят: «А что ты любишь-то? Что, что ты любишь? Стоит ли ЭТО любить? Чудовищная история — одни сплошные злодеяния! Какому имени ты присягаешь?».

Я неоднократно сталкивался с этим вопросом, когда речь шла о так называемой высшей разведке, занимающейся смыслами.

Есть талантливые люди, которые прекрасно добывают военные секреты, прекрасно перетягивают на свою сторону нужных людей или занимают, отвоевывают определенные позиции в тех или иных системах. Но только очень малая часть из них понимает, что разведка смыслов (смыслов не всегда открытых, явных) есть тоже важная часть подобной работы.

Для большинства таких людей, даже очень талантливых и эффективных, смысл не существует, но для меньшинства — существует. И вот это меньшинство начинает заниматься смыслами. Я видел людей, которые начинают исследовать те сущности, к которым адресуется противник, его смысловые, системообразующие коды. Если они опираются в своих исследованиях на хорошую смысловую интуицию и на хорошо развитое мышление, то рано или поздно эта сущность выходит к исследователю: «Здравствуй! Ты меня звал? Давай с тобой познакомимся. Кто ты такой?».

Исследователь отвечает: «Я полковник Пупкин».

Сущность говорит: «Для меня полковника не существует. Для меня существует исмаилит, суфий, мунист, католик… Ты кто?».

И в тот момент, когда оказывается, что он никто вот в этом высшем смысле, что у него нету этого имени, что он не знает твердо, что он любит, что он не располагает той тайной, на которую может реально опереться, отвечая на подобный вопрос, — он вдруг оказывается перетянут на сторону сущности, которую хотел исследовать… Был такой Жан Тириар — социалист и антифашист. Отправился заниматься разведкой эсэсовских тайн и превратился в эсэсовца. Это очень известный процесс. Поэтому вопрос об имени безумно важен.

Сначала ты говоришь: «Я не отдам, я верну».

Тебя спрашивают: «Почему?» Тогда ты адресуешь к любви.

Тебя спрашивают: «Что за любовь?» Тогда ты должен сказать об имени.

И всё это вместе замыкается в некий мировоззренческий прорыв. Нет его — нет ничего.

Соответственно, первая наша задача — создание политических ячеек, внутри которых можно заниматься мировоззрением. Нужно это мировоззрение достраивать, трансформировать, нужно «учиться, учиться и учиться». Это абсолютно актуальный политический процесс. И это нельзя делать в одиночку. Это нужно делать вместе с другими.

Я надеюсь, что со временем мы будем выпускать несколько передач в пределах телевидения ЭТЦ. Сейчас готовятся передачи по специстории. Позже, возможно, появится программа «Анданте», где мы медленно и спокойно будем разбирать, что такое Модерн, что такое Контрмодерн, что такое Постмодерн, что такое регресс. И еще массу понятий, задетых мною в рамках программы «Суть времени», походя. Может быть, мы сумеем развернуть и другие форматы передач. Может быть, все это вместе трансформируется в виртуальный учебный центр. Очень хотелось бы. Но мы можем сделать это только вместе с вами.

Поэтому не думайте, что, когда мы спрашиваем вас, кто хочет дальше заниматься в виртуальном клубе «Суть времени», мы то ли зовем вас на баррикады, то ли развлекаемся. Мы не делаем ни того, ни другого. Мы занимаемся серьезным делом. Мы изучаем все полученные от вас письма. Мы намерены определенными методами заниматься вместе с вами аналитической, политической и прочей работой. И мы, рано или поздно (надеюсь, что рано), сформируем мировоззренческие ячейки, кружки.

Но параллельно с ними надо формировать и социальные ячейки. Ячейки жизни. Если речь идет об изменении сознания, ничто так не меняет сознание, как бытие. Это в советское время можно было более или менее вяло работать, а в свободное время ходить в театральные кружки. Маммона вялости не терпит. Когда служишь Маммоне с утра до ночи, действуя в коллективе чуждых тебе людей, а потом на досуге чуть-чуть занимаешься тем, что считаешь правильным и нужным, то возникает разрыв сознания.

Рано или поздно надо оказаться рядом с такими же, как ты. Надо укреплять социальные ячейки. Если противник хочет, чтобы они разрушались, значит, их надо укреплять: семью, круг друзей, более широкие ячейки мировоззренческого и деятельностного типа, ячейки взаимопомощи, ячейки внутренней солидарности. Нужно, чтобы было, на что опереться в формировании политического мировоззрения, на какую-то жизнь.

И когда речь идет о катакомбах, то это процесс-то совершенно не мистическо-эскапистский.

Конец 80-х годов. Выхожу на руководство и говорю: «Если мы так хотим соединиться с Западом (культурно, мировоззренчески и т. п.), то почему мы не проповедуем высокие западные стили? Ведь они есть. Есть не только хиппи или панки. Есть, например, яппи — молодые профессионалы, интеллектуалы в Калифорнии, в других местах. Они отказываются слушать рок-музыку, вместо этого слушают Моцарта. Они очень много занимаются физкультурой и здоровым образом жизни и одновременно развитием интеллектуальных возможностей. Они исповедуют определенный стиль одежды, определенные ценности. Почему об этом нельзя рассказать по телевидению? Почему нельзя, с поправкой на нашу специфику, что-нибудь такое у нас сформировать?».

Говорил с телевидением, говорил с идеологами, говорил с разными людьми. А потом понял, что так замыслено: вовсе не нужно, чтобы мы и Запад сошлись. Нужно, чтобы их «канализация» стала нашим «водопроводом».

Но так было задумано теми, кто хотел погубить страну. А если мы хотим, наоборот, ее спасать, почему мы не можем сделать по-другому? Почему не могут возникнуть киноклубы, в которых обсуждается интеллектуально-культурная проблематика? Почему не может возникнуть андеграундная культура, которая даст пищу сердцу и уму? Почему не могут возникнуть другие школы, другие пионерлагеря? Почему не может возникнуть таких вот социальных ячеек — вдобавок к мировоззренческо-политическим? Симбиоз одного и другого — это же огромная задача (рис. 29).

Меня спросят: «И все?».

Если бы Эскриву де Балагера, руководителя ордена «Опус Деи» спросили: «И все?» — он бы сказал: «И все». А если бы ему сказали: «А что будет через год?» — он бы хмыкнул и больше не разговаривал с человеком. А через 10 лет вся Испания была под контролем «Опус Деи», потому что он знал, чего хотел.

Но когда вы меня спрашиваете: «И все?» — то в нашей неблагополучной действительности я не отвечаю: «И все». Я говорю: «Нет, конечно, не все».

Такой симбиоз абсолютно необходим. Но необходимое не значит достаточное. Нужно решать практические задачи в сегодняшней жизни. Какие же это задачи?

Вернемся в исходную точку, каковой для нас является «Суд времени». В чем была практическая политическая задача? Она была очень простой — дать отпор намечавшейся десталинизации, десоветизации. Дать ей отпор. Если стратегическая задача была в том, чтобы выковырять всех «тараканов», которыми либероидное сообщество заполонило общественное сознание, чтобы разобраться с каждой молекулой этой псевдоидеологии, этого вируса, то задача-минимум заключалась в том, чтобы дать отпор десталинизации. Это что, маленькая задача?

А вы представляете себе, как замысливалась десталинизация? Она замысливалась как денацификация. Но если мы вспомним денацификацию Германии, то она проводилась в стране, в которой царило абсолютное зло гитлеризма, которая была оккупирована, которая подписала Акт о безоговорочной капитуляции. Проводилась методами промывки мозгов, методами психологических репрессий и шока, с использованием наработок Франкфуртской школы (это школа философских и психологических исследований, к которой принадлежат Хоркхаймер, Маркузе и другие; она отпочковалась от марксистской школы Лукача, потом переехала в США и там очень понравилась определенной части элит ЦРУ). Привело это к обратным, безумно разрушительным результатам. Но — еще раз! — проводилась денацификация по отношению к гитлеризму в оккупированной стране, подписавшей безоговорочную капитуляцию, по свежим следам.

Так что, мы могли бы допустить, чтобы это делалось у нас? Чтобы десталинизация началась по третьему разу? Мы понимаем, что результата в итоге могло быть два. Либо бесконечная пропасть между управляющими системами и народом, которая чревата только коллапсом и смутой. Либо окончательное разрушение самосознания и сознания. Но нельзя осуществить десталинизацию демократическим путем, если 90% голосуют «против».

Итак, любая публичная акция, которую либероиды будут сейчас осуществлять, пытаясь доказать себе, что у идеи десталинизации и других идей в русле перестройки-2 есть какая-то общественная поддержка, должна корректно, интеллигентно, демократически преодолеваться. Так, как она и преодолевалась в ходе «Суда времени».

Мы ведем этот бой. И можно сказать, что какие-то тактические победы в нем, безусловно, одержаны. Все могло быть совсем не так, как оно было. И если нам удастся создать широкое общественное поле для того, чтобы давать отпор таким попыткам, то у нас есть огромный исторический шанс. И это совершенно конкретная идеолого-политическая работа.

Создание практически действующего крупного идеологического центра — огромная задача, которая не решалась все это двадцатилетие. Насколько можно с этой помощью решать большие задачи, я поясню на мысленном эксперименте. Физики любят такие идеальные мысленные эксперименты: «Представим себе, что земной шар висит на ниточке». Это не значит, что он на ней висит, но нам предлагают вообразить такую конструкцию.

Вот так же, в порядке совершенно абстрактного фантазийного эксперимента, представим себе, что создалась очень большая организация. Эта организация собрала доказательные бумаги от 50 миллионов граждан (которые предоставили свои паспортные данные и т. д.), заявивших, что они против десталинизации. Можно ли после этого проводить десталинизацию? Можно, но в режиме диктатуры. А это противоречит очень многому: установкам правящей либероидной группы, которая боится репрессивного аппарата; международному контексту «войны с диктатурой»… Мало ли еще чему.

Этот идеально-умозрительный пример говорит о том, что крупный, сильный идеологический центр в существующих условиях может абсолютно корректно и абсолютно респектабельно, демократическим путем добиваться очень и очень многого и корректировать хотя бы протекание самых негативных процессов. Махатма Ганди не пренебрегал такими вещами. А здесь ими почему-то надо пренебрегать?

Но если говорить совсем по-крупному, то речь, конечно, идет о том, чтобы противодействовать не десталинизации и даже не перестройке-2, а всему этому набору: перестройке-1, -2, -3, -4 и так далее, тому, что стоит за ними.

Чему мы говорим «нет»? И чему говорим «да»? Ведь если мы только скажем «нет» всем перестроечным процессам (не назвав даже, чем они являются по совокупности), но не скажем «да» чему-то другому, мы уже проиграли. Надо наступать. И надо, наступая, иметь свое созидательное «да», а не одно только «нет», которое необходимо, но недостаточно.

Итак, вернемся к содержанию всех этих «перестроек», которое мы уже обсуждали. Оно состоит в следующем. Как минимум, завершается «эпоха А» и начинается другая эпоха — «эпоха Б». Мы стоим на мостике между этими эпохами, и нас волокут в «эпоху Б». Причем не только в мировом масштабе (что особенно ясно после Египта, да и после кризиса 2008 года), но и во внутреннем (что ясно по всем этим десталинизациям и т. п.). Нас волокут в «эпоху Б» — и вот этому процессу и надо сказать «нет».

А что значит сказать «нет»? Это значит наметить другой маршрут и объяснить, куда мы хотим попасть и по какому пути мы хотим туда прийти. Создать большую стратегическую карту. Вот это и есть идеолого-мировоззренческая задача. Потому что просто сказать: «Нет, я не хочу в эпоху Б»… Ну, не хочешь — стой на мосту, а все перейдут и тебя туда перетащат, и мост рухнет.

Вместо того чтобы наметить другой маршрут и создать большую стратегическую карту, занимаются чем угодно, но только не этим. Даже при осмыслении процессов на том же Ближнем Востоке у нас блеют, мычат. Банальная бойкая болтовня, которая заполняла собой предыдущее двадцатилетие, превратилась во что-то странное.

Я недавно проводил очередное заседание клуба «Содержательное единство», который основал много лет назад. И назвал тему заседания «Дальнейшее — молчанье», взяв ключевую фразу из «Гамлета». А потом подумал: «Может, назвать „Дальнейшее — мычанье“?».

Описываешь картину, даешь доказательства. В ответ — невнятное мычанье. Оппоненты не согласны с моей концепцией происходящего? Ну, так дайте свою картину, свою контррефлексию, разверните свои построения! Вы ведь интеллектуалы. Ну займитесь этим! Что же вы блеете? Это же неприлично! Блеют, мычат. Скоро вообще замолкнут.

Итак, как мы уже говорили, «эпоха А» имеет своим содержанием всеобъемлющий, полноценный Модерн. Это эпоха монопроектная. Эпоха, в которую все живут по законам Модерна. Длилось она около 500 лет. Теперь проект «Модерн» рассыпается сам — по внутренним причинам. И одновременно его ускоренно демонтируют. Никогда не бывает одного без другого.

Содержание же «эпохи Б» — это полипроектность, когда проект «Модерн» уже утрачивает свое всеобъемлющее значение. Сохраняется только его реликтовая, суррогатная форма в отдельных регионах мира. А одновременно с этим реликтовым Модерном сосуществует Постмодерн и Контрмодерн.

Сначала скажу о Модерне. Есть два принципиально разных модерна.

Один — подлинный, всечеловеческий Модерн — обладает гигантским всемирно-историческим, духовным содержанием. И потому он полноценен. Он не сводится к тому, как именно буржуазия будет получать прибыль и как будет устроена политическая система, при которой буржуазный класс будет чувствовать себя хорошо. Он поднимает вопросы всечеловеческие — не только о «свободе, равенстве, братстве», но и о единстве Разума и Веры. О вере в человеческое Восхождение. О новом качестве гуманности. О новом представлении касательно долга и миссии. Повторяю, это эпоха с гигантским духовным содержанием, хотя мы все время забываем даже о том содержании, которое существует в словах «свобода, равенство и братство»: нет свободы без равенства и братства. Это уже огромное содержание.

Когда потом это содержание развивалось в Советском Союзе, то речь шла о том, как соотносятся свобода и равенство, как соотносятся свобода политическая и социальная, а вовсе не о том, чтобы отказаться от чего-то подобного.

В романе Томаса Манна «Доктор Фаустус» герой, который борется с великим Модерном, говорит своему другу: «Я понял, этого быть не должно».

«Чего не должно быть?».

«Доброго и благородного, того, что зовется человеческим. Того, за что боролись люди, во имя чего штурмовали бастилии и о чем, ликуя, возвещали лучшие умы, этого не должно быть. Оно будет отнято. Я его отниму».

«Что ты хочешь отнять?».

«Девятую симфонию».

Вот масштаб. Если вы хотите понять в полном масштабе содержание величия эпохи человеческого, духовного Модерна, выберите момент, поставьте «Девятую симфонию» Бетховена и вслушайтесь в нее по-настоящему. А также всмотритесь в гигантское количество культурных, религиозных, материальных артефактов, созданных эпохой Модерна. Это реальная великая эпоха.

Она началась где-нибудь в середине XV века, когда зародилась буржуазия. Развиваясь, прошла через Ренессанс, Просвещение. Достигла апофеоза при Великой Французской революции. Она меняла мир. Вот что такое всечеловеческий великий Модерн, он же «эпоха А».

Проект «Модерн» завершается, во-первых, потому, что он устал, и надо специально обсуждать — почему. А во-вторых, потому что его добивают. Беспощадно добивают.

В «эпоху Б» — эпоху полипроектности, когда сосуществуют проект «Модерн», проект «Постмодерн» и проект «Контрмодерн», — Модерн утрачивает свое всечеловеческое значение. То, что мы видим в Китае, Вьетнаме, Южной Корее (условно, на Большом Дальнем Востоке), это суррогатный, реликтовый, ремейковый модерн. Он лишен полноценного всемирно-исторического содержания именно потому, что он локален. Он адресован не всему миру, а одной зоне. Это догоняющая, в основном все-таки техническо-экономическая модернизация. Да, отдельные дальневосточные народы успешно продвигаются сегодня по этому пути для того, чтобы победить в экономической, политической и геополитической конкуренции. Но почувствуйте разницу между реликтовым Модерном и подлинным всечеловеческим, духовным Модерном, который завершается.

Теперь о Контрмодерне. Иногда говорят: «Контрмодерн? Ну и что? Придем к высокому Средневековью…» Нет! Контрмодерн — это специальная искусственная конструкция, задача которой вовсе не в том, чтобы вернуться к великому подъему высокого Средневековья. Это не возвращение в эпоху Джотто. Это совсем другое.

Тогда, в Премодерн, величайшие идеи зажигали сердца, и огонь исторически прогрессивного, двигающегося вперед, к величайшим целям христианства озарял мир. Возникали готические соборы. Возникало новое качество свободы после рабовладения. Возникала новая великая литература, новый великий гуманизм. Действительно по-другому прорабатывалось соотношение Разума и Веры. Сердца согревала великая мечта о великом духовном восхождении человека. Это была эпоха всё пронизывающего Идеала. Всмотритесь в готические соборы. Представьте народ, накаленный великой мечтой, глядящий в готические своды, ввысь, в небо, чувствующий себя единым целым.

Не туда хочет вернуться Контрмодерн! Он выхолащивает из Премодерна все высокое, все гуманистическое содержание, оставляя скорлупу, форму, в которой уже нет ничего животворящего. Это искусственная конструкция, созданная политтехнологами (или спецполиттехнологами, чтобы быть точным). Это конструкция, созданная постмодернистами. Они сами называют ее вторичной, неполноценной архаизацией. Эта конструкция призвана обеспечить жизнь части человечества в состоянии вечного, фундаментального неразвития, то есть в состоянии гетто. Это вторичная колонизация народов, но теперь уже навеки. Ибо та, первая, колонизация была колонизацией «бремени белых». Киплинг писал: «Несите бремя белых, сумейте все стерпеть». Для чего? Чтобы принести колонизированным народам свет разума и просвещения — и они станут такими же, как белые народы… Даже если это была романтическая утопия, а на самом деле за ней таилось циничное политическое содержание, то хотя бы была утопия, хотя бы была декларация!

Теперь нет ничего. Создается вечная «мировая деревня» при вечном «мировом городе». И в какой бы стране контрмодерн ни устанавливался, причем с беспощадным истреблением всех ростков модерна, этот устанавливаемый порядок поразительно напоминает нацистский план «Ост», изобретенный немцами для порабощения славянских и других «неполноценных» народов. Мы («Экспериментальный творческий центр») написали на эту тему совместно с индийским Observer Research Foundation книгу «Радикальный ислам». В ней описано, как это делается.

Переходим к Постмодерну. Говорят: «Это такая культура… Новый тип соотношений между абсолютным, релятивным, относительным и т. д.». Нет, это не культура! Только одна из ветвей Постмодерна — это культурные процессы, которые тоже совсем не так безопасны, как это кажется. Почитайте главных постмодернистских авторов: Гваттари, Дерриду, Делеза. А главное — маркиза де Сада, которого постмодернисты считают своим отцом-основателем, своим богом, который рекомендовал французскому Конвенту в 1793 году демонтаж христианства, семьи, поселение специального разврата в душах, возвращение к формам абсолютной жестокости, морального релятивизма. Французские якобинцы, люди свирепые, отвергли эти рекомендации с ужасом, арестовали де Сада и приговорили к смертной казни. При Наполеоне его держали в сумасшедшем доме. (По поводу всего этого есть даже интересная пьеса Петера Вайса — «Марат/Сад», в которой Жан Поль Марат ведет дискуссии с Садом).

Если те, кто формирует сегодня в нашей стране определенную действительность, раньше шутили по поводу советской действительности: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», — то теперь они с издевкой говорят: «А мы на самом деле другого хотели и о другом говорили. Мы рождены, чтоб Сада сделать былью. Если эти идиоты так хотели построить Рай на земле, то теперь мы им построим Ад на земле по рецептам де Сада».

Вот что такое постмодернизм. Он празднует победу над подлинным Модерном. И он объединяется с Контрмодерном, который сам же он и создает в виде архаизации. Он будет вечным «мировым городом» — тем, что раньше называлось «золотым миллиардом», а теперь обретает совершенно новые формы… Может быть, это будет даже и не миллиард. Неизвестно, сколько вообще населения при подобных трансформациях останется на Земле. Многие считают, что 10 процентов того, которое есть сейчас.

А будет еще архаизированная периферия («мировая деревня»), с которой сам же «мировой город» будет воевать. И одновременно он будет ею управлять. Установится некое «единство и борьба противоположностей» навеки. Потому что при архаизации никакого развития быть не может, а без развития «деревня» никогда не победит «город». Вот что замысливается на месте великого Модерна.

И теперь давайте обсудим главное серьезно и спокойно.

Если все это так (а, разумеется, надо проверять — так это или не так), то о чем идет речь? О том, что легитимация капитализма — это великий всечеловеческий духовный Модерн. Не реликтовый модерн в локальных регионах, а именно этот великий, духовный Модерн легитимирует капитализм. Нет у капитализма другой легитимации! Нет у капитализма другого исторического оправдания, кроме того, что проект «Модерн» — это его великий проект, поскольку он несет весть всем людям. В рамках этого проекта буржуазный класс является не «классом для себя», а «классом для других», историческим классом, локомотивом истории. Это легитимация капитализма.

У капитализма нет легитимации за рамками великого всечеловеческого Модерна. Если великий всечеловеческий Модерн рушится сам и в то же самое время демонтируется противниками — значит, капитализм теряет легитимацию полностью. Мне кажется, что Хабермас это прекрасно понимает. А вот здесь этого не понимают совсем! Капитализм, вышедший за границы полноценного — не реликтового — модерна, теряет легитимацию полностью и заваливается.

Итак, в течение 500 лет существовала «эпоха А» и был капитализм, который нес с собой не только зло, но и добро, который был усмирен великим проектом «Модерн» и который одухотворялся этим проектом, и потому не был «Зверем из Бездны». Капитализм вне этого одухотворения страшен, чудовищен, убийствен не только в России, но и в любой другой стране. Главное — это узда Модерна, которая на него надета. Если снята эта узда — все, конец! Преодолевая пределы, которые устанавливает Модерн, выходя за эти рамки, капитализм превращается в чудовище, в монстра. Он теряет способность обеспечивать историческое развитие. И рано или поздно он превратится в неонацизм, демонтаж единства рода человеческого, в гностицизм. Он не может ничего другого сделать.

Полипроектный мир из трех элементов («контрмодерн и постмодерн — против реликтового, регионального модерна») — это делегитимация капитализма, это его заваливание в абсолютную мерзость.

Капитализм начал выходить за рамки великого Модерна (модерна для всех, духовного модерна) и «заваливаться» уже в конце XIX века. Это декаданс, это то, что Шпенглер называл «закатом Европы». Он почти полностью вышел за эти рамки во время Первой мировой войны — чудовищной войны непонятно за что. Вторая велась с фашизмом. За что велась Первая — никто не понимал. Она усыпала Европу миллионами гниющих трупов. Она была антигуманна, бессмысленна, абсурдна. Все понимали только, что воюют за какие-то абстрактные интересы, что мир кончается. После этой войны родилось потерянное поколение (рис. 30).

Капитализм уже почти полностью завалился в мутацию, гностицизм, протонацизм. Но тут появился советский Красный проект, и он как бы подпер собою капитализм. Заваливающаяся балка оказалась подперта другой балкой (рис. 31).

Итак, капитализм стал заваливаться и фашизироваться.

Возникла, как ни странно, довольно устойчивая конструкция (ее часто называют «ялтинской»): два мира, два проекта, две системы. Особенно она была устойчива потому, что все-таки сформировалась на трупе нацизма. Нацизм ненавидел эту конструкцию и обещал обязательно уничтожить сначала «красного» ялтинского хищника, а потом и либерально-западного.

А затем советский проект начали демонтировать в ходе перестройки (с 1987 по 1991 гг.) и постперестройки (с 1991 по 2011 гг.). Он стал рассыпаться (рис. 32).

И тогда капитализм, оставшись один, стал снова заваливаться, мутировать, выходя за рамки всеобщего и безусловного Модерна (рис. 33).

Вот что мы сейчас наблюдаем. Ему помогают еще быстрее упасть. Но он и сам падает! Потому что ему опираться не на что.

Три проекта — реликтовый модерн, контрмодерн и постмодерн — реальны. Это не выдумки, не какие-то абстрактные рассуждения. Это реальность, которая воплощена в миллионах идеальных, религиозных, культурных и материальных артефактов. В этом живут народы.

Итак, наша задача — сказать «нет» делигитимированному капитализму, вышедшему за свои пределы и превращающемуся в монстра. «Нет» — «эпохе Б», состоящей из постмодерна, контрмодерна и реликтового модерна. Наша задача — обогнуть эту «эпоху Б», выйти во что-то другое и не дать ей состояться. Разгромить ее. Но для этого нужно иметь четвертый проект, столь же реальный, под названием «Сверхмодерн» (рис. 34).

Не будет этого проекта — мы никакого «да» не скажем. Мы только скажем «нет» трехпроектной «эпохе Б»… Как говорилось в экзистенциальной литературе, «сказать „нет“ и умереть». А наша задача — жить и победить. Значит, нам нужен этот четвертый проект. И мы его уже обсуждали в предыдущей передаче. Мы называли его «Сверхмодерн» и сказали, что у него есть четыре блока (рис. 35).

Блок № 1— стратегическая новизна, отвечающая на вызовы XXI века.

Блок № 2 (наиважнейший!) — советское в том виде, в каком оно было осуществлено к концу доперестроечного периода. Во всех передачах «Суд времени» я не обсуждал блок № 1, или блок № 3, или № 4. Я занимался только реабилитацией блока № 2, освобождал его от чудовищных либероидных «тараканов», потому что без этого блока нет ничего. Борьба за него есть борьба политическая, духовная и стратегическая, что не одно и то же.

Кроме этого, есть блок № 3 — это те наработки, которые сначала были санкционированы советской системой, а потом оказались ею либо осуждены, либо неадекватно использованы.

И, наконец, есть наработки, которые вообще никогда не были санкционированы советской системой, — это блок № 4.

Реальная конструкция Сверхмодерна состоит из этих четырех блоков, основным из которых является блок № 2 — «советское в том виде, в каком оно было реализовано к концу доперестроечного периода». Это главный блок, потому что он реален. По этой модели жили сотни миллионов, чуть не миллиарды людей. Она несла в себе свой образ жизни, она несла в себе свои принципы развития, основанного на коллективизме. Это безумно важно, поскольку говорит о том, что советское развитие не было модернистским развитием, а было другим развитием. Мы это тоже обсуждали, и мы еще должны будем к этому подробно вернуться.

Теперь возникает главный политический вопрос. Почему, говоря о проекте «Сверхмодерн» или о том, что миру необходимо снова обрести устойчивость, нельзя призвать просто вернуться в один этот блок № 2 — в советское в том виде, в каком оно реально было осуществлено к концу доперестроечного периода? Почему туда нельзя вернуться? Почему нельзя оставить один этот, хорошо известный блок? Ведь еще не забыли, как он выстроен. Ведь, казалось бы, можно его снова сконструировать и в нем зажить. Потому что нынешняя жизнь для кого-то более удобна, комфортна и т. д.?

Для меня, например, она более удобна и духовно комфортна, чем та жизнь, не буду этого скрывать. Но если бы речь шла о том, что в советское — в том виде, в каком оно было реализовано к концу доперестроечного периода, — можно вернуться, что это морально, политически реализуемо и эффективно для страны, то я пожертвовал бы своим нынешним избыточным комфортом, включая духовный. Потому что для сотни миллионов людей жить там, в том мире, не только более комфортно (точнее, менее дискомфортно), но еще и более праведно. Я отвечаю за свои слова. Речь идет не только о том, что там жизнь для большинства была более сытая (что тоже очень важно, особенно когда дети плачут от голода или не доедают, не потребляют нужного количества белка или когда в стране несколько миллионов беспризорников)… И не только о том, что лучше было жить в смысле количества благ… Та жизнь была праведнее, понятнее, чем жизнь, которая строится сейчас. Потому что оправдать неравенство и принципы дифференциации не может ни один человек, в котором осталась совесть.

Так, значит, дело не в том, что та жизнь была менее удобной для кого-то. Тогда в чем же?

Может быть, дело в том, что вернуться в конец советской эпохи невозможно? Это принцип пасты и тюбика: пасту легко выдавить, но ее нельзя втянуть назад. Может быть, чтобы попасть в конец советской эпохи, надо сначала вернуться назад к ленинизму, а потом к сталинизму и претерпеть все то, что происходило тогда? Кроме того, в одну и ту же воду нельзя войти дважды.

Это серьезный аргумент, но не он основной. Основной аргумент прост и убийствен одновременно. Каков же этот аргумент, в котором метафизика, политика, экзистенциальная основа и практика соединяются воедино?

Та схема, в которую так хочется вернуться («back to USSR», «ах, как хочется в СССР»), РУХНУЛА. Она несла в себе безумно много блага, она решила многие задачи, а потом взяла и РУХНУЛА. И это колоссальный аргумент. Никаких других фундаментальных аргументов против возвращения в схему, в которой будет только блок № 2, нет. Но этот аргумент колоссальной силы — и политической, и моральной.

Почему она рухнула? Потому что в ней завелись «кроты»? Сколько? Миллионов семьдесят людей, проголосовавших за Ельцина, — это все были «кроты империализма»? Съезд КПСС и Пленумы, которые голосовали за Горбачева, когда уже было видно, что он убийца партии, — это «кроты американского империализма»? Кто-то в это верит? Ну, хорошо, если в той схеме завелись «кроты», то сейчас, когда мы ее воспроизведем, они в ней снова заведутся и она снова завалится?

Гигантское значение подобного аргумента не проработано в нашей среде внутренне, духовно, морально. А ведь этот аргумент в течение двадцати последних лет лично для меня, например, был самым главным. Именно на его основе строилась до меня практика жизни и деятельности, которую я назвал «немешательство». (Не путать с «невмешательством». Вмешиваться можно, мешать не надо.).

Строят капитализм? Пусть строят. Капитализм существует только тогда, когда существует сильное государство. Пусть построят сильное, эффективное государство. Пусть обеспечат в этом государстве действительное развитие. Пусть откроют каналы вертикальной мобильности. Пусть решат все задачи, которые должно решить это государство. Пусть сделают страну, им дан мандат. Блок № 2, который я люблю и любил всегда намного больше, чем капитализм, рухнул, и я не имею право навязывать его политический возврат.

Все эти 20 лет я существовал по принципу «немешательства», занимаясь страной, делая все, чтобы она не развалилась, помогая даже строить этот чужой проект — со стороны, дистанцированно, тактично и деликатно, не входя в систему, которая это строит. Потому что эта система чужая, но страна-то своя! Не идеология выше страны, а страна выше идеологии. И каждый, кто думает иначе, с моей точки зрения, аморален.

Но капиталистический эксперимент длится уже 20 лет. Давайте зафиксируем это спокойно и окончательно. Мы можем праздновать двадцатилетие этого эксперимента, со скорбью и печалью. Это важнейшая историческая веха, которую никто не хочет обсуждать и даже замечать.

Между тем с конца гражданской войны (с 1922 года) по начало Великой Отечественной войны прошло 19 лет. И это не только сталинские пятилетки и коллективизация, но еще и восстановительный период после гражданской войны, когда избавлялись от беспризорности, вводили НЭП, вели политические дискуссии… И все это за меньший, чем сейчас, интервал времени.

С начала коллективизации и сталинских пятилеток (с 1929 года) до начала войны прошло 12 лет, чуть ли не вдвое меньше, чем длится капиталистический эксперимент в России.

То есть капиталистический эксперимент длится слишком долго для того, чтобы мы могли не обсуждать его реальные исторические результаты. Ну, так и давайте их обсуждать — спокойно, деликатно, без напряжения.

Дал ли капиталистический эксперимент за эти годы что-нибудь исторически или хотя бы стратегически значимое? Принес ли он новую весть или хотя бы то, что приносит с собой новая стратагема, — то есть новую степень развития производительных сил, качественно новые социальные возможности для большинства населения и приумножение возможностей страны, например, ее территорий или территорий ее влияния? После Великой Отечественной войны территория влияния СССР, как минимум, удвоилась, а то и утроилась, считая Китай, Индию и другие страны.

Ничего подобного не просматривается. Нет тысяч новых заводов. Нет новых каналов вертикальной мобильности. Нет нового развития производительных сил. Нет нового качества образования для людей, причем для большинства людей.

Кто-то получил возможность ездить за границу? Кто? Люди с зарплатой в 15, 18, 12 тысяч рублей могут ездить за границу? Опомнитесь, они из Томска в Омск с трудом переезжают! А уж во Владивосток — тем более. Для них поездка в Москву — гигантская роскошь.

Мобильные телефоны? Говорил и еще раз повторяю: за 2 триллиона долларов, которые вывезли из страны, можно было столько купить этих мобильных телефонов! Это и есть наше достижение? Ну, что мы дурака-то будем валять!

Капиталистический эксперимент в России провалился. Чуть раньше или чуть позже это придется признать. И тогда посмотрите, что получается.

Есть 20 лет российского капитализма, и они завершаются.

Есть 500 лет проекта «Модерн», который легитимирует капитализм. Они тоже завершаются.

Конструкция российского капитализма была сделана под фиаско, и это тоже можно доказать. Зачем нужно было обнулять вклады населения, почему нужно было бандитам отдавать собственность и так далее — это отдельный вопрос.

Но ведь происходят два провала — российский и общемировой, завершаются наш капиталистический эксперимент и эпоха проекта «Модерн». И она не в 2008 году завершается, а гораздо раньше. Уже в 2005 году начали обсуждать, как этот проект демонтировать. А теперь, на наших глазах, в 2011 году пошла большая волна очень сознательного демонтажа, глобальная перестройка-2, падение новой Берлинской стены (рис. 36).

Но не это самое главное. Главное то, что были исторические эпохи — эпоха Модерна, Премодерна, еще какие-то эпохи. А теперь вообще не ясно, что за чертой истории? Какие общества, какие гигантские социальные массивы станут возгораться от огня великого нового идеала? И каким будет этот великий новый идеал?

Итак,

1) наш российский эксперимент кончается,

2) наползает этот самый «конец истории» — завершается эпоха Модерна;

3) капитализм впадает в состояние делегитимации.

Так что же о капитализме-то сейчас говорить! Хотите говорить — давайте. Я понимаю, что изложенная мною точка зрения и точка зрения властей предержащих расходятся диаметрально, на 180 градусов. Хорошо, давайте это обсуждать. Вы хотите национального капитализма, который спасет страну? Давайте его делать! Мы опять поможем, в последний раз — давайте! Но тогда надо:

Поднять его идеологическое знамя,

Собрать его сторонников.

И дать бой компрадорской, либероидной, псевдокапиталистической элите (рис. 37).

Но всего этого нет и в помине!

Ну, скажите мне, кто это делает? «Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека»… На этой есенинской фразе из поэмы «Пугачев» я завершаю свою лекцию.

Выпуск № 8. 22 марта 2011 года.

Основные проблемы, стоящие между нами и начинанием, которое замыслено, мы будем решать медленно. Но мы их решим, одну за другой. Только не надо превращать нас в людей более наивных, чем мы есть, и пытаться трансформировать те задачи, которые мы перед собой ставим, в другие задачи, соседние, которых мы перед собой не ставим.

Между тем это делается. Иногда из самых лучших побуждений, иногда из каких-то других. И я вынужден в прологе поговорить именно об этом.

Я всегда жил так, как будто бы каждое мое слово слышат все. Все 140 миллионов, живущих в России, и 300 миллионов, живущих в СССР, и все прогрессивное человечество, и даже непрогрессивное тоже.

Были люди, которые жили иначе. Они боялись собственной тени, искали КГБ под подушкой и под кроватью, всячески себя закрывали, шифровали, прятались. И в итоге «залетали» по полной программе. Именно потому, что внутри этой игры в прятки, очень часто абсолютно непрофессиональной, есть какая-то гниль, какая-то двусмысленность. В итоге вся эта гниль выплескивалась, скрываемое обнаруживалось, и ничем хорошим это не кончалось.

Если бы я пытался построить закрытую организацию, имеющую закрытые цели, я бы не читал лекции по телевидению, не выкладывал бы их на свой сайт. Я бы действовал иначе. Возможно, в определенных ситуациях и надо действовать иначе. Лично я, в соответствии с моими представлениями о должном, начал бы так действовать, если бы страна была оккупирована, нужно бы было отмечаться в американских или нацистских комендатурах, маршировали бы соответствующие наземные войска и диктовали бы мне, что я должен делать. В этих условиях я, наверное, постарался бы создать подполье или какую-то другую закрытую структуру для борьбы.

Но в воздухе пахнет совершенно другим. И методы нашей работы и наших действий сообразны тому, чем пахнет. Почувствуйте этот запах. Почитайте газеты, посмотрите телевизор. Втяните политический воздух ноздрями, и шибанет тем, о чем я заговорил еще в 2008 году: перестройкой.

«Перестройка-2» — ею насыщен воздух. Она как бы пропитывает каждую молекулу нашего сегодняшнего социального, политического и даже метафизического бытия. Она снова началась. Или, точнее говоря, ее снова начали. И первая задача — задача самая широкая, вполне объединяющая людей, думающих и чувствующих очень по-разному, — дать этой перестройке бой. Дать ей бой по полной программе. Дать ей интеллектуальное и идеологическое сражение, ответить ей такой широкой общественной деятельностью, после которой она спрячется назад в свою нору. Вернется в эту нору и будет ждать следующего удобного момента для того, чтобы из этой норы выйти. Но мы ей его, я надеюсь, не дадим.

Этого недостаточно для того чтобы спасти страну, чтобы отстоять ее историческое будущее, чтобы вывести страну и мир на новые горизонты. Этого мало, но это абсолютно необходимо.

Программу «Суд времени» я и воспринял, как ответ на вызов перестройки-2. Наши противники хотели начать новую перестройку и расправиться в очередной раз с советской историей. Надо было дать им отпор. И мы все вместе смогли дать им отпор, используя уникальное стечение определенных обстоятельств.

Ведь смогли же! Результаты телевизионных голосований, огромное количество писем, направленное зрителями в наш «Экспериментальный творческий центр», что-то, начавшееся уже за рамками этих простых форм деятельности, в глубинах социальной психологии, — всё это говорит о том, что мы можем победить в объявленной нам войне, новой беспощадной войне. У нас для этого есть масса оснований. Если мы не сумеем ими воспользоваться правильно, то вина ляжет на нас.

Но речь идет не о той деятельности, которую нужно осуществлять в условиях реальной оккупации страны, когда ходят патрули, введен комендантский час, функционирует полицейский режим, завинчены все гайки. Не такая деятельность нужна — явки, шифры, пароли, конспирация, — а совершенно другая, открытая общественная деятельность. Респектабельная, требующая от нас не умения скрываться под кроватями или в подпольях, а умения открыто выходить к обществу и открыто говорить с обществом. Говорить массам правду. И завоевывать умы и сердца этих масс.

В этом задача. Другой задачи нет. Если бы задача была другая, то были бы выбраны формы деятельности, соответствующие решению другой задачи. Но выбраны формы деятельности, соответствующие этой задаче.

Да, я могу долго разбираться с тем, в каком именно регионе и что именно затевают наши сторонники. И понимать при этом, что они могут затевать как созидательные начинания, так и разрушительные. Я долго в этом разбираюсь. Коллектив моих соратников, который должен действовать, не очень приспособлен для того, чтобы решать подобные задачи «вдруг», с низкого старта. Однако то, что я и мои соратники действуем медленно, не значит, что мы не способны отличить правильные, но неловкие действия от действий бессмысленных, ненужных и контрпродуктивных.

Что мы можем и должны сделать? И почему мне кажется, что все это имеет вполне серьезную перспективу?

Мы должны выиграть системную войну, ведущуюся в условиях нарастающей общественной открытости.

Противник не может вести ту войну, которую он хочет вести, в условиях закрытости. Ему нужно развинчивать гайки, открывать политическую систему. И он считает, что он воспользуется этой открытостью. А мы считаем, что мы ею воспользуемся.

Почему мы должны считать, что противник обладает сумасшедшим преимуществом над нами? Во что мы не верим? В свой народ? В нашу собственную убедительность? В то, что за эти годы мы не накопили материала, позволяющего нам с другой мерой ясности и внятности говорить с людьми о волнующих их задачах?

Если мы во все это не верим, то надо уходить в кусты, прятаться там навеки. А если мы в это верим, то нам дан шанс — так же как нашим противникам. Они сильнее, они организованнее, за ними стоят международные фонды поддержки — ну и что? Они к этой территории относятся, как к чужой. А мы существуем на своей земле. И земля наша дает нам поддержку, скажем, 1000:1. Мы что-то любим, во что-то верим, чего-то хотим. У нас есть опыт наших ошибок…

Учитывая все это и сохранив в своих душах любовь (а может, даже укрепив ее), мы вполне способны двигаться к победе. Да, она не гарантирована, гарантированная победа вообще ерунда. Но она возможна. Шансы невелики? Даже малые шансы надо использовать! Только тот, кто использует все шансы, заслуживает название человека. Человек борется до конца. Тот, кто ломается в какой-то момент, уже не человек. Может, человекоподобное существо…

Итак, давайте представим себе некоторые формы деятельности, которые могли бы иметь сокрушительный результат в условиях этой вторичной — тухлой, гнилой, замысленной не ради нашего блага — открытости.

Знаете ли вы, что в распоряжении людей, которые сейчас хотели бы вести подобную интеллектуальную войну, вообще нет социологии? Понимаете ли вы, что ее вообще нет! Что все, что сейчас называется социологическими данными, включая данные вполне известных социологических центров, — это ерунда. Нет ни настоящих сетей, ни способности проводить более или менее глубокофокусные исследования, ни методик, отвечающих подлинным требованиям современности.

Ничего этого нет.

Эту передачу смотрят десятки тысяч людей, которые хотели бы создания виртуального клуба «Суть времени». Если бы эти десятки тысяч людей не шифры и пароли искали у себя под кроватями, не думали все время о том, как заняться той деятельностью, которая на данный момент времени неактуальна, а смотрели бы в глаза наползающей на них реальности и искали бы адекватные этой страшной реальности ответы на страшные, реальные вызовы, то они могли бы провести такое социологическое исследование (абсолютно законное и нормальное), которое никакой социологический центр страны сейчас провести не может. В принципе не может. И, обладая результатами такого исследования, они могли бы действовать в десять раз точнее, чем их противник, твердо понимая, с каким обществом они имеют дело.

Меня всегда ужасала фраза Юрия Владимировича Андропова о том, что мы не знаем общество, в котором живем. Мне всегда в этом виделось что-то двусмысленное. Например, что «мы и не хотим это знать, потому что мы будем строить другое общество». Или что «это общество все равно загибается, зачем это знать». Или «мы такие глупые, что ничего о нем не можем знать». Непонятно, согласитесь, что эта фраза значит. Если ты хочешь знать, что такое общество, в котором живешь, — обладая всею полнотою власти, ты можешь это узнать… Что значит «не знаем»? Почему «не знаем»?

Из нормальных, неконспирологических объяснений я вижу только одно: «Мы не обладаем методом, позволяющим нам узнать наше общество, мы живем в системе упрощенно-марксистских предрассудков, у нас нет готовой методологии для того, чтобы действительно постичь новый общественный процесс».

А это значит, что, помимо задачи просто исследовать общество по различным параметрам, надо понять реальную «сермягу» его жизни, реальные умонастроения в той глубинке, которая почему-то никого не интересует и которая безумно интересует нас. Ибо имя ей — Страна.

Подвожу итоги прекратившимся, к счастью, выяснениям отношений между москвичами и немосквичами. Существует ли Москва отдельно от страны или нет? Конечно, Москва не страна, кто же спорит? Конечно, Москва живет по особым, очень странным законам. Конечно, она напоминает сейчас скорее даже не Париж и Лондон или Нью-Йорк, и уж тем более не саму себя, а Лас-Вегас. В Париже практически нет рекламы, а Москва обвешана рекламой, как елка елочными игрушками. И так же похожа на нормальный город, как елка с елочными игрушками похожа на елку, стоящую в лесу.

Конечно же, Москва — это Москва, а Россия — это Россия. Просто страшно-то одно — что антимосковские настроения (как и любые настроения по принципу «анти») только раскачают ситуацию, поселят еще одну распрю. Я приводил уже цитату из Фромма, что ад — это место, где разобщенность не преодолевается даже в любви. Не хватает любви для того, чтобы преодолеть разобщенность, разобщенность всего и вся: отдельных регионов, отдельных слоев населения… Всего и вся. А вот ее-то и надо преодолеть.

А когда ее преодолеваешь, то напрягаешь мышцы любви, а не мышцы ненависти. Мне только не хватало, чтобы между собой начали ссориться в пределах одного клуба москвичи и немосквичи, потом краснодарцы и северяне, потом сибиряки и ленинградцы и так далее. Один мой совсем не глупый знакомый говорил, что соборность — это прекрасное свойство нашего общества, но только у нас очень часто соборность превращается в «разборность».

Так вот, если Москва не будет знать Россию, если она не будет идти навстречу России, то эта Москва не стоит выеденного яйца. Но если у России не будет столицы, то России не будет тоже.

Если Москва ведет себя некрасиво, отчуждаясь от огромного тела собственной страны, паразитируя на этом теле и так далее, должна быть другая Москва. Нам нужно не возмущение всей провинции тем, что столица у нее такая скверная, отказ от столицы — это нонсенс. Нам нужна другая Москва. Так давайте — в единстве с периферией — создадим такую столицу, которая не будет оторвана от периферии, которая не будет ею пренебрегать, которая не будет по ее поводу высокомерно высказываться, которая будет ее любить и чувствовать, чем она дышит. Поэтому социологическое исследование того, чем дышит страна, чем дышит периферия, — это один этап.

Второй этап — хроника текущих событий. У нас постоянно должны быть вести с периферии. Периферия должна чувствовать, что она нужна другим. Новгород должен чувствовать, что он нужен Владивостоку. Владивосток должен чувствовать, что он нужен Новгороду. Каждая клеточка страны должна чувствовать свое единство с другими клетками страны. Это нужно делать не только на уровне социологических и вообще научных исследований, хотя они бесконечно нужны. Не только на уровне исследования реальных региональных процессов, хотя и они необходимы. Это нужно делать на уровне информирования людей о происходящем.

А это значит, что помимо войны интеллектуальной, социальной, социологической, политологической придется вести еще и войну информационную. Войну за единство вот этого сложного организма. Организм должен получать возможность строить информационный диалог внутри самого себя, объединяться с другими клеточками тела, смотреть вживе на то, как выглядит жизнь в разных точках его, организма, потому что он есть высшая сверхсложная целостность. Не зная самого себя, не понимая, в чем состоит рядом с ним находящаяся боль, он никогда ничего про себя не поймет. Он будет жить, окукливаясь в каждой отдельной провинциальной самодостаточности.

Противнику только и нужно, чтобы у нас история страны заменилась историей отдельных регионов. Краеведением. Этнологией. Этнографией. Исследованием местных обычаев. Местные обычаи — замечательная вещь. История малого региона — прекрасное занятие, ею, безусловно, надо заниматься. Все это очень важно. Но только нельзя, чтобы это оторвало нас от большого процесса, чтобы каждая из клеточек замкнулась в себе, потому что, когда клеточки так замкнутся, организм будет готов к распаду. А наша задача — этот распад не допустить.

Нам нужны исследования, нам нужна живая (ученые называют ее «феноменологическая»), образная информация с мест. Нам нужны информационные инфраструктуры, позволяющие делиться такой информацией. Все это должно быть на уровне XXI века, без этого нет победы. Кто мешает этим заниматься, создавая клуб? Кто мешает активным членам клуба подключиться к проведению социального исследования, которое впервые за 20 лет скажет что-нибудь о реальной ситуации в стране?

Вы считаете, что это маленькая задача? Это огромная задача, если удастся ее решить. Огромная. Она сама по себе может повернуть очень многое.

Кто мешает проявлять инициативу, давать реальную информацию с мест, вести теле- и видеосъемку на местах с тем, чтобы мы потом могли размещать эти ролики на сайте и комментировать? Кто мешает создавать для этого большую, живую, нормальную структуру без шифров и паролей, без прятанья под кровать или ухода в подполье, без шараханья от собственной тени, без постоянного нашептывания: «Да-да, мы знаем: как только начнется деятельность, так появятся провокаторы»?

Провокаторы обязательно появятся. И это следующий вопрос. Они просто не могут не появиться. Во-первых, они всегда слетаются на свежее начинание, как мухи на мед. Во-вторых, их «слетают» даже не для того, чтобы обязательно что-нибудь разгромить, а для того, чтобы просто проверить: кто собрался-то? Идиоты, не идиоты? Чем заниматься будут? Совсем лохи или не совсем? Это может быть вполне сдержанно-доброжелательное зондирование, так сказать, «проверка на вшивость».

И если проявятся такие провокаторы — грубые, очевидные, оголтелые, — их надо отсекать. Это дело самозащиты. Это критерий серьезности людей, взявшихся за большое начинание.

Но нельзя же, боясь всего этого, прятаться в подполье или под кровать или зарывать голову в песок. Надо просто заниматься той деятельностью, которая сейчас возможна, реальна, для которой открываются новые поля. Это как в боевых искусствах… Я был не самым лучшим самбистом, но учил меня замечательный человек, очень добрый, умный, — Анатолий Аркадьевич Харлампьев. Он всегда говорил, что в подобного рода искусствах использование силы противника есть основа основ. Если противник очень сильный и очень тяжелый, но ты знаешь, что такое подсечка, то чем тяжелее твой противник и сильнее, тем больнее он ударится, упав.

Весь набор стоящих перед нами задач — информационных, интеллектуальных, мировоззренческих — мы будем последовательно решать. Медленно — не обессудьте. Но мы их обязательно будем решать.

А вот когда придет время и станет ясно, что перестройка-2 так же выходит на улицы, как она выходила в эпоху перестройки-1… Ведь, согласитесь, никто не мешал людям собраться в момент, когда распустили Советский Союз. Или в момент, когда Беловежскую пущу сделали основой для окончательного развала того, что осталось от Большой России. Собраться и выступить в защиту Советского Союза или против возмутительной дезинтеграции, при которой от тела России отрывают Украину и Белоруссию. Но ведь люди не вышли. Почему они не вышли? Почему? Потому что они были к этому не готовы. А почему они были не готовы?

Отвечать на все эти вопросы надо спокойно и нормально.

Если помните, я завершил предыдущую передачу фразой Есенина: «Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека».

О чем я говорил? Я говорил о том, что мы на развилке. Что, теоретически, у нас есть минимальная задача: попытаться привести в сколь-нибудь адекватное состояние общество, которое возникло в результате того, что граждане захотели капитализма. Не надо говорить только, что они его не захотели. Они его захотели.

Я повторю, но не для того, чтобы сыпать соль на рану: в 1991 году, в июне месяце, на территории РСФСР, то бишь нынешней Российской Федерации, проходили прямые выборы президента, наделенного не нынешними суперполномочиями, а вполне умеренными полномочиями. Кандидатами на выборах были Жириновский, Николай Иванович Рыжков и еще несколько человек, включая Бориса Николаевича Ельцина.

Я про выборный процесс знал все. В частности, могу поклясться, что этот процесс был нормальный, демократический, без грубых подтасовок.

Все заявки уже были сделаны. В июне 1991 года Борис Николаевич Ельцин не прятал свое желание де-факто строить капитализм. Он был избран тогда триумфально. И я не могу верить, что избравшие его, ну скажем, 70 миллионов моих сограждан являются картотечными агентами ЦРУ США. Потому что если я в это поверю, то я должен повеситься. Зачем мне тогда работать с обществом?

Значит, я что-то другое должен думать про этих граждан… Что их обманули, что по отношению к ним применили шоковые технологии и так далее. Я уже много раз об этом говорил.

На референдуме 1993 года эти же сограждане, уже ограбленные Ельциным и Гайдаром и зомбированные классической формулой «Да — Да — Нет — Да», проголосовали так:

В числе «Да» было доверие ельцинскому курсу реформ.

В 1993 году — уже после того, как Ельцин пообещал, что ляжет на рельсы, если в результате реформ цены вырастут втрое, когда уже произошло то, что произошло, когда народ уже ограбили, обесценив его сбережения в банках, когда уже все было ясно, когда Гайдар уже чмокал, а все остальные уже завывали по поводу советского прошлого на разные голоса — граждане проголосовали за то, чтобы экономическая политика правительства Гайдара была сохранена. Почему? Потому что они надеялись на то, что будет построен спасительный капитализм.

Потом они разуверились не в капитализме, а в Ельцине. И долго искали ему замену. Зюганов (который представлял собой такую записную альтернативу Борису Николаевичу и вообще всем ревнителям капитализма) никогда не осмелился говорить даже об изменении результатов приватизации — не то что о построении государства на основе прежней формы собственности на орудия и средства производства или о возвращении к общественным фондам потребления. Он даже близко об этом ничего не говорил.

Очень высокомерно и специфически говорит об этом Чубайс: «Да, в 1996 году мы увидели, что Зюганов никаких результатов вообще не пересматривает, ни слова об этом не говорит. И мы поняли, что он внутренне сломан».

В 1996 году выборы были специфические. Совсем не так сильно смутировавшие, как теперь об этом говорят. Но специфические… Уверяю вас, если бы 80–90% граждан в 1996 году хотели, чтобы Ельцина любой ценой смели, то президентом стал бы Зюганов.

Но произошло другое. Были использованы какие-то дополнительные административные возможности или не были… Даже если были, то в пределах 10–12%, но не более того. Никакого сокрушительного антиельцинизма не было.

Потом, разочаровавшись в Ельцине, схватились за Лебедя. Схватились — как за возврат к сталинскому социализму? Я вас умоляю… Совсем иначе!

А потом схватились за Путина. Какие же надежды ему делегировали? Надежды на то, что будет спасен капитализм, что все дело в Ельцине: ему поверили, а оказалось, что он и пьяный, и нехороший, и такой, и разэтакий. А теперь, наконец, к власти пришел человек спортивный, разумный, который укрепит власть, стабилизирует ситуацию, — и будет у нас нормальный капитализм.

Каков же реальный объем надежд наших сограждан на то, что они не зря отказались от СССР и всего, что они имели в советском обществе, в обмен на этот самый капитализм? Ведь как они цепляются за возможность хоть каким-то способом капитализм сохранить!

Да, есть гигантский потенциал разочарования. Но это же не разочарование в чистом виде, а смесь разочарования и надежд! Существует правящий класс, который так просто все не отдаст. Существует международная ситуация. И, конечно, если бы можно было нормальным способом превратить капитализм во что-то, совместимое с жизнью страны, то это и надо было бы сделать.

Но мы живем в специфическом мире кривых зеркал. Мы живем в стране, которая разорвана на отдельные социальные зоны. У нас нет общества в строгом смысле этого слова. Это социальные среды. В каждой из сред — «свой произвол и свой закон». И в одной из этих сред, называемой «элита», все видится в ином свете. Там есть представление о том, что все в порядке. Что капитализм цветет и пахнет. Что его надо защищать и развивать. Что его не надо радикально перестраивать: он и так уже хороший.

Сказав: «Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека!», — я вдруг увидел этого человека. И все его увидели. Это первый вице-премьер Российской Федерации Игорь Шувалов, который сделал заявления явно неэкономического характера (если верить «Коммерсанту» от 17 марта 2011 года) и вступил в полемику с господином Юргенсом.

Господин Юргенс говорит, что все надо быстренько «раздолбать» с тем, чтобы создать что-то новое, а то иначе не вытанцовывается модернизация.

А Шувалов говорит, что ничего не надо «раздалбывать», что надо все медленно и спокойно во что-то превращать. Он пишет: «Россия 2020 — это Россия экономически мощная и комфортная для проживания». Для проживания кого? На дворе 2011 год. Россия 2020-го — это страна, комфортная для проживания кого? Откуда это слово «комфортная»? Мы в России с трудом разбираемся в качествах комфорта, особенно когда речь идет о комфорте для 5% населения страны.

Во-первых, очень дискомфортно жить комфортно, если 95% живет некомфортно. А во-вторых, у нас есть слово «счастье». Но его страшно произносить, потому что хочется говорить о комфорте. «Comfortable!» — так и рвется изнутри.

Кроме того, что значит «экономически мощная»? В каком смысле «экономически мощная»? Господин Кудрин, который тоже является спасителем капитализма в России, заявил, что в бюджете денег нет. Я не ослышался? В бюджете денег нет! Их не хватает. За счет этого мы будем возвращаться к ситуации Вашингтонского консенсуса. То есть брать крупные заимствования и попадать в экономическую (и, значит, политическую) зависимость от кредиторов. Мы уже наращиваем эти заимствования.

А почему денег нет? Вы мне можете объяснить, почему их нет, если бюджет сверстывался при цене 40–50 долларов за баррель, а сегодня цена на нефть, а также на все остальные энергоносители переходит за сотню? Ну так почему нет денег? Мы всё говорим: такой модерн, другой модерн… Почему денег в бюджете нет? Ну можно задать простой вопрос?

А потому нет, что промышленность и все остальное заваливаются. Натурально, заваливаются. И собранные в бюджет средства нужны для того, чтобы затыкать дыры, обнажаемые этим завалом. Часть, конечно, разворовывается — «красиво жить не запретишь». Комфортно. Comfortable, прошу прощения. Но, помимо этого, просто обнажаются все новые и новые дыры, их надо затыкать средствами, собираемыми с избыточных цен на нефть. И у же этих избыточных цен не хватает! А почему не хватает? Потому что дыр становится все больше. Идут трещины, дыры начинают зиять одна за другой.

И вот эти все заклинания называются спасением капитализма? Господин Шувалов пишет: «Если мы говорим про собственность и защиту институтов собственности, про судебную систему, про инфраструктуру, которая обеспечивает бизнес, про другие вопросы, то политики должны как раз называть эти ценности».

Почему инфраструктура, которая обеспечивает бизнес, и прочее называются ценностями? Это что за аксиология? Я года полтора занимался аксиологическими исследованиями — протоаксиологией в Древнем мире, классическим аксиологическим периодом, который кто-то начинает с Канта, кто с кого. При чем тут ценности?

Но если говорить о мироощущении, то в этой группе — мироощущение какой-то такой благодати. Она не слышит, как воют другие группы. Она не слышит, что собирается вокруг нее, как к ней относятся. Власть не понимает, что нельзя стать «президентом надежд» ни через 4 года президентства, ни, тем более, через 8–10. Что нужно как-то объясняться со своим обществом, и не на этом птичьем языке.

Соорудили самый глупый тип периферийного капитализма, поэтому он начал обваливаться. Периферийного, беспомощного капитализма — в момент, когда капитализм начал заваливаться во всем мире, когда он теряет легитимацию. Заговорили о модернизации в тот момент, когда с модерном происходит что-то нехорошее. И так далее.

Что такое элита, которая все это устраивает? Это элита, находящаяся в глубочайшем отрыве от широких общественных масс. Что делать? Противопоставить элите сами эти широкие массы? А массы ничего не могут. Они наголосовались, они донадеялись. И теперь, когда они перейдут от надежды к разочарованиям, они все это просто грохнут.

У нас отвратительное государство — гнилое, не просто коррумпированное, а криминальное по своей сути. У него есть масса сквернейших характеристик. Но оно есть. И единственное оправдание ему заключается в том, что в лоне всей этой гадости, может — поверьте мне, может — сформироваться что-то здоровое. Большие социальные общности, новые классы, новые крупные социальные группы. Внутри этой гадости существует общество, не больное до конца, не мертвое.

Россия — очень живая страна. Гораздо более живая, чем какая-нибудь Германия или Франция. И в ней возможно формирование новых больших социальных общностей. Но если государства завтра не будет, то эти общности не успеют сформироваться… У матери в животе ребенок, а сама-то она и пьет, и делает еще бог знает что, и больна, но если она умрет не через 2 года, а через 8 месяцев или 6, то ребенок не родится. Ничего не будет. Будущего не будет.

Оправдание гниению не в том, что оно есть «вставание с колен» или что-нибудь в этом роде… Оно отвратительно. Все это сползание, гниение отвратительно. Но если альтернатива ему — быстрое обрушение, то пусть оно лучше погниет. И в этом смысле, конечно, не высокая литература здесь пригодна, а всем знакомый фильм «Белое солнце пустыни», в котором Сухова спрашивает один из представителей «бригады» (как сейчас бы сказали) Абдуллы: «Ты как хочешь — умереть сразу или помучиться?» Сухов отвечает: «Лучше помучиться».

Лучше погнить, чем вот так сразу рухнуть. И когда я в 2008 году стал понимать, что это все пахнет новым быстрым обрушением… то лучше погнить. Но «лучше погнить» не значит, что надо гнить. Надо взмывать… И никто об этом не говорит. Ни Шувалов, ни Юргенс. Просто Юргенс про свою демократизацию, модернизацию, «без которой нам не жить», говорит на языке перестройки, которая обрушит все в два года. А Шувалов говорит на языке гниения.

Нет раскола на национальный капитал и на капитал антинациональный! Есть скромная полемика между людьми, пришедшими на юбилей Гайдара. Между Институтом экономики переходного периода Гайдара и Институтом Юргенса. Ничего больше нет. Это всё «девочки надежные, проверенные, большевички с 17-го года». Это всё одна примерно компания. Это победившая группа либералов, часть из которых хочет, чтобы процесс шел медленно (чтобы вот так вот гнило), а часть считает, что неплохо бы и обрушить.

А еще у них есть противники, которые вообще говорят, что желательно элиту экспортировать из других стран. И это говорится всерьез. И называется это националистической оппозицией. Понимаете? Вот рельеф! Вот реальная карта, которая лежит на столе. И всему этому надо дать бой.

Соответственно, мы ведем разговор о своем проекте, а также о проекте «Модерн» и прочем. Зачем нужен этот разговор? Зачем нужен вообще этот разговор о модерне и его альтернативах? При том что в сколь-нибудь нормальной социально-политической ситуации такой разговор, вообще-то говоря, есть удел небольших философских групп. А затем он нужен, что ситуация ненормальная.

Страна потеряла смысловые опоры, смысловой каркас. У нее действительно сломан хребет. В мозгах — полный хаос. Это называется когнитивный хаос, аксиологический (господин Шувалов под ценностями имеет в виду инфраструктуру бизнеса, но мы знаем, что ценности — это другое, «аксио» — то, что наполняет нашу жизнь духовным, человеческим содержанием), культурный и иной. В условиях этого хаоса, этого вакуума люди мечутся. Они утратили опоры, существующие в нормальном обществе, которому не ломали хребет. Они понимают, что они тонут, и пытаются нащупать опору, нащупать какие-то точки. И хватаются за любые соломины, потому что нет готовности к формированию смыслового каркаса на месте этого клубящегося сумбура (про Шостаковича когда-то, в эпоху борьбы с космополитизмом, писали: «Сумбур вместо музыки»).

В этих условиях найти мировоззренческие основания безумно трудно. Надо помочь. Надо успеть выиграть эту борьбу. Надо навести в сознании порядок раньше, чем наши противники поселят туда окончательный хаос. И от того, что этот хаос будет не либероидного, а какого-нибудь другого образца, лучше не будет. Не будет.

Наши псевдонационалисты — как я их называю, «уменьшительные националисты» — говорят о том, что они всё ждут, когда 2% населения выйдет на улицы и учредит новое государство. Вот если эти 2% населения выйдут с тем содержанием в мозгах, с теми «тараканами», которых в мозгах уже поселили (а новые постлибероидные «тараканы» ничем не лучше либероидных, они еще сквернее)… Вот если эти 2% начнут учреждать государство, имея все это в мозгах, то государства не будет. Ни плохого, ни хорошего. Ни фашистского, ни либерального. Никакого. И это надо понимать.

Почему в этой ситуации нужно обсуждать проект «Модерн»? Потому что идеологические основания, которые ищут наши граждане, должны быть полноценными. Полноценными. А карта, которую мы даем гражданам, — карта маршрутов, по которым они могут двигаться, — должна быть не фиктивной. Не сказкой про Алису в стране чудес, а натуральной картой имеющихся на сегодня идеологических местностей: регионов, территорий, морей и речек. Нам нужна реальная, интеллектуальная, идеологическая топография, без которой не выжить, не построить мировоззрение.

Мы говорим об общении между людьми. Но общение же требует языка. Язык — это не просто данный нам язык. Для того чтобы общение было политическим или интеллектуально-политическим, нужен интеллектуально- политический язык. Его нет. Его нет как средства полноценного общения с себе подобными. А мы все время говорим о том, что вот мы сейчас насоздаем суперструктур… Мы пузыри можем надуть любые, а структуры создаются не так. Утром язык — вечером структура. Но язык вначале.

Итак, проект «Модерн» важен для нас потому, что указывает на основополагающее, фундаментальное качество идеологии. Идеология не может быть привязана к территории, потому что территория материальна. Сколько ей ни придавай особого смысла, сколько ее ни сакрализуй, она все равно материальна. Идеология не может быть связана с природными циклами, потому что человек — существо в существенной степени внеприродное. Идеология может быть связана только с тем, что отделяет человека от природы живой и неживой, — с духом, со смыслом, с идеалом, с социально-культурными большими проектами.

Проект «Модерн» — это идеология, потому что он адресует к социально-культурным основаниям жизни.

А «евразийство» — это не идеология, потому что оно адресует к территории, на которой складываются какие-нибудь уклады.

Фашизм — это идеология. Отвратительная, абсолютно разрушительная для России. Россия должна покаяться еще и в том, что она победила «замечательную» фашистскую идеологию в 1945 году? Но она же не хочет в этом каяться! Тогда о чем мы говорим? Но фашизм — это идеология.

А национализм — не идеология. Ну, не идеология и всё! Потому что непонятно, о чем идет речь. Давайте вот с этим разберемся в соответствии с тем же проектом «Модерн».

Человеческие сообщества в истории прошли определенную эволюцию. Они трансформировались, и это оставило свои следы на теле человечества — как в культуре, так и в реальной жизни существующих сейчас народов. Существуют древнейшие «микроэлементы», с помощью которых человечество, еще не обладая полноценными государствами, уже заявило о себе как о чем-то неслыханном, не имеющем аналогов среди живого и неживого.

Сначала был род. Род строил себя в соответствии с родоначальником. Например, в Библии существует род Авраама, праотец — Авраам. Если ориентироваться на ту же Библию, то есть еще более мелкая единица — колено. Колено Иакова. Это существенный элемент внутри рода. Род в целом существовал отнюдь не только в кочевых племенах, начинавших строительство государства Израиль. В той же Шотландии до сих пор есть род МакГрегоров или другие роды. Они существуют как следы тех видов человеческого существования, которое было давным-давно. В России есть замечательное выражение: «А какого ты роду-племени?».

Племя — это уже следующая единица, более крупная, чем род. Ибо для того, чтобы племя сформировалось, нужны организованные определенным образом обмены невестами между разными родами. Вот в этом роду есть жених, а в том роду есть невеста. И они должны каким-то институализированным образом, ритуальным образом обмениваться друг с другом. Тогда возникает племя как более сильная единица.

Следующая за племенем единица — народность, которая есть совокупность племен. Если классическим родам (кочевым или некочевым, неважно) до возникновения мировых религий свойственны простейшие формы религий, очень часто отдающие шаманизмом или чем-нибудь сходным, если племена уже имеют более разветвленные, но примитивные типы язычества, то народность — это такой олимпийский пантеон, в котором возникает центральный бог, свой Зевс, вокруг которого боги отдельных племен и родов образуют группу по некоей соподчиненности. Если вглядеться во всех этих олимпийских богов, то можно увидеть, что когда-то они были богами отдельных племен на той территории, на которой племена позже объединились в народность.

Когда из народности возникает народ? В каком-то стихотворении, строчки которого случайно запали мне в голову, было сказано: «И в великий народ превращается племя». Когда появляется большая религиозная форма, монотеистическая, тогда и возникают народы. Не французская народность, не народности и племена, населяющие территорию Ближнего Востока, а народ как единство веры и народности. Народность обретает веру. Большую веру. И превращается в народ.

Я говорил в ходе передач «Суд времени»: «Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение». Возникает историческое предназначение. Исторически, прошу прощения за тавтологию, оно возникает только вместе с большой монотеистической верой, вместе с историей, в которой появляется некая направленность — не цикличность, а направленность — времени. Вместе со всем этим возникает народ — очень высокая форма общности.

А потом эта форма общности начинает рушиться.

Как она рушится? Народ объединен единой верой. Французы были католиками. Но потом появились французы-гугеноты. И гугеноту уже непонятно, почему король, суверен, является на его территории столь священной фигурой, если его помазали? Его кто помазал? Папа Римский? А кто такой Папа Римский? Для гугенота это сатана… Вместе с религиозной войной начинает расшатываться народная религиозная идентичность.

А кроме этого, возникает еще более страшный и странный элемент — светские люди, которые ни в Папу не верят, ни в Лютера. Ни в того, ни в другого. Что с ними делать? Они вроде на французском языке разговаривают, ходят по той же земле и налоги платят, а в Бога не верят. Пока это единицы, их можно сжечь на костре инквизиции. Но потом их становится все больше и больше, и инквизиция уже захлебывается… А потом оказывается, что среди городского населения неверующих, светских уже чуть ли не больше, чем верующих. Что с ними делать?

Как заново это все объединять? Традиционное общество рушится. Рушатся все его скрепы. А люди хотят сохранить общность и государство. И что тогда они изобретают? Они изобретают новую, очень мощную и в чем-то неслыханную по отношению ко всем предыдущим общность под названием «нация».

Нация — это не народ. Нация — это как бы «народ минус вера». Это идентичность, уже не построенная на вере. А на чем же она тогда строится? Нация — это как бы «народ минус традиция». Пушкин писал: «Привычка — душа держав». Нет привычки как души державы, а что же есть? Возникает новый регулятор. Этим регулятором является писаный, строгий закон. Новая идентичность уже не апеллирует к вере. Она апеллирует к истории, культуре, языку, гражданству и «священным камням прошлого» — этосу.

А в этот момент, поскольку народ как форма трещит по швам, всё летит в обратном направлении: на месте народа появляются народности, а на месте народностей появляются племена. Всё летит чуть не к родовой структуре. Государства распадаются.

Аббат Сийес, обращаясь в 1789 г. к французам в известной брошюре «Что такое третье сословие?», говорил примерно следующее: «Не пора ли нам прогнать угнетателей — франков с нашей земли? Мы галлы, мы не германское племя — мы великие кельты, галлы. А нас оседлали эти чертовы франки. Так давайте изгоним франков!» Он имел в виду Марию Антуанетту, ее род королевский. Но никогда впоследствии французский Конвент не санкционирует подобного рода речи, потому что обращение «галлы», «франки» — это уже адресация к племенам. Кельты… франки… германские племена… Вот ко всему этому запрещено обращаться. Нельзя подчеркивать: «мы — Прованс», «мы — Лангедок», «мы — Окситания», «мы — Вандея». В этих землях говорят зачастую на языках, довольно сильно отличающихся друг от друга, и подогревать это «местное» начало запрещено.

Когда буржуазия вместе с якобинцами приходит в мир, она приносит идею нации. И начинает рубить головы на гильотине каждому, кто пытается отделить территорию. Не только Корсику от Франции, но и Нормандию, Прованс, любую другую. Она-то одержима созданием новой территориальной целостности, великого национального государства. В этом государстве запрещено говорить о том, кто какого роду-племени, запрещено говорить о галлах, франках, ок-ситанцах, аквитанцах, бог еще знает ком. Ведь когда всё это оживает, распадается народная общность.

Народ дышит империей, как бы она ни называлась. Нация начинает дышать новой формой национального государства. И это национальное государство, окончательно утвердившись в Европе в конце XVIII — начале XIX века, дальше начинает завоевывать весь мир. Но оно же является национальным, а не племенным, не родовым.

Я два месяца как приехал из Вьетнама. У меня перед глазами карта вьетнамских народностей, непохожих друг на друга, говорящих на разных языках. Они все объединены в национальное государство Вьетнам.

Сунь Ятсен, понимая, что Китай распадается, что ханьцы — это ханьцы, маньчжуры — это маньчжуры, а уйгуры — это вообще нечто совершенно отдельное, сформулировал принцип «пяти лучей». Он запретил распри между ханьцами и маньчжурами и кем угодно еще. И он их объединил. Они все образовали единую великую китайскую нацию.

В Индии — индийская нация, индийцы. В Индии не говорят: «Мы — индусы», потому что индусы — это религия. А там несколько сот миллионов людей, исповедующих ислам (Индия — государство с очень большим исламским населением.) Индийцы очень часто не понимают друг друга, южные и северные племена говорят на разных языках. Но ведь единое государство скреплено этим понятием о великой индийской нации!

Модерн принес нацию как конструкцию, национальное государство, закон как регулятор, классическую светскую культуру как форму жизни. Он принес с собой очень и очень многое. И это очень и очень многое укоренялось в каждой клеточке тела под названием человечество, постепенно распространяясь и распространяясь по всему миру. Это оказался доминирующий тип государства.

В этом смысле националисты — все. Нет не националистов.

Вопрос о том, есть ли нация? Для того чтобы в России появилась нация, в ней должна произойти модернизация. Нация — и субъект, и продукт модернизации. Модернизация не происходит — нет нации.

На протяжении веков русские нацией не были. Они были народом с великой православной миссией, имперским гиперэтносом. В Советском Союзе они все равно превратились в имперский фокус советской структуры. Империя может быть очень разная, как я говорил уже много раз. Она может быть демократическая, даже либеральная. Она может быть авторитарная, теократическая, монархическая. Это просто форма, в которой есть «потолок» — великая идея, на котором висят «люстры» отдельных народностей и племен, объединенных этой идеей.

Если «потолок» коммунизма рушится, советская империя распадается. Какое общее дело решили сделать народы, собравшись в единую империю? Коммунизм построить. Если общего дела нет, почему надо сидеть всем вместе? Так какое государство мы создаем? Мы хотим создать национальное государство? Это труднейшая задача. Почему она труднейшая? Потому что есть анклавы, на территории которых живут люди, не желающие признавать себя русскими. Даже в национальном смысле…

Национализм — не племенной охранительный рефлекс, а национализм заключается в том, что есть единство языка, гражданства, политической идентичности, исторической идентичности и «священных камней». Больше ничего нет, все остальное запрещено к рассмотрению. С этого начинается национализм. Посмотрите на Францию. Это классическое национальное или националистическое государство, которое держится за все эти основания, потому что понимает, что без них потеряет целостность. И эти основы заложены Великой Французской революцией.

Но Чечня, а также другие части нашего государства, причем отнюдь не только расположенные у одной из границ — например, Татарстан, Башкирия, — не хотят в этом смысле стать элементами национального государства. Они органически входили в империю.

Для того чтобы переделать Россию в национальное государство, нужен не только модерн, нужны якобинцы в XXI веке. А это XXI век! Легко болтать про репрессии и глубокие зачистки за кружкой пива и там же травить анекдоты про братство народов. Это мы знаем с советской эпохи. Хорошо на эту тему веселиться в тот момент, когда есть крепкий каркас государства. А когда его нет? И когда эти 2% с «тараканами» начнут учреждать что-то заново, они же просто всё развалят! Всё.

Достаточно понять, что если отделить Северный Кавказ от России, то обнажается Волга. Происходит взрыв по Волге — и всё, территория разламывается на две плиты, ведь все трубопроводы сходятся между Башкирией и Татарстаном. Это конец, это голод на Европейской равнине, это общегосударственный хаос. Кроме того, любой нормальный националист грезит расширением державы. А что же это за национализм, который грезит ее уменьшением? Это что такое?

Все очень просто. Я ведь уже описал эту «пирамиду».

Есть верхушка, которую надо заваливать.

Ниже есть репрессивный аппарат, который рано или поздно будут отключать.

Дальше есть маленький слой либероидов.

А дальше надо создать квазифундаменталистов, «оранжевых» фундаменталистов. Если в Египте их надо создавать на основе исламизма, то здесь их нужно создавать на основе «уменьшительного национализма». Потому что упаси Бог, если национализм окажется неуменьшительным и вместо того, чтобы разрушить страну, ее начнут воссоздавать. Поэтому его и делают уменьшительным, в него сразу закладывают всю программу саморазрушения, оккупации. Она уже заготовлена заранее. Поэтому уменьшительный национализм имеет такое же отношение к национализму якобинцев, как я к Галине Улановой.

Зачем нужен весь этот разговор о проекте «Модерн»? Он нужен потому, что позволяет понять, как устроен мир. Мир устроен на основе определенных регуляторов, которых у нас нет. Эти регуляторы называются «закон».

Закон… Но мы всегда были построены по-другому. В России с эпохи Петра, а то и раньше не было регуляторов, связанных с традицией, потому что Петр довольно круто разорвал с традицией. Правильно он сделал или нет — не будем сейчас обсуждать. Петр — великий человек, допустивший массу ошибок. Неважно. С традицией было покончено. Но и закона в том виде, в котором он существует в классическом модернистском государстве, тоже не возникло. Достаточно вспомнить русские поговорки: «Закон что телеграфный столб…» или «закон что дышло…» И так далее, и тому подобное.

Но если традиционные регуляторы не работают и закон не работает, то что работает? Культура. Россия показала, что культура может взять на себя роль регулятора. И уже этим она продемонстрировала, что идет не путем модерна, при котором главный регулятор — закон, а другим путем. Принципиально другим. С этой точки зрения, ни Екатерина, ни прочие наши правители не являются классическими модернизаторами. И сталинский коллективизм тоже есть следствие культуроцентричности России, возвращение к культуроцентричной традиции. Не традиции модерна, а традиции альтернативных форм развития макрочеловеческих общностей, макросоциальных общностей.

Можно ли сейчас вернуться к построению модерна — регуляторов в виде закона, формированию нации на основе этоса, культуры, языка, гражданства, то есть на основании, ликвидирующем всякие племенные рефлексы? Здесь говорят: «Россияне или русские?» Русские, да. Но русские и русы — это разное. Никто не запрещает гордиться тем, что рус, что роду-племени такого, ради бога. Но род и племя в национальном государстве уходят в сферу частной жизни. Они не могут быть средством программирования государственной идентичности. Как только они им становятся, идентичность рушится. На что и делается ставка в так называемом уменьшительном национализме.

Это еще не все. Что предполагает политическая система, в которой есть две партии? Почему эти партии — демократическая и республиканская — не грызутся друг с другом насмерть, точнее не грызлись? Потому что есть рамка, которая называется «консенсус модерна». И как только рамка рушится, эти две партии смотрят друг на друга в прорезь оптического прицела. Я это вижу повсюду. От Англии, Франции, Германии до Соединенных Штатов и Израиля. Всюду это так. Нет рамки модерна — всё, рушится консенсус этих двух партий.

Значит, Модерн — это сложнейшая конструкция, адресующая к определенным основаниям, определенным принципам существования. Она полноценна в том смысле, что от нее можно отстраивать карту идеологии. От нее можно отстраиваться, давая определения, что такое Контрмодерн, что такое Постмодерн, что такое Сверхмодерн. А если начать танцевать не от полноценной «печки», то не будет идеологии, не будет мировоззрения. Не будет преодолен хаос в мозгах. Не будет пройден этот самый кружковский этап. Не создадим мы ничего. Под кроватью будем прятаться, в подполье залезать, шифрами перестукиваться. И создавать «пузыри» в виде псевдоструктур.

Нам нужно договориться о мировоззренческих основаниях. Нужно понять, чем полноценные идеологии отличаются от неполноценных. От каких идеологических «печек» можно танцевать, перестраивая полностью мировоззрение, освобождаясь от идеологического хлама, от смыслового вакуума, от кризиса, от когнитивного хаоса в сознании, вычищая всё это, преобразуя себя в процессе политического образования и самообразования, в процессе интеллектуально-политической деятельности, в процессе создания языка, на основе которого можно строить общности людей, думающих так же, как и ты.

Всё, что мы хотим, это не задать какие-то катехизисы, а дать человеку карту, качественную карту, компас и сказать: «Вот видишь: вот это речка, а это мост, а это гора, а вот здесь обрыв, а вот здесь болото. Ты хочешь пройти из точки А в точку Б? Иди! Выбирай маршрут».

Это огромная ответственная задача. Кто-нибудь сейчас может нам помешать приступить к ее решению? Не смешите меня.

Эту задачу можно свободно решать наряду с теми, которые я перечислил выше. Так давайте ее и решать. Ее — если на это есть духовная сила, если на это есть терпение, если на это есть какая-то внутренняя готовность. Те, кто должен бы был ее решать, ее не решают. Они рассуждают в Институте Гайдара о том, нужно ли им обеспечить комфорт с помощью постепенного перехода или с помощью резкого перехода.

Они являются партией гниения и партией обрушения. Нет в элите полноценного интеллектуального спора. Нет в элите стремления к глубокому и основательному мировоззрению, которое было в эпоху Просвещения. И которое создало Великую Французскую революцию и якобинцев как сыновей этого Просвещения. Этого всего нет.

Значит, это должно возникнуть в том, что во всем мире называют «контрэлитой». Должна возникнуть большая общность, готовая к подобному разговору, к подобному пере-254.

Форматированию, любящая народ и связанная с народом. Тогда возникнет и все остальное, все формы действительно политической деятельности. На сегодняшний день они ущербны. Ну, подумайте, почему за все эти 20 лет они оказались настолько ущербны? Но они же оказались по факту.

Если нас до сих пор, так сказать, институт Гайдара учит жить, значит, это по факту так. Если все распалось на малые социальные среды, которые не могут ни о чем друг с другом договориться, то это по факту так. Если место большого идеологического проекта занимает вот эта какофония микропроектов, каких-то случайных идеологем, идеологических диссонансов, то это по факту так.

Если нам дано историческое время и полная свобода осуществлять это, а мы от этого отказываемся, то кто мы такие? Значит, мы должны это делать. И весь смысл нашего обсуждения в том, чтобы это сделать. Чтобы исследовать свое общество. Чтобы обладать аппаратом для такого исследования. Чтобы менять мировоззрение, достраивать его, базируя его на прочном фундаменте, на настоящих основаниях, вырабатывать политический язык. И, объединяя это всё вместе, ведя параллельно с этим информационную интеллектуальную войну, перестраивать изнутри социум не по разрушительным рекомендациям перестройки-2, а на созидательной основе.

И пусть они затевают свою перестройку — мы ее блокируем. И мы на нее ответим новым социальным строительством, формированием идентичности, мировоззренческим воскресением нации, или народа, или имперской общности. Это зависит от того, что, собственно говоря, мы собираемся делать.

И поэтому те разговоры, которые в любых других условиях являются избыточными, сегодня являются единственно возможными и единственно спасительными. Конфуций говорил: «Давать вещам правильные имена и называть их на всех базарах». Вот такими «базарами» и должны стать региональные и прочие секции виртуального клуба «Суть времени». И не надо возлагать на него ненужные функции, отказываясь выполнять нужные. Если вы верите в то, что Россия не просто воскреснет, а прорвется из нынешнего полузабытья, то делать надо именно это. Ничего другого сделать нельзя в условиях регресса и такой глубокой травмы, которая была осуществлена в нашем обществе в эпоху перестройки-1 и которую хотели повторить и расширить сейчас.

Не дать это сделать и преодолеть травму — вот две задачи. Потому что мы должны не только не позволить, чтобы эту травму расширили. Нужно также преодолеть эту травму. Это две задачи. Задача-минимум, задача политическая — дать бой перестройке-2 вместе со всеми, кто является ее противником (а это люди, думающие совершенно по-разному). А другая задача — главная и основная, которая обсуждается в «Сути времени», — осуществить мировоззренческую революцию. Создать новую мировоззренческую общность. Домыслить все до конца, пользуясь моментом. И уже от этой полноты идентичности перейти к стратегическому действию.

Выпуск № 9. 29 марта 2011 года.

Историческое время наращивает свой бег. Бег становится все более стремительным. То, что мы видим в Ливии, не может оставить равнодушным никого. Нужно быть абсолютно сумасшедшим, чтобы не понять, что этот колокол звонит по каждому из нас. И что ракеты «Томагавк» не будут различать, кто является «белым» патриотом, кто сторонником усовершенствованного Красного проекта или прямой реставрации существовавшего Красного проекта, а кто либералом. Ракеты «Томагавк» будут бить по всем сразу. И каждый может попасть под удар.

Рассуждение о том, что такой удар может быть нанесен только по Ливии и не может быть нанесен по нам, не выдерживает критики. Потому что это не так. Завтра, как понимает каждый, некая группа людей может объявить, что недовольна происходящим. Она будет иметь к этому большие или меньшие основания, а основания всегда есть. Приедут несколько телекомпаний — не «Аль-Джазира», так CNN. Снимут людей, размахивающих руками, кричащих о своем недовольстве. Потом эти люди откуда-то возьмут гранатометы и автоматы и куда-нибудь двинутся. По ним начнут стрелять. И окажется, что это не мятежники, не негодяи, а восставший народ. Восставший народ поддержат, если надо будет, или раздавят, если надо будет. Если вы выступите, вас раздавят, а если выступят господа Каспаров, Касьянов и прочие, взятые в американскую обойму, то их поддержат.

Как только их поддержат, окажется, что страна находится в состоянии гуманитарной катастрофы и по ней надо наносить соответствующие удары. И не надо успокаивать себя тем, что у нас атомное оружие, что у нас очень много вооружения, у нас хорошая ПВО… Вы хотите проверить, что у нас в действительности осталось? Вы твердо уверены, что все эти ресурсы будут задействованы для защиты страны? Вы хотите испытать «удовольствие» от обмена ядерными ударами с непредсказуемыми последствиями?

Все-таки, наверное, все мы, на трезвую голову, хотим жить сами и хотим, чтобы в стране могли жить наши дети и внуки, хотим продолжать общественную деятельность и деятельность вообще и так далее. Мало кто жаждет Апокалипсиса и призывает: «О, приди скорей!» Значит, на кон поставлено очень и очень многое.

Я говорил и повторяю, что «крестоносцы» — это не моя риторика. Дело не только в том, что бен Ладен или Каддафи говорят о «крестоносцах», которые их атакуют. Дело в том, что «крестоносцы» — это очень поэтично, они воспеты очень многими…

Lumen coelum, sancta rosa! Восклицал он, дик и рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман.

Это великие пушкинские строки («Жил на свете рыцарь бедный…»). Есть и другие строки. Есть Ричард Львиное Сердце, есть Гроб Господень, есть штурм Акры, есть славные битвы христианского воинства…

Может быть, если бы кто-нибудь позвал меня в крестовый поход, то я оседлал бы коня, надел латы, взял копье и поехал в крестовый поход вместе с другими. Правда, бывало в истории и так, что все оборачивалось ограблением Византии… Но не будем углубляться в рассмотрение этого образа.

Вопрос заключается в том, что люди, которые сейчас совершают варварскую агрессию против Ливии, не заслуживают названия крестоносцев. Это сумасшедшие, жалкие, обезумевшие люди, не понимающие, что они творят и в какой логике, чего они добиваются хотя бы для своих собственных стран и для мира. За спиной этих сумасшедших стоят расчетливые, но еще более обезумевшие силы, которые тащат мир просто в пропасть. Сознательно туда тащат!

Я беседовал с вполне холеными и умными, сдержанными людьми, которые утверждали, что в результате трансформации миропорядка А (вот этого самого Модерна) в миропорядок Б (как бы он ни назывался) должно остаться 7–8% населения, примерно 400 миллионов. А когда я спрашивал: «За счет чего это будет сделано?», — мне спокойно отвечали: «Государств уже не будет, останется 400 миллионов населения, его поделят на разряды, и тогда, вероятно, можно будет продолжать движение мировой истории в соответствии с новыми критериями».

На повестке дня стоит слишком многое. Оставим даже в стороне этот экстремальный вариант. Зададимся вопросом, что именно делают те, кто сейчас осуществляет агрессию (или «гуманитарную акцию») в Ливии? Они все время рассказывают нам о том, что они мешают преступной власти наматывать на гусеницы мясо своего народа, истреблять людей, используя военное преимущество, и тому подобное.

Перед тем, как выступить в программе у Соловьева по вопросу о Ливии («Поединок», канал «Россия», 24.03.2011), я ознакомился с выступлением моего оппонента, господина Злобина, в программе радиостанции «Эхо Москвы» («Клинч», 22.03.2011). А также с тем, как ему оппонирует очень позитивный, умный, образованный человек из «Альфы» по фамилии Филатов, который выдвигает против господина Злобина вполне весомые, конструктивные аргументы. Если бы я слушал эту передачу, то однозначно проголосовал бы за Филатова: он вполне полноценно оппонировал господину Злобину.

Но внутри этой полноценности есть одна даже не слабина, а черта, присущая нынешнему патриотическому большинству, которое упорно не хочет брать определенный барьер сложности. Оно подходит к этому барьеру и отступает. Оно не перескакивает через барьер сложности, не переходит в ту зону, где можно эффективно бороться с противником. Ну не переходит оно из некоей зоны № 1 в зону № 2! Не хочет оно туда переходить, чурается чего-то, не понимает, что это надо обязательно сделать. Для того чтобы действительно смочь защитить Родину до конца, чтобы смочь вести информационную и идеологическую борьбу, патриотическое большинство должно взять определенный барьер. Но оно его не берет, и это оборачивается серьезнейшими последствиями.

Я не буду говорить о том, что на «Эхе Москвы» вообще очень странно ведутся голосования. Еще неизвестно, можно ли победить в этих голосованиях, потому что несколько раз, когда я начинал побеждать, все эти голосования останавливали, объявляли фиктивные результаты, а потом руководители радиоканала приносили мне извинения. Поэтому я не буду даже говорить здесь о результатах на «Эхе Москвы».

Вопрос — методологический. И барьер, о котором я говорю, — методологический. Это барьер политической семантики. Политической лингвистики. В конечном итоге, этот барьер и называется «игровым».

Если вы помните, я говорил, что русских нельзя победить в войне. Нельзя. Они один из самых боевых народов мира, хорошо воюющих. Тогда же говорил, что, может быть, из малых народов пуштуны или еще кто-нибудь воюют и лучше… Немцы тоже хорошо воюют. Но русские — это народ-воин. И там, где идет война, они побеждают. Никсон не случайно назвал свою книгу «Победа без войны». Победа без войны есть игровая победа. И в игровой победе очень важный элемент — это методология, политическая семантика, политический язык.

Если вы согласились на определенную формулировку в дискуссии, вы уже попали в ловушку, из которой никогда не выйдете. Если вам навяжут формулировку: «Должна ли власть бесчинствовать по отношению к своему народу и должно ли мировое сообщество вмешиваться, если власть бесчинствует по отношению к своему народу?», если вы примете такую формулировку, то уже до начала дискуссии вы проиграли. Вы ее уже проиграли — неважно, на «Эхе Москвы» или где. Потому что формулировка «власть, которая бесчинствует по отношению к своему народу», — это пропагандистская схема. И тут выиграть нельзя.

«Вы хотите сказать, что власть может бесчинствовать по отношению к народу? Что если эти бесчинства ужасны, мировое сообщество не должно вмешиваться?».

А когда вы увязнете в этой дискуссии, вам покажут, что вы ее проиграли, и затем примут резолюцию Совета Безопасности ООН, начнут бомбить любую страну и поволокут мир в ужас, в катастрофу, в мировую войну.

Чтобы начать борьбу, надо оказаться по ту сторону барьера. По ту сторону барьера надо быть не фигурой, принимающей чужую семантику, чужой язык, чужую методологию, а игроком. А лучше бы хозяином игры, задающим игровые правила.

Каждый может взять этот барьер и перестать быть фигурой, стать игроком. Каждый. Нужно только однажды утром проснуться — не в обычном физическом смысле, а в духовном, — спустить ноги на пол и сказать: «Больше я так не буду жить, я буду жить по-другому». И начнется подлинное пробуждение.

Каждый может проснуться по-настоящему. О таком пробуждении говорят великие суфийские учителя. Это есть в каждой мировой религии, в мировой культуре в целом. Однако проблема в том, что пробуждаются-то, как правило, единицы.

Но русские оказались у такой черты, у такой грани, они зависли над такой пропастью, что спасти их по-настоящему может не чудо вообще (о «чуде вообще» все говорят), а чудо пробуждения. В каждом человеке есть огромные резервные силы — физические, духовные, интеллектуальные, эмоциональные. Иногда кажется, что большинство людей почему-то все эти силы для кого-то берегут, не хотят использовать. И берегут не для кого-то вообще, а ясно для кого — для могильных червей, которым они позволят это все скушать.

Значит, эти силы надо пробуждать сейчас, сегодня. Без пробуждения решение всех остальных задач невозможно. Без пробуждения нельзя преодолеть ситуацию «сломанного хребта». И в интеллектуальном смысле вопрос простой — надо прыгать через барьер этот, прыгать через него! Не разбиваться об него, а прыгать.

А в чем состоит барьер методологии, которая превращается в политику? Если противник играет с вами на методологическом уровне, а вы, играя на уровне чисто дискуссионном, признали его методологию справедливой, вы проиграли интеллектуально-информационное состязание. И тогда повторится перестройка.

Я привожу простой пример. Для господина Злобина существует пропагандистская — идиотская, но очень сильно действующая — схема, в которой существует бесчинствующая власть и народ (народ Ливии в рассматриваемом случае). Но дело же не в том, чтобы обсудить в пределах такой схемы, как именно должны разворачиваться события. Дело в том, чтобы перечеркнуть эту схему, показать, что ее реально нет! И все понимают, последний профессор какого-нибудь заштатного американского университета понимает, что этой схемы нет. На всех международных семинарах десять лет об этом уже говорю. Кивают головами, говорят: «Oh, yes, yes, yes!» — и продолжают талдычить про «бесчинствующую власть» и «восставший народ».

Нет «народа вообще», который то ли восстал, то ли не восстал… Есть силы. В странах, подобных Ливии, Египту, Алжиру, Ираку, Ирану и так далее, есть силы № 1, 2, 3, 4…

С высшей, моральной точки зрения, мир должен регулироваться какими-то нормами, а нормы требуют духовной легитимации. В проекте «Модерн» эти нормы были. Как только вышли за рамки проекта «Модерн» — вышли за рамки норм вообще, опустились в пространство демагогии и грубой силы. Это высший уровень проблемы. Но есть и низший уровень все той же проблемы.

О’кей, господа, вы хотите воздействовать… На что и как? Вы воздействуете на какие-то силы. Вот была такая сила, которая называлась «Саддам Хусейн и партия БААС». Вы ударили по этой силе и уничтожили ее. Какие силы вы за счет этого освободили, активизировали? Кому вы предоставили это поле? Вы кому его предоставили? Вы его предоставили курдам, которые начинают разрушать все сопредельные государства. Вы предоставили его шиитам, которые уходят в сторону Ирана. И вы предоставили его суннитам, которые устроили такой суннитский радикализм, по отношению к которому Саддам Хусейн — ангел с крылышками, либеральный юрист-цивилист.

Заркави убит, но дело его живо. Суннитский треугольник в Ираке — это реальность. Это такая штука, по отношению к которой бен Ладен покажется маленьким мальчиком.

Значит, что же вы реально сделали? Кому в руки вы кинули регион? Если вы так ненавидели Иран, то почему вы кинули все это к ногам Ирана? Если вы так любили Турцию как относительно светского союзника, то почему вы позволили разрушать курдам Турцию и все остальные сопредельные государства? Если вы так ненавидите исламский радикализм, то почему, подавив партию БААС и националистов, почему, их всех подавив, вы сделали ставку на каких-то либеральных идиотов, которые плелись в вашем обозе? Теперь эти либеральные идиоты просто исчезли со сцены, а все те, с кем вы боролись, и стали королями манежа после того, как вы вышли оттуда. Вы что сделали? Вы вот это сделали?

Перед вводом войск в Ирак меня попросили принять представителей Фонда Никсона. Встреча состоялась в зале «Экспериментального творческого центра», они здесь сидели, разглагольствовали. Мы им говорим: «Что делаете? Что собираетесь дальше делать? Если вы решили войти в Ирак, вас все равно не остановить. Но что вы будете там делать? Что?».

Они улыбались, ускользали от ответа… Потом, через несколько лет, они начали повторять все то, что мы им тогда говорили. Что они совершили чудовищную ошибку. Ах, они совершили чудовищную ошибку! «Это был негодный Буш, он совершил чудовищную ошибку!» Но Буш хотя бы не брал Нобелевскую премию мира.

Теперь пришел гений. Вошел в Ливию, в которой есть три силы:

— есть Каддафи (который, между прочим, обеспечил для народа очень даже приличную жизнь, гораздо более приличную, чем в России: учитель получает 3000 долларов; средняя заработная плата больше 1000 долларов; каждая семья получает бесплатную квартиру; семья, родившая ребенка, получает деньги, семья, родившая следующего ребенка, получает еще больше; это не наши жалкие вспомоществования, это совсем другое — медицина бесплатно, образование бесплатно; одного ребенка из семьи посылают в западные вузы бесплатно… Он много чего там сделал, этот Каддафи (да, военный диктатор);

— а есть еще клан «Сенусийя», свергнутый Каддафи;

— и есть «Исламская группа», «Ливийский Джамаат», как вы это ни назовите, то есть «Аль-Каида».

Вот есть эти три силы. И есть какие-то, изображающие из себя что-то либеральные клоуны, но они схлынут сразу же, как только очистится манеж.

Значит, уничтожая Каддафи, воздействуя на него, американцы развязывают мешок. И выбирать придется между «Сенусийей» и «Аль-Каидой». И неизвестно еще, что лучше.

И то же самое сделано в Египте, где освобождение от армейского клана развязывает руки «Братьям-мусульманам». Они прямо говорят — Сорос говорит, Кондолиза Райс говорит, Хиллари Клинтон говорит, все они говорят, бумаги их (как закрытые, так и открытые) сейчас пестрят разработками о том, что они и хотят, чтобы были «Братья-мусульмане», сила халифатистского ислама.

Значит, они устроили в Ираке то, что устроили… Признали, что обгадились там… И тут же начали делать то же самое в Египте, потом сделали то же самое в Ливии и делают по всему региону. Они освобождают регион от более или менее вменяемых, хотя и свирепых, сил, которые-то как раз и осуществляют в нем — что? Я спрашиваю — что? Авторитарную модернизацию в тех или иных видах. Они от них избавляются в пользу контрмодерна, в пользу сил халифатистского ислама, в пользу сил исламского радикализма — любых, вплоть до «Аль-Каиды». Это они объективно делают, и они не настолько идиоты, чтобы этого не понимать. И разговаривать с ними на языке «бедный народ» и «жестокая власть» — значит, уже заранее сдаться им на милость.

Начал говорить о том, что реально в Египте происходит сдача «Братьям-мусульманам», привожу факты. Начинается: «Ах, Вы говорите, что к событиям в Египте причастна какая-то рука забугорная! Ах, Вы говорите, что у американцев есть потаенные мотивы! Ах, Вы говорите, что американцы стоят у оппозиционных сил за спиной!».

Я ничего такого не говорю. Я на этом языке разговаривать не буду, потому что есть другой язык. И я требую, чтобы, обсуждая все эти проблемы, говорили именно на нем. Внутри него есть слово «поддержка». Поддержка. Вы говорите, что поддержки этой нет?

В ходе обсуждения так называемой «арабской весны» один эксперт заявил: «Смешно говорить, что американцы содействовали этим событиям, оказывая оппозиционерам поддержку».

Ну, наконец-то хотя бы произнесено слово «поддержка». Финансовая поддержка есть? Сорос сказал, что она есть. Информационная поддержка есть. В Ливии силовая поддержка есть. Мы считали: десять видов поддержки американцы оказали! Десять. Мы не конспирологи. Мы все это понимаем конкретно.

Есть такой господин Шарп, который с 1983 года работает на так называемом «моральном сопротивлении», «моральном устрашении». В частности, изучал для этого Ганди. Первые гранты получал на то, чтобы противостоять в 1983 году возможному введению войск стран Варшавского договора в те или иные страны. Потом работал в Бирме вместе с ЦРУ-шниками. Потом наблюдал я его подробно, этого Шарпа, в Прибалтике, в Вильнюсе, когда военным способом, совершенно неадекватным, попытались противодействовать преступным действиям по разрушению Советского Союза, вопреки референдуму. И тогда этот Шарп там был главной фигурой, он про все знал. Ему все планы были уже известны. Он в Швеции за две недели до ввода войск вел полный тренинг «Саюдиса» и других сил. Он был официальным советником «Саюдиса». Это конкретный человек. Руководитель конкретного Института Альберта Эйнштейна, с очень богатой биографией: ЦРУшной, армейской и прочей.

Потом он привез для этого «морального противодействия», «устрашения» в Вильнюс свою группу. Она включала снайперов как главный фактор «чисто морального устрашения». Позже это признали люди, участвовавшие в «моральном устрашении», в том числе и снайперским огнем с крыш. Потом Шарп работал в Сербии с движением «Отпор». Теперь он работает по Ближнему Востоку и по всему большому региону «исламской дуги». У него работы выше крыши.

Я же не говорю, что он один работает. Вы только мне «дурочку» не стройте, что Сорос «бабки» не платит, что туда оружие не поставляют. Посмотрите, какое оружие у этих «мирных» ливийских повстанцев, антикаддафиевских. У них оружие лучше, чем у Каддафи. Оно свеженькое.

Я не буду повторять все те аргументы, которые приводил уже в других передачах. Когда ты работаешь со своими сторонниками, то не надо заново их разжевывать. Я о другом своим сторонникам говорю: посмотрите, это же вопрос методологии! Методологии. Если вы разобьете схему «власть-народ» и перестроите ее на схему «какие силы участвуют в процессе» (а это правильная схема), то тогда вы поймете, что в действительности происходит. Если вы не будете говорить о «тянущихся из-за рубежа руках», «преступных заговорах» и всем прочем, а спросите, какие виды поддержки оказали американцы конкретно в Египте и в других странах, внимательно прочтете секретные депеши, опубликованные «Викиликсом», другие данные, разберетесь с фигурами, то окажется, что они этих видов поддержки оказали очень и очень много.

Тогда появляется возможность — на поле, которое уже по ту сторону барьера, — другой информационно-идеологической борьбы. Другой. Настало время этой борьбы. «Нет ничего хуже, чем отказ от борьбы, когда борьба необходима». Это фраза Дантона. И никто не хочет понять, что борьба должна идти уже на указанной территории («по ту сторону…»). Другой территории нет.

Второе ошибочное умозаключение состоит в том, что нельзя использовать демократию как средство этой борьбы. Можно и нужно. Можно и нужно учиться сейчас побеждать демократическим путем. В связи с этим заявляю, что мы реально создаем организацию под названием «АКСИО». Название условно, предлагайте варианты. Это греческое слово — «ценности», и это правильно, но это также «Агентство культурно-социальных исследований общества».

Мы реально создаем общественную экспертизу, собираем социологический семинар для того, чтобы выявить ее условия, и обращаемся к тем, кто назвал себя не «нашими зрителями» (зрителям мы тоже благодарны), а нашими сторонниками с тем, чтобы объединиться в деле создания такой общественной демократической свободной экспертизы. Передачу «Суть времени» смотрит и слушает очень много людей. Мы даже твердо не знаем, сколько. Нам присылается гигантское количество писем, огромное количество людей говорят, что они готовы работать. Люди уже встречаются по регионам.

Первая задача организации «АКСИО», общественной экспертизы по исследованию культурно-социальной структуры нашего общества, очень проста: мы хотим провести общественную демократическую независимую экспертизу всего того, что предлагает нам Совет по правам человека и гражданскому обществу в лице его руководителя господина Федотова и всех остальных членов этого Совета. (См. «Предложения об учреждении общенациональной государственно-общественной программы „Об увековечении памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении“».).

Мы не хотим спорить с ними по поводу десоветизации и десталинизации. Мы хотим получить четкий ответ на один вопрос: какая часть нашего общества поддерживает программу господина Федотова, а какая часть нашего общества эту программу не поддерживает? Мы хотим получить внятный научный и одновременно демократический ответ. И пусть мне не говорят, что существуют какие-нибудь другие задачи важнее этой. Нет задачи важнее этой. В политической борьбе сегодня нет задачи важнее этой.

Нам нужен объективный результат без всяких подтасовок. А это значит, что нам нужно не просто выявить главные проблемные пункты всего того, что предлагает господин Федотов. И не подменять своими фантазиями эти пункты, а выявить их. Простенько разъяснить их людям и спросить у представительной выборки людей (вас научат тому, как формируется представительная выборка), поддерживают они эти пункты или нет, да или нет? Хотят они, чтобы мы каялись в преступлениях Второй мировой войны или не хотят? Хотят они вот этого, этого и этого?

Оставьте вопрос о памятниках жертвам репрессий, пусть устанавливают эти памятники сколько угодно. Возьмите цветы и положите к этим памятникам, а не возмущайтесь этими действиями. Все нормально.

Но в этой программе есть пункты очень острые и очень далеко идущие. И мы должны показать, что в 2011 году демократическим путем с соблюдением всех научных правил и с соблюдением закона демократии, которая есть власть большинства, это пройти не может.

Хотите — осуществляйте это репрессивно-авторитарными методами, пожалуйста, на глазах у всего мира делайте это. В тот момент, когда все ваши друзья так озабочены тем, чтобы процесс шел с соблюдением норм демократии, делайте, отдавайтесь в руки репрессивному аппарату. Работайте, признавайте, что вы диктаторы. Не хотите? Останавливайте свою машину, потому что демократическим путем она не проходит.

Каждый раз, когда мы побеждаем на телевидении, нам говорят, что это какие-то тренды, что это случайные выборки, что общество не таково, ссылаются на исследования господина Грушина и других. Сколько выборка у существующих социологических центров на сегодняшний день? Две тысячи? Три тысячи? Мы готовы предоставить репрезентативную выборку в 30–40 тысяч респондентов. Можно и больше. Это не наши сторонники. Люди, к которым мы адресуемся как к общественному активу, выполняя наши указания, будут осуществлять опросы на общественной основе по такому принципу, который задается классической социологией, в существующих группах, не среди своих сторонников, а объективно. В селе, в городе, по профессиональным группам, по возрастным и так далее. Мы положим на стол математически обработанные данные.

Нам надоело, нам осточертело со времен Андропова слышать, что мы не знаем общества, в котором живем. Мы знаем общество, в котором живем. И не говорите нам, что вы его не знаете. Вы не хотите его знать! Но так и скажите, что вы его не хотите знать. Что вам не нужно его знать. Что вы хотите действовать вопреки этому знанию. Но тогда признайте, что вы существуете не как респектабельные демократы, которыми вам хочется выглядеть в глазах Запада, а как заплечных дел мастера, насилующие свое общество. И тогда мы поговорим иначе.

Но говорить с вами на демократическом языке мы умеем, и этот язык мы использовать будем, господин Федотов и другие. Мы его будем использовать полностью. Я даю несколько дней на то, чтобы составить анкету для социологического опроса, и еще месяц на то, чтобы опрос осуществить. Мы должны провести его достаточно быстро.

Нам все время говорят, что мы не знаем, что мы будем делать. Мы знаем, что мы будем делать. Мы будем осуществлять действия безупречные, дающие огромный политический результат. Мы никогда больше не сдадим поле общественной экспертизы! По каждому из пунктов того, что будут пытаться осуществлять в виде перестройки-2, мы будем проводить общественную экспертизу. И будем показывать, что есть действия, которые противоречат желанию подавляющего большинства российского населения, что эти действия не могут быть проведены демократическим путем, на необходимости которого настаивают все наши официальные политики.

Либо вы настаиваете на этом искренне, господа, — тогда вы этих действий осуществлять не можете вообще, а в выборный год особенно. Либо это фарисейство, но тогда это фарисейство будет обнаружено. Я надеюсь, что это не фарисейство. Я надеюсь, что некоторые пункты, зафиксированные президентским Советом по правам человека и гражданского общества, — личное мнение господина Федотова и еще ряда «интеллигентных людей». Но если это не так, мы должны напротив вашего мнения положить данные, объективные данные. Не свои эмоции, не победы в информационных ристалищах, а объективные данные.

Готовы ли сегодняшние люди, которые понимают, что, если завтра на основе всех этих решений Совета по правам человека будут реально приняты законы и пр., общество будет второй раз брошено в катастрофу перестройки, — готовы ли эти люди провести действительно объективное исследование? Мы призываем ничего не подтасовывать, не делать никаких цирковых кульбитов. Нам нужна правда. Нам всем она нужна. Давайте посмотрим, как реально выглядит наше общество, по этому и другим вопросам.

Если бы мы могли осуществлять только одну эту экспертизу, то мы бы уже оказали — впервые — то демократическое, открытое, респектабельное противодействие деструктивным шагам либероидов, которое никто за эти 20 лет почему-то не использовал.

Я всегда из всех путей выбираю путь, связанный с минимизацией рисков. И всегда и всех призываю выбирать именно такой путь, потому что только сумасшедший их максимизирует. Я всегда и во всех ситуациях стремлюсь быть максимально спокойным и максимально лояльным гражданином своей страны. И я буду им твердо до того момента, как сама власть не начнет реально и демонстративно отказываться от исполнения конституционного долга, которым является сохранение целостности России. До этого момента во всем, что касается этой целостности, мы готовы поддерживать тех, кто ее хотя бы формально сохраняет.

Но давайте спросим себя, готовы ли мы к созданию очень широкой коалиции людей, которые просто не хотят разрушения целостности страны? Понимаем ли мы, что, если еще раз страна будет разделена на части или от нее будет отделена хоть одна часть, нашего народа не будет? И никакого процветания на этой территории, которое опять нам сулят, тоже не будет. Будет чудовищный геноцид. Русские очень большой народ и с трудом понимают, что такое абсолютный геноцид твоего народа, но это пора понять.

Значит, противостояние нарушению территориальной целостности страны — наш конституционный долг. Мы его исполним. Исполнит ли его власть? Если она его исполнит, то существуют определенные точки схода, в которых мы всегда готовы действовать вместе, но если она его нарушит, то номер, который прошел у Горбачева и Ельцина, тут не пройдет. Не будет ситуации, при которой нарушение конституционной целостности страны произойдет при полной пассивности общества. Не будет этой пассивности и этого паралича. Как пелось в одной песне Галича, «нет, любезный, так не выйдет, так не будет, дорогой».

Ни в каких действиях нельзя солидаризироваться с силами, замыслившими разрушение Российского государства. Этого несовершенного, скверного, назовите его как угодно, но существующего государства. Его можно исправлять, внутри него можно способствовать созреванию тех сил, которые превратят его в подлинно великую Россию. Но уменьшать его еще раз, сокращать, еще раз делить на части — нельзя. Нет ничего, что это бы оправдало. Кто бы что бы ни говорил.

На что-то рассчитывали в результате разделения Советского Союза… Что получили? 26,2 миллиона в виде «русского креста» неродившихся и рано умерших (ровно столько, сколько было жертв в Великой Отечественной войне)? Унижение русских во всех сопредельных республиках, мгновенное превращение в крепостных? Что еще получили? Деградацию образования, воспитания, культуры, деградацию жизненного уровня подавляющего большинства населения… Хотим еще раз наступить на те же грабли? Не хотим, не позволим. Такова воля большинства.

И это тоже вопрос: хотите ли вы нарушения территориальной целостности? Готовы ли вы поддержать и оправдать чем-либо подобные нарушения? Вопросов очень много.

В 1991 году или в 1992 году меня очень многое отделяло от возникшей тогда власти. И все, что надо было говорить по ее поводу, я говорил прямо. Но, когда в 1994-м возник Басаев и мне начали говорить, что Басаев лучше, чем Чубайс, я с негодованием отверг эти фокусы. Потому что привели бы эти фокусы к разрушению последнего существующего оплота государственности, еще большим бедствиям для народа и параду, который принимал бы Басаев на Красной площади. Мы этого с трудом тогда не допустили.

Никогда больше государство разрушено не будет. Пока власть не нарушила свой конституционный долг, в этом пункте мы будем абсолютными сторонниками защиты целостности государства. Мы будем четко говорить о том, что существующий курс противоречит этой целостности по таким-то и таким-то причинам. Мы будем четко выражать свои позиции по каждому решению власти, подвергающему опасности государственную целостность. Но, пока не будет поступка, тождественного поступку Горбачева, который предал Советский Союз, или Ельцина, который антиконституционно разделил его на части, пока не будет таких поступков, мы абсолютно лояльны в главном вопросе.

Нет лояльности вообще. Ее ни у кого нет. Каждый по какому-то вопросу доволен, а по другому — нет. Мы будем жестко заявлять свою позицию по всем вопросам: Ливии, реформ, сталинизации и десталинизации и так далее. Но по вопросу государственной целостности у нас есть твердая позиция: с силами, которые пытаются посягнуть на эту целостность, мы никогда не будем ни заигрывать, ни солидаризироваться ни по одному вопросу.

Это водораздел, потому что все эти соблазны — «мы сначала разделим, мы сначала обрушим, а потом воссоздадим…» — это соблазны от лукавого. В существующем мире, в существующей политической ситуации это соблазны от лукавого.

Ну нет и не было ни в 1991 году, ни сейчас никакой силы, которая может заставить меня хоть один раз, хоть в чем-то посягнуть на великие советские ценности и на великое государство, мое великое Отечество — Союз Советских Социалистических Республик. Я хранил и храню эти ценности вместе со своими соратниками, которые готовы отдать этому жизнь. И никогда ни в какой ситуации не может произойти ничего подобного.

А значит, помимо «АКСИО», то есть организации, занятой на добровольной основе общественной экспертизой начинаний того или иного масштаба, несущих в себе некую угрозу, мы считаем необходимым создание организации «Историческое наследие», которое будет защищать ценности нашей истории вообще и прежде всего советские ценности, потому что именно эти ценности будут находиться под главным ударом.

Мы обращаемся ко всем патриотам нашей страны с просьбой понять, что на сегодняшний день защита советских ценностей — наше общее дело. Кто-то может исповедовать «белые» взгляды, а кто-то может исповедовать «красные» взгляды. Кто-то может быть либералом, а кто-то может быть националистом. Но все должны понять, что если ценности советского периода длиной в 70 лет будут нарушены, попраны и в очередной раз осквернены, то истории у народа не будет вообще никакой. Народ просто рухнет в пучину безвременности, разрушения остатков исторического сознания. Этого допустить нельзя.

Фонд «Историческое наследие» (название условно, предлагайте варианты), являющийся абсолютным аналогом — и мы сознательно это делаем — американского Фонда «Heritage» («Наследие»), так же важен, как и организация «АКСИО» (это две разные задачи). И он так же должен выполнять конкретные задачи, начиная с сегодняшнего дня и в течение всей нашей деятельности. Просто это два разных типа деятельности (рис. 38).

Первая деятельность — это деятельность по общественной экспертизе. А вторая деятельность — это деятельность по защите ценностей. И это еще не вся деятельность, но давайте остановимся на ней в связи с важностью этой задачи и ее конкретностью. Я зачту направление деятельности нашего Фонда «Историческое наследие».

Первое направление деятельности — защита советского наследства. Это то, что я обозначил в предыдущих передачах как «блок Б». Помните, я нарисовал конструкцию, в которой есть несколько блоков? «Блок Б» — это великий блок, на который опирается вся конструкция нашего будущего. Это реальный опыт советского. Реальный опыт всего того, что было в нашей жизни. Есть 4 блока: то, что было сначала санкционировано советской системой, а затем осуждено или отброшено; то, что не было санкционировано советской системой; великая историческая новизна и «блок Б» (то, что реально было).

Так вот, первая задача — защита этого блока. Ибо если этого блока нет, то вся конструкция — это утопия, химера. Реальность находится здесь. Здесь, в этом опыте. Такую деятельность по защите исторического наследства еще называют «сохранением огня» или «сбережением духовного начала». Вы готовы сберегать духовное начало? Вы готовы быть хранителями огня? Вы готовы к рискам, связанным с этой деятельностью (а они могут быть)? Готовьтесь к ним. Если не готовы — отойдите в сторону. Но только не путайте одну деятельность с другой. Помните великие строки:

А смешивать два эти ремесла Есть тьма искусников, я не из их числа.

Не смейте смешивать два ремесла! У каждой деятельности свои риски. И не занимайтесь мультипликацией этих рисков и превращением одного в другое. Мы хотим проводить общественную экспертизу, и мы хотим защищать историческое наследие. В условиях существования у нас таких мощных антагонистов и такого разворачивания событий, рисков тут более чем достаточно. Но каждый, кто будет в это вмешивать другие виды деятельности, кроме тех, что мы сами себе задаем, — либо смутьян, либо провокатор. Либо человек, плохо понимающий, чем должное отличается от произвольного, либо просто провокатор, сознательно что-то подменяющий.

Общественное самоуправление — замечательная вещь до тех пор, пока какой-нибудь провокатор не предложит вам изучать «общие конструктивные идеи Кургиняна и Гитлера». Предложит — вы все поймете, что речь идет о банальнейшей провокации, а от провокаторов надо банальнейшим образом освобождаться. Надо говорить: «Дядя, предлагай это где-нибудь в другом месте». Мы заняты своим делом. Любая деятельность может быть превращена в свою противоположность и использована для провокаций.

Мы согласовали направления деятельности «АКСИО». В течение нескольких дней мы обсудим инструкции по проведению опросов и анкету. Мы учтем все ваши пожелания о введении в анкету тех или иных пунктов. Они должны твердо соответствовать тому, что сделал Совет по правам человека и гражданскому обществу. Мы не хотим проводить экспертизу «вообще чего-то», мы хотим проводить экспертизу конкретных идей — не всех пунктов программы этого Совета, а тех, которые мы называем больными, проблемными. И мы хотим понять, насколько проблемны эти узлы. Это наше право законопослушных, конституционно лояльных граждан. Это наше право экспертов и ученых. Это наш интеллектуальный, гражданский долг, и мы его выполним. Мы должны действовать быстро, а все, кто к этому не готов, — отойти в сторону.

А теперь я ознакомлю вас с письмом, которое относится к Фонду «Историческое наследие». Я зачту его, поскольку это организационное письмо, а не философская рефлексия, тут каждый пункт важен.

Любая деятельность легко может быть превращена в свою противоположность и использована для провокаций. Это не значит, что нельзя проводить деятельности, но это значит, что деятельность надо защищать от провокаций или того, что называют гапоновщиной. Не будем трогать историческое лицо господина Гапона и поставим ребром главный вопрос: чем занимаются провокаторы и чего мы не можем допустить? Провокатор подменяет одну деятельность другой и все. Поэтому надо удерживать то, что мы называем простыми и понятными словами «рамка деятельности». Действия должны быть достаточно свободными и зависеть от местной ситуации, но «рамка деятельности» должна быть. Далекий выход за «рамку деятельности» — это либо глупость, либо провокация. И вы прекрасно понимаете, что если деятельность начинается, то без провокаций не обойдется. Итак, надо удерживать «рамку деятельности». И запрещать себе и другим подменять ту деятельность, которой решили заниматься, другой деятельностью. Людям, которые хотят это делать, надо спокойно указывать место: «Пожалуйста, занимайтесь другой деятельностью, ради бога, мы ни в чем вам не мешаем, вы свободные люди, но только делайте это в другом месте, в том, которое приспособлено для той, другой деятельности. А это место, пожалуйста, спокойно и доброжелательно оставьте в покое». Не надо хулить чужую деятельность. Мы уважаем все виды деятельности, осуществляемой людьми, которые граждански обеспокоены, мы ни с кем не собираемся ссориться. Я лично никого, когда нет крайней политической необходимости, вообще не атакую. Меня поносят очень многие, я спокойно молчу и наблюдаю за этим. Я опровергаю только очевидную, прямую дезинформацию — и то в той мере, чтобы не возникало недоразумений. Это тоже моя ответственность перед людьми, которые взялись меня поддерживать, но я делаю это по минимуму. Это меня в чем-то обвиняют, а я никого не обвиняю. Я не хочу и не буду ни с кем ссориться. Надо строить свою деятельность, а не хулить чужую и отсекать попытки превращения своей в чужую. А по ряду вопросов надо создавать настолько широкие альянсы, насколько можно. Мне совершенно все равно, являются ли люди, которые хотят защитить целостность Российского государства, либералами, «белыми» патриотами, коммунистами или кем-то еще. Все люди, которые говорят: «Ни пяди русской земли больше отдано не будет, государство останется целостным, будет либо больше, либо таким же», — мои союзники в общем деле защиты целостности государства. Я просто вижу, что есть другие люди — они являются не союзниками, а противниками, — и хочу провести водораздел. Со всеми людьми, которые в этой задаче хотят действовать вместе, мы будем действовать вместе. Но если мы хотим защищать историческое наследие, а кто-то хочет заниматься акциями другого рода, то пусть этот «кто-то» занимается своими акциями там, где занимается. Мы хотим защищать историческое наследие, и мы хотим проводить общественную экспертизу. Что мы еще хотим, я скажу ниже. Итак, не надо хулить чужую деятельность, повторяю, надо строить свою и отсекать попытки превращения ее в чужую. Деятельность по защите советского исторического наследства уже опасна. Вы же видите и читаете все эти документы, которые я хотел бы общественно проэкспертировать. Вы понимаете, что они носят не характер маргинального, свободного начинания. Они носят совсем другой характер. Вы понимаете меру их опасности. Представьте себе, что то, что там написано, не получит демократического, конституционного, законного, спокойного, сдержанного отпора, а будет «гулять» на свободе. Вы понимаете, чем это обернется? Еще раз: деятельность по защите советского исторического наследства уже опасна. Может стать еще опаснее. Призраки десталинизации, десоветизации и так далее бродят по просторам РФ. Вы не согласны принять на себя риски этой деятельности? Отойдите в сторону. Превратитесь из активистов в наблюдателей и сочувствующих. Мы вас поймем, мы никому ничего не навязываем. Но только помните другое: у каждой деятельности есть свои риски. Повторяю в третий раз, не надо подменять деятельность, создавать кашу из рисков. Мы этого не допустим, это абсолютно недопустимо. Риски любой деятельности, в том числе нашей, не надо наращивать, а надо минимизировать. Только идиот, занимаясь деятельностью, максимизирует риски или не обращает на них внимания. Свести к нулю риски никогда нельзя, но минимизировать их абсолютно необходимо. Мы обращаемся к своим сторонникам. Не нарывайтесь на местные, нам до конца непонятные риски. Ваша задача — не в том, чтобы нарываться (нарветесь — и что мы будем делать?), а в том, чтобы работать. То есть разумно тратить время и силы. И координировать свою деятельность с деятельностью других. В нашем мире, в нашем крайне несовершенном, регрессирующем обществе это уже поступок, а поступок такого рода в нашем мире, прошу прощения за высокий пафос, — это героизм. Но пусть этот героизм будет предельно сдержанным, деятельным, разумным и осторожным. Мы не просто просим вас об этом, мы требуем этого. Деятельность задает жанр. Наша деятельность должна быть антиистерична — сдержанна, доказательна. Но она должна быть. Не надо перебирать и становиться посмешищем. Не надо говорить, например, что Сталин никого не убивал или что 1937 год — это «выдумка злопыхателей», «апофеоз справедливости» и т. д. Надо исследовать, что реально происходило тогда, осваивать реальную информацию и добывать ее, учиться отличать любые мифы от реальности, осваивать аппарат — хотя бы простейший, — позволяющий действительно что-то доказывать и что-то опровергать. А главное, понимать (прошу вас еще раз это запомнить), что ситуация (особенно после Ливии) настолько скверна, что пора перестать «шизеть» как в ту, так и в другую сторону. Антисоветская и антисталинская мифология — факт эпохи. Кто-то может помешать кому-то разоблачать мифы? Кто-то может потребовать в XXI веке, чтобы на мифы не посягали — на мифы вообще и на антисоветские, антисталинские в частности? Чтобы, если мы точно знаем, что жертвы преувеличивают в 10 раз, мы оставались спокойны и слушали всю эту ерунду? Пусть попробуют потребовать чего-то подобного! Ничего из этого не выйдет. И если вы начнете подменять мифы со знаком «минус» (то есть мифы, в которых все хулится) на мифы со знаком «плюс», вот тогда возникнет некий перекос. Ненужное и вредное занятие, со всех точек зрения, потому что сейчас, в той ситуации, в которой мы живем, не мифы нужны. Нужна реальность, трезвость ума нужна, а не слепая вера. И я показал, к чему приводит отсутствие желания соприкасаться с реальностью как можно прочнее, укореняться в ней и брать барьер реальной сложности в интеллектуальной борьбе, в интеллектуальной войне, которая идет полным ходом. И в которой надо участвовать сообразно жанру этой войны. Никто не может за вас определить меру осуществляемой вами деятельности. Потому что эта мера определяется ситуацией, возможностями. Определите ее сами и отсеките ненужные риски, приняв на себя необходимые или отказавшись от деятельности. Привожу примеры. Передача «Суть времени» — наш интернет-проект. Но передача «Суд времени» — это проект федерального телевидения. В нем участвует член Общественной палаты, записной либерал г-н Сванидзе. Что, и эти передачи почему-то нельзя распространять, обсуждать и дополнять? А почему? Я привел только пример варианта деятельности с минимизацией рисков и на огромную пользу дела. Можете делать только это — делайте только это. Сообразуйтесь с ситуацией и с вашим представлением о должном. Мы предоставляем вам «меню», а не директиву. Здесь и сейчас затеваются с памятниками жертвам репрессий. И отлично. Положите цветы к памятнику. Но у нас есть советские герои, причем безусловные, — Гагарин, например, или Зоя Космодемьянская. Мы хотим защищать их от диффамации и создать общественную Антидиффамационную лигу в рамках организации «Историческое наследие». Мы не имеем право создать Антидиффамационную лигу общественную? Почему, если мы живем в демократическом обществе, мы не имеем на это право? Мы же не камнями хотим бросаться в своих противников. Мы делаем то, что делают все. Вам перечислить, кто именно насоздавал за последнее двадцатилетие Антидиффамационных лиг? Это самые респектабельные организации мира. Им можно, а нам нельзя? Мы хотим создать Антидиффамационную лигу по защите наших героев от диффамации. Такие лиги в мире существуют. Мы хотим защищать своих безусловных героев и консолидироваться на этой основе. Что же касается прискорбных событий нашей истории, то мы хотим знать их реальный масштаб, понимать их реальный смысл и сопоставлять все это с мировыми историческими прецедентами. Вот и все. Не восхвалять и кричать: «Так им и надо!», а делать только то, что необходимо для того, чтобы защитить свое историческое наследие и не дать превратить нашу историю в черную дыру. Фотография советского героя у себя в доме — это уже мини-акция. Просмотр передачи федерального канала и ее обсуждение — это акция. У нас есть советские фильмы, их не запрещено обсуждать, ими переполнен эфир. И что, нельзя создать клуб советского кино? Или советской песни? Советской поэзии, литературы? Творчество Солженицына надо обсуждать и пропагандировать, а творчество Маяковского — нельзя? Почему? Я спрашиваю: почему? Весь мир преклоняется перед Маяковским как великим поэтом. Шолохова нельзя изучать? Горького? В гражданском демократическом обществе? Есть безусловные советские праздники, и есть демократизация, восхваление гражданского общества. Общество изучения нашей истории — это не элемент гражданского общества, которое призывают строить? Полно вам. Есть частная деятельность — музейная, в том числе (она впереди), и так далее. Ее кто-то может запретить? На повестку дня встают частные школы. Воспользоваться этим для организации учебного процесса, свободного от промывки мозгов, трудно, но можно. И надо обсуждать, как. Если обычные частные школы дороги, надо создавать виртуальные с блестящим образованием, и они будут доступны всем. В последней деревне русский парень, желающий получить образование лучше, чем в классной американской школе и в Гарварде, получит это образование. И это наша гражданская, частная деятельность. Никто не запрещает нам ее вести на благо страны и общества. Или кто-то считает, что образование может быть избыточным? Давайте обсуждать, как это делать, а я убежден, что это можно и должно делать, если у нас хватит сил. А если мы слабаки, то надо просто лечь и ждать, пока прилетят ракеты. И потом лизать сапоги оккупантам. Другого варианта нет, не предоставляет его жизнь. Многим хочется быть слабыми, но нет этой возможности, нет. Все. Поняли? Завтра проснитесь, спустите ноги на пол и скажите, что никогда больше никакой слабости и никаких истерик не будет. Будет спокойная, планомерная деятельность — шаг за шагом. В поселках и городах политическая жизнь не будет стоять на месте. И вполне законным образом она может сдвигаться в очень разных направлениях. По мере сдвигов в каком-нибудь муниципалитете, или в каком-нибудь небольшом городе, или где угодно еще появятся новые возможности, а по мере появления новых возможностей появятся новые сдвиги. Боритесь за школы, детские сады, пионерлагеря, спортивные секции, детские кружки. Разоблачайте мифы, не позволяйте помещать в ваше сознание и сознание ваших близких и детей старых и новых «тараканов». Это и есть контррегрессивная общественная деятельность. Затея превращения страны в резервацию, исполняемая под видом модернизации, не пройдет. Будьте терпеливы, тактичны и разумны одновременно, абсолютно лояльны, абсолютно конституционны. Господин Шарп изучал опыт Ганди и другой опыт — мы тоже изучаем опыт спокойного, эффективного, достойного, демократического, морального действия. Мы — моральное большинство, а не вы. В программе «Суд времени» защищалась не только советская история, а наша история вообще. Этим и надо заниматься. Советское просто в зоне особой опасности. И потому им надо заниматься особо и помнить: когда уничтожат его, не останется ничего. Когда уничтожат Сталина, займутся Невским, Петром, кем угодно еще. Предлагаем составить вместе список видов такой деятельности строго по принципу «от самого минимума к максимуму». И приступить к деятельности с сегодняшнего дня, координировать ее, делиться опытом, потому что путь осилит идущий.

Это всего лишь одно из направлений деятельности, вытекающее из концепции, излагаемой в «Сути времени». Есть другие направления деятельности, и мы их будем изучать отдельно.

Но давайте для начала займемся теми двумя, которые мы сегодня обсудили, — «АКСИО» и «Историческое наследие». Да и третье уже тоже обозначено — «Союз защиты государственной целостности» («Территориальная целостность»). Если проблема с государственной целостностью возникнет всерьез, если окажется, что на улице клубятся толпы людей, открыто призывающих к разрушению государства, расчленению его, а также и оккупации (а такие люди есть, и мы покажем, что они есть, и что они набирают силу, и что их тренируют разные господа шарпы), если всё это окажется на повестке дня, то возникнет и другая форма деятельности. А пока что давайте обсуждать эти.

Я очень много времени посвятил сегодня деятельности потому, что мы не имеем право превратить свои разговоры в абстрактную философию. Но и без философии мы не двинемся тоже никуда.

Давайте еще раз посмотрим, что же происходит в Ливии и во всем мире. Всмотримся в контуры происходящего внимательно. Всмотримся. И мы увидим следующее: что некий мир, который существовал как на протяжении столетий (и назывался Вестфальская система), так и на протяжении последних шестидесяти шести лет (и назывался Ялтинский мир), рушат. У этого мира есть свои, более сложные производные, связанные с проектом «Модерн», советским проектом, их сосуществованием и так далее. Мы это уже разбирали. Я сейчас хочу просто подчеркнуть: этот мир реально рушат на наших глазах, а не только совершают акты несправедливости. Об этом может думать любой моральный человек.

Происходящее отвратительно. Омерзительно. Пошло. Глупо. Я уже разбирал в предыдущих передачах, что удар наносится по очень определенным силам. И это означает просто переворот мирового процесса. Вы понимаете, как это происходит? Есть разные силы, и, если ударить по одной, процесс пойдет в одну сторону. А если ударить по другой, процесс повернет в другую сторону.

Нельзя утверждать, что все американцы и все представители Запада так умны, что они это понимают. Есть моральные идиоты. Есть циники. Есть много чего другого. Но есть и те, кто целенаправленно выбирает на этой «клавиатуре сил» определенную силу, наносит удар именно по ней — и поворачивает процесс. Куда они его поворачивают?

Еще и еще раз объясняю всем — тут для меня нет никакой разницы между рядовым гражданином моей страны и любым, самым высоким политическим деятелем. Прошу прислушаться, пока не поздно, ибо на соседних столбах будут висеть эти рядовые граждане и высочайшие политические деятели. Прислушайтесь спокойно к доброму совету.

Этот процесс поворачивают глобально, понимаете?

Его поворачивают в сторону, несовместимую с жизнью России. Если в предыдущем мире у России, освободившейся от СССР, было бы жалкое, обеспечивающее лишь прозябание, но место, то при таком повороте места не будет. Страна будет уничтожена вообще. Ей не достанется места на карте тех самых проектов, из которых будут комбинировать новый миропорядок. Нет ей на этой карте места, и в эту сторону реально поворачивают.

Ну, посмотрите же внимательно, как поворачивают, как бьют! Ну, неужели вам не жалко ни самих себя, ни свой народ? А если это так, то давайте вместе подумаем, что из этого вытекает?

Из этого вытекает глубочайшая политическая мысль (и одновременно элементарная, как «дважды два — четыре»)… Если при таком повороте России места нет, а мы хотим, чтобы оно было, то нам нужно повернуть в другую сторону не российский процесс, а мировой.

Мы не можем повернуть только сами! Мы не можем рассуждать об особом пути России или о пути ее модернизации. Потому что путь модернизации предполагает, что у нее есть место в новом мироустройстве, что ее там можно разместить, в то время как этого места нет. А особый путь предполагает, что весь мир будет двигаться в эту самую «эпоху Б», а Россия будет где-то гулять сама по себе. Некоторые говорят: «не в ногу». Может быть, она и способна «гулять не в ногу». Но это тоже уже невозможно. Возможно только повернуть мировой процесс.

Это страшно амбициозная задача. Но это задача спасения мира.

Перед русскими снова встает задача спасения себя и мира. У них есть еще возможности при героическом усилии повернуть весь мировой процесс. Но этот процесс не может повернуть обычное национальное государство. Этот процесс может повернуть только сверхдержава, обладающая новой орбитой мирового влияния.

Надо менять все. Или надо быть слепыми и не видеть, что процесс поворачивается в сторону, несовместимую с жизнью. Или надо быть предельными негодяями и хотеть, чтобы жизнь кончилась. Или надо поворачивать, даже понимая, что это чудовищно трудно, почти невозможно. Это надо делать спокойно и холодно.

Это есть огромная мировоззренческая задача. Это надо делать, разобравшись со всем, что происходит сейчас.

И поэтому, обсудив направления деятельности, я в следующем своем выступлении вернусь к мировоззренческим константам. Мы не можем позволить себе погрузиться только в них, но мы не можем действовать вне них, потому что четвертая из организаций, которые мы хотим построить, это Институт Четвертого проекта — Институт Сверхмодерна. Мы должны разбирать его — Институт миропроектных конфигураций, Институт альтернативных моделей развития (рис. 39).

У русских есть понимание того, что такое альтернативные модели развития. Есть глубочайший опыт альтернативного глобального развития. И это надо доказать и обсудить. Это не слова пустые об особом пути. Это реальность, которую мы раскроем. Просто очень много времени потребовалось сейчас для того, чтобы оговорить деятельность. Мы очень долго совещались по этому вопросу. Считали это абсолютно необходимым. И мы это сделали.

Выпуск № 10. 5 апреля 2011 года.

1 апреля 2011 года в «Независимой газете» вышла статья господина Караганова «Не десталинизация, а модернизация сознания. Предложение президентского Совета по гражданскому обществу и правам человека — это реальный путь к национальному примирению».

В тот же день на «Русской службе новостей» мой друг Владимир Семенович Овчинский, генерал милиции в отставке, доктор наук, блестящий профессионал, публицист и общественный деятель, выступил с резкой оценкой этой статьи. И я эту оценку полностью поддерживаю.

У Владимира Семеновича было меньше времени для того, чтобы развернуто проанализировать текст господина Караганова. А я считаю, что, в ущерб всему остальному, моя обязанность заключается в том, чтобы этот текст еще и подвергнуть самому внимательному прочтению, чем я сейчас и займусь.

«В популярной прессе, — пишет Сергей Караганов, — наш проект получил название „Десталинизация“. Это неточно и политически неправильно, хотя суть проекта, естественно, в том числе и в десталинизации, и в декоммунизации российского общественного сознания и самой России. Термин „десталинизация“ возвеличивает людоеда (он имеет в виду Сталина. — С.К.) и сваливает ответственность только на него. И уводит от истины, от сути того режима, наследие которого нужно преодолевать. И от сути той трагедии, которую пережил народ. На самом деле речь идет об увековечивании памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении».

Что касается увековечивания жертв ГУЛАГов, то никаких возражений у меня это не вызывает. Но о каком национальном примирении господин Караганов говорит, называя Сталина людоедом?

У Сталина есть родственники. «Людоед» — это оскорбительная кличка. У Сталина есть сторонники. Есть общественные группы, которые считают Сталина своим героем. Караганов же не говорит, что Сталина не надо героизировать, а надо оценивать объективно. Он называет его «людоедом». То есть попросту он этим людям плюет в лицо, хамит, оскорбляет их и тут же говорит о национальном примирении. Мне кажется, что в этом есть очень важное доказательство сути переживаемого нами времени. Оно заключается в том, что любое вводимое нашими либероидами (такими, как господин Караганов) понятие на самом деле является отрицанием самого себя. Говорится все время противоположное тому, что делается.

Говорится о национальном примирении, но говорится в такой семантике, в такой лингвистике, в такой политической интонации, которая является пощечиной. Значит, говорится о национальном примирении, а на самом деле речь идет о разжигании гражданской войны и розни внутри российского общества. О раскалывании этого общества, об эскалации конфликтов в нем. Вот о чем реально идет речь. И я предоставляю моим друзьям, юристам, дать оценку подобным высказываниям и разобраться, насколько они являются корректными еще и юридически. В любом случае, хотя бы с моральной точки зрения, позволять подобным образом раскалывать общество и осуществлять этим эскалацию конфликтности, внутренней непримиримости, гражданской распри было бы непростительно. Момент сейчас, поверьте, слишком ответственный.

Что дальше пишет господин Караганов?

«Главная цель проекта — обеспечение модернизации сознания российского общества и российской элиты».

Господин Караганов с помощью этого проекта хочет «модернизировать» мое сознание… Соответственно, я должен твердо знать, что сознание господина Караганова именно модернизировано. Не алкоголизировано случайным образом, не, так сказать, подвержено неким отклонениям от нормы, не возбуждено сверх меры, а оно-то и есть эталонно-модернизированное сознание. У господина Караганова не возникает ни тени сомнения в том, что он лично будет «модернизировать» других. И что он-то, уж конечно, является модернизированным человеком.

А почему это, собственно, господин Караганов должен являться модернизированным человеком, если советскость и принадлежность к советской элите и советским институтам считается синонимом демодернизации? Господин Караганов не принадлежал к советской элите? Его семья не была интегрирована в советскую элиту? Господин Караганов не представляет собой плоть от плоти этой элиты во всех смыслах слова, которые я здесь — пока — не буду разбирать очень подробно? Да нет, господин Караганов — плоть от плоти той эпохи, прямая иллюстрация на тему одного старого анекдота.

«Больной приходит к врачу и говорит:

— Доктор, я Вам должен сказать сразу и до конца всю правду: я импотент.

— Да? И что?

— Нет, доктор, главное, что у меня это наследственное.

— Как наследственное?

— Ну, так. У меня и папа, и дедушка, и прадедушка… — А Вы-то откуда?

— Я? Я из Воронежа».

Откуда господин Караганов с его абсолютно модернизированным сознанием? У него абсолютно партийно-элитно-советская семья. Он сам отнюдь не чурался этой партийно-советской деятельности. Так почему это вдруг он будет модернизировать чье-то сознание? И как это вообще в демократическом обществе можно делать, коль скоро нету эталона модернизированности сознания? Мы позовем психологов и проверим, у кого модернизировано сознание? Мы будем проводить тесты на IQ? Ну, давайте, господин Караганов, мы с Вами вместе проведем тест на IQ и посмотрим, у кого он выше. Это не очень, так сказать, репрезентативный тест, но… пустячок, а приятно. Значит, дело не в IQ? А в чем еще? Каковы нормы модернизации сознания?

Когда-то Борис Николаевич Ельцин издал «гениальный» указ по поводу борьбы с фашизмом. Он там дал указание всем соответствующим структурам, что надо бороться с фашизмом. А в конце был приписан пункт: «Академии Наук в трехмесячный срок разработать и утвердить понятие „фашизм“».

Что такое «модернизированное сознание», ради которого господин Караганов хочет осуществлять идеологическую кампанию на государственном уровне? Разве антисталинизм, антисоветизм не являются идеологией? Разве эта идеология, как и любая другая, не может стать тоталитарной? Разве пятиминутки ненависти к Сталину, а потом десятиминутки или, так сказать, часовые оргии ненависти не являются столь же отвратительными, как и все остальное? О чем идет речь? О какой модернизации сознания? Кто сказал, что сознание не модернизировано, в каком смысле?

Вы чувствуете масштаб элитного бреда, безумия, овладевающего не отдельным сознанием господина Караганова (это вопрос его и его личного психоаналитика, откуда этот почтенный человек вдруг обнаружил в себе такой заряд антисталинизма, антисоветизма и всего прочего)? Речь идет о коллективном безумии. Что происходит с элитной группой, с классом? Они выслуживаются перед кем-то? Я бы хотел знать, перед кем. Они провоцируют кого-то? Я бы хотел знать, на что. Они просто сходят с ума?

Итак, модернизация сознания… Господин Федотов будет «модернизировать» мое сознание — во имя нашего продвижения к светлому «модернизированному» будущему, которое будет состоять в том, что у нас рухнут последние заводы, а обязательным предметом станет только физкультура. Вы чувствуете масштаб бреда? «Коллективный разум», так называлось когда-то, сходит с ума…

«Модернизация страны ни на техническом, ни на политическом уровне, — пишет Караганов, — невозможна без изменения сознания общества, взращивания у народа чувства ответственности за себя, страну, гордости за нее — пусть и временами горькой, нормального патриотизма».

Оставим в стороне пока «нормальный патриотизм» и чувство гордости, которое должно возникнуть после того, как будет возбуждено отвращение к 70 годам истории своих отцов и дедов. Вот когда отвращение ко всему этому возникнет и все это будет признано тоталитарной мерзостью, антропологической катастрофой, — вот тогда, наконец, возникнет чувство гордости за свою Родину… Это не Гоголь. Это не Кафка. Это круче. Но оставим пока даже это в стороне.

«Модернизация страны ни на техническом, ни на политическом уровне невозможна без изменения сознания…».

То есть я должен понять, что Королев, Курчатов и другие, которые были, как мы знаем, вполне советскими патриотами вопреки их личным неприятностям… по крайней мере, Королеву это никак не помешало быть внутренне глубоко советским человеком… Я должен понять, что все известные мне великие советские ученые и инженеры имели сознание «немодернизированное» на техническом уровне, а Караганов имеет сознание модернизированное на техническом уровне? Все великие инженеры, которые создавали нашу индустрию, все великие управленцы, которые создали беспримерный рывок, называемый «русским чудом», обладали «немодернизированным» сознанием?.. А у Караганова оно модернизированное. А это же ведь недоказуемый факт.

Это личное мнение господина Караганова. Которое я должен разделять — почему? Потому что Караганов входит в Президентский совет. А это как называется? Это называется «тоталитарное мышление». Господин Караганов пишет статью против тоталитаризма на абсолютно тоталитарном языке. На супероруэлловском языке. Это надо читать и этим надо восхищаться. Потому что мы вновь въезжаем в это королевство суперкривых зеркал, именуемое «перестройкой», на этот раз «перестройкой-2». А «перестройка» — это всегда безумие, искусственно вызываемое безумие.

Итак, гордость за страну возникнет только тогда, когда ее проклянут — вместе с отцами, дедами, великими свершениями на протяжении 70-ти лет. Когда ее вновь превратят в «черную дыру», растопчут на административно-государственном уровне. Тогда возникнет «подлинная» гордость, «горькая», «настоящая». Подобная, так сказать, крепкому, хорошо отстоявшемуся вину.

«Модернизационный рывок невозможен или крайне затруднен при нынешнем морально-этическом состоянии общества».

Помилуйте, господин Караганов! Но «нынешнее морально-этическое состояние общества» в течение 20 лет формируется такими людьми, как Вы, господин член Президентского совета Бориса Николаевича Ельцина, если мне не изменяет память. Это Вы создали «нынешнее морально-этическое состояние». Вы забыли, господин Караганов, что Советский Союз развалился в 91-м году. А десталинизация, очередная по счету, горбачевская, началась, как минимум, в 87-м. Значит, уже прошло 24 года, милый мой человек! За эти 24 года… К 1917-му прибавьте — это 1941-й!

Только беспомощные люди ссылаются на пережитки прошлого, советского прошлого, советского тоталитарного сознания. Уже 20 лет нет этого тоталитарного сознания. Больше того, с ним борются уже 20 лет. И что же? Опять нельзя проводить модернизацию, пока не будет в очередной раз осуществлена эта борьба? Она сколько продлится? Еще 20 лет? И еще 20 лет нельзя будет проводить модернизацию? Вы хоть понимаете, что Вы говорите?

«Мы предлагаем, — пишет далее Караганов, — подготовить политико-правовую оценку преступлений прошлого. Возможно, в виде официальных заявлений от имени исполнительной и законодательной властей. А также безусловно необходимо авторитетное правовое решение по преступлениям прошлого».

Вот пусть все, господин Караганов, и примут такое решение: судьи (конституционные в том числе), Законодательное собрание, которому надо сейчас идти на выборы, ибо оно состоит из партий… Вот пусть все они примут это решение, а мы на них посмотрим с близкого расстояния. На лица их, в глаза их посмотрим. В глаза нам они будут смотреть — эти принимающие решения. В глаза гражданского общества.

«…в виде официальных заявлений»… авторитетного решения «по преступлениям прошлого… Есть и предложение подумать о новом названии того праздника, который сейчас зовется Днем народного единства. Превратив его, скажем, в день памяти жертв гражданской войны и национального примирения».

Значит, «национального единства» мало… Выдумали праздник, «подшили» его к Смутному времени. Теперь этого мало, теперь нужно поминать жертв гражданской войны. Всех жертв, господин Караганов? Вы из искусствоведческой отчасти семьи… Помните великий фильм Анджея Вайды «Пепел и алмаз»? В котором героя спрашивают: «Что, по полякам стреляешь?», — а тот отвечает: «А Вы — по воробьям?»… Будем поминать всех жертв? Лазо тоже будем поминать?

«Необходимо, — пишет Караганов, — завершить юридическую реабилитацию граждан, пострадавших от репрессий».

Занимайтесь этим сколько угодно. Это ваше право, мы вам не мешаем.

«Есть и идея о некоем законе о топонимике для того, чтобы убрать из нашей жизни имена тех лиц, которые несут ответственность за репрессии».

К вопросу об ответственности за репрессии… Никита Сергеевич Хрущев несет ответственность за репрессии? Да или нет? Господин Микоян несет ответственность за репрессии? Да или нет? Мы будем осуществлять изменение топонимики по отношению ко всем деятелям? И докуда мы ее будем осуществлять? Памятники на кладбищах мы тоже будем топонимизировать? И, вообще-то говоря, всем этим уважаемым людям, в условиях бомбардировок по Ливии и всего прочего, нечем больше заниматься, кроме как осуществлять очередную детопонимизацию?

«До сих пор, — пишет господин Караганов, — архивы открываются спорадически и с огромными трудностями. Они остаются фактически закрытыми. Безусловно, ключевым моментом является максимально полное открытие архивов».

Полностью поддерживаю этот замечательный пункт. Открывайте архивы. Полностью. И мы их прочтем. Но у каждого из нас есть право после прочтения фактического материала сделать свои выводы. Как известно, при полной открытости западных архивов историки столетиями спорят о том, кем являются Робеспьер или Наполеон. Есть разные школы, разные представления. Значит, одни из этих школ должны быть запрещены законодательными решениями? Но это называется «тоталитаризм». Это-то и называется «тоталитаризм» — запрет на мышление, запрет на точку зрения, запрет на суждение!

Читаем дальше: «Чтобы российские ученые и граждане могли их изучать и публиковать. Чтобы, в частности, можно было писать такие учебники по истории страны, которые были бы свободны от многих прежних мифологем. Потому что пока они очень даже живы».

Все великолепно. Но вы не чувствуете одну потрясающую «запятую» во всем этом деле? Архивы-то еще не открыты, российские историки всего этого еще не написали. Мы, значит, еще к истине даже не приблизились, но уже осудили одних и стали восхвалять других. Это ли не выявление глубочайшей немодернизированности сознания господина Караганова? То, что он называет «советским мышлением», это он сам. Господин Караганов борется со своим собственным мышлением. Это глубоко психоаналитический процесс. Змея, кусающая себя за хвост… Вот пусть он с ним и борется! Не с «пережитками» в сознании других своих граждан (в частности, вашего покорного слуги), а со своим собственным сознанием, в котором «голова» уже вцепилась в «хвост» и поедает его лихорадочно.

Потому что, я повторяю, еще архивы не открыты. После открытия архивов нужно 10 лет на то, чтобы серьезные ученые пришли к какому-то заключению. Это будет борьба разных школ. Еще через 10 лет мы получим новое качество знаний. Тогда сможем высказать суждения, которые никогда не сойдутся в единую точку. Но, пока этих суждений нет и даже новые данные еще из архивов не извлечены, откуда нам знать, что есть истина и что есть заблуждение?

Значит, это не модернизированный акт гносеологического характера, в основе которого и лежит поиск истины на основе определенных процедур и определенной последовательности суждений. Это акт теологического характера. Это «охота на ведьм». Когда ты заранее, еще не открыв архивы, уже точно знаешь, какую оценку следует дать содержимому этих архивов. Потом ты открываешь архивы и позволяешь «ученым обезьянам» копаться в бумагах.

Но уже до этого ты вынес все вердикты: что первично и что вторично для «модернизированного» сознания, которое, если мне не изменяет память (я внимательно читал Вебера), является сознанием рациональным — сначала факты, потом исследования, потом оценки, потом суждения. Нет, сначала суждения, а потом исследования! Может быть, до конца доведем эту логику? Вначале «революционные тройки» расстреляют, а потом задним числом выяснится, что «ошибочка вышла», что «исследования» показывают другое.

«Мифологемы», конечно, «очень живы»… Одно сознание Караганова свободно от них, а также от пережитков тоталитаризма.

«Отсюда и еще одно предложение — нужен закон, согласно которому чиновники, которые публично отрицают или вообще оправдывают преступления, совершенные в годы тоталитаризма, находиться на госслужбе не могут».

Это же и есть ключевая вещь в десталинизации! Возникает запрет на историческую оценку. «Неправильная» историческая оценка несовместима с госслужбой. Но в чем «прелесть» подобных, геббельсовских вполне, процедур? Чиновники всех уровней не могут выражать позитивную оценку советского прошлого… А кто такие чиновники всех уровней? Это все, кто находится в бюджетной сфере, то есть учителя и все прочие.

Это абсолютно тоталитарная процедура. Но продолжим эту логику. Есть, предположим, Коммунистическая партия — незапрещенная, входящая в Думу и занимающаяся общественно-политической деятельностью. Предположим, что эта партия, при определенном развитии событий, войдет в коалицию и сформирует правительство. Что, члены этой партии будут говорить одно на партийных собраниях и другое в качестве государственных чиновников? Но тогда их довольно быстро уберут из партии и они перестанут быть парламентариями. Кроме того, у них, наверное, все-таки есть какие-то убеждения. Значит, они не могут стать чиновниками? То есть парламент не может формировать правительство? А кто его должен формировать?

И, наконец, ясно же, что кончится это запретом всех тех партий, которые хвалебно или объективно (как мы считаем) высказываются о советском прошлом. Мы начинаем говорить о чиновниках, потом имеем в виду школьных учителей и всю бюджетную сферу, а затем осуществляем запрет, разгон партий. То есть последовательно идем к тоталитарной диктатуре через «борьбу с тоталитаризмом». Am I right, мистер Караганов?

«И, конечно, важную роль играют памятники. Необходимо в обеих российских столицах создать мемориалы всем жертвам политических репрессий, которые были в нашей стране. Мемориалы должны быть и в местах тысяч пока не найденных захоронений, и в городах и селах, из которых наших людей увозили на каторгу и на смерть.

И, наконец, настала пора решать вопрос с мавзолеем Ленина на Красной площади. Но не просто так, для того чтобы только вынести оттуда его тело. Предварять это безусловно необходимое решение должна большая работа».

Ну, сносите памятники. Но мы, граждане, имеем право скинуться, их построить?! — Нет.

То есть вы наши памятники сносить можете, а мы ни ваши снести не можем, ни свои построить? А почему?

Потому что мы не равноправные граждане. Гражданское неравноправие и есть основа тоталитаризма. Если господин Караганов может снести памятник, который я поставил, а я не могу снести памятник, который поставил господин Караганов, то не только о национальном примирении, но и о национальном равноправии речи быть не может. Часть общества — это изгои, чьи памятники будут сносить. Но это же только начать…

Сначала сносят памятники. Потом оскорбляют ценности. Потом люди начинают возмущаться, а их начинают подавлять. Потом они переводят все эти ценности в личную жизнь, и тогда в нее вторгается полиция. Ну, так и строится тоталитаризм. Повторяю, ничего не стоит просто чихнуть и построить антисоветский тоталитаризм с «пятиминутками» ненависти или «десятиминутками» ненависти. И просто видно, как Караганов к этому рвется. Но он же все это говорит не как частное лицо. Это говорит член Совета по гражданскому обществу и правам человека при президенте. Он же не в курилке это обсуждает. Он статью пишет. Эту статью читают. В выборный год. Это, вообще, акт безумия или акт провокации? Или акт того и другого?

«Сейчас все за себя, общество фрагментировано. Элита во многом презрительно относится к массам. Массы народа — к элитам. При этом народу и элите после последних ста лет себя почти не за что уважать».

Если «народу и элите после последних ста лет себя почти не за что уважать», то это конец — народа нет и элиты нет. Есть сообщество хамов, которым не за что себя уважать. Вы уж договаривайте, господин Караганов. Не только себя, но и своих отцов и дедов. Мы должны перестать уважать свои семьи. А не пошли бы Вы лучше куда подальше с Вашими сентенциями в духе Оруэлла?!

«Единственное, чем можно по-настоящему гордиться, — Великая Отечественная война. Но ее объединительный потенциал со временем истощается».

Как только, господин Караганов, будет осуществлено 10 процентов того, о чем Вы здесь уже понаписали, ни о какой Великой Отечественной войне речи не будет. Никто ею восхищаться не будет. Невозможно изучать Жукова и проклинать Сталина, потому что Жуков хвалит Сталина, и т. д. А значит, речь пойдет о том, что сначала будут уравнены (и вы это уже делаете) коммунизм с фашизмом, а потом «окажется», что коммунизм хуже фашизма. И как-то так случайно, незаметно вы реабилитируете нацизм. Не коммунизм осудите, а нацизм реабилитируете. И к этому уже идет. Мы внимательно следим, как это происходит. Продвинутые немцы говорят по этому поводу: «Нам надоело столько лет быть крайними, побудьте теперь вы, пожалуйста».

«Общество не может начать уважать себя и свою страну, пока она скрывает от себя страшный грех семидесяти лет коммунизма-сталинизма-тоталитаризма».

О-па! Вот оно, модернизированное сознание: «страшный грех»! Я так и вижу первородный грех. Когда человек с модернизированным сознанием говорит в терминах «грех», то следующий его шаг — конечно, создать инквизицию ради «спасения» меня от «грехов». С помощью чего? Как мы все знаем, с помощью аутодафе.

Хорошая выдумка в начале XXI века… Под завывание о демократии…

«Когда народ совершил революцию, привел к власти и поддерживал античеловеческий варварский режим (он совершил грех. — С.К.). И позволил ему существовать и участвовал в самогеноциде — системном волнообразном уничтожении лучших своих представителей…» Короче, народ греховен, а грех народа позволяет господину Караганову, который безгрешен с его отцами, дедами и всеми остальными, начать этот народ очищать от греха, что является квинтэссенцией тоталитарной процедуры. Квинтэссенцией! Ну, дальше — кого именно уничтожали… И голодомор, и коллективизация, и интеллигенция… Лучшие представители…

«Из-за этого страшного века большинство людей не знает своих прадедов, потеряли коренную связь со страной». Это уже просто глюки. Докажите. «Большинство людей не знает своих прадедов»… Может быть, Вы их не знаете? Вы проводили социологические исследования? Опираетесь на какие-то данные? Что это за «коммунальная кухня»? Помесь Кащенко с коммунальной кухней и агитпропом…

«Продолжать полускрывать от себя эту свою историю — неявно оставаться соучастниками этого преступления. Если мы не признаем до конца правды, мы останемся наследниками не лучшей части нашего народа и не лучшего в нашем народе…» Не лучшая часть народа? Это какая часть «лучшая», а какая «не лучшая»?

Если бы это было написано в Америке, то тут есть пунктов восемь, по которым можно начинать юридический процесс. Но я не буду начинать юридический процесс против господина Караганова. Я хочу просто до конца показать всем, В ЧЕМ цена нашей борьбы за историческое наследство. И ЧТО уже сейчас люди, вполне облеченные властными полномочиями (как им, по крайней мере, кажется), хотят навязать большинству — «не лучшей части народа». Это гитлеровская риторика. Это риторика социального, духовного геноцида. Потому что если эта часть не лучшая, то эту часть можно брать под опеку. А если она будет сопротивляться, ее можно подавлять всякими способами и т. д.

«Ссылаться на ветеранов — несостоятельный и трусливый аргумент. Тем более что ветеранов, чьи чувства могут пострадать, остались единицы. Наверное, не меньше осталось ветеранов, для которых осуждение тоталитарного режима было бы величайшим счастьем».

А давайте проверим. Если для подавляющего большинства сегодняшнего общества осуждение советского режима, как «тоталитарного», является «величайшим счастьем»… Давайте спросим ветеранов, это же не так трудно узнать. Что значит — их осталось мало? Прямо чувствую какую-то счастливую вибрацию в голосе господина Караганова… Может, мне кажется… По-моему, их осталось еще достаточно много. Но при чем тут они? Вы считаете, что среди молодежи сейчас все хотят очередного разоблачения культа личности Сталина? Вы не читали социологические данные? В каком обществе вы живете? Что вы о нем понимаете? И нужно ли вам что-то о нем понимать?

«Ушло и поколение людей, несших прямую ответственность за уничтожение народа».

Это здорово… А косвенную? А семьи? Вы, кстати, все архивы будете открывать? Вы точно на это решились? Вы не шутите? Вы меня поняли, господин Караганов? Нет?

«Боятся, что полное признание ужаса ГУЛАГа, полное открытие архивов нанесет вред престижу страны. Это не так. Кампания по увековечиванию памяти жертв тоталитарного режима может вызвать только уважение».

Согласен. Вы и ведите эту кампанию. Ведите, мы положим цветы к могилам жертв. Мы не только не хотим трогать то, что Вам стало дорого сейчас или было дорого всегда, хотя Вы это очень тщательно скрывали… Наверное, от самого себя. Иначе бы в партию не вступали, правильно? В преступную организацию не вступали бы? Так вот, Вы это делайте, Вы нас не трогайте, а мы Вас. Вот тогда возникнет база для национального примирения.

В противном случае Вы предлагаете формулу примирения на коленях, а мы ее не примем, потому что эта формула есть не формула примирения, а формула унижения и гражданской войны. Это Вы разжигаете гражданскую войну заново. И это преступное деяние. Греховное, господин Караганов.

«Мы по-прежнему, воспитанные в традициях комидеологии, полустыдимся его — „века эксплуататоров“, „реакционных монархов“ и крепостников. А ведь это был век, когда Россия была среди первейших или даже первой державой Европы — гарантом стабильности и относительного мира. Это был век расцвета русской культуры…».

Это Вы сейчас говорите, но, как только начнется тотальная десталинизация и десоветизация, то начнут искать корни… Люди, вы слышите меня? 70 лет ваши отцы и деды совершали почему-то «преступления, самогеноцид» и все прочее.

А в чем корни? — «Корни в вашей рабской природе».

А почему природа рабская? — «А потому что все время был тоталитаризм. Тоталитаризм Петра, тоталитаризм Ивана Грозного…».

Дальше вся Российская империя окажется тоталитарной, потом окажется тоталитарным все Русское царство и так со всеми остановками… Это прямая логика. И мы видели ее, мы наблюдали ее в ходе передачи «Суд времени»: сначала Сталин, потом Александр Невский — все «негодяи». Потому что задача-то заключается в том, чтобы уничтожить всю историю. Под эти сю-сю, под эти безумные глюки и под все прочее надо расправиться с историей и с идентичностью народа. Народа, пытающегося сейчас срастить сломанный хребет, но которому его снова надо сломать раз и навсегда, во всех точках, до конца, уже теперь тоталитарными способами, потому что иных-то по определению быть не может: большинство уже сопротивляется «модернизации» своего сознания.

«Моисей водил народ по пустыне 40 лет. 20 лет мы уже отбродили, — говорит Караганов, — если также растратим следующие 20, то можем из пустыни и не выйти».

У Гоголя есть произведение, которое начинается почти трагически, а кончается фразой: «А у алжирского дея под самым носом шишка».

«И последнее. Понимаю, что вызову неприятные эмоции, „подрывающие“ привлекательность проекта. Но любые усилия по восстановлению общественной морали, самоуважения обесцениваются процессом Ходорковского».

Вы не вызвали у меня отрицательных эмоций, господин Караганов, Вы смешны, глубоко смешны, как и весь этот класс, который Вы представляете. Как весь этот жалкий класс, гниющий, прозябающий в постыдно-омерзительной роскоши посреди нищей страны. Не знающий, как отвечать за свою полную политическую, административную, хозяйственную, экзистенциальную, метафизическую недееспособность. И пытающийся снова заняться привычным делом так, как мальчишка, не познавший женщину, занимается любовью. Стыдно. Так стыдно, что дальше некуда. Но внутри этого стыда есть ведь и что-то серьезное.

Люди! Десталинизация, десоветизация и прочее начинались перед программой «Суд времени». Люди, мы дали тогда бой именно потому, что знали об этом, в полную меру. Люди, мы не можем сражаться — конституционно, законопослушно, спокойно — за вас. Люди, это рубеж.

Господин Караганов, если мне не изменяет память, руководит Советом по внешней и оборонной политике. Я спрашиваю людей, входящих в эту организацию: «Люди, вы готовы, чтобы ее возглавлял господин Караганов? Это тест. Люди, это тест».

Господин Евгений Максимович Примаков, я обращаюсь лично к Вам и тем, для кого Вы авторитетны. Вы не молоды. Вы входили в советскую элиту. На Вас многие ориентируются. Вы спустите господину Караганову эту статью?

Господа ученые с советским прошлым, директора, спецслужбисты, все, кто входит в Совет господина Караганова! Он останется — после того, что он сказал — председателем этого совета? Если да, то ВЫ толкаете народ на новую десоветизацию, десталинизацию. ВЫ соглашаетесь на вторую перестройку. ВЫ не ставите общественных запретов на ее пути. ВЫ трусите уже заранее, сами не понимаете отчего.

Если же это не так, то завтра хотя бы председателем (или руководителем) этого, ничего не значащего Совета будет не господин Караганов, а кто-то другой. И вот тогда мы даем бой, хотя бы на дальних подступах к этой десталинизации и десоветизации.

А если вы сначала будете выражать свои восхищения по поводу моей гражданской позиции в программе «Суд времени» и в других, а потом сами прятаться под кровать… То вас настигнут с этой самой десталинизацией, десоветизацией, растопчут вместе со страной и обрекут на жалкое, постыдное, кровавое будущее.

Это можно было себе позволить двадцать с лишним лет назад, когда страна обезумела. Но сейчас она входит в норму. Сейчас идут совсем другие процессы. Сейчас нет никаких оправданий тому, чтобы не вести себя граждански достойно и спокойно.

Я хотел бы верить, что в нашей элите есть люди, способные к такому поведению. Что всему этому бреду будет положен предел, и немедленно. Но если это не так, то речь идет не о какой-то чудовищно непреодолимой угрозе для общества… Нет. Речь идет о том, что элита еще раз расписывается в том, что она коллективная шваль. И что она предоставляет народ своей участи. И народ, увидев это, имеет право спасаться сам.

Теперь о том, как он в этом случае будет спасаться. Он будет спасаться абсолютно спокойно, иронично, неистерично. Ничего из этой десталинизации и десоветизации не получится. Этот номер уже не пройдет. Чем больше это вот такими методами начнут разворачивать, тем глубже будет противодействие. И наша задача в том, чтобы оно было спокойным, с улыбкой на губах. Чтобы очередная конвульсивная истерика, совершенно справедливая по отношению к подобного рода «фокусам», случайным образом не разрушила страну. Или не была использована для каких-то действительно поджигательских действий. Они хотят разжечь гражданскую войну? Мы им не позволим это сделать. Этого не будет.

Именно для этого и создается фонд, общество, виртуальный клуб в защиту нашего исторического наследия. Есть сотни форм подобной защиты. Никто сейчас не сумеет провести эту оруэлловскую, антисоветско-антисталинскую оргию ненависти. Нет для этого ни общественной ситуации, ни властной системы — ничего нет. Но это не значит, что отпор всему этому не должен быть дан. Потому что если отпор не будет дан (спокойно, иронично, на уровне именно гражданского общества, с использованием всех демократических возможностей), то это будет продолжаться.

А каждый раз, когда это будет продолжаться, люди с сознанием типа сознания Караганова, будут распаляться. У них, знаете ли, есть такое свойство — распаляться. Вот когда они распалятся по-настоящему, а те, кто должен давать им отпор, подожмут хвост, вот тут могут начаться любые «фокусы». Любые! Потому что на самом-то деле (и это надо показать) вся эта «борьба» с коммунизмом, с советским, со сталинским наследием, конечно, является частью деятельности всплывающей со дна большой неонацистской подводной лодки, которая и перестраивает мир. Которой нужно убрать последние препятствия. Которая видит, что Россия осталась на карте мира — осталась как живая сущность, способная дать отпор их планам. И которая хочет уничтожить до конца Россию.

За спиной людей — таких, как Караганов, и прочих безумцев — стоят, конечно, холодные, сильно скорректировавшие свою прежнюю идеологию, но оставшиеся верными ее фундаментальным принципам человеческого неравенства неонацисты. Они сейчас правят бал, они сейчас пытаются добить Модерн и повернуть процесс в нужную им сторону. Это их звездный час. Это люди холодные и бесконечно жестокие. Караганов и прочие — это просто «петрушки», которые устраивают танец перед началом главного представления. Люди, будьте бдительны! И поймите, что стоит на кону, «что ныне лежит на весах».

У меня сейчас на спектаклях зал забит битком, люди сидят на ступенях. Спектакль — мистерия, философско-метафизическая поэма в двух действиях — длится с перерывом чуть ли не 4 часа. После спектакля остается порядка сотни человек, которые задают мне вопросы до 6-ти утра. Это люди скромно одетые, не принадлежащие к этой самой элите. Которую я сейчас в очередной раз спросил: «Элита, ты опять предашь свой народ?» Люди, которые остаются после спектакля, к ней не относятся. Но они разговаривают на глубокие философские, метафизические темы на очень изощренном языке, глубоко интеллигентном, указывающем на то, что они освоили очень и очень много. Это новая Россия. Это не Россия Караганова. Это новая молодежь.

Россия — очень живая страна… Я могу давать спектакли на фестивалях в Авиньоне или Эдинбурге, но я очень хорошо знаю, что там все гораздо более мертво… И не только потому, что это другой язык, а просто потому, что Европа на самом деле очень сильно слабеет, дряхлеет, теряет внутренний духовный темперамент. Прежде всего, это касается, конечно, Центральной Европы, но и Южной тоже. К сожалению, это так.

Но Россия — это очень живая страна с огромным интересом к происходящему, с огромным интересом к сложной духовной проблематике. И именно это говорит о том, что у России есть будущее.

Будущее — с вами. Вы — соль земли. Вы — настоящая элита, а не те, кто пишет вот такие идиотские опусы.

Главное здесь — разорвать с какими-то комплексами собственной неполноценности. В мире вообще существует некий комплекс, согласно которому не быть богатым стыдно, быть бедным стыдно. Это распространяется не только на Россию, это в последние лет 20–30 стало всеобще европейским безумием. Очень сильно изменилась жизнь.

Так вот, быть бедным не стыдно. Стыдно быть пошлым, глупым, алчным, безлюбым, бессострадательным. И, конечно, стыдно быть слабым. Сейчас очень стыдно быть слабым. Весь вопрос заключается в том, возникнет ли настоящая сила там, где она должна возникнуть. В слоях людей, которые не перестали читать. Которые знают сегодня гораздо больше, чем они знали 20 лет назад. Если в чем-то и есть оправдание произошедшему, то оно в этом.

Возвращаясь из совсем далекого путешествия на юг Индии, вижу русскую группу. Как-то всегда страшно, что это «новые русские». И что они начнут изъясняться так, что будет страшно от того, что ты слышишь все эти слова на русском языке. Нет, смотрю: сидят молодые и современные юноши и девушки. Достоевский у них в плохой обложке. Они там что-то отчеркивают, читают, спорят…

Спрашиваю: «Что делаете?» Говорят: «Путешествуем по всей Индии». Называют огромное количество мест. Путешествуют самым дешевым образом. Вменяемые, интеллигентные. Высказывают глубокие суждения по поводу страны и мира.

Сколько таких людей, как скоро они сумеют объединиться? Как скоро они расстанутся с комплексом неполноценности, согласно которому те, другие, — это элита, а они — подножье, пыль у ног этой элиты? Как скоро они обретут идентичность и связь со страной? Как скоро они поймут, куда им двигаться? Вот в чем настоящая борьба сегодня.

Борьба заключается не в том, чтобы сжимать кулаки и потрясать ими от ненависти. Борьба заключается в том, чтобы развивать начавшиеся контррегрессивные процессы, процесс духовного обновления, чтобы эти зачатки превратить в мощные тенденции. И чтобы сами эти тенденции были основаны на великой гордости за свою великую историю, за свое великое Отечество. Тогда эти тенденции и повернут мировой процесс в нужную сторону. Тогда-то и спасутся и Россия, и мир от этой всплывающей из глубокого погружения нацистской, метафизической, экзистенциальной, стратегической подводной лодки.

Мы говорим о том, какими должны быть направления работы.

Вот это большинство и этот его актив, который готов до 6-ти часов утра спорить на философские темы, который вполне образован и вполне продвинут, который никак нельзя назвать ни архаическим, ни демодернизированным, который разительно отличается от этой самой элиты и разговор с которым и есть человеческое счастье, потому что можно говорить на серьезные темы с глубокими людьми (глубокими и глубоко заинтересованными)… Как быстро этот актив создаст альтернативное образование? Как быстро он освоит высокие технологии и будет ли интернет за ним или за его противниками? Отдаст ли он интернет американцам или возьмет себе? Как быстро он организуется? Как быстро он поймет, что время кайфа прошло и что надо действовать — действовать самим, не дожидаясь, пока тебя организуют, поставят в строй и направят куда-то?

Поэтому вопросы о семинарах, связанных с освоением интернета, очень важны. Вопросы о развитии всего того, что связано с новым телевидением, для нас также важны. Это тоже направление нашей деятельности. И, конечно, ключевой вопрос — вопрос о школе. Это супервопрос. А супер-супервопрос — когда в России начнут формироваться мировоззренчески единые коммуны, интеллектуальные или другие. Что, кибуцы формировать можно, а коммуны нельзя?..

Когда люди сдвинутся с места и начнут объединяться с себе подобными на мировоззренческих основаниях? И чем они займутся, объединившись? Они будут шизеть в сектах или выйдут на большой простор философии, мировоззрения, полноценной, нормальной духовной жизни? Вот если все это возникнет, тогда, может быть, у России и есть шанс на будущее. Потому что произошедшее, конечно же, очень скверно.

Ведь в чем суть затеянного Карагановым и почему мы обращаемся ко всем, кому дорога Россия, с тем, чтобы поддержать сейчас защиту советских ценностей?

Суть — в так называемой «черной дыре». У вас есть 70 лет. И эти 70 лет объявляются «черной дырой». Много раз говорил, что я ненавижу любую аналогию между великим советским обществом, победившим фашизм, и омерзительным фашизмом. Но даже если взять эту аналогию, то надо понимать, что фашистская «дыра» («дыра» денацификации) длилась 12 лет. И мужчине, которому было 20 лет до того, как в 1933 году Гитлер пришел к власти, после того, как Гитлер ушел, было 32 года. Он был еще вполне молод. И единство дофашистского и постфашистского времени реализовывалось в пределах одной личности, одного человека, внутри его сознания. И то это был ужасный процесс. Ибо немецкая вина и впрямь была ужасна, вина перед миром и перед самими собой. Ибо фашизм и впрямь был глубочайшей дегуманизацией и величайшим преступлением перед человечеством.

Но раз советское общество, советский народ, советская политическая система, советский строй спасли мир от нацизма, то они не могут быть так же ужасны, как сам этот нацизм, просто по определению. А значит, их приравнивание к нацизму есть на самом деле реабилитация нацизма, как я уже говорил. Но не это главное.

Что будет, если эту «дыру» в 12 лет расширить до 70-ти? Она непреодолима. Это и есть тот самый «Воронеж». «А Вы-то откуда? — Я из Воронежа». Нельзя преодолеть эту «дыру». «Это, — говорят такие люди, как Караганов, — антропологическая катастрофа».

Антропологическая катастрофа — это неполноценный народ. Неполноценный народ требует опеки. Чьей? Понятно, что не Караганова. Это Караганову так кажется, что его. Потому что он такой же, он тоже «из Воронежа». Это оккупационная система. Караганов и иже с ним подготавливают модель оккупации от лица Совета президента по правам человека и гражданскому обществу. От лица главы государства и Верховного Главнокомандующего. Опомнитесь, что вы делаете?! Опомниться-то тут должны все… Не только господин Караганов. Я еще раз повторяю: выборы на носу. Выборы, господа… Или вы их отменяете?

Но оставим в стороне выборы. Антропологическая катастрофа длиною в 70 лет — это неполноценность и это, конечно же, оккупация. И все. Потому что дальше любители других периодов начнут искать корни катастрофы. Скажут: «В силу чего же?..» Это же и с немцами так было. «Какие особенности немецкого духа породили фашизм?»… «Какие особенности русского духа породили совок?» — как они отвратительно говорят. Они же найдут эти особенности. Тогда они будут давить все проявления этого духа во всех исторических периодах.

Окажется, что вся история есть сплошная «черная дыра». А что такое государство? Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Нет исторического предназначения — нет народа. Значит, речь пойдет о демонтаже народа, о его распаде, а значит, и о распаде государства. А распад государства плюс демонтаж народа означает, конечно, расчистку всех предпосылок для будущего геноцида. И если вам кажется, что это слишком долгий путь, то это не такой долгий путь. Если мы это не остановим… Это совсем недолгий путь. Это можно сделать достаточно быстро. И в этом есть замысел неонацизма по отношению к России.

Но нацисты никогда не простят России то, что она победила Гитлера в 1945 году, ей никогда не простят красный флаг над Рейхстагом. Как и Сербии никогда не простят сопротивления нацизму, как ее карают за это в ускоренном порядке, ибо нет ядерного оружия. Так же карают и Россию. И ее будут карать до конца.

Мы очень часто разговариваем не на том языке. Мы пытаемся все время перебирать лидеров. Персонификация в политике — это своего рода луддизм. Вот как луддиты когда-то боролись с машинами вместо того, чтобы бороться с господами этих машин, так сейчас пытаются бороться с персонами. Но давайте все-таки разберемся…

Есть персона. Есть система. Есть лидеры. Есть класс, на который опирается система. И есть общество — в идеале народ. Если система опирается на гнилой политический класс, а лидер опирается на систему, то с чем именно на данном этапе надо выяснять отношения? С персонами? Вам их заменят… а потом еще раз заменят… но если вы оставите при этом не только систему, но и класс, который на нее опирается, то ничего не изменится. И в этом опыт последних 20 лет.

Все так долго учились упражняться по поводу Ельцина, выявлять его персональные недостатки. Выявили их, отсмаковали. Потом пришел другой человек, не наделенный этими недостатками. Все выдохнули с облегчением. Сказали: «Не, ну теперь-то запляшут лес и горы!» Как запляшут, если система осталась почти той же, а класс остался буквально один к одному, за редкими исключениями?

Говорят: «Что же тогда делать?».

Говорил и повторю: надо строить альтернативную базу опоры. Альтернативную базу опоры. Другой класс.

Говорят: «Как это можно построить класс?».

Но Чубайс же сумел это сделать!.. Он этот мерзкий класс, который сейчас поедает страну, построил за 2–3 года. Значит, в принципе, это можно делать. Но если можно строить гнилые и антинародные социальные группы, то почему нельзя строить альтернативные группы? Если можно строить группы регрессоров, то почему нельзя строить группы, занимающиеся контррегрессом? Можно и должно!

В противном случае противопоставить нынешнему процессу что-нибудь всерьез невозможно. Процесс слишком, в этом смысле, далеко зашел. Мне когда-то вдруг это стало ясно после одного разговора с моим отцом. Он, профессор, до 80 лет руководил кафедрой, потом оставил кафедру своему ученику. Преподавал до смертного часа. Я говорю (когда он уже оставил кафедру): «Папа, ну, как дела?» Он говорит: «Да все замечательно, кафедра интересно работает и все…» Потом сделал паузу и сказал: «Знаешь, только одно чувство… Если бы студентов не было, то кафедра бы еще более интересно работала». И вдруг на этом маленьком примере я понял, что такое мутация… Что такое форма, отрицающая свое содержание. Кафедре не нужны студенты.

Давайте продолжим… Кафедре не нужны студенты. Институту, отвечающему за здравоохранение, не нужны больные и врачи. И давайте еще добавим слово: они являются для этого института ОБРЕМЕНЕНИЕМ. Институту, отвечающему за оборону, не нужны солдаты и офицеры. Институту, отвечающему за народ, не нужен народ. Элите, отвечающей за человечество, не нужно человечество.

Вот это и есть макромутация. Форма начинает пожирать свое содержание. Срабатывает закон превращенных форм. Россия — это слабое звено в цепи превращений, которые сейчас распространяются по всему миру. И уж, по крайней мере, по большей части западной цивилизации.

Это не наша болезнь. Просто она у нас протекает в самых острых и ужасных формах. Это тяжелая болезнь — это не насморк, не воспаление легких. Это совсем тяжелая макросо-циальная болезнь. Кончиться она может только обрушением общества и государства.

Преодолеть ее если и можно, то только за счет нетривиальных действий. За счет таких действий, которые не имеют ничего общего с тривиальной политической борьбой. Ибо политическая борьба — это прекрасное лекарство в тех случаях, когда болезнь размещается в диапазоне между насморком и тяжелым воспалением легких. Тогда, пожалуйста, — антибиотики и все остальное.

Политические средства очень хороши и нужны, их надо применять своевременно. Но в условиях, когда болезнь зашла так далеко (а запустили ее, довели ее до этой степени сами люди; большинство, проголосовавшее за Ельцина в июне 1991 года, не было картотекой ЦРУ; XXVIII съезд КПСС не состоял из картотечных ЦРУшных агентов, а он лизал руки своему убийце Горбачеву)…

Капиталистический соблазн в его самых грубых и неприкрытых формах глубоко въелся в плоть, в социальную жизнь и отдал в руки чудовищным монстрам страну, которой сломали хребет и кинули в регресс. А теперь этому надо противостоять. Этому противостоять надо каждый день в условиях непрерывного, скромного, хорошо организованного социального подвига. И надо восстанавливать те уровни понимания своего исторического прошлого, которые, может быть, ни один народ еще до конца не прорабатывал. Нас «сделали» так, как никого другого. Если мы хотим ответить, и по-настоящему ответить, на то, что было сделано, нам нужна такая глубокая, страстная системная проработка, которой ни один народ еще не осуществлял никогда.

Я вновь возвращаюсь к вопросу о Модерне и его производным. Я не могу не обсуждать статью господина Караганова. Не могу не отвечать на то, что происходит сегодня. Меня не поймут, если я не отвечу. Но я действительно призываю всех собравшихся подумать над одним — в какой степени внутри России есть драгоценности, связанные с альтернативными моделями развития? В чем мы альтернативны?

Не надо думать о своем исключительном, особом пути. Свой особый путь уже сегодня недостаточен. В чем глобальный путь, который мы указывали миру? Только ли в коммунизме? Есть ли более глубокие уровни, на которых мы сделали великие открытия? И почему эти великие открытия растоптали? Почему Караганов предлагает их растаптывать снова? Не потому ли, что эти великие открытия миру, человечеству, гуманизму нужны сегодня больше, чем когда бы то ни было? Потому что все, что было альтернативой этим открытиям, гибнет. Гибнет великий проект «Модерн». Он устает, он вянет, он угасает. Ему помогают угаснуть гораздо быстрее. Он, может быть, мог бы продержаться еще 20–30 лет, но его добивают, добивают ускоренно. Потому что он тоже кому-то мешает.

Но в этой ситуации наш опыт становится уже безальтернативным. Мы были «бронепоездом на запасном пути» человечества, двигающегося историческим путем, путем прогресса и гуманизма. Но теперь не мы «бронепоезд на запасном пути». И не «запасен» наш путь. Наш путь только сейчас становится основным. Сейчас, когда мы слабы, как никогда. Только сейчас мы можем либо указать новые ориентиры себе и человечеству, либо сгинуть сами и вместе с человечеством.

Так что же внутри этого охаиваемого советского наследства так важно? Что является приоритетным внутри него? Почему его нельзя отдать на поругание? Только ли потому, что оно наше, что мы любим наших отцов и дедов, что мы хотим сохранять историческую идентичность и быть народом?

Конечно, и этого бы было более чем достаточно. Но есть и нечто большее. Вопрос не только в советском этапе нашего развития, который дал великие результаты — беспрецедентные, не имеющие мировых аналогов по скорости и глубине. Вопрос в том, почему это советское было принято. Не потому, что, как пишет Караганов, нелучшая часть народа, мобилизовав в себе все рабское и скотское, встала на путь самогеноцида. А потому, что Россия на протяжении всего предыдущего этапа шарахалась от Модерна. То есть даже от легитимированного, точнее сказать легитимного, варианта существования буржуазного общества. Она его не принимала. Она от него шарахалась на протяжении XVIII и XIX столетий.

Значит ли это, что она существовала в рамках традиционного общества? Нет. Петр — великий человек, но он сильно наломал дров. И батюшка его наломал, и предшественники. Россия с «привычкой» как «душой держав», с традицией, которая является одним из способов регулировать общество, разорвала давно. Очень давно. И Россия не встала на путь закона. Ибо главный регулятор великого проекта «Модерн» — это закон. Модерн регулируется писаным законом. Наполеоновским кодексом. Закон — это великая сила. Россия не взяла правовой барьер. Это, конечно, прискорбно. Но это глубоко исторически обусловлено.

Но что же произошло тогда — уж как минимум, с петровским и послепетровским обществом, а вовсе не с советским — на протяжении столетий, когда общество как-то регулировалось и ведь «быстро развивалось» (как тут с лживыми восторгами восклицает господин Караганов)? Ведь, действительно, развивалось…

Что произошло с Россией? Как она могла быть обществом и развиваться в условиях, если традиционные регуляторы («привычка — душа держав») были сломаны Петром, да и в допетровский период, а закон регулятором не стал?

Именно на этом этапе великим регулятором для нашего общества, нашего народа, нашего мира, нашей альтернативной глобальной цивилизационной системы стала культура. Говорить просто о том, что у нас особый путь, сейчас категорически недостаточно.

Но как именно культура осуществляла регуляцию? Не закон (как в обществах Модерна), и не традиция (как в обществах Премодерна), а культура — как она осуществляла регуляцию и почему сегодня опыт этой регулятивности (а именно за счет нее возник и советский опыт развития) является бесконечно важным для человечества, находящегося в состоянии медленно, но неумолимо развивающейся катастрофы? Почему этот опыт драгоценен? И что он такое по существу?

Давайте в следующих передачах обсудим именно это, потому что нельзя же, в конце концов, заниматься только карагановыми. Помните, как было сказано в великой пьесе «Горе от ума»? Мне всегда хотелось сыграть последнюю сцену из этой пьесы, потому что мне кажется, что все ее играют неправильно. Там говорится:

Безумным вы меня прославили всем хором. Вы правы: из огня тот выйдет невредим, Кто с вами день пробыть успеет, Подышит воздухом одним И в нем рассудок уцелеет.

Я с такими, как Караганов, не день один провел. Я больше 20 лет нахожусь в этой социальной среде. И горжусь тем, что рассудок у меня тем не менее уцелел.

Примечания.

1.

Например, Вера Цветкова, обозреватель «Независимой газеты», заявила 7 октября 2010 года в программе «Суд над „Судом времени“»: «Я считаю, что охлос как победил в 1917 году, так и продолжает побеждать. Поэтому таково голосование» (имеется в виду телефонное голосование страны в программе «Суд времени»).

2.

«…Перестройке, которую возглавил Горбачев, удалось переломить хребет мощнейшему монстру XX века — тоталитарному строю. Я думаю, что мировая общественность еще недостаточно поняла этот судьбоносный для всего мира факт истории». Яковлев А. Парадоксы истории и логика действий // Континент. № 123. 2005.

3.

The Daily Telegraph. 28.01.2011.

4.

Http://www.gazeta.ru/news/lastnews/2011/02/02/n_1685346.shtml.

5.

THE WHITE HOUSE. Office of the Press Secretary. REMARKS BY THE PRESIDENT ON EGYPT. 11.02.2011. (www.america.gov).

6.

Финансист Джордж Сорос заявил: «…Наиболее организованной политической оппозицией, сумевшей выжить в авторитарной среде государства, являются „Братья-мусульмане“. В результате свободных выборов „Братья-мусульмане“ станут главной политической силой, хотя большинство им и не гарантировано… Будучи убежденным сторонником демократии и открытого общества, не могу не разделять энтузиазм, распространяющийся по Ближнему Востоку… Мои фонды готовы помочь, чем могут». Soros G. Why Obama has to get Egypt right // Te Washington Post. 03.02.2011.

7.

Фромм Э. Иметь или быть? М, 2000.

II.

Выпуск № 11. 12 апреля 2011 года.

Прошло 10 передач «Суть времени», и можно считать, что завершен первый цикл. Граница между первым и вторым циклом проведена по той акции, которую мы сейчас проводим, — по социологическому исследованию.

Почему граница проведена именно так? Почему именно сейчас мы готовы сказать, что один цикл завершен и можно начинать новый?

Когда мы начали выпускать «Суть времени», мы столкнулись с тем, что желающих смотреть и слушать эту программу совсем не мало. Но эти желающие сразу же стали спрашивать: «А что же мы дальше будем делать? Вот так и будем слушать? Бродить по лабиринту „Суть времени“?».

Тогда мы предложили наиболее активной части желающих записаться в виртуальный клуб «Суть времени». Записалось довольно много людей, но меньше, чем число желающих прослушивать передачи. А дальше специалисты по общественно-политической деятельности мне сказали: «Прослушивает программу столько-то людей. Записалось в клуб резко меньшее число людей. Ну, а когда дело дойдет до любого вида общественно-политической деятельности, вы получите 5% от числа записавшихся в клуб. Вот они-то и будут выполнять реальную работу! Не беспокойтесь, это нормальный процент. Это всегда так. Подсчитайте 5% от числа записавшихся в виртуальный клуб, и то, что Вы получите, это очень хорошо, очень много, это огромное продвижение вперед».

Что сказать? Анкету для проведения опроса в рамках программы «АКСИО» — об отношении наших граждан к программе десталинизации — взяло не то количество людей, которое предполагали специалисты по общественно-политической деятельности, а примерно в 10 раз большее[1]. Мы сами еще не знаем до конца, сколько. Потому что человек, взявший анкету, передает ее далее своим друзьям, которые, возможно, тоже присоединятся к проведению опроса.

Оказалось, что людей, которые хотят реальной деятельности, думают о деятельности и требуют именно деятельности, очень много. Их резко больше в процентном отношении, чем должно быть по всем законам общественно-политической деятельности. Это существенно.

Вот это и есть «водораздел», граница между первым циклом и вторым.

Во-первых, мы просто решились на достаточно крупную общественно-политическую акцию, связанную с исследованием мнения наших граждан по очень больному — и ключевому — вопросу.

А во-вторых, к этой деятельности подключилось значительно больше людей, чем мы ожидали.

Раз так, то я предлагаю считать первый цикл передачи «Суть времени» завершенным и начать второй цикл, изменив только одно: поделив каждый выпуск второго цикла на четыре части:

Часть первая — деятельность,

Часть вторая — актуальная политика,

Часть третья — политическая теория,

Часть четвертая — политическая философия.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Итак, мы начинаем первую часть первой передачи второго цикла. Она называется «Деятельность».

Нас все время спрашивают о том, что такое наша деятельность. Собираемся ли мы осуществлять какую-то деятельность или нет? Есть ли у нас представление об этой деятельности?

Естественно, мы хотим ознакомить вас как с теми направлениями деятельности, которые мы сейчас разрабатываем, так и с теми направлениями деятельности, которые существуют давно, — чтобы мы вместе посмотрели на картину деятельности в целом.

Что представляет собой наша деятельность как целое?

Первым направлением деятельности, как мы уже говорили, является движение в защиту территориальной целостности России. Мы называем его «ТЦ» — «территориальная целостность».

Цель: защита территориальной целостности России (рис. 1).

В нашем движении есть место для людей с очень разными представлениями. Нет в нем места только для людей, которые хотят нарушить территориальную целостность России. И здесь мы должны задаться вопросом: кто ее хочет нарушить? Кто призывает к этому в действительности? Призывают ли к этому только те, кого мы называем либероидами, или к этому призывают и другие группы? Какая часть призывающих сбита с толку, а какая часть сознательно работает во зло? В какой мере нарушение территориальной целостности России является реальной ближайшей политической перспективой? Сколь сильна эта угроза? Это вызов? Это уже оформившаяся угроза? Политические силы, стоящие за этим замыслом, карикатурны или достаточно сильны? На это работают объективные процессы? Какие именно? Итак, в пределах данного направления нам придется:

— собирать информацию о том, что угрожает территориальной целостности России;

— осмысливать эту информацию;

— строить модели;

— делать прогнозы;

— разрабатывать средства, которые позволят бороться с этой угрозой.

При этом никаких демаркационных линий между людьми, которые считают, что Россия должна быть «белой», «красной», «трехцветной» или какой угодно другой, здесь нет. Мы даже не говорим о том, что речь идет о целостности государства. Мы говорим о целостности страны: «Территориальная целостность России».

Вопрос прост и в то же время сложен. Можно защитить территориальную целостность, но обеспечить при этом настолько мрачную социальную или духовную жизнь, что скажут: «А зачем эта территориальная целостность нужна?».

Отвечаем: пока есть территориальная целостность, пока не начался последний и окончательный распад России, до тех пор внутри России еще могут собраться здоровые силы. И мы должны содействовать тому, чтобы они собрались даже в самых мрачных условиях. Но с того момента, как страна распадется, ни о каком собирании здоровых сил речи быть не может. Историческая жизнь завершится. Поэтому проблема территориальной целостности, никоим способом не исчерпывающая всех остальных проблем, является очень важной, ключевой.

Может случиться, что в какой-то момент (а именно так было в 1991 году) власть сама откажется от защиты территориальной целостности, самоустранится. На улицах начнет клубиться хаос, как клубится он сегодня на улицах Туниса, Египта, Ливии и других государств. И посреди этого хаоса вдруг каким-то странным образом возобладают люди, которым территориальная целостность не нужна, которые заговорят о новой «учредиловке». А потом учредят то ли конгломерат государств, то ли вообще серию княжеств, эмиратов или еще чего-то…

В подобной ситуации члены движения «ТЦ» («Территориальная целостность») должны заявить: «Такой хоккей нам не нужен!» — помните крылатую фразу известного советского спортивного комментатора по поводу канадского хоккея?

Движение «ТЦ» может сыграть огромную роль еще до момента, когда в процесс ворвется огромная масса деструкторов, которые действительно заговорят всерьез о разрушении России, и когда произойдет самоустранение власти…

До этого момента движение должно собирать информацию об угрозах территориальной целостности страны — открытую, я подчеркиваю, информацию. Потому что информации в нашем обществе очень много. Проблема заключается в том, что люди не успевают ни знакомиться с ней, ни, тем более, ее адекватно осмысливать. Осмысливать объективную информацию, распространять свои представления о том, почему нарушение территориальной целостности является страшной опасностью и от кого именно исходит эта опасность, — это предварительный этап деятельности.

Основной этап, переход в прямую общественно-политическую деятельность наступает в момент, когда:

А) в процесс врывается огромное количество деструкторов, которые напрямую говорят, что территориальная целостность не нужна и даже вредна;

Б) происходит нечто «а ля Горбачев» (да минует нас чаша сия!), и государство устраняется от защиты территориальной целостности страны.

Позже мы обсудим это направление деятельности более подробно. Но ясно, что оно существует, что оно оформляется и что на пути его оформления стоят определенные преграды. Это и хаотизированность нашего общества, и неспособность людей, которые хотят заниматься этой деятельностью, сказать себе: «Мы ею занимаемся, и занимаемся конкретно так-то и так-то. Мы делимся на такие-то группы и играем такие-то и такие-то социальные роли. Мы так-то и так-то оформляем свои результаты. Мы так-то и так-то знакомим общество с этими результатами. И мы вырабатываем механизмы противодействия».

Всем этим мы собираемся заниматься: и определением социальных ролей в пределах данного направления (кто чем может и хочет заниматься), и выделением различных видов деятельности в пределах этого направления. Кто собирает информацию, где, о чем? Какие существуют угрозы — прямые, косвенные? Какие процессы приводят к печальному результату? Как нужно обмениваться информацией по их поводу? Как анализировать собранную информацию? Как доносить результаты анализа до людей?

Всю эту работу мы собираемся структурировать и выполнять. Милости просим, двери открыты! Кто хочет, добро пожаловать в «ТЦ»!

Второе направление деятельности — «АКСИО»: агентство по культурно-социальным исследованиям общества.

Цель: обеспечение права граждан на достоверную информацию об обществе, в котором они живут (рис. 2).

Сейчас мы собираем информацию об отношении общества к десталинизации, десоветизации. Мы же не подтасовываем факты, не хотим получить данные от одних только своих сторонников и сказать: «Да у нас 100% против этих ужасных решений!» Мы хотим понять общество, в котором живем. Это очень сложное общество. Оно делится на возрастные группы, социальные группы, мировоззренческие группы. Эти границы не всегда совпадают. В разных регионах происходит разное.

Процессы, запущенные 20 лет назад, успели повредить очень многие мозги. Мы хотим понять масштабы этих повреждений, Мы хотим понять, каков реальный расклад сил. Все говорят: «Ага, нас большинство, подавляющее большинство, ура!» Но даже если речь действительно идет о большинстве, это большинство еще предстоит структурировать и каким-то образом направить на достижение определенных общественно-политических целей.

А если это не большинство? Вы что, согласны быть только в абсолютном большинстве? И если выяснится, что это не абсолютное большинство, то вы откажетесь в нем быть? Но я и мои соратники 20 лет назад были в меньшинстве. Но мы так же, как сейчас, предупреждали о разворачивающихся пагубных процессах. Мы смогли выстоять и в какой-то степени эти процессы повернуть. Или, по крайней мере, не допустить того, чтобы они имели совсем сокрушительное воздействие.

Очень часто все зависит не только от абсолютного или относительного большинства, но еще и от плотности собранной массы людей, от их структурированности, от их готовности к действию, от их готовности нести свои идеи людям, миллионам и миллионам своих сограждан. Что, между прочим, и есть общественно-политическая деятельность.

Итак, мы изучаем свою страну, свое общество. Мы хотим его знать. Нам несимпатична фраза Юрия Андропова о том, что мы не знаем общество, в котором живем. Мы хотим его знать — и будем знать. Наш лозунг: «Знать общество, в котором живешь». Мы обязаны этим заниматься. Власть тем более обязана этим заниматься, да только ей недосуг. Но раз так, то мы хотим сами это сделать. И мы имеем на это право, как граждане. Мы хотим предоставить своим согражданам достоверную информацию о том, в каком обществе они живут. Это не только их право, но даже и обязанность — знать общество, в котором они живут. И мы работаем на это. Это второе направление нашей деятельности.

На этом направлении каждый, опять-таки, может работать по-разному. Кто-то изучает процессы, кто-то их осмысливает, кто-то вносит теоретическую лепту, кто-то занимается организационной работой, кто-то доносит информацию до граждан. Эту деятельность надо разделить на этажи, на структурные уровни. Не на этажи «избранных», высоколобых начальников и «черной кости», а на социальные роли.

Вы хотите заниматься осмыслением общества? Занимайтесь!

Вы хотите учиться этому? Пожалуйста — мы научим.

Мы открыты вашему желанию найти свое место в этой деятельности. Но главное — действуйте. Вы очень много говорите о деятельности. Давайте все-таки ее осуществлять.

Третье направление. Мы долго спорили, как его все-таки назвать, хотели назвать Фонд «Наследие», но в итоге остановились на названии «ИСТОРИЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО». Это тоже отдельное общественно-политическое движение.

Его цель: обеспечение права граждан на углубленное изучение своего исторического наследства.

Речь не идет о праве на апологетику, на восхваление чего-нибудь чудовищного. Но граждане должны иметь возможность углубленно изучать свое историческое наследие. Они не должны становиться жертвами промывания мозгов, информационно-психологического террора, психологических репрессий, любых 'де-' (десоветизаций, детоталитаризаций и так далее). Свободные граждане в свободной стране имеют право изучать свое историческое наследие. Наша задача — предоставить им для этого качественную, разностороннюю информацию, а также бороться с дезинформацией.

Для того чтобы бороться с дезинформацией, мы в рамках этого третьего направления деятельности создаем Антидиффамационную лигу (рис. 3).

Мы не допустим дезинформации или того, что называют фальсификацией истории. Мы не допустим дутых цифр, клеветнических, компрометирующих заявлений но отношению к тому, что мы считаем героической частью своей истории. Мы будем с этим бороться.

Почему общество «Бнай Брит» может создать Антидиффамационную лигу, а мы не можем? Это абсолютно достойный, гражданский, демократический тип деятельности, и мы тоже им будем целенаправленно заниматься. И я надеюсь, что эффективно.

Четвертый тип деятельности называется «АЛЬМОР» («Альтернативные модели развития»).

Цель этого движения: координация исследовательской деятельности по:

— миропроектной аналитике,

— миропроектному моделированию,

— миропроектному прогнозированию,

— изучению реальных альтернативных механизмов развития (рис. 4).

Есть такое учреждение «ИНСОР», возглавляемое господином Юргенсом. А мы создали движение «АЛЬМОР».

Господин Юргенс изучает — или говорит, что изучает — механизмы развития, связанные с процессом модернизации (так, как он его понимает). Господа из Совета но правам человека и гражданскому обществу занимаются модернизацией сознания, а господин Юргенс занимается политической модернизацией. А кто-то еще займется экономической.

Мы не возражаем. Мы готовы выступить с критикой и указать на моменты, в которых это не соответствует всей исторической традиции модернизации. Модернизация так модернизация — если будет идти нормальное развитие. Лишь бы оно шло!

Но мы подчеркиваем, что у этого типа развития есть исторические ограничения. Что есть проблемы для России, связанные именно с таким типом развития. Что энергия такого типа развития близка к исчерпанию. Что существуют реальные альтернативные механизмы развития и что именно в России эти механизмы развития очень серьезно разрабатывались, конструировались и осуществлялись на протяжении всей ее истории. В каком-то смысле Россия — как досоветская, так и советская — является неисчерпаемым кладезем реальных, альтернативных механизмов развития. И это мы тоже будем обсуждать.

Мы предлагаем координировать исследовательскую деятельность в этом направлении. Мы считаем это направление одним из важнейших.

Вот новые направления, которые мы ввели в свою деятельность после того, как она приобрела широкий общественно-политический характер. Но мы никоим образом не собираемся сворачивать те направления, которые мы осуществляли ранее. Более того, четыре новых направления и те направления, к которым я сейчас перехожу, находятся в очень тесной связи.

Пятое направление называется «СОДЕРЖАТЕЛЬНОЕ ЕДИНСТВО». Это работающий много лет дискуссионный клуб, в котором (прошу внимания!) вырабатывается (разрабатывается ж проговаривается) повестка дня для современной России — стратегическая повестка дня.

Да, мы беремся сформулировать эту повестку дня. Мы заняты этим не первый год. У нас есть актив, который вместе с нами этим занимается (рис. 5).

И у нас — это шестое направление деятельности — есть исследовательская организация «ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ТВОРЧЕСКИЙ ЦЕНТР» (ЭТЦ), иначе называемая Центр Кургиняна.

Это исследовательская организация, занятая выработкой аналитического метода, позволяющего понять процессы и, в соответствии с этим пониманием, сформулировать повестку дня. Как формулируется повестка дня? Выявляются вызовы, угрозы, проблемы. А по отношению к этим вызовам, угрозам и проблемам и строится повестка дня. Повестка дня не высасывается из пальца.

Наша исследовательская организация — Международный общественный фонд, являющийся ассоциированным членом Департамента общественной информации Организации Объединенных Наций, — занята выработкой аналитического метода, накоплением баз данных (мы уже двадцатилетие накапливаем базы данных) и баз знаний (это отдельная категория, надеюсь, не надо объяснять, чем база данных отличается от баз знаний), а также разработкой концептуального, идеологического, политологического и политического инструментария. То есть всего того, что нужно, чтобы далее на клубе «Содержательное единство» проговаривать эту самую повестку дня, доводить наши исследования до конкретных формулировок и передавать их обществу для осмысления. Собственно, это и называется идеологической деятельностью, деятельностью по созданию идей (рис. 6).

Седьмое направление деятельности, более узкое, но абсолютно необходимое, — это ШКОЛА ВЫСШИХ СМЫСЛОВ. Здесь речь идет об исследовании фундаментальных, системообразующих принципов — как культурно-исторических, так и метафизических. Ибо ни один крупный проект (а нам предстоит заниматься созданием абсолютно нового мега-проекта для России) не существует без метафизических и культурно-исторических оснований, включая предельные.

В Школу высших смыслов входит театр «На досках». Наш театр много лет занимается метафизической практикой или, как говорят религиозные люди, литургийной составляющей такого сложного дела, как изучение смыслообразования, культурообразования, метафизического функционирования закрытых механизмов, которые обеспечивают мегапроектную деятельность.

Одновременно с этим действует Лаборатория исследования историко-культурной метафизической проблематики, а также Психологическая лаборатория и Узкий методологический семинар. Узкий не значит «закрытый». К нам приезжают люди со всего мира. Мы зовем людей, которых это интересует. Люди эти сидят у нас в зале и слушают циклы лекций, вступают в дискуссии. Все это уже существует (рис. 7).

Психологическая лаборатория — это то, без чего театр не может существовать. Это исследование функционирования определенных смыслов в человеческой психике — в человеческом сознании, сверхсознании, подсознании, в коллективном бессознательном; интеграция этих этажей. Это логика (или структура) повреждений и исправлений подобного функционирования.

Все это вместе есть седьмое направление нашей общественно-политической деятельности.

Восьмое направление деятельности объемлет все, что связано с РАСПРОСТРАНЕНИЕМ ИДЕЙ, а также знаний, концепций, сведений и так далее. Здесь встает вопрос о телевидении (о создании телепродуктов и о выступлениях на телевидении), об интернете. И о том, сумеем ли мы вместе — организовав и скоординировав деятельность интеллектуалов, занятых современными способами визуализации интеллектуальной, идейной информации, современным телевидением, современными интеллектуальными моделями, — на этой основе создать серьезное альтернативное медиапространство, вместе с другими или сами. Сможем ли мы сделать это медиапространство серьезным, большим? Мы делаем шаги в этом направлении. Мы делали их раньше и будем делать более серьезно теперь (рис. 8).

У нас есть книги, журналы. И мы ставим сейчас вопрос перед нашими соратниками: нужна ли нам газета? Все говорят об интернете. Но интернет существует для тех, кто им. пользуется. Хотим ли мы ограничивать число своих сторонников только теми, кто пользуется интернетом? Это первое.

И второе. Хотим ли мы, чтобы наши соратники в регионах (люди, которые занимаются другими направлениями деятельности) имели площадку и могли выступать? Чтобы на основе их выступлений в движении формировались новые лидеры. Чтобы в него входила творческая, интеллектуальная, убедительная молодежь. Чтобы был слышен голос этой молодежи, а также голос регионов в целом. Когда-то диссиденты очень эффективно создавали «Хронику текущих событий». Как собираемся действовать мы?

В любом случае, это восьмое направление деятельности существует. Мы ставим сейчас вопрос как о газете, так и о значительном расширении издательской деятельности. Если мы хотим публиковать книги по фундаментальным вопросам, связанным с указанными направлениями деятельности, то мы должны публиковать не только свои работы. Но тогда мы должны создать еще и распространительскую сеть. Создаем ли мы это все? В каких объемах? Но, в любом случае, мы этим обязаны заниматься.

Девятое направление — КОНТРРЕГРЕССИВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, под которой мы понимаем создание среды духовной самозащиты и духовного роста (рис. 9).

Если кто-то хочет пойти в порноклуб или на дискотеку — пусть идет, это его право. Наша задача — чтобы было еще куда пойти. Человек должен иметь альтернативу. Он должен иметь возможность выбрать самостоятельно, идти ли ему в порноклуб, или ему идти в киноклуб, который нами уже создан и который мы собираемся развивать. Или в лектории, которые у нас работают сейчас спорадически, но будут работать постоянно. В дискуссионные клубы, которые у нас тоже работают сейчас спорадически, но будут работать постоянно.

Должны ли киноклубы, лектории и дискуссионные клубы проходить только в Москве, в одной точке, или во многих регионах России? Должны ли мы координировать эту деятельность и как мы ее будем координировать? На эти вопросы предстоит ответить.

Десятое направление — самое серьезное в моем понимании — это ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Она тоже структурирована. В ее пределах существуют разные ролевые функции. Но это должна быть уже альтернативная деятельность, коль скоро основная образовательная деятельность — деятельность государства — готова свернуться до малого количества обязательных предметов (физкультура плюс еще несколько). Целые этой деятельности является превращение России в интеллектуальную державу № 1 в мире (рис. 10).

Я не знаю, можем ли мы за ближайшие 20 лет превратить Россию в экономическую державу № 1. Для этого нужно «русское чудо». Но мы можем и должны превратить Россию в интеллектуальную державу № 1. Для этого есть все основания. Русские остаются самым живым и самым заинтересованным интеллектуальным народом евроазиатского и американского континентов. Я думаю, что я прав в этом моем утверждении. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.

Но для того чтобы это сделать, нужно рассматривать альтернативные формы образования. Они существуют, ими можно заниматься. Как в рамках контррегрессивной деятельности можно заниматься очень многим (и музеями, и различными кружками, и пионерскими лагерями), так и тут можно заниматься различными формами альтернативной деятельности. Только это конкретные занятия, которые надо конкретно и обсуждать.

Одиннадцатое направление самое трудное — СОЦИАЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. И ее необходимость, и ее затруднительность вытекают из нашего понимания текущего момента, из характера протекающих процессов, которые мы называем регрессом. И это мы готовы обосновывать.

Цель заключается в том, чтобы осуществлять производственную деятельность в коллективах единомышленников. Чтобы производственная деятельность, дающая людям кусок хлеба или экономическое процветание (это уж как кому), осуществлялась не в неких коллективах, соединенных на разных мировоззренческих основаниях, а в сплоченных коллективах единомышленников, которые называются коммунами. Такие коммуны могут быть как виртуальными, так и реальными. Как интеллектуальными, так и иными (рис. 11).

В Израиле давно существуют кибуцы, и никто не видит в этом ничего странного и противоестественного. Я не понимаю, почему в России не может существовать нечто сходное. Мы называем это «катакомбами», а также «точками роста», «очагами контррегресса», «узлами контррегрессивной сети», «очагами социогенеза». Если Чубайс за 2–3 года сумел создать разрушительный класс псевдокапиталистов, то, может быть, мы (хотя и гораздо медленнее) сможем осуществить другой — не разрушительный, а созидательный — социогенез. А без этого социогенеза мы в решающий момент окажемся в тяжелейшем положении.

Наконец, двенадцатое направление деятельности — это ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПО СТРОИТЕЛЬСТВУ БУДУЩЕГО.

Может быть, я и хотел бы больше всего заниматься только этим… Я называю это строительством будущего, потому что такое строительство есть альтернатива бесплодным обсуждениям оного. У нас о будущем болтают все. О нем пора прекратить болтать, его надо делать. Для этого создается общественное движение «Четвертый проект». И я надеюсь, что это общественное движение соединится с социальными формами деятельности так же, как оно соединялось в израильских кибуцах и в других точках роста, в интеллектуальных коммунах и движениях по всему миру. Опыт довольно широк. На разных исторических этапах этим широко пользовались (рис. 12).

Когда Европа была в полном разоре, и Святой Бенедикт Нурсийский сказал: «Жизнь и работа», — начав создавать по своему новому уставу сеть монастырей, он фактически создавал эту контррегрессивную сеть. Сеть будущего.

Вот 12 направлений, которые мы предлагаем вашему рассмотрению. И на этом я завершаю первую часть, связанную с обсуждением деятельности. В следующих программах «Суть времени» — программах второго цикла — я буду все время развивать эту тему, а сейчас перехожу к части второй.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Меня спрашивают, почему мы сосредоточиваемся в своей деятельности на некоторых точках. Почему мы сосредоточились, например, на Совете по правам человека и гражданскому обществу? Почему мы сосредоточились на «ИНСОРе» (а я с 2008-го года уделяю особое внимание господину Юргенсу и его «ИНСОРу»)?

Потому что мы считаем, что через эти точки в нашу жизнь рвется то, что мы называем «перестройка-2».

Мы оказываем противодействие не конкретным людям (Федотову или Караганову, Юргенсу или Гонтмахеру). Мы оказываем противодействие тому хаосу, который рвется сквозь щели очень фальшивой, очень неустойчивой, очень двусмысленной, но стабильности. Ибо эта стабильность хотя бы тормозит скатывание России в бездну. А хаос ускорит скатывание.

Скажут: «Если Россия все равно туда скатится, то какая разница — раньше или позже?» Я уже цитировал фильм «Белое солнце пустыни»: «Ты хочешь умереть сразу или помучиться?» — «Лучше помучиться!» И говорил, что те годы, которые нам могут быть отведены на формирование ядра контррегрессивных сил, бесценны. Поэтому пусть уж лучше все катится в бездну медленно. Во-первых, с моральной точки зрения, вообще всегда лучше замедлять разрушительный процесс. А во-вторых, это время нужно нам для того, чтобы собрать силы для контррегрессивной деятельности.

Что же нас беспокоит?

Прежде всего, подчеркнем, что это уже беспокоит не только нас.

На страницах газеты «Завтра» Владимир Овчинский очень четко сформулировал, что именно беспокоит его в выступлениях Караганова.[2].

Респектабельный, вполне вписанный в элиту телеведущий Алексей Пушков вышел из Совета по правам человека и гражданскому обществу[3]. И неважно, был ли он выведен из этого Совета, как сейчас начнут кричать («удален из него, вышвырнут!..»), или сам оттуда ушел. Господин Пушков достаточно умен, мягок и политически талантлив, для того чтобы, если бы он хотел, остаться. И чтобы вписаться в то, что этот Совет делает. У него для этого ничуть не меньше оснований, чем у господина Караганова. Притом, что, если мне не изменяет память, господа Пушков и Караганов входят в число соучредителей Совета по внешней и оборонной политике.

Но господин Пушков не захотел интегрироваться в то, что Совет по правам человека и гражданскому обществу вытворяет под видом десталинизации, десоветизации. И это — поступок. Господин Пушков пожертвовал отнюдь не всеми позициями, которыми он располагает как член элиты, но пожертвовал хотя бы частью позиций. И это поступок, который заслуживает всяческого уважения.

Способен ли на такой поступок еще кто-нибудь? Будут ли ряды людей, готовых действовать, как господин Пушков, укрепляться, усиливаться? И что сделают люди, которые выходят из скверны? Они просто разбредутся по своим элитным закоулкам или они объединятся, чтобы дать этой скверне отпор? Что произойдет на Совете по внешней и оборонной политике? Оставшиеся члены этого Совета будут сквозь зубы материть то, что происходит под видом десталинизации и десоветизации? Или они все-таки соберутся, чтобы дать отпор, и либо удалят из Совета элементы, ставшие деструктивными, либо расколют Совет? Это элитный тест.

Но Пушков — это феномен, это тенденция. (Как говорил в анекдоте чукча: «Однако, тенденция».) И такая тенденция должна быть поддержана. Эта тенденция должна нарастать. В ее пределах могут возникнуть самые разные вариации. Важно, что Пушков видит расширение черной дыры скверны. Но я убежден, что и другие люди видят то же самое. Так не пора ли по этому поводу высказаться коллективно? Собраться коллективно и сделать так, чтобы это стало не частным мнением отдельных лиц, а, по крайней мере, мнением целой группы?

Давайте честно договаривать до конца.

Мы провели семантический и лингвистический анализ предложений Совета по правам человека и гражданскому обществу, связанных с десталинизацией и десоветизацией, и предложений, сформулированных Парламентской Ассамблеей ОБСЕ в Вильнюсе в июле 2009 года[4]…Тождество заставляет меня покрываться краской стыда за свою страну и свою элиту. Тенденция, сформированная за пределами нашей страны и очевидным образом направленная против нас, находит поддержку в России! Скажите, как это называется? Ведь силы за пределами нашей страны запускают процесс так, что господин Федотов уже становится, можно сказать, «комсомолом»! Помните: «Партия сказала: „Надо!“ — комсомол ответил: „Есть!“»? Вильнюс сказал: «Надо!» — господин Федотов ответил: «Есть!».

Я понимаю, что за спиной Вильнюса стоят еще более мощные силы. Но господин Федотов сказал: «Есть!» А господин Караганов завопил «Есть!» так неприлично, что стало даже страшно за него.

Так вот, эти силы запускают процесс совсем не для того, чтобы осудить Сталина. Плевать они хотели на Сталина! Когда нужно было, они называли его «добрый дядюшка Джо», а когда возникла другая надобность, он стал «палачом народов». Плевать они хотели на Сталина и на то, что тут происходило с «этими русскими дикарями»!

Они хотят одного — практических результатов. Вот чего они хотят. Они хотят, чтобы наше «покаяние» (а это «покаяние-2» в самой мерзкой и неприкрытой форме) закончилось денежными выплатами, территориальными уступками. Следите за прессой: по любому поводу начинается разговор о территориальных уступках. У японцев произошла чудовищная катастрофа, мы им искренне сочувствуем. Но тут же поднялся крик: «Что, даже в условиях такой катастрофы нельзя им отдать Курильские острова?».

Простите, а может быть, в условиях Чернобыля надо было, чтобы кто-нибудь отдал нам часть Польши… или Балканы… или Святую Софию? У нас была мечта о Святой Софии. Потом был Чернобыль. Почему нас не пожалели и не отдали нам Святую Софию? Да никому такая идея даже в голову не пришла! Нас стали рвать на части… А мы должны отдавать часть своей территории потому, что у японцев произошла катастрофа на АЭС «Фукусима»… Мы соболезнуем японцам, мы помогаем им, отрывая последнее у своего народа. Однако мы никоим образом не собираемся делиться с ними своей территорией. Но разговор пошел? Пошел.

Теперь посмотрите: как только Совет по правам человека и гражданскому обществу завопил о десталинизации, кто откликнулся на это в первую очередь? Движение, связанное с атаманом Красновым и фон Паннвицем[5]. И что Совет? Совет сразу же сказал: о’кей, это замечательное движение, надо подумать о том, чтобы солидаризоваться с их точкой зрения. По крайней мере, Совет не отторг протянутую ему руку красновцев и фонпаннвицевцев.

Но вы понимаете, что такое движение Краснова и фон Паннвица?! Во-первых, это очевидно нацистское движение. Это люди, которые гордятся тем, что носят нацистскую форму. Это движение, которое вошло в наци и воевало против России, в отличие от Деникина и других. Но не это главное. Главное, что у этого движения есть очень ясная цель: движение настаивает, что казаки — это отдельный народ. И есть проект отдельного государства, которое, между прочим, существует на карте, опубликованной в Соединенных Штатах, и называется «Казакия».

Значит, как только сторонники почивших в бозе господ фон Паннвица и Краснова получат импульс поддержки от Совета, тем самым будет активизирован сепаратизм. И направление «Историческое достоинство» окажется сопряженным с направлением «Территориальная целостность». Они тут же начнут переплетаться друг с другом, а как иначе?..

Но если Совет готов на Краснова, то что уж говорить о генерале Власове!

Так куда мы идем, господа? Мы идем в демократию, либерализм или во что-то совсем другое? Господа либералы, которые еще не потеряли голову, подумайте над характером процесса! Подумайте, пока не поздно! Этот процесс еще можно попытаться остановить, потом все начнет развиваться самым сокрушительным образом.

Так чем мы занимаемся? Мелочами, связанными с Федотовым, своими пристрастиями к каким-то ценностям или чем-то серьезным? И мы ли одни этим занимаемся?

Я Пушкова несколько раз видел на телепередачах. Это симпатичный человек, очень четко излагающий свои мысли. У меня к нему нет ни каких-то особых дружеских чувств, ни, наоборот, неприязни. Мне всегда интересно было его слушать. При этом мы совершенно чужие люди.

Но я изумлен тем, что в нашем обществе в момент выхода господина Пушкова из президентского Совета не нашлось никого, кто из чувства солидарности протянул бы ему руку. И вне зависимости от того, что он говорит по другим вопросам (например, по поводу мавзолея Ленина), я ему руку вот здесь протягиваю. И не только ему — каждому следующему, кто что-то сделает на этом направлении. Не только моему другу Овчинскому, чьим гражданским мужеством я восхищен, но и другим.

А дальше возникает вопрос, будем ли мы только протягивать друг другу руки (как в реале, так и в виртуале) или мы их соединим (как в виртуале, так и в реале)? Скажем ли мы вовремя, что фашизм не пройдет? А это фашизм!

Теперь — об «ИНСОРе», о котором я уже упоминал. Я давно говорю, что это странное учреждение. Если в случае Совета по правам человека речь идет о «покаянии», то там речь идет о демократизации. Это странная демократизация, при которой демократами является меньшинство, но они почему-то должны находиться у власти… Демократия — это власть демократов… А еще «ИНСОР» обсуждает модернизацию. Но это странная модернизация, при которой у нас гниют трубы и разворовываются средства… И это очень странный коллективный актор процесса…

Я все время считал, что я один его буду постоянно называть странным. Теперь проснулась Федерация независимых профсоюзов[6]. Проснулась ли она до конца или не до конца, но они уже говорят, что это социальный геноцид. Это социоцид. Это нарушение основных конституционных принципов. Об этом-то уже говорят всерьез!

Значит, все-таки мы занимаемся не мелочами, а актуальной политикой. Но ведь мало критиковать «ИНСОР» или Совет по правам человека. Нужно развивать «АЛЬМОР», «Историческое достоинство». Нужно исследовать свое общество. Надо запускать альтернативную деятельность. Если мы будем только бесконечно воздевать руки, ужасаясь по поводу чужой деятельности, но не осуществляя свою, — это очень слабая позиция. И именно для того, чтобы ее преодолеть, и понадобились передачи «Суть времени», движение «Суть времени», весь этот серьезный разговор о деятельности.

Так что давайте заниматься актуальной политикой. Давайте внимательно исследовать всех ее акторов: Совет по правам человека и гражданскому обществу, «ИНСОР» и т. п. Давайте собирать все негативные высказывания по поводу выдвигаемых этими акторами программ (а такие высказывания, пусть пока слабые, пусть нерешительные, но возникают). Давайте это все оформлять и предъявлять обществу в качестве уже коллективной позиции. Может быть, мы вовремя разбудим и часть нашей элиты, и широкие слои нашего гражданского общества. По крайней мере, хотелось бы думать, что это будет так.

На этом я завершаю вторую часть «Актуальная политика». И перехожу к третьей части.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Вся эта многообразная деятельность с ее 12-ю направлениями — это что? Социальная деятельность… политическая деятельность… общественная деятельность… благотворительная деятельность… филантропическая деятельность… культурная деятельность… (рис. 13).

Отвечаю: это деятельность, прежде всего, идеологическая. Все это вместе серьезный идеологический центр. И если этот центр получит разветвленную сеть по стране, если он сумеет (а это зависит только от нас, и если мы этого не сделаем, то винить тут придется только себя) правильно скоординировать интеллектуальную деятельность тех, кто отзовется на его предложения… Я не имею в виду обладателей сверхценных идей, авторов универсальных теорий спасения всего на свете с помощью тех или иных мер. Мы не исследуем такие теории, и в особенности теории, авторы которых кричат: «Сколько долларов стоит секунда времени Кургиняна, чтобы мы с ним поговорили о наших сверхценных идеях?» Мы сверхценными идеями не занимаемся. Мы наукой занимаемся. Большой наукой.

Если ученые, аспиранты, студенты, профессора придут и помогут нам организовать интеллектуальную и интеллектуально-политическую деятельность по каждому из названных направлений, если мы скоординируем эту деятельность, то это очень серьезное идеологическое начинание.

Что такое идеология? Идеология — это создание и распространение идей. Возможно, кто-нибудь считает, что можно обойтись без идеологической деятельности, которая в нашей стране давно в запустении. Ее нет. Никто настойчиво, синхронно, скоординированно не занимается идеологической деятельностью в полном смысле этого слова. Есть высказывания, иногда очень ценные. Есть люди, которые внесли огромный вклад в противодействие разрушению сознания. Сергей Георгиевич Кара-Мурза внес огромный вклад в противодействие разрушению сознания. Но это отдельные высказывания.

Я могу называть много талантливых, бесконечно мной уважаемых интеллектуалов, которые этим занимаются. Вопрос в том, превратится ли это в коллективную — пусть сетевую, а не иерархическую (разумеется, сетевую, только так и надо) — идеологическую наступательную деятельность? Будем ли мы наступать, как говорил Антонио Грамши, на идеологическом фронте? Готовы ли мы эффективно действовать на этом фронте? Подумайте.

Создание идей включает разные формы деятельности. Можно помогать созданию идей — например, собирать данные. В научной деятельности нужны лаборанты, техники, аспиранты — все нужны.

Ну, а распространение идей — это вообще отдельное дело. И это — услышьте меня! — очень увлекательное занятие. Потрясающе увлекательное, тонкое, глубокое, мягкое, интересное. Не говорите, что нет деятельности — вот она. Даже если бы мы занимались только идеологической деятельностью, то это уже было бы огромное дело. Ибо если идеология захватит сознание большинства, то, поверьте мне, с большими или меньшими потерями, мы победим, мы Россию спасем. Поэтому идеологическая деятельность — это огромная и очень нужная деятельность.

Если в пределах этой деятельности я кого-то буду критиковать и задавать какие-то вопросы, то простите меня за это заранее. Я не посягаю ни на чей авторитет, бесконечно ценю любую крупицу позитивного вклада в деятельность и восхищаюсь личным подвигом каждого, кто ею занимается. Если я дискутирую и задаю серьезные вопросы, то не потому, что я хочу кого-то дискредитировать, а потому, что мне эти вопросы надо решить. Если те, к кому я обращаюсь, помогут мне в этом, буду бесконечно им благодарен. Никакой «охоты на ведьм», никаких конфликтов, никаких распрей среди людей, занимающихся у нас идеологической деятельностью, быть не должно. В конце концов, пусть каждый возделывает свой сад.

Но речь идет не только об идеологической деятельности — потрясающей деятельности по созданию и распространению идей, которой у нас пока всерьез никто не занялся. Речь идет еще и о политической деятельности. И для того чтобы разобраться с этим, мне и нужно переходить к политической теории. У нас огромный, колоссальный провал во всем, что касается политической теории. Сегодняшнее движение, желающее спасти Россию, в существенной степени (не говорю, что целиком, никого не хочу обижать) находится на стадии бытовой, если можно так выразиться, «персономанической». Это когда идет охота за персонами, за отдельными лицами, и против них ведется война… Напоминает действия луддитов, которые разрушали машины, потому что считали, что от машин все зло — безработица и пр. Понадобились марксистские кружки и еще очень многое, чтобы объяснить, что машины находятся в руках у хозяев. Что не машины сами по себе это зло несут. Что разрушать их бессмысленно. Что есть хозяева. И что нужна классовая борьба, политическая борьба. То есть что за этими машинами как атрибутами стоит субъект.

Иногда возникает впечатление, что за личностями как атрибутами в нашей политической теории не стоит вообще никакого субъекта. Даже самого элементарного. Приведу пример.

Рассмотрим пирамиду.

Верхний ее этаж — это лидеры.

Средний этаж — это политическая система.

Следующий этаж — это классовая (или, если кому не нравится, макросоциальная) база опоры. В нашем случае — псевдоклассовая.

Наконец, нижний этаж — это народ (рис. 14).

Так вот, если эта простейшая пирамида будет принята на вооружение как один из элементов политической теории, то погоня за лидерами завершится. А ведь это постыдная и губительная погоня. Вдумайтесь: оппозиционное политическое движение затратило годы и годы на то, чтобы дискредитировать Ельцина и объяснить, что он пьяница и немощный старик, больной человек. Оно преуспело. И с гигантскими затратами и издержками для себя (ибо если твой оппонент — такой слабак, то кто же тогда ты сам, раз ты не можешь его сбросить?) все-таки внедрило этот образ в сознание широких слоев населения. С помощью тех же либералов, которым Ельцин тоже осточертел. Кем при этом был реальный Ельцин — это отдельный вопрос. За многие годы на данном поприще преуспели. И было сказано: «Ура! Победа будет наша! Враг загнан в угол, мы сейчас его тепленьким возьмем — и победим!».

Что было сделано в ответ на это? Вместо больного, старого человека, обладающего определенными пагубными пристрастиями, показали человека здорового, нестарого и без этих пристрастий. Все побежали за ним. И бежали ровно 10 лет. Но когда, наконец, и его начали понемножку загонять в угол, то показали нового. И если этот лохотрон не прекратится, то так можно действовать вплоть до полного обрушения России, до геноцида русского народа. Так и будут бегать за разными лидерами, охотиться за ними: восхищаться, потом негодовать, преследовать их, дискредитировать. Бесконечно разбираться в их собственности или в их моральном облике. Это и называется «синдром персонификации». Он сродни тому, что делали луддиты: охота за лидерами — это все равно, что охота за машинами.

Где же на самом деле центр, фокус, суть процесса?

Рассмотрим приведенную пирамиду на примере Николая II. Лидер — это царь Николай II. Политическая система — монархия. База опоры — уже смешанная (феодалы и буржуа). Ленин как раз и ликовал по поводу того, что политическая система не могла сменить базу опоры и опереться на буржуа по-настоящему. Хотя на этих буржуа опереться тоже было нельзя, и он это понимал.

И, наконец, есть народ, общество.

Самое страшное у нас происходит на классовом этаже. Я говорил об этом в первом выпуске программы «Суть времени». Создан страшный класс (или псевдокласс) паразитов. Он пожирает страну. Это пожиратель, «фаг», искусственно созданный «фаг».

Ведь если предполагалось создать полноценный, здоровый капитализм, то нужно было понимать, что страна находится в очень плохих условиях для создания капитализма. В ней вообще нет базы для первоначального накопления — нет честных капиталов, которые формируются в пределах предыдущего уклада. Вот в феодальном укладе формировались честные капиталы — как торговые, так и ремесленные (или цеховые — в смысле средневековых ремесленных цехов-гильдий). Были феодалы, которые перешли в буржуа (в Англии легко, а во Франции с большим трудом, но они тоже были). Их деньги имели легитимную природу — было понятно, откуда эти деньги. Деньги были некриминальные, унаследованные от отца, от дедушки и так далее. Была база в виде этих капиталов.

В Советском Союзе такой базы почти не было. Были «цеховики», которые хотя и нарушали советские законы, но все-таки что-то производили. Но из них реально продвинулись очень немногие. Торговцы же, которые брали мясо по госцене и продавали его на рынке по двойной цене, — это чистые воры. Еще были просто воры, криминальные общаки. А больше ничего не было.

Но ведь были накопления граждан. Законные накопления граждан — у кого-то больше, у кого-то меньше. Почему нельзя было увеличить эти накопления граждан, дать повышающий коэффициент или, по крайней мере, спасти эти сбережения от инфляции?

Именно их обнулил Гайдар. Он уничтожил в политэкономическом смысле всю базу честного капитализма в стране. Нужно было сократить денежную массу, сжать? Так проиндексируйте эти вклады и выдайте в виде дополнительных приватизационных чеков. Поскольку не можете выдать в виде денег, умножьте эти чеки на 10. Ну, кто-нибудь вскладчину парикмахерскую купит… средний цех… ну, магазин. Но ведь и этого не сделали! Под корень, под ноль истребили жалкие зачатки честного предкапиталистического существования, из которого можно развернуть капитализм.

Почему? Потому что создавали именно криминального хищника. Как Чубайс сказал, не для того этот класс создали, чтобы он правильно функционировал, а для того, чтобы он пожрал коммунистов[7]. Ну, скажите честно — Россию. Ну, скажите честно, говорите до конца! Не коммунистов он должен был пожрать, Россию он должен был пожрать, и он ее пожирает, этот псевдокласс. И он есть первый элемент проблемы.

А есть второй. Государство — это что такое? Многие начинают молиться на него. Я не раз говорил: это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Народ существует до тех пор, пока есть историческое предназначение. Он является народом, пока есть историческое предназначение. И перестает им быть, как только его лишают исторического предназначения с помощью социокультурной шокотерапии, именуемой «перестройка», — самой подлой акции, которую когда-либо видело человечество… Потому что осуществляли ее те же самые люди, которые раньше учили коммунизму. А потом они начали учить антикоммунизму. В этом есть особая мерзость.

И заметьте, чему нас сейчас учит Совет по правам человека и гражданскому обществу? Они же не люстрации хотят проводить! Они лицемерию учат. Они говорят: «Ты только заткнись и не хвали Сталина. А что ты думаешь — нас не интересует. И кем ты был — партийным боссом или нет — нас тоже не интересует. Нас интересует, чтобы ты молчал». Это говорят люди, которые называют себя демократами, свободно мыслящими людьми. Вы моральную чудовищность ощущаете?

Никогда не может быть приравнивания фашизма к коммунизму! Но если сравнить явления, то все-таки денацификацию — в условиях оккупации и в условиях чудовищной, абсолютной преступности фашистской идеологии — осуществляли не рейхсфюреры СС и не эсэсовцы вообще, ее осуществляли совсем другие люди. Здесь же варварский, мерзкий, разрушительный характер начинания сопровождается аморальностью, глумливым цинизмом зловонной элиты, которая это все делает.

20 лет назад эта элита ударила по общественному сознанию беспощадно, безжалостно из всех информационных калибров и сломала его. Но снять полностью ответственность с общества, которое действительно променяло первородство на чечевичную похлебку, нельзя. Произошел действительный демонтаж. Задел ли он глубинные слои народного сознания или нет, но он произошел и произошел в силу каких-то причин.

У нас две проблемы.

Первая проблема — выздоровление народа (сломанный хребет надо сращивать, цепь времен связывать).

Второй проблемой является класс. Либо он должен быть каким-то образом расколот, либо нет. Но мы не можем просто констатировать, что он фаг, пожиратель и т. д. Мы должны назвать эту проблему на научном языке. Она имеет определенное название. Она называется «проблема первоначального накопления капитала». Капитализм эпохи первоначального накопления — это полная жуть. Не такая полная жуть, когда он накапливает капиталы, грабя колонии. Но в целом он абсолютно жуткое явление. И это понимают все, кто занимается капитализмом.

Пора прекратить валять дурака и говорить о каких-то модернизациях. Надо поставить вопрос о судьбе капитализма в России. Наш капитализм может быть выведен из фазы первоначального накопления? Да или нет? Если да, то как? Есть исторический опыт. Мы знаем, чем кончается невыведение капитализма из стадии первоначального накопления. Это кончается созданием пиратских королевств, абсолютно криминальных государств и обществ, которые потом вырезают полностью, понимаете? Разрешить дальше российскому капитализму пребывать в первоначальном накоплении нельзя. Но мы не видим сил, готовых вывести капитализм из первоначального накопления. Когда-то он был поддержан обществом. Ставить на нем крест в целом еще рано. Но мы не видим вообще таких сил!

Кроме того, подчеркиваю еще раз, проблема с капитализмом в России очень серьезная. Ну, не хочет русская культура капитализма. Не хочет, что ж поделать! Что, надо ее уничтожить? Ради того, чтобы потом капитализм уничтожился вместе с ней? Если культуры не будет — какой капитализм?

В любом случае, мы должны четко зафиксировать на уровне политической теории, что речь идет о проблеме первоначального накопления капитала, о выходе из этой фазы. Если выход задержится еще на несколько лет, то можно будет говорить о том, что здесь за счет одного только этого явления формируется криминальное государство и хотят сформировать криминальное общество. И что делается это под зачистку, под геноцид. Только не надо говорить, что этот капитал создавали лишь для того, чтобы коммунистов остановить! Его создавали для того, чтобы страну уничтожить. До конца. До полного геноцида русского народа. До превращения народа и его страны в пиратское королевство, дабы возникли легитимные основания для того, чтобы уничтожить нас до конца.

Поэтому проблема с этим классом огромная. А проблема с народом — это и есть проблема исторического наследства. Проблема того, сможем ли мы задним числом осуществить подвиг выхода из падения. Страна должна из падения выйти. Общество должно выйти. Но оно должно сначала увидеть, что происходит. Увидеть — и ужаснуться.

Итак, вопрос заключается в следующем.

У нас есть властная пирамида. Политическая система опирается на класс, который наступает на страну. Есть ли у этого класса конструктивный антагонист? Да или нет? Назовите. Это первое.

Второе. Если конструктивного антагониста нет, то можно ли его создать?

И третье. Когда мы его создадим, что мы намерены делать? Ведь, даже создавая его, надо бороться. Я предлагаю внимательно прочитать «Тюремные тетради» Антонио Грамши. Когда нам говорят, что Грамши использовало ЦРУ и мало ли еще кто, в том числе для разрушения нас… Понимаете, открытия Ньютона или Эйнштейна тоже можно использовать для того, чтобы нас разбомбить, создав ядерную бомбу… Грамши замечательный человек — умнейший, продвинутый, действительно очень много привнесший в марксистскую теорию, вообще создавший новую стратегию политической борьбы, новую теорию политической борьбы.

Вот и давайте в данной части это обсуждать.

Мы уже обсудили элементарное — пирамиду, место класса в ней и регресс (то есть то, что было сделано с народом).

Мы уже поняли, что для того, чтобы возник антагонист, нужно либо обнаружить его в недрах народных масс (и он не может быть регрессивен, в противном случае он не антагонист; это какой-то слой, регрессивностью не захваченный). Либо создать. И мы должны обсуждать, как он должен действовать.

У Грамши по этому поводу есть крайне важное положение. Оно называется «Позиционная война». Вообще, Грамши очень активно использует термин «война» по отношению к политической деятельности. Грамши различает позиционную войну и то, что он называет войной маневренной (которую вел Ленин в 1917 году).

В той ситуации, в которой мы оказались, если субъект даже и создастся (а создавать его мы должны сейчас все вместе: обнаруживать, скреплять из имеющегося и т. д.), ему придется вести позиционную борьбу. Позиционную войну за гегемонию, как говорил Грамши. Не за власть, а за гегемонию. Перед таким субъектом будет стоять задача борьбы за гегемонию. И все то, что на приведенной мною общей карте обозначено, все указанные виды деятельности — это и есть возможность сочетания идеологической борьбы с борьбой за гегемонию в обществе в том точно виде, в каком это понимал Грамши.

Мы должны действовать в условиях регресса. Но ориентироваться на эту теорию можно и должно. Это не отдельные мысли, не чьи-то сверхценные идеи. Это то, что признано миром. Это то, что является следующим этапом развития марксизма, ленинизма, вообще политической стратегии в мире. И миновать этот этап мы не можем. Поэтому обсуждать политическую теорию мы должны под этим углом.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Несколько слов о политической философии. В дальнейшем я буду уделять ей, по возможности, больше внимания.

Прочту два стихотворения Некрасова. Первое называется «Сеятелям».

Сеятель знанья на ниву народную! Почву ты, что ли, находишь бесплодную,   Худы ль твои семена? Робок ли сердцем ты? Слаб ли ты силами? Труд награждается всходами хилыми,   Доброго мало зерна! Где ж вы, умелые, с бодрыми лицами, Где же вы, с полными жита кошницами? Труд засевающих робко, крупицами,   Двиньте вперед! Сейте разумное, доброе, вечное, Сейте! Спасибо вам скажет сердечное   Русский народ…

В связи с политической философией и вопросом о культуре как регуляторе, хочу обратить внимание даже не на общий пафос, не на сходность этого пафоса с тем, что мы призываем делать («Сеятель знанья на ниву народную!..»). Я на другое хочу обратить внимание.

«Сейте разумное, доброе, вечное» — вот что было сказано революционным движением. Вот с чем шли в народ. Не говорилось же: «Сейте подлое, грязное, мерзкое». Об этом не говорили. Об этом сказал не Некрасов. Об этом во всеуслышание сказал Бахтин, приравнявший народную культуру к культуре «низа» и призвавший работать через «низ», через карнавальную культуру для разрушения вертикальных систем. И это уже вопрос глубокой политической философии, который нам придется обсуждать.

Итак, здесь речь идет о культурном регуляторе на основе «разумного, доброго, вечного».

А вот другие строки Некрасова — из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»:

Эх! эх! придет ли времечко, Когда (приди, желанное!..) Дадут понять крестьянину, Что розь портрет портретику, Что книга книге розь? Когда мужик не Блюхера И не милорда глупого — Белинского и Гоголя С базара понесет? Ой люди, люди русские! Крестьяне православные! Слыхали ли когда-нибудь Вы эти имена? То имена великие, Носили их, прославили Заступники народные!

Так он чего хочет, Некрасов? Не только, чтобы Белинского, который ему близок, мужик «вместо Блюхера и милорда глупого» (то есть вместо пошлостей и политического гламура) понес с базара! Он же и Гоголя хочет. И Гоголя тоже! Это уже никак не из его лагеря человек. Он хочет, чтобы мужик с базара понес великую литературу. И он ее понес. Они молились на это столетиями. И они это сделали.

И в этом смысле нам следует обсуждать вопрос о том, что такое культура как сверхрегулятор русского общества в XVIII–XIX веках и советского общества. Это вопрос и политический, и философский, и вопрос «АЛЬМОРа» (альтернативных моделей развития). Ибо если этот регулятор есть, то альтернативные модели есть. И тогда мы можем из них в нашем втором цикле выйти на Четвертый проект, понять его до конца.

Потому что, если мы не поймем, что такое культура как нормальный регулятор и чем ее функционирование в русском обществе, в русской цивилизации отличается от функционирования в традиционном обществе и в обществе эпохи Модерн, мы не разберемся с Четвертым проектом.

Итак, мы будем двигаться в следующих передачах второго цикла каждый раз по 4-м направлениям:

— деятельность,

— актуальная политика,

— политическая теория,

— политическая философия.

Это первая передача, которую я разделил на четыре части.

И да поможет нам Дух Истории справиться с этой задачей!

Выпуск № 12. 19 апреля 2011 года.

Как я уже говорил, во втором цикле передач — с 11-й по 20-ю — мы будем делить каждую из передач на четыре части.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Мы никогда не продвинемся вперед в деятельности, если не будем разбирать конкретные вопросы. И потому я, прежде всего, займусь первым блоком нашего начинания: «Территориальная целостность». И предложу, каким образом в рамках этого раздела можно формировать подразделы и как можно вести деятельность (рис. 15).

Сразу оговорю, что процесс этот окажется «мертворожденным», если от тех, кто смотрит и слушает передачу «Суть времени», не будут исходить предложения. Конечно, мне есть кому поручить заниматься этим направлением. Но это будет неинтересно. Так что всё, что мы предлагаем, — это не директива, а месседж тем, кто нас слушает, в расчете на конкретный ответ.

Итак, первый раздел — «территориальная целостность» — состоит из следующих подразделов.

Первый подраздел. Сбор материалов, как иностранных, так и отечественных, в которых рассматриваются различные варианты расчленения исторической России — Российской империи, СССР, РФ. Подчеркну, что имею в виду материалы доказательные, ответственные. То есть не разного рода фантазии о чьих-то тайных протоколах, а такие материалы (их немало), которые можно рассматривать и анализировать.

К сожалению, очень многие не знают о том, что эти материалы существуют. Что расчленение СССР — это лишь первая фаза в расчленении исторической России. Что дальше этот процесс обязательно будет продолжен и что есть люди, которых очевидным образом не устраивает целостность Российского государства. Я бы даже сказал — целостность страны, именно страны.

Совершенно необходимо, чтобы люди знали о борьбе, ведущейся вокруг территориальной целостности страны. А для этого такие материалы должны быть собраны, упорядочены и представлены к рассмотрению.

В числе прав, которыми наделен человек, есть право знать и право понимать, что не одно и то же. Человек должен, во-первых, обладать информацией. И, во-вторых, он должен иметь аппарат, позволяющий ему эту информацию анализировать и делать выводы. Выводы он делает свободно, но аппарат-то он получает в процессе образования и самообразования. А для всего этого знания, сведения о предмете должны быть собраны. Знания тоже. Но сведения — прежде всего.

Специфика нашей эпохи заключается в том, что у нас имеется профицит, а не дефицит информации. Это, кстати, отчасти убивает всякие разведки. Ведь если разведки раньше существовали, добывая секретные сведения в условиях дефицита информации, то сейчас информации вывалено так много, что люди просто захлебываются в ней. Они не знают, где ее искать по-настоящему, какова степень ее достоверности, как ее собирать, как классифицировать. И всем этим я предлагаю заняться тем, кто действительно обеспокоен сохранением территориальной целостности России. А если мы эту целостность не сохраним, то все наши остальные рассуждения бессмысленны. Другое дело, что мы ее не сохраним, если не будет всех остальных размышлений и рассуждений, но потерять целостность России сейчас — это потерять все.

Мы настоятельно подчеркиваем, что такой сбор материалов не имеет ничего общего с разведкой. И что речь идет об открытых материалах как иностранного, так и отечественного характера. Мы категорически не намерены заниматься чем-то иным (коллекционированием доносов, например, или чем-то в этом духе) и будем пресекать любые попытки сделать это от нашего имени.

Еще раз подчеркну: количество открытых материалов очень велико. Проблема нашей эпохи — не недостаток, а избыток информации. И неспособность, в связи с этим избытком, даже ознакомиться с имеющимся материалом, разбросанным по разным изданиям, разным сайтам, разным базам данных. И тем более — неспособность этот материал осмыслить. Так что надо заниматься этим необходимым, открытым, полезным делом.

К примеру, интеллектуально-политическая общественность уже почти не знает, о чем пишет региональная пресса. Не знает о том, что издается региональными издательствами и обсуждается на региональных конференциях. Авторы в регионах, может быть, и хотели бы быть услышанными. Ведь они зачем это печатают? Чтобы быть услышанными! Они зачем собирают открытые конференции? Чтобы быть услышанными! Но нет даже места, в котором материалы выступлений в регионах могут быть собраны и осмыслены. Ведомства, которые должны были бы этим заниматься, в существенной степени самоустранились. И потому особенно нужна независимая, разумная и тактичная гражданская альтернатива.

И тут от обсуждения направления деятельности необходимо ненадолго перейти к деятельности как таковой.

Вся эта деятельность и есть гражданская альтернатива. Сокращенно «ГраАль». Мы собираем нашу «Гражданскую альтернативу» и предлагаем всем в ней участвовать. Чего бы это ни касалось — защиты территориальной целостности, культурно-социальных исследований российского общества, защиты исторического достоинства, разработки альтернативных моделей развития. Все это вместе — гражданская альтернатива.

В чем смысл этого начинания? Есть функции, от исполнения которых государство отказывается. Самый яркий пример — это обеспечение определенного уровня образования. Постепенно государство отказывается от исполнения социальных функций, уходит (прошу правильно понять эту метафору) с этих «рынков». Но тогда вместо государства на эти рынки должен кто-то прийти.

Конечно, любые негосударственные структуры, заходящие на подобные рынки, малы по сравнению с государственными. И часто уход государства с этих рынков вообще невосполним, или почти невосполним, или восполним с чудовищным усилием. Но иногда-то можно восполнить этот уход. И важно, чем именно он будет восполнен. А ну как на эту территорию, с которой государство уходит, придут совсем разрушительные субъекты — как международные, так и наши отечественные (совсем криминального характера)? Они ведь тоже могут туда прийти.

Говоря языком политической теории, разрабатывающейся очень многими (от Гегеля до Грамши), государство перестает быть интегральным, оно становится номинальным. Уход с этих территорий означает, что государство превращается в номинальное. Оно не только теряет характер социального государства (между прочим, оговоренный нашими конституционными документами), но и теряет характер государства, которое служит обществу. Оно становится «вещью в себе» по Канту, то есть государством «в себе и для себя». Но это адресует уже к превращенным формам деятельности.

Я не хочу здесь подробно это все обсуждать. Главное, что территория (и в прямом смысле слова, и в плане социальной политики) оказывается освобожденной. Территория интегрального государства становится местом, где силы будут конкурировать. Даже если мы с вами самоустранимся, другие силы будут конкурировать.

Я сейчас внимательно наблюдаю за тем, как на это пространство — и политически, и концептуально — заходят международные силы и как именно они готовят здесь очередную твиттерную революцию. Это настолько видно, нескрываемо! А одновременно тревожно донельзя. Потому что никто этого не замечает и никому до этого нет дела.

Победить могут, я повторяю, очень мощные, деструктивные силы криминального розлива — как международные, так и отечественные.

Значит, борьба за эту территорию (она же гражданская альтернатива) — это не только гражданская деятельность, деятельность в пределах гражданского общества (а мы должны, безусловно, учиться этому, иначе мы все проиграем). Это еще и позиционная война, если использовать термин Грамши, ибо это политическая борьба. Это территория, за которую надо политически бороться. Тут очень важно, кто ее и как заполнит.

Очень важно, чтобы эту борьбу выиграли разумные патриотические силы. Специфика текущего момента состоит в том, что без победы в позиционной войне никакая победа в маневренной войне (как у нас все любят, захлебываясь, говорить: «Почта, телеграф, телефон!») просто невозможна. Об этом писал Грамши, указывая, что Ленин находился в уникальной ситуации, когда маневренная война была возможна. Однако в большинстве случаев она невозможна. И сейчас она наиболее невозможна, если так можно выразиться.

Так что все разговоры о «почте, телеграфе, телефоне» — это во многом пустопорожняя болтовня, которая идет уже 20 лет. Чем активнее ее ведут, тем дальше те, кто ее ведет, от целей, которые сами же они заявляют, а также от каких-либо конструктивных целей вообще.

Причины того, почему эта прискорбная болтовня преобладает, надо обсуждать отдельно, не здесь и не в этой части. Я пока что только сказал, что вся наша деятельность носит характер гражданской альтернативы. Все предлагаемые 12 направлений деятельности — это гражданская альтернатива, или «ГраАль» сокращенно. Милости просим в «ГраАль»!

Итак, для первого подраздела в рамках направления «Территориальная целостность» нужно хотя бы собирать материалы. Мы предлагаем осуществить это и по указанному направлению, и по всем остальным направлениям. Мы предлагаем создание соответствующей электронной библиотеки, базы данных, открытой для тех, кто хочет исследовать происходящее или хотя бы знакомиться с происходящим. Материалы надо ведь не только собирать, их надо упорядочивать как по хронологическому, так и по другим принципам.

Итак, мы их собираем. И это первый подраздел в пределах раздела «Территориальная целостность».

Теперь — второй подраздел. Собираемые материалы надо анализировать — в основном, те, которые представляют для нас наибольший интерес. Вы готовы их анализировать? Вы готовы к этому подключаться?

Третий подраздел. Необходимо изучать факторы, обеспечивающие целостность России, и факторы, подрывающие ее целостность. Число изучаемых факторов, безусловно, относится к количественно измеряемой степени регресса в сфере индустрии, сельского хозяйства, культуры, науки и образования, и так далее.

Настоятельно рекомендуем при этом в максимальной степени избегать риторического алармизма, не просто говорить: «Все плохо, все ужасно, все кошмарно!», — а подкреплять конкретные модели достоверными, конкретными данными. Желательно, количественными. Но, в любом случае, данными аналитическими. Наступило время, когда любая поверхностная истерика уже бессмысленна. Если мы действительно хотим чему-то противодействовать, нам надо переходить на сухой и одновременно энергичный и доказательный аналитический язык. Иначе все с истерик начнется и ими же и кончится.

Итак, изучение факторов. Для этого мы зовем серьезных исследователей — как студентов и аспирантов, так и профессоров, — которые в состоянии изучать факторы, обеспечивающие целостность и подрывающие целостность. Мы называем эти факторы. Предлагаем подключиться к их обсуждению и изучению. И это третий подраздел.

Четвертый подраздел — изучение разных форм государственности, в разной степени отвечающих специфике нашей страны. Для меня, например, очень важно реабилитировать слово «империя». Был ведь момент, когда аж либералы пытались его реабилитировать, говоря о «либеральной империи».

Империя не в прошлом, а в будущем. Империя — это вполне допустимая форма государственного устройства. Я, например, уверен, что эта форма в наибольшей степени отвечает специфике России, а также дает ответ на вызовы будущего. Идет, если можно так выразиться, концентрация геополитических капиталов в Европе, Азии, в Северной Америке — во всех регионах. Ведь что такое Евросоюз, или Североамериканская зона свободной торговли НАФТА, или Ассоциация стран Юго-Восточной Азии АСЕАН, на роль ядра которой все более активно претендует Китай?

Так что же такое империя? Как она устроена? А как устроено национальное государство? Какова судьба национального государства в XXI веке? Что представляет собой так называемый «кризис национального государства»? Это ведь серьезные вопросы.

Давайте собирать по этому поводу статьи, книги, новые оригинальные исследования. Давайте это изучать, если мы хотим противостоять распаду, нарушению государственной целостности.

Пятый подраздел — смыслы и территория. Как макросоциальные идентичности связаны с территориальной целостностью? Ведь территория, особенно в России, — это еще и территория смыслов. Если мы теряем смыслы, можем ли мы сохранить территорию?

Мне памятно, как в Нагорном Карабахе один мой собеседник пошутил: «У нас демократия, понимаешь… У нас можно пить до дна или до конца». Налил мне вино, потом грустно на меня посмотрел и сказал: «Народ, который начал изменять свою историю, обречен на то, чтобы делить территорию… Так до дна или до конца будем пить с тобой?» И было ясно, что он подразумевал: «Да минует нас чаша сия». Очень умный был человек, очень грустно смотревший на происходившее.

Мы увидели, как с покаяния за сталинизм начался распад СССР. Мы понимаем, что каждый раз, когда речь идет о покаянии, речь фактически идет о том, чтобы начать в очередной раз делить территорию. Что никого из продвинутых (говорю в кавычках и без кавычек) людей ничто по существу больше не интересует.

Так вот будем ли мы изучать соотношение смыслов и территорий и логику всех этих покаяний? А также теоретические работы, на основе которых велись и ведутся эти процессы? В частности, Бжезинский писал о том, как историческое время можно превратить в актуальное время. Это очень серьезные разработки. Будем ли мы этим заниматься?

Шестой подраздел — сепаратизм как общемировая тенденция. Например, в Испании понемногу идет процесс распада. Каталония фактически уже стала независимым государством. Идут постоянные разговоры о том, как будет разделена Англия… Какие тенденции возобладают во Франции… Есть карты, на которых указано, как через 20 лет возникнет еще 150 новых государств. Есть вообще желающие превратить каждую этническую территорию в отдельное племенное государство.

Так будем ли мы обсуждать сепаратизм как общемировую тенденцию? Найдутся ли желающие? Хотят ли они только знакомиться с этими материалами или они хотят вносить свою лепту? Хотят ли они, в конце концов, заниматься распространением этих материалов и увязывать процессы, происходящие у нас, с процессами, происходящими в мире? А главное — искать ответ на вопрос, как эти процессы преодолевать, если мы действительно хотим сохранить территориальную целостность?

Седьмой подраздел — это опыт развала СССР в ходе так называемой перестройки. Я уже говорил о покаянии и о покаянии-2, которое сейчас заново инспирируется… или какое оно уже по счету? Покаяние-3, -4… За хрущевским покаянием последовали горбачевское, ельцинское… Теперь новое… Все эти покаяния — это же только части перестроек. Перестройки и есть процессы, направленные на обрушение сознания, а значит, и территориальной целостности. Как проектировщики этих процессов намереваются сейчас осуществлять их?

Восьмой подраздел — это сепаратизм в псевдорусском духе, так называемый «уменьшительный» национализм. Я в предыдущих передачах говорил о том, что сейчас не надо бороться с национализмом в целом. Национализм национализму рознь. Важно выделить «уменьшительный» национализм.

Ксенофобия — это не синоним шовинизма, это его прямая противоположность. Ибо шовинист хочет захватить как можно больше территорий, причем поначалу намерен угнетать население этих территорий. Потом он приходит к пониманию, что всех не растопчешь, и начинает строить разумные отношения. А у ксенофоба, в отличие от шовиниста, есть одно желание — чтобы все пошли вон. И развитие ксенофобского синдрома в нашем обществе — это часть перестройки. Как когда-то писатель Валентин Распутин говорил, что РСФСР будет выходить из состава СССР (а сейчас писатель и публицист Владимир Личутин говорит, что, оказывается, все только этого и хотели[8]), так сейчас уменьшительный национализм желает отделения Кавказа. А за Кавказом в очередь на отделение выстроятся другие части территории, и потом все кончится полной смертью русского народа. Но выдается это за национализм особого рода. Мы подчеркиваем — «уменьшительный».

Итак, восьмой подраздел — это сепаратизм в псевдорусском духе. Будем мы его обсуждать?

Девятый подраздел — национал-сепаратизм. История, текущая ситуация… Обсуждению подлежат все национальные территориальные образования на территории РФ, а также конфликты внутри таких национально-территориальных образований, конфликты между национально-территориальными образованиями, поддержка подобных сепаратизмов со стороны разного рода международных субъектов. Грузия, например, осуществляет открытую поддержку сепаратизма северокавказских республик (для этого были созданы соответствующие передачи, сайты и прочее). Но ведь речь не только о Грузии.

Это девятый подраздел раздела «Территориальная целостность».

Десятый подраздел — региональный сепаратизм. Понимаете, неважно ведь, какие убеждения у Олега Кашина, лекция которого под названием «Россия для русских» была размещена на сайте openspace.ru 6 апреля 2011 года, и что он на самом деле в эту лекцию встроил. Но он в ней подробно обсуждает, что никакой России скоро больше не будет. Вы должны иметь возможность прочесть расшифровку этой лекции.

Может быть, если острота понимания того, что мы подходим к грани, за которой никакой России больше не будет, возникнет у всех от ознакомления как с материалами, которые нравятся, так и с материалами, которые не нравятся, как с материалами, идеологически ангажированными, так и нейтральными, — может быть, тогда что-нибудь и начнется?!

В пределах десятого подраздела нужно обсуждать, например, Соединенные Штаты Сибири… Как сообщают электронные СМИ, иркутский священник, протоиерей Вячеслав Пушкарев, считает, что в России появилась новая национальность — сибиряк. Проводили перепись и зачем-то в переписной лист ввели много национальностей. И вот вам — уже обсуждается национальность «сибиряк»! А я еще на Съезде народных депутатов СССР слышал, как читают стихи: «Не упрекай сибиряка, что держит он в кармане нож, ведь он на русского похож, как барс похож на барсука»… То есть закладки-то шли уже тогда! Теперь эти закладки переходят в актуальную фазу.

Так будем мы обсуждать сибирский сепаратизм, дальневосточный, северный, южный, казацкий и так далее?

В пределах этого подраздела рассматриваются любые виды регионального обособления, порождающего угрозу целостности России. И особенно те виды обособления, в которых открыто предполагается подрыв территориальной целостности.

Одиннадцатый подраздел. Дальше возникает такая тема — «угроза целостности русского этнического ядра». Если уже казаков считать нерусскими, то кто такие русские? И какой подкоп идет под русское — этническое, подчеркиваю — ядро? Пока молодые люди выпячивают это ядро и выкрикивают разного рода лозунги, кто-то уже подкапывается под само это ядро. Давайте-ка посмотрим, кто именно и как.

И, наконец, двенадцатый подраздел — это другие вопросы, предложенные к рассмотрению активистами и касающиеся территориальной целостности.

Этот раздел будет создан на нашем сайте. У раздела будет свой модератор, занимающийся классификацией материалов, их упорядочиванием. И мы ждем активистов, ждем тех, кто подключится к этому направлению.

Что же касается остальных направлений, то подключайтесь уже сейчас к их разработке. Предлагайте свои классификаторы, свои подразделы. Будьте активными, в противном случае все это начинание окажется бессмысленным.

Теперь по видам деятельности.

Первый вид деятельности — просто сбор информации. Хотите просто собирать информацию — вы уже поможете. Передайте нам несколько важных статей из региональной прессы, которые мы не успеваем прочитать. Мы не можем отследить, что печатают в каких-нибудь малотиражных изданиях. Помогите. Покажите, если это интересно. Мы будем вам благодарны.

Второе — систематизация. Ведь обрушится шквал информации. Ее надо систематизировать — иначе какой смысл в том, что мы делаем? Возникнет очередная электронная свалка. Помогайте, этого не сможет сделать один человек. Этого не сделают двое, не сделают четверо.

Все говорят о том, что нужна деятельность. Вот она, деятельность!

Отовсюду мы слышим голоса: «Мы чувствуем, что конец приближается, чувствуем это и нервничаем. У нас машина вот есть, используйте нас, у нас руки есть, ксероксы…».

Мозги ваши нужны, мозги! Мозги, не просто охваченные энергией неупорядоченного беспокойства. Нужно канализировать свое справедливое беспокойство в деятельность. Да, наступает край. Да, за ним — бездна. И что? Вы, наконец, проснулись и зашевелилась какая-то энергия? Если эта энергия не будет направлена в определенное русло, то она только сама же разрушит быстрее и вас, и страну.

На клубе «Содержательное единство» из зала прозвучала реплика: «Когда я слышу, как бабушка умерла из-за двух сырков[9], я начинаю бегать по комнате, мне хочется что-нибудь разбить». Отвечаю: «Хорошо, что Вы не безразличны. Часть людей уже стала безразличной. Но если Вы будете только бегать по комнате, ничего не изменится, Вы лишь свою психику надломите и быстрее упокоитесь вместе со всеми, кто уже сломался за счет того, что не мог выносить негативную информацию».

Значит, если вы свое беспокойство не канализируете в деятельность, то будете работать на саморазрушение, а в каком-то смысле на разрушение всего. Вопрос сейчас в деятельности. Готовы систематизировать информацию, умеете, хотите учиться?

Третье — это анализ информации. Есть студенты, которые хотели бы учиться этому и размышлять по этому поводу. Есть блестящие интеллектуалы, которые могли бы к этому подключиться. Дверь открыта, пожалуйста.

Четвертое — распространение информации об угрозах. Идеология — это всегда формирование идей и их распространение. И распространение идей — это очень интересная деятельность. Невозможно поставить знак тождества между обеспокоенным политическим активом и обществом. Общество разорвано на социальные среды. Есть среды, которые вообще не смотрят никаких политических передач. Это наши соотечественники, которые не понимают и не улавливают связи, например, между покаянием, десталинизацией и распадом страны. Для них такая связь — это тайна за семью печатями. Это для нас она понятна. Вы можете сделать так, чтобы она стала понятна другим? Вы готовы в разных формах распространять информацию? Это огромное поле деятельности.

Пятое — организация коммуникаций в рамках полученного контента, то есть собранной, систематизированной, проанализированной информации. Ведь есть и другие организации. Есть люди, которые тоже обеспокоены этим и готовы этим заниматься. Предоставление им контента, обсуждение контента вместе с ними, создание единых системных коммуникаций в рамках контента — это деятельность. Это оргдеятельность. Если вы больше расположены к ней, милости просим.

Шестое — всемерная поддержка сил, отстаивающих целостность страны. Мы можем оказывать очень разную поддержку. Для каких-то сил даже просто публикация — это поддержка. Для каких-то сил большой помощью будет, если группа с камерой приедет в регион и там снимет интервью, а мы разместим его на своем сайте.

Говорил и повторяю: Москва постепенно становится местом, которое ненавидит вся страна. И, между прочим, антимосковские настроения — это отдельный подраздел в пределах обсуждаемого раздела. (Я совсем не хочу ограничиваться лишь теми, которые я назвал. Давайте вводить другие.) Но ведь должна быть другая Москва, которая в этом заинтересована, которая этого хочет, которая готова откликнуться! Мало ли средств поддержки! Их совсем не так мало.

И, наконец, седьмое направление — разумное конституционное противодействие силам, посягающим на территориальную целостность. Разве таких методов и мер не может быть? Почему? Мы не граждане? Активность парализована?

Все может быть. Существуют очень разные способы противодействия. Отнюдь не организация лобовых физических конфликтов. Есть совершенно другие методы. И ими надо владеть, потому что противник-то старается овладевать очень многими методами. Повторяю: сетевая революция явным образом готовится. Я не знаю, будет ли Россия следующей за Египтом или следующими будут другие страны, а Россию приберегут на закуску. Но и этого осталось ждать недолго.

Поэтому противодействие людям и силам, которые хотят нарушения территориальной целостности, — это наш гражданский долг. И, между прочим, информационное противодействие — это очень важный вид противодействия, потому что очень часто нам подают информацию, специфически «спаривая», объединяя некоторые явления, что приводит к подмене, искажению смысла. Но те, кому адресована такая информация, не замечают (или не хотят замечать) возникшей подмены. В нашем обществе, за счет специфических свойств общественного сознания, взгляд стал очень нецепким. Люди не вчитываются. Помогайте им вчитываться — это уже противодействие.

Не будем забегать вперед в том, какие способы противодействия на каком этапе понадобятся. Перечислим еще раз виды деятельности:

— сбор информации,

— систематизация информации,

— анализ информации,

— распространение информации об угрозах,

— организация коммуникаций в рамках полученного контента (то есть собранной, систематизированной, проанализированной информации),

— всемерная поддержка сил, отстаивающих целостность страны,

— разумное конституционное противодействие силам, посягающим на территориальную целостность.

Эти виды деятельности могут быть осуществлены по отношению к каждому из блоков. И такой подход превращает нашу деятельность в матричную. Каждый такой блок как одна из квартир в доме. Или один из домов в районе. За ходите в него, организуйте квартиры. Кто-то говорил, что наши собрания напоминают собрания достройщиков квартир. Правильно. Мы сейчас только начинаем «достраивать квартиры».

Вот это квартира № 1. А в следующих передачах я опишу квартиры № 2, 3, 4 и так далее. Тем более что в квартире № 2 («АКСИО») по одному из подразделов уже проводится социологический опрос. И далеко не самым худшим способом. Гораздо лучше, чем можно было ожидать в начале деятельности.

Таким образом, мы будем далее разбирать виды деятельности в первой части каждой из передач нового цикла «Суть времени». В каждой передаче этого второго цикла будет присутствовать первая часть — «Деятельность». Сейчас я эту часть завершил. И, соответственно, перехожу к следующей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Мы взяли в виде одного из направлений актуальной политики десталинизацию. Сейчас мы можем перейти к гораздо более серьезным направлениям, потому что они есть и они начинают оживать вслед за десталинизацией. Приведу опубликованное на сайте президентского Совета по правам человека письмо гражданина Денисюка И. Ю.:

«Полностью поддерживаю данную инициативу!!! (Имеется в виду инициатива по десталинизации. — С.К.) Несомненно, преступления Сталина, погубившего в лагерях десятки миллионов, стоят в одном ряду с преступлениями фашистов. И в то же время наметившаяся реабилитация сталинизма в молодежной среде порождает создание ультраправых группировок. (Каких ультраправых группировок? — С. К.). Результат мы уже видели в прошлом году на Манежной площади. (При чем тут Манежная площадь? Вы им скажите, что они там Сталина поддерживали… Они кавказцев там хотели, так сказать, „логарифмировать“, а вовсе не Сталина поддерживать. — С.К.) Вероятно, для ограничения хождения сталинских идей в молодежной среде необходимо ввести цензуру на книги, включая псевдоисторические фэнтези, от которых молодые люди и получают превратное представление о временах коммунизма (замечал в студенческой среде). Несомненно, впереди большой путь по искоренению сталинизма, но нужно с чего-то начинать! То, что сделано — шаг в верном направлении! С уважением, Денисюк Игорь Юрьевич, доктор физико-математических наук, профессор, Университет ИТМО, Санкт-Петербург».

Президентский Совет по правам человека на своем официальном сайте публикует это письмо (http://www.president-sovet.ru/treatment/) и отвечает:

«Уважаемый Игорь Юрьевич! Спасибо за слова поддержки проекта „Об увековечении памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении“. Надеемся на Ваше активное участие в его реализации».

Так, значит, речь идет о том, что президентский Совет по правам человека организует «охоту на ведьм», требует введения цензуры вслед за Денисюком, поддерживает Денисюка. А таких Денисюков будет очень много.

Нужно ли объяснять Валерию Абрамкину (который проголосовал за программу десталинизации и которого я помню по клубу студенческой песни), честнейшему человеку, какую он волну гонит? Он не понимает, что он делает? Или понимает?

Я знаю, что несколько человек поняли.

Прочту список членов президентского Совета по правам человека и гражданскому обществу, проголосовавших «за» и «против» программы десталинизации, десоветизации[10].

Абрамкин, Айвазова, Алексеева, Амбиндер, Аузан, Воробьев, Ганнушкина, Гефтер, Головань, Джибладзе, Дондурей, Засурский, Орешкин, Кабанов, Караганов, Кравченко, Кривенко, Кузьминов, Куклина проголосовали «за» «денисюкацию» процесса. За Оруэлла, за «пятиминутки ненависти» под видом антисталинизма. Они проголосовали «за».

Не голосовали: Легойда, Литовченко.

Лукьянов проголосовал «за», Малева, Морщакова.

Николаева проголосовала «против», Паин проголосовал «против». Это люди с совершенно другими убеждениями, чем у меня. Но это люди, у которых хватило ума понять, что за их поднятой при голосовании рукой последует «денисюкация» процесса по всем направлениям.

Знаете, кто готов заниматься десталинизацией? Басмачи с удовольствием займутся. Таджикский политолог Парвиз Мулладжанов, например, в связи с кампанией по десталинизации в России уже заявил о том, что необходимо восстановить «память басмаческого движения».

Процесс пошел, господа голосующие!

Итак, Николаева «против», Паин «против». Панфилова «за», Поляков «за», Полякова «за», Пустынцев «за».

Пушков «против», Радзиховский «за», Симонов «за». Сорокина «воздержалась» и опубликовала по этому поводу свое особое мнение. Федотов «за», Цыпленков «за», Чмыхов «за», Чугуева «за», Юргенс «за» и Ясина «за».

Все это опубликовано. «Денисюкация» началась, господа либералы!

Паин опубликовал очень интересный текст по поводу того, почему он против программы десталинизации[11]. Сорокина опубликовала свой текст[12]. Тексты абсолютно либеральные. Модест Колеров опубликовал большой текст по поводу того, почему он против[13].

Нарастает протест против кампании по десталинизации в России. В Татарстане представители молодежных движений протестуют. Собираются тысячи подписей. Но главное — что с народом? С народом что? Примут ли широкие массы общества это еще раз или не примут? На этот вопрос должно честно ответить направление «АКСИО». Мы должны понять свое общество. Не кормить всех мифами о том, каково оно, а понять его.

Много болтают о голосованиях на передаче «Суд времени» — кто, как и куда подкручивал результаты. Однако всем хорошо известно, что эти голосования были абсолютно честными, может быть, немногими честными за долгое время. Знают все и знают, кто контролировал счетчик. И знают, что эти люди никогда ничего подкручивать не будут. Все это известно. Но очень хочется врать.

Так вот, надо перейти от телевизионных голосований (которые сохраняют свою важность), от трендов — к полноценным исследованиям. Мы должны знать свое общество, каждую его социальную среду. Все это мы должны знать, потому что нам наверняка придется пережить тяжелые времена. И здесь все направления нашей деятельности очень скоро окажутся закольцованы.

Итак, это одна часть того, что хотелось обсудить в разделе передачи, который посвящен актуальной политике.

А вот другая часть. Я даже не знаю, как ее назвать. Я уже адресовался к членам Совета по внешней и оборонной политике (СВОП)… Говорил: даже на Совете по правам человека и гражданскому обществу — Совете, состоящем из либералов (у нас же где права человека, там либералы! не может быть прав человека у нелибералов), — нашлись люди, которые проголосовали «против». Сергей Караганов — глава СВОП, организации, в которую входит много уважаемых людей. Так поднимите вопрос о кампании по десталинизации, поднимите его всерьез!

Вопрос поднял М.Делягин в своем выступлении на XIX ассамблее СВОП в апреле 2011 года, и вопрос заглох. Все промолчали. Все, включая приехавшего на ассамблею С.Лаврова, министра иностранных дел РФ. Все, включая людей, которые считают себя патриотами.

У нас такой стиль. У нас наши элитные патриоты, в том числе и выступившие «против» десталинизации, как выступил Виталий Третьяков и другие, не хотят переводить интеллектуальную дискуссию в политический конфликт. И я очень хорошо понимаю, почему. Я очень хорошо понимаю, что для того, чтобы проголосовать «против» на президентском Совете, нужно иметь гражданское мужество. И нужно иметь ценности.

Для того, чтобы перевести вопрос в политическую плоскость, тоже нужно гражданское мужество. А наша элита, в том числе и патриотическая, считает, что это абсолютно необязательно. О’кей, это ее мнение. Это ее судьба. Она доиграется до момента, когда будет поздно проявлять гражданское мужество. Сейчас потребовались простейшие действия по этому вопросу, потом понадобятся гораздо более сложные.

Не мне их учить. Я очень хорошо понимаю, чем вызвано желание наших элитных патриотов не входить в острые конфликты. Оно вызвано желанием сохранять позиции (очень понятным желанием), а также вообще некоторой такой барственностью: «Да что там… Да зачем нам обострять… Да что мы будем трепыхаться… Как-то это чуть-чуть смешно…» Смешно сейчас не трепыхаться.

Итак, XIX ассамблея СВОП в подмосковном пансионате «Лесные дали» прошла спокойно и была посвящена прелестной, очень важной теме: «Культура, будущее России и ее место в мире». Это замечательная тема. Очень интересно выступил на ассамблее министр иностранных дел Сергей Лавров. Но в пределах этого замечательного мероприятия состоялась ключевая сессия, которая называлась: «Русская культурная матрица: тормоз на пути развития или его опора?».

Свершилось ровным счетом то, о чем я предупреждал, но никто не захотел прислушаться — как из тех, кто возмутился десталинизацией, так и из тех, кто промолчал. А случилось следующее.

Если 70-летний период нашей истории сейчас будут вновь превращать в «черную дыру», занимаясь его поношением «по-денисюковски», то в результате этой кампании черный субстрат поношений обязательно выльется на всю историю. А вылившись на всю историю, он обязательно выльется на культуру.

Давайте я объясню, как именно это происходит. Это уже вопрос политической теории и даже идеологии. И тут одно с другим очень тесно связано.

Ведь люди хотели модернизации. Они понимали это так: Россия идет (в советский период особенно) по неверному пути. Этот путь ведет к гибели. «Вот тут гибель, — говорили они, — а есть верный путь, магистральный, который и есть модернизация. Не надо изобретать велосипед. Надо просто вернуть Россию на этот путь. И тогда „запляшут лес и горы“!».

А «лес и горы» за прошедшие 20 лет не заплясали.

Тогда оказалось, что «танцору» мешает советский период. Но ему же мешает не только советский период! А мешает вся история, ибо все ее «зло» только сконцентрировалось в советском периоде, а распространяется оно и на Александра Невского, и на все остальное. Но ведь почему-то это «зло» существует. Почему?

Значит, «танцору» на пути модернизации мешает русский менталитет и русская культура! Она и есть препятствие на пути модернизации! «Русская культурная матрица: тормоз на пути развития (они говорят не о модернизации, а о развитии. — С.К.) или его опора?».

Японская культурная матрица — тормоз на пути развития или опора?..

А китайская культурная матрица — это тормоз на пути развития или опора?..

Вы можете себе представить такие конференции в Японии или Китае?

В России такую конференцию проводит Караганов.

Не прошло и месяца с момента, когда была объявлена десталинизация («джихад» против Сталина), как этот джихад превращается в джихад против русской культуры, русской культурной матрицы. И иначе-то быть не может.

Материалов по этому поводу не так много. Рекомендую большую статью в «Росбалте» Татьяны Чесноковой[14]. Человек с либеральными убеждениями, который подробно описывает, что именно там произошло. И не она одна это описывает[15].

Но вопрос не в том, чтобы это все описать. Это-то полбеды, это сделать легко. И мы это предсказывали. А вопрос в том, чтобы понять, что это все означает? И здесь я перехожу к следующей части программы.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Позвольте мне зачитать вам подробно фрагменты из статьи Анатолия Ракитова «Цивилизация, культура, технология и рынок» в «Вопросах философии» (№ 5, 1992). Потом эта статья была перепечатана с некоторыми расширениями и коррективами. Но наиболее сильный вариант был напечатан именно в «Вопросах философии» за 1992-й год. Уже к 1994-му ее заставили смягчить. Ибо Ракитов был советником президента Ельцина и той фигурой, которая стояла за спиной всех младореформаторов. Ракитов гораздо важнее, чем все младореформаторы вместе взятые.

Итак, он пишет: «Самая большая, самая жестокая империя в истории человечества стремительно распадается… (Это не империя Гитлера, это наша империя — „самая большая, самая жестокая империя“. — С.К.). Империя еще не развалилась окончательно…» (В 1992 году. То есть разваливается еще РФ. — С.К.). И все, пишет Ракитов, видят спасение «в переходе к рынку, в установлении новых экономических отношений, в соединении рыночной экономики с современной цивилизацией». Наше сознание ищет простых рецептов, говорит он. (То есть подразумевается: Гайдар и остальные думают, что если рынок введут, то все станет хорошо… Ельцин говорил о дремлющих силах рынка…).

Не так все просто, отмечает Ракитов. «В деспотических обществах Древнего Востока, в крепостнической России, в рабовладельческих обществах Греции и Рима был рынок» — везде был рынок. Но «если менталитет и информационные ресурсы неадекватны, то технология деградирует или разрушается, как это хорошо видно, например, на многочисленных попытках трансплантировать современную западную индустриальную (информационную) технологию в наши социально-экономические структуры».

Значит, важен не рынок, говорит Ракитов, — важны технологии. (И в этом он абсолютно прав. — С.К.). Считалось, продолжает Ракитов, что «достаточно пересадить на нашу почву передовую западную технику (я подчеркиваю, что здесь речь идет именно о технике, а не о технологии), чтобы возникли современные производительные силы», но это не так. (И здесь он опять прав. Это, конечно, не так. Мало пересадить технику на любую почву, нужно соединить технику с культурой, со всем остальным. — С.К.).

«Хроническое отставание всех отраслей нашей индустрии (ну, так-то уж прямо и всех, господин Ракитов! — С.К.), неконкурентоспособность нашей продукции (ну, прямо уж всей продукции, господин Ракитов! — С.К.), неквалифицированность и некомпетентность многих рабочих, инженеров, ученых и управляющих — лучшее доказательство того, что „детехнологизированная“ техника, погруженная в неадекватную культуру и цивилизацию, и системы деятельности с неадекватным менталитетом без необходимых навыков, без вполне определенного типа цивилизации и информационных ресурсов приводят лишь к разрушительным последствиям, бессмысленным и вредным в социальном и экономическом отношении затратам финансовых, технических, экологических и информационных ресурсов».

Не надо рыночной эйфории, говорит Ракитов, рынок нас не спасет.

(Значит, еще в 1992 году, когда Гайдар кричал, что стоит только ввести рынок, и все исправится, Ракитов говорил: ничего подобного, вопрос не в рынке — вопрос в культуре и менталитете; они станут препятствием на пути модернизации. — С.К.).

«„Большие“ исторические этносоциальные культуры, например, русская, французская, немецкая и т. д., есть отражение и выражение в нормах поведения, в правилах жизни и деятельности, в традициях и привычках не общего у разных народов, стоящих на одной цивилизационной ступени, но того, что специфично для их этноисторической социальной индивидуальности, их исторической судьбы, индивидуальных и неповторимых обстоятельств».

Соответственно, говорит Ракитов, культура может сопротивляться цивилизации или быть совместимой с ней. Есть общества, где культуры и цивилизации совместимы, а есть общества, где культура несовместима с цивилизацией и находится в антагонизме с цивилизацией. К таковой относится русская классическая культура. Православная культура, светская русская культура (отнюдь не советская), вся культура на протяжении тысячелетий. В этом ее основной порок, пишет Ракитов.

Культура имеет сложную структуру. Есть ядро культуры; «оно обеспечивает хранение и трансляцию от поколения к поколению информации, правил и норм, гарантирующих историческую воспроизводимость и самоидентичность социума. Ядро культуры вырабатывается веками и обретает устойчивость и прочность социокультурно-генетического аппарата. Оно определяет и способ реагирования социума на инновации».

Все правильно. Это действительно так.

«…некоторые сообщества — носители и создатели великих культур — исчезли именно потому, что ядро культуры не позволяло им адаптироваться к новым условиям».

Кроме ядра, есть особый защитный пояс, который «препятствует обратному воздействию на ядро культуры со стороны внешней культурной среды», что Ключевский, например, в своих блистательных лекциях показал. Опять — все правильно.

Русские, говорит Ракитов, брали на вооружение технику и внешние формы западной культуры, но их ядро и защитный пояс сопротивлялись мощным трансформациям. Русская культура «притворялась европейской, но сохраняла свою неизменную традиционную сущность, фундаментальным устоем которой было… (и дальше Ракитов заходится в либеральной истерике. — С. К.) …неуважение к человеку и отрицание нового, прежде всего в самой своей основе: в сфере технологии производства, власти и общественной жизни. (…) …в ядре нашей культуры сформировались четко выраженные антиинновационные стереотипы, другие культурные традиции, нормы поведения, иная культура и технология власти, иные механизмы быта». Все это мешает нам.

«Танцору» мешает культура — уже не вся история и не советская история. Начинается с советской истории, потом поношение переходит на историю вообще, а потом и на культуру. Сванидзе и Млечин в передаче «Суд времени» не успели совершить этот переход. Не хватило господ, которые говорили об антропологической катастрофе…

Однако, читая статьи Ракитова, понимаешь, где корень этого явления, кто является гуру этого круга лиц (или хотя бы промежуточной инстанцией) и почему все переходит от карагановской истерики по поводу советского периода и десоветизации на декультурацию. Если вся ваша культура и цивилизация сопротивляется «благу», то ее надо подавить.

В этом смысле необходимым средством осуществления модернизации является ваша деградация и ваше разрушение любыми средствами. Потому что если вас не разрушить (или, как минимум, не парализовать), то вы будете сопротивляться «благу». Вас надо подавлять, как надо подавлять в человеке онкологию. В вас советская «онкология» сидит, в вас сидит «онкология» всей русской истории, и в вас сидит «онкология» русскости как русской культурной матрицы, находящейся в ядре вашей цивилизации. Все это надо подавить. Представляете, сколько радиации для этого нужно на вас обрушить?

Да, при этом «едет крыша». Да, при этом происходит паралич. Да, при этом люди дичают. Да, при этом разрушаются заводы. Да, при этом исчезает индустрия…

Конечно, возникает вопрос: «Вроде бы модернизация-то в том, чтобы это все поднимать?».

«…Нет, нет, что вы!.. Есть препятствие. Надо убирать с пути препятствие».

Как Денисюк призывает к цензуре и доносам во имя десталинизации, так здесь призывают к демодернизации во имя модернизации. Это называется, по сути, «обострение классовой борьбы по мере приближения к социализму». Только «социализмом» здесь называется Модерн, а «обострение» — это и есть десталинизация. Ведь препятствия стоят на пути!

Вот только большевики никогда не называли препятствием всю русскую культуру. Ленин обсуждал, «от какого наследства мы отказываемся», никто не посягал на культуру вообще. Потому что понимали, что достаточно на нее посягнуть — и просто все развалится, а люди превратятся в слизь.

Там-то было табу на это! Одним было нужно великое государство для мировой революции, другие вообще уже думали о каком-то великом царстве… Но, в любом случае, никто же не хотел, чтобы на этом месте образовалась слизь! А тут хотят. Тут прямо описывают, как все превратить в слизь.

В 1992 году эти шаги, так сказать, модулировали гайдаровские реформы, а сейчас эти шаги начинают модулировать модернизацию.

«…цивилизация как система, обеспечивающая существование технологии, и культура, обеспечивающая соответствующий образ жизни, в конкретных социоисторических условиях сливаются. Они неразличимы лишь в условиях благополучного развития общества, но различаются и вступают в конфликт в кризисных условиях… Если культура по самому своему типу сильно отфильтровывает внешние цивилизационные механизмы и лежащие на их основе технологии, то адаптация общества к новым цивилизациям» невозможна.

Далее Ракитов пишет о том, что мы должны переходить от одной цивилизации к другой… Наша цивилизация бесперспективна… Еще Петр говорил о том, насколько она бесперспективна…

Дальше в рассуждениях автора начинается бытовая недобросовестность, неопрятность, свойственная подобного рода людям… Следует ли «задержаться „на особенностях“ истории нашего общества, нашей цивилизации и нашего рынка. Знаменитый апокриф Ленина „мы пойдем другим путем“ есть выражение идеологии „особизма“»…

О чем говорил Ленин в «апокрифе» (то есть еще неизвестно, говорил ли) «мы пойдем другим путем»? Он говорил о том, что погиб его брат Александр — народник. У народников — путь террора и путь народной исключительности. А мы, говорил Ленин, пойдем путем Маркса. «Не таким путем надо идти»… Ленин что-нибудь говорил об особизме? Однако в рассуждениях Ракитова — и Третий Рим, и Ленин, всё вместе… «Все ненавидим, все хотим разрушить!».

Но главный вопрос заключается в том, что в предлагаемой логике любой ценой нужно двигаться к слому преград, каковыми являются отнюдь не только Сталин и советская история, а вся цивилизация. Весь уклад жизни, все ядро культуры, в которое входят язык, религия… Все сопротивляется. И все надо сломать. Я предвижу, что следующим шагом на этом пути будет перевод на латиницу. Обязательно! И репрессии по отношению к тем, кто не хочет переходить на латиницу. Это не фантазия, это логика шагов.

Либеральные реформаторы проваливаются. 20 лет они мучили страну и не сделали ничего. Зеро! Теперь им надо найти преграды. Советский менталитет, «совок», Сталин, русский, Невский, Петр, ядро культуры, культурная матрица — все это сопротивляется развитию или нет? Если сопротивляется развитию, а без развития гибель, надо сломать культурную матрицу.

«Нашему обществу предстоит начать свой реформистский порыв в предельно неблагоприятных условиях. Не исключено, что в течение ближайшего времени спад производства может достичь 40%, а то и более. Россия будет сотрясаться взрывами анархии, мятежами и конфликтами, голодом, эпидемиями, социально-культурным распадом, национально-территориальными конфликтами, общим упадком интеллектуального потенциала и другими негативными, разрушительными по своим последствиям процессами. И все же другого выхода, кроме как либерализация цен, финансовая диктатура, жесткая стабилизационная политика, у нас нет. Только эти крутые и жесткие меры могут привести нас, быть может, в некотором отдаленном будущем к современному цивилизованному обществу и цивилизованному рынку. Но для этого нам придется шагать из разлагающейся феодально-индустриальной цивилизации в цивилизацию информационную и пытаться создать то, что в англоязычной литературе называют ‘knowledge-based society’».

А почему это надо делать с ошибками, причем явными? И почему слом ядра приведет к созданию knowledge-based society? Кто-нибудь пробовал ломать ядро ради создания knowledge-based society?

Это все вместе — единый план.

Я понимаю, что побывавший на XIX ассамблее СВОП Лавров выступал за специфику нашей культуры, говорил о том, что мы не хотим входить в Запад, как в колхоз. Да, я понимаю, что сидевшие там, на этом мероприятии СВОП, люди возражали. Но они уже вошли в дискуссию, в мошенническую дискуссию. Потому что написано-то — «препятствие развитию». Развитию, понимаете?

И здесь я вынужден переходить к следующей части моего монолога.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Мошенничество как раз и заключается в том, что между модернизацией и развитием ставится знак равенства. Мухлеж происходит на уровне языка. Если вы согласились на определенную постановку вопроса, вы уже проиграли. А вот если вы не ставите знак тождества между модернизацией и развитием, то все правильно. Россия действительно сопротивлялась модернизации. Россия действительно не хотела осуществлять классическую модернизацию. Она не хотела ее осуществлять ни при Петре, ни при Сталине. Но она развивалась.

Поэтому если нам говорят, что без развития гибель (и это правда), а дальше ставится знак тождества между развитием и модернизацией, то мы отвечаем: «Вот здесь фундаментальный мухлеж — философский, методологический и политический».

Вот здесь эта точка, которую никто не видит, не хочет увидеть! Вот оно это место-то, где все начинается! Потому что есть люди, которые действительно считают, что «шли гибельным путем, теперь поворачиваем на подлинный — любой ценой. Ах, не можем повернуть… Ах, препятствие… Ах, надо…».

Но ведь оказалось-то к 2011 году, что именно русский путь как альтернативная модель развития, именно он-то и содержит в себе какую-то надежду для человечества. А основной — модернизационный — путь, наоборот, проваливается.

Если же он не проваливается, если он по-прежнему является безальтернативной дорогой и так далее, то крыть нечем. Тогда готовьтесь, переходите на латиницу. Ломайте культурные матрицы. Либерализуйтесь, десталинизируйтесь, проклинайте Невских и всех прочих. Потому что модернизация будет требовать от вас все новых и новых жертв — и не будет никакой модернизации в итоге. Близко не будет. А будет просто превращение народа и государства в жижу.

И люди делятся на фанатиков, сумасшедших, которые этого не понимают, и подлецов, которые все понимают и аплодируют. Подлецы умнее, фанатики тупее. Бывает, что они честные, бывает, что вроде начитанные. Но глупые. И в философском смысле — слепые.

Теперь вернемся к вопросу о господине Ракитове. В 2005 году он выступил в «Новой газете» с новым заявлением[16]. Во вступлении читаем:

«Доктору философских наук Ракитову — 76 лет, он стал профессором, когда ему еще не было сорока. Профессор наполовину глухой, поэтому он носит очки, в дужки которых вмонтирована пара мощных слуховых аппаратов. А линз в очках нет: Ракитов слепой».

Ну, что ж, снимем шляпу перед героическим человеком, который, будучи слепым и в значительной степени глухим, сумел рано стать доктором наук и проявил большой талант. Снимем шляпу, научимся уважать интеллектуальное и волевое мужество. Дай Бог всем быть такими сильными людьми, как Ракитов.

Дальше о нем пишут:

«Его слепота — следствие удара по голове: в 1938 году, когда чекисты ночью пошли арестовывать отца, девятилетний Толя заплакал. За что незамедлительно получил рукояткой пистолета по темени. Через несколько лет у него начали пропадать зрение и слух. Уже будучи слепым, Ракитов закончил философский факультет МГУ им. Ломоносова, учился на математическом и историческом факультетах. Выучил несколько иностранных языков».

Во-первых, если эта история произошла и кто-то ударил ребенка, породил травму, то ударивший — негодяй. Но здесь есть еще одна вещь. Как вы помните, были такие «члены семей изменников Родины»… Значит, было такое советское общество, в котором человек, у которого отца арестовали за измену Родине, будучи уже слепым, заканчивает философский факультет, учится на математическом и историческом, учит языки…

Но это же хорошее общество! То есть общество, в котором смешано плохое и хорошее. Жестокое модернизированное общество выкинуло бы этого слепого человека за свои пределы, и никуда бы он не вошел. А он вошел и добился крупных результатов. Как же можно говорить о том, что в этом обществе не сплетены черты интересные, странные, гуманистические, мечтательные («Вперед, вперед! Каждому, кто может, даем возможность подняться») — и черты репрессивные? Они же были сплетены! Зачем же надо все теперь мазать одной краской потому, что кто-то кого-то когда-то обидел? Ну, обидел… Ну, негодяй обидел… Но нельзя же распространять эти обиды на все происходившее. Это же не философский поход! «Понять действительность и, поелику это возможно, простить оной», — говорили великие философы. «Все действительное разумно», — говорил Гегель.

«Одна из последних книг Ракитова — „Путь России“.

Корр.: В чем состоит путь, Анатолий Ильич?

Ракитов: Да уж, конечно, не в том, чтобы возрождать великую державу. История не знает примеров возрождения империй. Тем паче в современном мире величие определяется не танками и ракетами. И оно не зависит от площади, не имеет отношения к славной истории страны. Великой является любая страна, если в ней так хорошо живется, что туда хотят приехать жить и работать. Даже если эта страна крохотная».

Так что нужно было — создать великую модернизированную Россию или крохотную страну? О чем в 2005 году (а я настаиваю, что именно в этом году у России начались очень большие, затяжные неприятности в отношениях с Западом, и что в данном случае озвучивается именно это — «даже если эта страна крохотная») шла речь?

О том, что мы сейчас во имя модернизации, превращения страны в правильную начнем ее разрушать. Если целиком не удается, то по частям.

Корреспондент спрашивает Ракитова, не кажется ли ему, что нужна национальная идея.

Ответ Ракитова: «Когда в Америке после великого кризиса к власти пришел Рузвельт, им была сформулирована национальная идея: чтобы у каждой семьи в воскресенье была на обед курица. Примитив! Но это сплотило нацию».

Извините, политику Рузвельта я изучал подробно. Рузвельт начал вовсе не с этого. «…Нечего бояться, кроме самого страха», «величие Америки», американская долина Теннесси, огромные программы индустриальные и постиндустриальные сплотили нацию. «Американская мечта»… «Мы встанем, мы поднимемся, мы исправимся, мы все вместе, общими великими усилиями, отстроим Град на Холме, придадим ему новое технологическое величие, станем главной державой мира»… Этого не было у Рузвельта? Курица — и все? Ну, сказали бы «давай курицу» — сидели бы и ели куриц. В чем дело?

«Из России наконец нужно сделать Родину…».

То есть она ею не была. У Гагарина Россия Родиной не была… У Гастелло Россия Родиной не была…

«Родина — это страна, где жить удобно и приятно. Комфортно! В этом смысле большинство россиян — люди, у которых нет родины. Они люмпены, а у люмпенов нет отечества. Поэтому многие и уезжают отсюда в другие страны… Они уезжают в поисках родины — ни больше ни меньше».

«Особый путь», «душевность», «соборность» — это «попытка пить воду из колодца, в котором нет живой воды. Заметьте: русские мыслители в большинстве своем — и славянофилы, и западники — были богатые люди».

Не понял. Белинский был богатым человеком? Чернышевский?

«Нужно осознать, что всему — и советскому, и дореволюционному — конец. И чем дольше мы будет затягивать агонию, тем хуже».

Вот что началось!

Но у этого начавшегося (я не хочу здесь педалировать негодование, мне хотелось бы разговаривать на другом языке) есть одно уязвимое место. И если мы не ударим точно в эту «десятку», оно и добьет Россию… Есть понятие — «акупунктура». Если вы бьете точно в ту точку, в которую нужно, эффект от вашего удара может быть увеличен во сто крат. И тогда, даже если вы слабы, вы наносите достаточное повреждение противнику. Но если вы бьете рядом с этой точкой, противнику наплевать. Булавочный укол должен быть уколом в точку акупунктуры.

Где теоретически эта точка акупунктуры? Где главная точка всей этой системы?

Это, конечно, вопрос о том, в чем разница между Модерном и развитием.

Является ли Модерн только одним из вариантов развития? Или есть тождество между Модерном и развитием?

Является ли Модерн магистральным путем человечества, по которому надо триумфально идти, ломая все преграды, в том числе культурную матрицу и т. п.? Или это один из вариантов развития, который захлебывается и по отношению к которому у России есть гениальное «ноу-хау», есть русский и советский клад (опыт ДРУГОГО развития), содержащий в себе жемчужины? Но именно русских хотят отделить с помощью десталинизации и дерусификации (потому что речь-то идет об этом!) от тех кладов, которые у них есть. Им не дают возможности соединиться с этими кладами и обрести себя.

И здесь возникает, может быть, самый серьезный из всех возможных разговоров — разговор о целях деятельности. И одновременно о философии.

Мы жили в стране, вменяемо организованной — например, в социальном смысле. Профессора получали 700 рублей. Квалифицированные рабочие — 200–300–400. Неквалифицированные — 150. Была правильная социальная дифференциация общества. И было какое-то стремление двигать это общество вверх, а не вниз.

Мы жили в этом обществе очень по-разному.

Была небольшая группа людей — может быть, порядка миллиона человек, а может, чуть меньше, — к которой я принадлежал. И эта группа… …ну, скажем… не любила фильм «Офицеры». Я вот сейчас пересмотрел этот фильм. Ничего, нормальный фильм. По крайней мере, к нравственности призывает, к служению Отечеству. Но в то время эта группа не любила его. Она любила другое. Например, «Иваново детство» Тарковского. Считала фильм Тарковского более глубоким, талантливым.

А другая группа любила фильм «Офицеры».

А еще в обществе была группа, которая не любила фильм «Офицеры» и вообще ничего не любила. И ставила на полки «книги», в которых были одни корешки, чтобы показать, что она тоже «о-го-го какая продвинутая».

Еще была группа, которая просто воровала. И так далее.

Затем вдруг оказалось, что из того миллиона людей, которые любили Тарковского, думали о постиндустриальном обществе и так далее, значительная часть просто испарилась (может быть, перешла в бизнес). Другая часть заорала про «модернизацию любой ценой». Третья часть честно заявила, что она ненавидит Россию. Осталась небольшая четвертая часть.

А из группы, где любили фильм «Офицеры», одна часть высыпалась в те группы, где смотрят порнофильмы и все остальное, а другая сохранилась.

Теперь возникает вопрос, как быть дальше? Как соединить малую группу любителей Тарковского с той довольно большой группой, в которой были и остаются любители фильма «Офицеры»?

Хочу задать один вопрос. Я посмотрел фильм «Офицеры» перед тем, как начать этот разговор. Это хороший добротный фильм среднего уровня. Не в этом дело. Он культовый. Там есть ключевая фраза, которую те, кто любит этот фильм, произносят с придыханием и с действительными слезами на глазах: «Есть такая профессия — Родину защищать!».

Так защитили? Ответьте мне и себе: защитили? В 1941 году защитили. А в 1991-м защитили? Да или нет? Защитили или не защитили?

А почему не защитили? Потому что начались другие формы состязания! Подлые, сложные. И если та большая группа, которая негодует по поводу результатов этих подлых и сложных форм десоветизации, десталинизации, плавно перетекающих в декультурацию, в дерусификацию и во все прочее, сама не задумается над всем этим и не ответит на вопрос, чему же ей сейчас надо научиться, чтобы уже не защищать, а восстанавливать Родину… Если она останется «при своих», при том уровне сложности, к которому она привыкла, при той проблематике, которая для нее является естественной, — то мы Родину не спасем.

Есть такая психологическая теорема, о которой я уже говорил.

Вот есть некое «Я».

Есть то, что «я» должен. И то, что «я» могу.

И есть конфликт между «должен» и «могу». Потому что понятно, что я должен — я должен Родину защитить. А я не могу.

Знаете, как это решается при большой силе конфликта? Возникает другое «Я» — «Я» со звездой (Я*). «Я» — возвышается. Чувство долга и злость на себя (за то, что «не могу») поднимают человека. И тогда он становится тем, кто может Родину защитить.

Наша задача — всей нашей деятельности, всего этого «ГраАля» — осуществить прорыв. Сделать так, чтобы человек научился Родину защищать.

Есть «наука побеждать». В нашем случае это то же самое, что наука убеждать. И мы здесь все вместе учимся этой науке. И идеологической войне, и альтернативным формам гражданской деятельности, и тонким формам политической деятельности.

Потому что главный вопрос сегодня в том, что люди, проповедующие десоветизацию, лгут. Они лгут, ставя знак тождества между Модерном и развитием. Они лгут, говоря о том, что Модерн — это магистральная дорога сегодняшнего человечества. Они лгут, говоря о том, что мы либо преодолеем препятствия на этом пути, либо погибнем.

Если мы не будем развиваться — да, мы погибнем. Но у России есть опыт ДРУГОГО развития. И этот опыт становится сейчас крайне ценным. И мы не позволим этим людям лгать. Мы должны победить в национальной дискуссии. Мы должны убедить других, как бы сложны ни были затрагиваемые нами темы. Мы должны им это доказать. В противном случае они попадут в ловушку.

Поймите, наши соотечественники снова обрушатся в бездну! Их снова погонят туда, потому что проблематика сложная, а «загонщики» классные. И они уже начали этот загон. Перестройка-2 началась. И нет простых форм борьбы.

Если вы хотите в ней победить, осуществите превращение своего «Я» в «Я*». Вот тогда, когда это будет осуществлено, будут шансы на победу.

В чем цель? Цель в том, чтобы спасти Россию. И очень многие чувствуют, что она реально находится на последнем краю, на краю пропасти, и ей помогают туда упасть. Но спасти можно только так.

А потому в следующий раз сразу после раздела «Деятельность» я буду говорить о Модерне всерьез. И только в этом разговоре очень многое станет понятно. И то, где находится главное направление сегодняшней концептуальной войны. И то, какое значение в пределах этого имеет Сверхмодерн как возможность синтеза всего русского «ноу-хау» с вызовами нашего времени.

Выпуск № 13. 26 апреля 2011 года.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Нами проведено социологическое исследование в рамках «АКСИО» — второго из 12 направлений, которыми мы занимаемся. Сообщаю промежуточные результаты.

На сегодняшний день собрано 32 000 анкет, причем собрано по всем законам социологического исследования — не в КПРФ и не в среде наших сторонников, а в электричках, кафе и где угодно еще. Анкеты собраны так, как полагается при социологическом исследовании, которое может охарактеризовать всю страну в целом, а не мегатренд, не отдельную политически активную группу. Тут нас упрекнуть не в чем.

Собраны эти данные по многим городам и весям России, поэтому территориальный охват, профессиональный охват и просто численный охват огромен.

В сборе анкет приняли участие около 1500 человек. 1500 человек согласились — притом, что мы призывали только тех людей, кто верит в свои силы, только тех, кто действительно готов на этот вид деятельности. Это огромная группа людей, которая решилась вложить в дело свои реальные, а не виртуальные силы, время, труд, ум, душу. И мы им бесконечно благодарны. Мы надеемся на дальнейшие результаты, но даже этот результат уже значит очень много.

Итак, есть эти 1500 человек, готовых трудиться. Не болтать, не наблюдать, не рассуждать, лежа на диване, а трудиться. Это очень большая цифра. В любой организации всегда есть соратники, сторонники и сочувствующие. Люди, которые готовы работать, — это уже сторонники. И очень хочется, чтобы они стали соратниками. К этому и надо стремиться.

Никто не ожидал ни такого масштаба деятельности, ни такого количественного результата. И никогда еще общественная деятельность не осуществлялась в таком объеме на конкретном социологическом направлении. Это скажут все.

По нашему телефону горячей линии звонили днем и ночью, постоянно. И не было ни одного звонка, в котором бы нас просили о помощи или обсуждали бы с нами какую-нибудь конфликтную ситуацию — неважно, с милицией, с гражданами, с кем-то еще. Значит, люди, проводившие опрос, сумели быть корректными и провести все это в очень хорошем человеческом стиле, что тоже дорогого стоит.

С момента, когда мы получим результат (а это произойдет очень скоро: обработка данных уже идет), можно говорить о том, что мы состоялись как мировоззренческое сообщество, способное решать конкретные задачи. Если мировоззренческое сообщество способно решить такую конкретную задачу, значит, оно может решить и другие.

Что из всего этого вытекает? Какие тут возникают если не проблемы, то подводные камни, препятствия? На что в принципе рассчитывает противник?

Противник всегда рассчитывает только на то, что в наших рядах возникнут хаос, разброд, шатание, что по дороге все либо перестанут понимать друг друга, либо потеряют волю к сплочению, либо разойдутся, разбредутся по разным профессиональным, социальным, возрастным и прочим группам. И вот на то, что разброд и хаос поселятся внутри нашего начинания, противник, безусловно, рассчитывает. В противном случае, начинание будет успешным. Оно уже не может не быть успешным.

И тут есть два принципа, которые на этом этапе очень важно соблюсти. Мне кажется, что все поймут меня правильно. Более того, меня не поймут, если я это не скажу. Эти два принципа я просто обязан обозначить.

Первый из них — это изгнание «золотого тельца». «Золотой телец» должен быть изгнан. Люди живут в реальном материальном мире, все люди в него погружены. Рано или поздно любая борьба происходит по законам материального мира, она ведется не в раю, а на земле. Согласен. Но на нынешнем этапе нашего начинания надо любой ценой изгнать из него золотого тельца! Мы сознательно не хотим никаких юридических лиц, никаких «ау, помогите нам!». Все это должно быть изгнано. Как это было изгнано в замечательной деятельности тех, кто провел опрос в рамках направления «АКСИО», так это будет изгнано и в нашей деятельности. Ничего, я поработал все 70–80-е годы прошлого века в режиме самодеятельного театра, давая иногда по 200 спектаклей в год. Я знаю, что это за труд. Тогда мы были помоложе, сейчас мы обременены многими знаниями, которые «умножают скорбь», а также возрастом. Но ничего, мы так поработаем. Поработаем, и все увидят, что мы так работаем, потому что так надо.

Второй принцип — это принцип братства. Не должно быть иерархии. Поверьте мне, услышьте меня! Никаких иерархий. Никаких генералов, полковников, солдат. Я знаю, как трудно управлять без этого. Но, как только возобладает иерархический принцип, все кончится. Придет «золотой телец» и придет иерархия — и кончится все… Все это будет интегрировано в скверну современной жизни, в социальный ад, в котором мы все живем. А нам нужно вывести из него. Потому что это ростки такого начинания, которое и содержит в себе надежду на спасение.

Говорю без всякого пафоса. Я действительно так к этому отношусь. Сварщики с тремя классами образования, интересующиеся гностицизмом и культурологией, и академики, которые посвятили этому свою жизнь, профессора и студенты, люди старшего возраста и молодежь, бабушки и внуки — все должны ощутить себя в некоем братстве. Недавно мальчик 14-ти лет пожаловался на форуме: родители решили, что у нас тут секта, и запретили ему в секту ходить. Ему пишут не без юмора, очень тепло: «Крепись!».

Ненавижу все сектантское, не хочу даже привкуса сектантства, но точно знаю, что в пределах этого начинания люди с разным образовательным цензом, с разным человеческим опытом, с разным профессиональным уклоном, с разным социальным статусом должны вдруг понять, что они братья.

Я не знаю, каким образом это произойдет. Может быть, это ощущение возникнет из-за чудовищного чувства опасности, которое собрало людей вместе, понимания того, что действительно «край». И что никакой академик ничего не сделает, если рядом с ним, плечом к плечу с ним не будет стоять сварщик. Ну, ничего иначе не произойдет, понимаете? Все рухнет.

Но в любом случае эти два принципа обязательно надо осуществить.

А когда мы эти принципы осуществим, мы соберемся. Мы будем собираться без «золотого тельца». В конце концов, мы найдем помещения или территории для крупных сборов и обучения. А люди приедут со своими банками тушенки и будут кашу варить в котлах. Так лучше, чем любая бацилла современной жизни, которая, проникнув в наше начинание, уничтожит все. Этого не должно быть, это должно быть изгнано так же, как и распри, свары. И клянусь вам, что не будет тут никаких генералов и никаких солдат. Все генералы или все солдаты.

Принцип равенства и братства людей — это не романтика, это прагматизм. Как только не будет осуществлен этот принцип, прагматика превратится в цинизм. Все рухнет одномоментно, превратившись в еще одно виртуальное развлечение. Клянусь вам, мне есть, что делать в моей жизни, кроме как виртуально развлекать собравшихся. Я отношусь к происходящему с очень большой степенью серьезности.

Теперь о главном. Меня все время спрашивают: «В чем цель? Что такое вот эти 12 направлений, которые мы разбираем? Это что, новый институт создается?».

Нет, мои дорогие, это не институт, это не академическое начинание. Это нечто совсем другое. В прошлый раз я цитировал фильм «Офицеры» и говорил о людях, которые очень любили повторять: «Есть такая профессия — Родину защищать». И я спросил в конце прошлой передачи: «Так защитили? В 41-м защитили, а в 91-м защитили или нет? И что испытываете сейчас? Вы есть, а Родины нет».

Есть ли хотя бы изначальное трагическое переживание произошедшего?

Если оно есть, то оно почва, предпосылка для самопреобразования. А если этого трагического переживания нет или если есть желание свалить вину на других, обстоятельства и так далее — тогда все бессмысленно. Нет желания сказать себе в глаза, глядя в зеркало, трагическую фразу: «Я выбрал эту профессию, потом Родины не стало, а я есть», нет возможности в душе ее пережить — нет ничего.

Теперь предположим, что эмоциональная предпосылка существует. Дальше возникает интеллектуальная, которая должна сойтись с эмоциональной. В противном случае ничего не будет. Если эмоции и разум будут отдельно, то ничего не произойдет.

«Ну, да, вот я есть, а Родины нет. Что делать? Застрелиться? Но у меня семья, все прочее…» Человек начинает опускаться в современность, болтается в ней, как некое вещество в проруби, и морально ломается. Он мечтает то ли свалить из страны, то ли каким-то способом приспособиться к существующему… Жалеет, что раньше не приспосабливался… И все! Человека нет.

Если же он просто горит эмоциональным огнем и дальше ничего не происходит, то он просто сходит с ума, сокращает срок жизни своей, становится деформированной личностью (акцентуированной, как говорил Леонгард).

Смысл заключается в том, что нельзя позволить состояться ни тому, ни другому. А значит, от тезиса «Да, не защитили. В 41-м защитили, а в 91-м не защитили. Родины нет, а ты есть» надо перейти к вопросу: «А почему не защитили? Почему? Что, разучились летать на самолетах, стали летать хуже американцев? Что, хуже стреляли, меньше производили оружия? Что, перевелись военные, которые могли правильно размещать войска на театре военных действий?».

Все это было. Но это происходило, как очень часто происходит в войнах обычных. Строится на каком-то участке глубоко эшелонированная оборона, и считается, что противник будет наступать здесь. И здесь все готовы. Здесь выставлено столько всего, что противник не прорвется. А противник изящно обходит все это и ударяет в тыл.

В данном случае произошло нечто гораздо более страшное. Противник сделал нечто другое. Вроде воевали в одномерном пространстве, на одной линии, и думали, где разместить точку — здесь, здесь или здесь? А противник взял и навязал второе измерение. А потом третье. А потом восьмимерное пространство, в котором надо было перемещать фигуры. А уже не было возможности перемещать их в восьмимерном или двенадцатимерном пространстве! Их хотели разместить на линии «военная мощь — военная слабость», а оказалось, что есть другие линии.

Другие удары были нанесены. Другим оружием. Другая армия вошла на нашу территорию. Другая орда осуществила вторжение. Другие стенобитные машины она применила. Другие средства, другую «конницу», другие «луки». И она победила… Она победила так, как никакая орда не победила Русь в Средние века. Она победила так, как никогда не побеждала нас! Она победила, потому что это другая армия, действовавшая по другому закону, с другим оружием.

Что мы делаем сейчас с этими 12 направлениями? Мы собираем новую армию. Мы собираем добровольцев в эту армию. Мы ждем от них самоотверженности, и мы готовы учить их. Потому что если их не учить, то все бессмысленно. Те, кто тогда вел бой, либо сломались еще до решающих схваток (тогда надо понять — на чем). Либо в ходе схваток сломались, поняв, что они никто. Либо перебежали после победы к противнику. Либо поджали хвост и ушли в личную жизнь. Либо притворились, что вообще ничего не поняли.

Но есть новые. Не вся страна капитулировала. Есть подрастающая молодежь, которая понимает, на что ее обрекает жизнь, и которая еще лучше понимает, что «орда» готовится к новому… не набегу даже, а мощнейшему вторжению, новому и последнему. И после него никакой страны не будет. И нужно давать отпор.

Я не знаю, с чем это сравнить… Иногда говорят: «Народное ополчение, Минин и Пожарский». Но там все происходило не на новой интеллектуально-организационной базе, а на базе того, что люди, не потерявшие мораль, сказали: «Хватит! Собираемся вместе и идем на Москву». Там спасло простое, цельное, духовное, моральное действие. Здесь оно может быть необходимым, но уже недостаточным фактором. И наибольшая трудность заключается в том, что там, где есть моральная сила и цельность, они слишком часто соседствуют с простотой. А простоты-то быть не должно! Потому что воевать-то придется принципиально новым оружием! Осваивать-то придется совсем другую сложность!

При всей условности любой метафоры, мне, например, ближе метафора «потешного войска», которое должно потом стать основным войском, громящим шведов.

«Шведы» выиграли так, как выигрывал Батый. Хуже, чем Батый. Они осуществили тотальный разгром. Но не все сдались. И тот, кто не сдался, и новые подросшие, кто не пережил этого поражения и всех травм, связанных с ним, — вот они должны объединиться. Иногда мне кажется — бабушки и внуки, вот они должны как-то внутренне передать друг другу эстафету.

И должно сформироваться новое войско. Новая армия, владеющая иным оружием, подготовленная иначе. И ее надо готовить. Если мы не будем учить людей, все бессмысленно. Никогда люди не приходят, не понимая, что им это даст. Никогда люди не будут тратить последние силы и последнее время, если они не понимают — зачем.

Мы говорим: после года занятий, которые мы будем развивать с каждым днем и каждым месяцем, медленно, но постоянно, вы будете другими. Вы научитесь тому, чего вы не знаете. Вы сможете вести политическую войну. Быть политиком очень трудно, очень мало людей, готовых полностью заниматься политикой. У одних все получается с харизмой и риторикой, но нет достаточного содержания. У других есть содержание, но нет харизмы и риторики. Третьи прекрасно пишут статьи, но не могут выступать. Четвертые выступают, но ничего не могут написать. Пятые теряются, потому что они не понимают до конца объема проблемы, которая свалилась им на голову. Они не видят до конца набора угроз, вызовов и рисков, которые уже трансплантированы в нашу жизнь и надвигаются на нас.

Так вот, «не боги горшки обжигают». Надо учиться, учиться и учиться. И если эта новая политическая учеба и станет главным содержанием 12-ти направлений — учеба в действии, учеба в политической борьбе… Учиться, действовать и учиться снова, нон-стоп, в открытом университете, в открытом интеллектуальном пространстве — вот к чему мы призываем, вот подо что мы собираем, вот что, как мы считаем, может изменить нынешнюю ситуацию.

Мы попытаемся создать многое. Мы приготовились к тому, чтобы создать многое. Получится или нет — зависит от тех, кто нас поддерживает. Но если нам удастся (опять использую здесь символ, разъясняющую метафору, никаких прямых параллелей не провожу) создать новую энциклопедию — не как справочную Большую советскую энциклопедию, а как энциклопедию, которая в великом XVIII веке привела к преобразованиям сначала отдельных стран, а потом мира, — вот такую энциклопедию; если нам удастся создать корпус новых системных знаний и если он соединится с политическим активом, если он будет этим активом «овнутрен» (глубоко пропущен внутрь), если у людей появится новая степень аргументированности, новое качество мировоззрения — вот тогда можно рассчитывать на победу.

Да, для этого нужен живой опыт общения. Тут одними телевизионными передачами не обойдешься. Ну, так и надо развивать другие формы в добавление к тем, которые мы развиваем сейчас, и соединять их друг с другом. Возможно, нужно встречаться и обсуждать каждое из 12-ти направлений. И, возможно, все это нужно снимать на камеру и показывать. Может быть, это-то и нужно делать.

Мы что-то еще добавим к тому, что есть, а затем качественно изменим все, что мы делаем сейчас. Мы переведем это в другое качество. Мы развернемся и начнем наступление, потому что отступать некуда.

От общего перехожу к конкретному.

С направлением «Территориальная целостность» мы вроде разобрались. Рубрикатор создан. И это первая подсистема нашей интеллектуально-политической деятельности. Есть раздел на сайте. Есть человек, который будет этим профессионально заниматься. Он будет все читать, собирать важнейшее, организовывать обсуждение, улучшать уровень упорядоченности, отсеивать некондиционные материалы. И он будет находиться в постоянном контакте со мной. Поэтому все, что происходит в этой подсистеме, я буду знать.

По направлению «АКСИО» тоже есть человек, который постоянно будет отслеживать, упорядочивать материал. Он тоже находится со мной в постоянном контакте. Людей, о которых я говорю, я знаю десятилетиями. Это мои ближайшие соратники.

Так же будет происходить по каждому из 12 направлений.

Теперь о том, чем должно заниматься направление «АКСИО», потому что я обещал, что в каждом новом выпуске мы обсудим хоть одно направление, задав конкретный план действий. Так вот, «АКСИО» должно заниматься следующим (помимо того, что оно уже делает).

Во-первых, сбором сведений о процессах в современной России. Все сравнения всегда хромают. Но, в каком-то смысле, нам нужен свой альтернативный Госкомстат. Общественный комитет статистики — Обкомстат. Мы должны реально знать, что происходит во всех отраслях промышленности, в культуре, образовании, сельском хозяйстве, медицине и так далее. Каковы реальные тенденции? Мы, разумеется, будем использовать только открытые сведения. Но мы будем эти сведения осмысливать, анализировать, проверять, сопоставлять, контролировать. Есть масса способов проверить, чем верные сведения отличаются от неверных. Нам нужно уже на уровне сборов этих сведений создать правильный классификатор. По скольким параметрам мы собираемся собрать сведения, о какой деятельности… Мы ждем отклика от вас, и сами будем делать это предложение. И уже в ближайшее время должен быть сформирован и этот классификатор деятельности.

Далее. Нам нужны сведения, которых нет. Сведения о том, что собой представляет современное российское население. Опасаюсь назвать его обществом. Является ли оно обществом или мы имеем дело с совсем разорванными социальными средами? В какой мере регресс задел эти отдельные слои общества? Каков масштаб, какую направленность имеют как регрессивные, так и контррегрессивные тенденции? Какова глубина регресса?

Один из тех, кто проводил опрос, рассказывает: «Приходим в офис, опрашиваем… Обеспеченная, бойкая, молодая современная девушка быстренько просматривает анкету, говорит: „Я за десоветизацию“. Ну, мне ж сказано, что я не имею права воздействовать. Я ей говорю: „Ладно. Вот мой телефон — на случай, если потом Вы захотите в диалог вступить“. Утром — звонок от девушки: „Вы зайдете в наш офис?“ Захожу. Еще пять человек просят: „Дайте анкеты“. Она говорит: „Я во всем разобралась, думала: это мистификация. Я не могла себе даже представить, что эти люди могут задумать подобное! Я, естественно, против всего этого. Я убедилась, что Вы правы“. И дальше с ней уже начинается разговор». То есть на поверхности находится одно, а на глубине человеческой личности — другое.

Поэтому вопрос не сводится к тому, какое количество людей оказалось затронуто регрессивными тенденциями, какую поверхность коллективного тела страны задело это поражение, это облучение. Вопрос заключается еще и в том, на какую глубину осуществлено это поражение. Это же невозможно определить с помощью обычных соцопросов! Нужны фокус-группы, нужны социопсихологические исследования.

Мы хотим осуществлять полный комплекс исследования, которое ответит на важные для нас вопросы. Какие формируются менталитеты? Что происходит у людей на уровне культурного ядра? Как соотносится культурное ядро с периферией? Что такое «мозаичное сознание»? Как можно его преодолеть? Как реально функционирует Идеальное в сознании разных групп наших соотечественников на текущий момент? Что происходит с идентичностью?

На все эти вопросы мы должны отвечать. И это еще один крупный блок в рамках направления «АКСИО».

Но заниматься всем этим нельзя, не имея теоретического инструментария. Вопрос же не в том, чтоб постоянно проклинать Ракитова. А в том, чтобы знать о культурных матрицах, культурных кодах, принципах функционирования сообщества и принципах функционирования Идеального в системах гораздо больше, чем знают люди, которые подлаживают свои — на самом деле, достаточно оборванные, дилетантские — знания (Ракитов не Гуревич) под требования текущего момента, под свои идеологические заморочки.

В телепрограмме «Суд времени» мы говорили с помощью историков (которым бесконечная благодарность) на самые разные исторические темы все-таки с какой-то степенью профессиональности. Сейчас нам предстоит подготовить базу данных по гораздо более широкому кругу актуальнейших вопросов так, чтобы эта база данных дала нам возможность говорить с гораздо большей компетентностью, чем тогда. И подготовить актив, который готов говорить с такой компетентностью. И подготовить теоретический аппарат. Теорию, практически ориентированную на решение текущих проблем, которая позволяет все это делать.

Мы хотим заниматься, совершенно не противопоставляя себя здесь никому, широким кругом проблем — от наркотизации и алкоголизации нашего населения до демографического кризиса, суицида, агрессии и всего остального. Мы хотим это знать. Естественно, что мы хотим, прежде всего, пользоваться знаниями, которые уже имеются, и собирать их, уплотнять, организовывать в систему.

Но мы хотим добывать и новые знания. Нам нужна максимально развернутая теория регресса. Теория аномии. Нам мало Дюркгейма. Нам нужны современные работы. Новые исследователи, которые внесут свою лепту в эти исследования. Мы должны оказаться на переднем крае этих исследований. Серьезно, респектабельно, без всяких попыток открывать велосипеды, мы должны оказаться на этом переднем крае, владея практическим аппаратом.

Не надо никакой фанаберии. Мы прекрасно понимаем, что люди, которые сейчас пытаются доразрушить Россию, вполне подготовлены. А нам еще только предстоит готовить активы. Но мы находимся на своей родной земле. И на самом деле мы если не умнее, то, по крайней мере, глубже тех, кто пытается взять нас «на хапок», кто пытается осуществить по отношению к нам еще один асимметричный, многомерный, интеллектуально-политический, интеллектуально-психологический, психологический, информационный и пр. «блицкриг». Не будет уже блицкрига. Блицкриги уже срываются. Мы переходим в режим затяжных сражений, войны нервов и интеллекта. И мы эту войну должны выиграть. Она уже идет. Третья мировая война в разгаре, просто никто не обратил на это внимания.

Мы хотим знать меру патологичности нашей реальности. Точки опоры внутри этой реальности. Группы, на которые можно опереться. Конкретные, реальные контррегрессивные точки, на которые можно опереться, с которыми можно построить контакт.

Собрав информацию по открытым источникам, добавив свои исследования, соединив все это с базой знаний, мы хотим построить модели. Мы хотим знать общество, в котором живем. Нельзя через год говорить на языке: «процветаем» мы или «гибнем». Нужны доказательства, которые сокрушат любых новых млечиных или сванидзе, а также всех, кто стоит за их спиной. Доказательства должны быть абсолютными. Неопровержимыми. И нужны люди, которые ими владеют. Нужны модели. Нужно выявить тенденции, тренды, макротенденции в обществе.

Общество должно знать, какова мера его болезни и каковы его перспективы, ибо все отсюда не уедут. Очень многие хотят здесь жить или не могут жить в другом месте. И к этим людям мы обращаемся не для того, чтобы, увидев масштаб негативных тенденций, они загрустили бы и схватились за бутылку или за пистолет. А для того, чтобы они поняли, как можно бороться, поняли, что не бороться нельзя, а также поняли, с чем надо бороться. И это-то и есть главное, потому что до сих пор настоящей глубины и точности в этом понимании нет. Все на глазок, все примерно. Так не воюют в XXI столетии, так не побеждают в XXI столетии. Так проигрывают, так капитулируют. А мы хотим другого.

Вот когда мы все это узнаем, построим модели и предъявим в полном объеме, мы ответим себе и на вопросы о социогенезе, то есть о том, что мы собираем для противодействия, и на вопросы о конкретной политической деятельности. Не только на вопрос о том, что мы поддерживаем, но и на вопрос о том, чему и как мы противостоим. И если мы будем во всеоружии, мы найдем средства этого противостояния. Поверьте мне, эти средства найдутся.

Поняв до конца, в чем дело, доказав это другим, объединившись с другими, вооружив их знанием, продвинувшись с этим знанием в массы, мы поймем точнее, что делать, и мы будем действовать. В действии мы будем углублять связь с обществом. Углубляя связь с обществом, мы будем углублять конкретное понимание своего общества.

У Маркса была формула «товар — деньги — товар'», у нас формула «знание — действие — знание'», а дальше «…действие'» и так далее. Мы не будем держать исследование втуне. Уже проведенное нами исследование должно стать достоянием общества. Это отдельное направление деятельности. Зачем 1500 человек тратили силы, время и душу? Зачем? Для того чтобы мы продвинули свое знание в общество. И мы его продвинем. Добиваться мы этого можем только совместными усилиями. И мы будем этого добиваться. Это касается не только данного проведенного исследования, но и всех исследований, которые мы намерены проводить. Мы постоянно будем наступать на интеллектуально-политическом фронте и наращивать это наступление. Потому что оборона в таких случаях — это смерть начинания. Мы начали, и мы вовсе не собираемся почить на лаврах достигнутого.

А теперь я перехожу ко второй части — «Актуальная политика».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Знакомлю вас с текстом, принадлежащим Станиславу Белковскому.

Станислав БЕЛКОВСКИЙ, «Кремль стоит на развилке — либо Сталин, либо национализм».

Лев Гулько: Здравствуйте. Наш сегодняшний разговор с политологом Станиславом Белковским посвящен собственно политике. У нас есть три темы. Все три касаются того, что называется этим красивым словом «политика». Здравствуйте, Станислав.

Станислав Белковский: Здравствуйте.

ЛГ: Начнем мы, пожалуй, вот с чего. В «Огоньке» опубликована статья под названием «Возгонка Сталина». Некоторое время назад Совет по развитию гражданского общества и правам человека при президенте предложил свой план десталинизации. И тут же, конечно, возникли споры. Зачем, вовремя ли это сделано? Может быть, этого совсем не нужно сейчас делать? А главное, как показывают опросы, популярность Иосифа Виссарионовича не падает. Они и знать его не знают. Не знаю, кто они уже ему: праправнуки? Но он популярен. И как это все объяснить, я, честно говоря, не очень понимаю. Откуда такая популярность?

СБ: Я думаю, что единственный для России способ десталинизации — это национализм, как ни странно. Но давайте по порядку. Почему Сталин популярен? Я уже много лет занимаюсь этой проблемой. Ведь то, что предлагает сегодня Совет во главе с Михаилом Александровичем Федотовым, — это далеко не первая попытка развенчать Сталина. Десталинизация началась в 1956 году на XX съезде, продолжилась с выносом его тела из Мавзолея. Потом, в эпоху перестройки, о Сталине и его преступлениях сказали и написали все, что только возможно. Наконец, массовым тиражом был опубликован «Архипелаг ГУЛАГ». А ведь еще в первые годы перестройки казалось, что опубликуют «Архипелаг ГУЛАГ» — и сознание русского человека изменится кардинально.

ЛГ: Массово.

СБ: Однако сегодня поклонников Сталина гораздо больше, чем тех, кто помнит, кто написал «Архипелаг ГУЛАГ», не говоря уже о тех, кто читал эту книгу — хотя бы кусками. И почему Сталин популярен, понятно. Потому что в рамках имперской парадигмы, которая довлеет над нами на протяжении всей нашей истории, развенчать его невозможно. Ведь Сталин — это имперский правитель, это правитель, который приносит все, что нужно имперскому сознанию.

ЛГ: Вы меня простите, Станислав, Сталин популярен сам по себе или как олицетворение правителя?

СБ: Как тип правителя. В русском политическом сознании, сложившемся за много веков империи, нет запроса на доброе государство. Есть запрос на государство злое и суровое. На учителя, который заставляет тебя учиться и работать. Потому что если такого учителя не будет, ты сопьешься и издохнешь под забором. И русский человек требует от государства не доброты, не помощи, не милосердия. Он требует от него подвигов, побед и великих свершений. Именно поэтому русское политическое сознание уважает тиранов, которые совершали эти подвиги и добивались свершений. А тех, кто был мягок и добр с русским народом, как-то не очень уважают в России. (О чем речь? О том, что у вас плохой менталитет. Белковскому мешает ваш менталитет — он имперский, и в нем есть «не тот» заказ на правителя. — С. К.).

ЛГ: Национализм, как я понимаю, — это прямая противоположность?

СБ: Совершенно верно. Обвинить Сталина… В этом смысле попытка Совета снова обречена на провал. Потому что после Солженицына что еще можно сказать? Как можно лучше объяснить, что Сталин — это плохо? При всем уважении к Михаилу Александровичу Федотову, он вряд ли превзойдет этого гения (Солженицына. — С. К.).

Но с позиций национализма можно доказать, что Сталин плох. Для этого нужно сказать, что Россия отказывается от правопреемства по отношению к империи, от собственной имперской парадигмы. Что империя была механизмом высасывания соков из русского народа и его уничтожения. Что Сталин уничтожил, что называется, а-ля крем русского народа. В этом его историческая вина.

Вместе с тем националистическая парадигма (Белковского, понимаете? Белковского! Ознакомьтесь с личностью. — С. К.) несет с собой определенные издержки, к которым элитное сознание сегодня, может быть, и не готово. Прежде всего это пересмотр результатов Второй мировой войны. Потому что с развенчиванием Сталина выяснится, что победа была не нужна и война была не нужна. И, может быть, лучше было помириться с Гитлером. Кроме того, победа националистической парадигмы так или иначе должна оправдать генерала Власова, потому что если Сталин плох, то Власов — по умолчанию хорош. С другой стороны, придется признать (и такие попытки уже предпринимаются — возьмите фильм «Поп» и другие вещи, которые проявляются сейчас в культурной сфере), что на оккупированных территориях русские жили лучше, чем под властью большевиков. Это значит, что победа вообще не отвечала интересам русской нации, а отвечало им свержение большевизма, которое могло быть достигнуто в союзе с Гитлером. (То есть все начинается с Федотова и Караганова, потом переходит на русскую матрицу. А вот я показываю, как переходит еще на шаг. Это же все одно и то же. Хватит ума, чтобы собрать его в кучку и понять, что это одно и то же? — С. К.).

ЛГ: Но это сразу же отбрасывает государство черт знает куда. То есть у нас нет выхода. Не надо это будоражить. Не нужна эта десталинизация.

СБ: Да. Если Кремль хочет сохранить традиционную имперскую парадигму, то Сталина трогать не надо. А если Сталина трогать, то надо готовиться к переходу на националистические рельсы и к кардинальной смене концепции государства. Мне кажется, что должного понимания глубины и сложности развилки, перед которой стоит сегодня Кремль, у российской власти нет.

ЛГ: А забудут его когда? Через какое время?

СБ: Когда Россия превратится из империи в национальное государство, похожее, скажем, на Чехию или Эстонию.

Здесь ключевая фраза — что победа вообще не отвечала интересам русской нации. Им отвечало свержение большевизма, которое могло быть достигнуто в союзе с Гитлером. Как говорили другие либералы: «Жаль, Гитлер не победил… (так, мне кажется, говорил господин Минкин) …Пили бы немецкое пиво». Это говорят такие люди, как Белковский и Минкин.

Начинается все с либерального ужаса, а кончается восхвалением Гитлера. И это одна цепочка, один замысел. Он неумолимо ведет из точки А в точку Б. И вся задача «Актуальной политики» — показать, что это одна трасса, одна линия.

Еще пару слов об актуальной политике. На Чистых прудах недавно прошел митинг «Хватит кормить Кавказ». Это то же самое, что Белковский. Вопрос не в том, что мальчишки возмущены наглостью определенной части северокавказских или вообще кавказских лиц и что их «достало». Вопрос в том, как программируют дальше сознание этих мальчишек. А его программируют на самоуничтожение. В этом смысле бунт и революция — это антитезы. Бунтарь — находка для деструктора, так же как болтун — находка для шпиона.

Любое человеческое негодование можно канализировать в русло, несовместимое с жизнью негодующего человека. Протест всегда можно перенаправить так, чтобы человек в результате убил сам себя, без всякой посторонней помощи, и потом ему можно было бы сказать: «Милый, ты ж сам это сделал!».

Отделяется Кавказ… «Хватит кормить, пошли на фиг!» — это же не политика Ермолова. Ермолов не был «националистом по Белковскому», он был «имперским идиотом». По Белковскому, наши предки, как идиоты, завоевывали Кавказ. Все были идиоты, кроме Белковского, который хочет свести Россию к Эстонии или Чехии. Интересно, в каких границах? Ведь не договаривают!

Начнется новое территориальное расчленение — отпадет Кавказ. Это приведет к радикализации исламских тенденций, и взорвется Поволжье. Территория при этом разломится на две части. А дальше каждый вменяемый человек должен ответить себе на вопрос: а он вообще-то смотрел на карту? Он понимает, что будет значить такое обособление? Сегодня «хватит кормить кавказцев», завтра «хватит кормить якутов», потом бурятов, тувинцев, потом татар, башкир и всех остальных. Это же только начать… Лиха беда начало! Сработает принцип домино. Это все лоскутное одеяло. А потом другие скажут: «Хватит кормить Москву!».

Это как если бы вы сказали в семье: «хватит кормить ребенка», «хватит кормить старую маму»… Они стали обременением.

Как только для вас нечто важное становится обременением, то на следующем шаге обременением для вас становится и государство… А потом выясняется, что жизнь — это тоже обременение. В конечном итоге, все это умелые способы включения русского танатоса.

Русские националисты, понимающие, что к чему! Идите и объясняйте мальчишкам, что их сводят с ума, что их заставляют сделать харакири. Что их естественное негодование превращают в механизм самоликвидации. Что, под заявления о необходимости отделить Кавказ, к самоубийству-то ведут вовсе не кавказцев, а этих мальчишек. Объясняйте им, что к чему, на их языке. У нас сейчас нет распрей с национализмом. У нас есть распря с «национализмом по Белковскому». То есть с уменьшительным национализмом. То есть с программой русской самоликвидации.

Вот с этой программой русского танатоса мы будем воевать всеми возможными интеллектуальными, духовными и иными средствами. А с национализмом сейчас никаких разногласий нет. Если это державный национализм, национализм, который мыслит хотя бы удержанием территориальной целостности, то по главному вопросу расхождений нет. Потом обсудим все остальные. Сейчас остановите деструкцию. Это ваше дело, это ваша территория, действуйте немедленно, потом будет поздно.

А теперь пора переходить к политической теории.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

О ней в данном случае я скажу коротко, потому что мне нужно поговорить более серьезно о Модерне и о политической философии.

О политической теории хочу сказать следующее. Сейчас стало очень модно выражать тот или иной протест. Люди реально возмущены очень многими безобразиями разного масштаба. И отговаривать людей, говорить им «не возмущайтесь» нельзя. Наоборот, если протест справедлив, его надо всячески поддерживать. Но внутри нарастающих протестных настроений есть тот самый вирус примитива, который уже погубил однажды страну.

Вопрос заключается не в том, что протест принимает слишком острые формы, а потому вызывает беспокойство и желание его «угомонить». Вопрос в том, что хочется довести протест до политики. Потому что сам по себе протест — это еще не политика.

Вот люди протестуют против коррупции и засилия мафии. Справедлив ли этот протест? Конечно. Приняла ли коррупция в нашем обществе ужасные формы? Разумеется. Нужно ли с ней бороться? На сто процентов. Погубит ли она страну, если с ней не бороться? Безусловно.

Но ведь то, что имеет место в нашей стране, это уже не коррупция! И не мафия! Я был одним из первых, кто под политическим углом зрения рассматривал мафию в Советском Союзе и затем в Российской Федерации. Я берусь доказать, что сегодня у нас нет мафии. У нас есть новые формы социально-политической организации общества.

Коррупция есть во всех странах мира. Но в тот момент, когда криминалитет замещает собой функции гражданского общества и оказывается в плотнейшем симбиозе с властью, — это уже не коррупция.

Источником происходящего является тот самый третий уровень, на который я все время обращаю внимание. Если первый уровень — это лидеры, если второй уровень — это институты, то третий уровень — это классы. Власть как институт лидерства и политическая система — оперты на некий класс (рис. 16).

Я знаю много приличных, порядочных людей, в том числе в высшей страте. Но вся страта как целое работает так, как будто бы она является целиком криминальной.

Постараюсь объяснить это свойство на близком мне геофизическом примере. Вот есть кусок рудной горной породы, а в ней — какие-нибудь сульфиды. Сама порода вообще не проводит электрический ток, а сульфиды очень хорошо его проводят. Но если это вкрапленности сульфидов, то весь кусок ведет себя, как горная порода. А если есть хоть одна прожилка сульфидов, то весь кусок ведет себя по проводимости как сульфиды.

Так вот, сейчас мы имеем дело с «прожилками». Я совершенно не собираюсь мазать одной краской всех людей, но целое — это преступный класс паразитов, класс-фаг. Что значит в переделах этого класса бороться с коррупцией? Поздно пить боржом, когда отвалились почки. Какая коррупция, окститесь! Какая борьба! Что имеется в виду? Допустим, будет вскрыто, что такие-то ведомства затратили неверные суммы на такие-то виды работ. И что?

Это класс, который пожрет страну обязательно, потому что он — прорва. В пьесе Виктора Розова «В поисках радости» одна женщина говорит другой: «Нам надо купить и то, и другое… А вот когда мы заведем все…» Третья женщина ее прерывает: «Ты никогда не заведешь все». — «Почему это?» — «Потому что ты — прорва!».

Этот класс — прорва. Это прожорливый зверь, беспощадный, не знающий удержу. Надо либо расколоть этот класс и поднять в некомпрадорской его части другой флаг. Либо сформировать нечто, соизмеримое с этим классом, осуществить социогенез — и начать осторожную и одновременно очень мощную борьбу за территории, которые находятся между «старым» классом и вновь сформированной макросоциальной общностью. Это и есть война по Грамши (рис. 17).

Почему «осторожную и одновременно очень мощную»? Потому что если вы разрушите в ходе этой борьбы весь дом, то вы такой же проигравший, как и этот класс. Он-то уползет (уедет за границу и т. п.), а вы останетесь на обломках. Поэтому, ведя борьбу, нужно помнить, что вы находитесь в стеклянном доме. А потому борьбу надо вести не с помощью камней, а с помощью самых мягких боевых искусств. Жалко не класс, жалко дом, потому что он общий. И потерять его очень легко. К вопросу о Белковском и всем остальном, что сейчас происходит и, конечно, к Белковскому не сводится.

Еще и еще раз прошу вглядеться в эту картинку, ибо она основа политической теории. А без политической теории протест превращается в балаган. С коррупцией они будут бороться в 2011 году… Вспомнила бабка, как девкой была! И все балдеют и на «бабки» под это разводят. Это что за хохма посреди великого несчастья, великого горя? Балаганчики-то прекратятся?

Закончив с политической теорией, перехожу к политической философии.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Есть одна точка русской смерти, а не несколько. Она очень простая.

Если модерн тождествен развитию, то русские мертвы. И не надо тут лгать. Если модерн действительно тождествен развитию, то надо умирать. Нельзя тысячи лет идти другим путем, а потом сказать: «Да, мы свернем на этот». На такой путь не сворачивают. Тогда — все, «сливайте воду». По крайней мере, конец всем амбициям, а вместе с ними и жизни, ибо жить без амбиций русские не могут. Начнется такой фарс вместо жизни, что жизнь очень быстро прекратится.

На самом деле на такие вопросы надо отвечать с позиций правды. Модерн тождествен развитию или не тождествен? Да или нет?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно исследовать модерн. Другого пути нет.

За последние 20 лет каждый раз, как наступала развилка: идти более сложным или более простым путем, — шли более простым. Ну, хотя бы раз можно повернуть на сложный? Все простые пути уводят в пропасть.

Те, кто голосовал за мою позицию в программе «Суд времени», часто, задетые высказываниями Сванидзе или Млечина, восклицали: «Ах, какие негодяи!» Но затем рядом со Сванидзе и Млечиным оказался Пивоваров. И оказалось, что Сванидзе и Млечин — это уровень 1.

А уровень 1а — это Пивоваров, который заговорил уже о советском человеке как антропологической катастрофе.

Но за этим уровнем, как мы уже показали, есть уровень 2 — это Ракитов, по мнению которого русскость несовместима с модерном, и потому ее надо изживать до конца.

А за ним идет Александр Янов, который как раз и является в каком-то смысле учителем Ракитова во всем, что касается «русской скверны». И который, между прочим, работает с очень мощными американскими фондами. Это наш эмигрант, который давно и очень глубоко вписался в американский интеллектуальный истэблишмент. Не хочу преувеличивать его роль, но и преуменьшать тоже не хочу.

А за Яновым идут, например, такие люди, как Афанасьев или Баткин. Или другие, которые уже давно говорят о себе: «Мы искры в русской бездне. Мы перестукиваемся, между нами тысячи километров, но рано или поздно мы победим. Ибо все это русское недоразумение просто сольется, и останемся одни мы».

А за ними идет Бахтин с его теорией низа…

Понимаете, в человеке всегда очень много зла. Просто между модерном и русской традицией всегда шел спор: сколько этого зла? И можно ли его преодолеть или его надо только использовать? Вот где фундаментальный спор!

Для того чтобы тащить человека наверх, нужно каким-то образом запретить использовать кнопку «низа». Запретить использовать апелляцию к человеческому злу, к свинье, к зверю, сидящему в человеке. К дочеловеческому, миллионами лет копящемуся внутри него, — к этому надо запретить адресацию.

При политической конкуренции вне рамок (а именно таковой и является наша демократия) на эту кнопку нажимают сразу же. Поэтому эту кнопку начинают защищать. Кто? Некие элиты, которые сначала ее защищают, а потом сами же на нее нажимают с предельной силой.

Бахтин, который народную культуру свел к фекалиям, сексу и прочему (о его очень крупных произведениях — а Бахтин теоретик огромного масштаба — негодующе отзывался другой великий наш теоретик, Лосев, тоже очень далекий от коммунизма), ведь тоже был игрушкой в чьих-то руках. В руках наших же элит. Если верить Юлиану Семенову и другим (в том числе Евгению Киселеву, который настаивал, что осведомлен в этом вопросе), то за спиной Бахтина стоял шеф советского КГБ Юрий Андропов.

А дальше-то куда мы уходим? В какие глубины этой эшелонированной системы?

Фанатики говорили: «Надо сломать все и вернуться с чудовищной дороги, по которой мы пошли, на магистральную дорогу модерна».

А кто-то понимал, что если сломать все, то на этом все и кончится. И стремился к этому: «Ну и пусть кончится! Лишь бы это ненавидимое исчезло с карты земли и исчезло из культуры!» (Дальше возникает вопрос, зачем и почему оно должно исчезнуть.).

Итак, для одних модерн просто враг, и таких ведь тоже немало. Ведь есть люди, которые хотят кинуть Россию в гетто неразвития, в архаику. Они прекрасно понимают, что Россия при этом будет просто рабыней развивающихся стран. И все равно хотят. Это и есть контрмодерн.

Есть другие, которые пришивают к модерну совершенно немыслимые технологии, как Юргенс. «А мы таким способом будем модерн осуществлять, каким его никто в мире не осуществлял — мягким-мягким, совсем-совсем никого не трогая»… Но это значит, модерна просто не будет.

Есть третьи, которые используют модерн для борьбы с Россией.

Так что же все-таки такое этот модерн и что такое русское развитие? В чем тут разница?

Человек в неизмеримо большей степени, чем любое другое живое су щество, привносит нечто искусственное в среду своего обитания. Он эту среду не только создает, он ее непрерывно трансформирует, привносит в нее все больше искусственного. Да, конечно, он создает ее, используя среду природную. Но при этом привносит в нее ту или другую, со временем возрастающую меру искусственности. Да, человек использует при строительстве дома натуральные материалы — дерево или камень. Но ведь из этих природных, натуральных, естественных материалов он строит уже нечто искусственное — дом.

Да, сначала он жил в пещере, которая не была искусственным сооружением, как дом, а была творением матери-природы. Но, во-первых, это было давным-давно. Во-вторых, человек уже тогда что-то привносил в среду, дарованную матерью-природой. Он эту пещеру обогревал огнем. Или он в ней что-то модифицировал, приспосабливая ее к своим нуждам. Но главное — это было ДАВНО. Человек давным-давно живет не в пещере, а в доме. И если еще недавно он строил дома из естественного материала, камня или дерева, то теперь он строит их из искусственных материалов. То есть мера искусственности среды, в которой живет человек, все время увеличивается.

Безусловно, человек очень сильно зависит от природы.

Он может зависеть от нее негативно, когда речь идет об извержении вулканов или других природных катаклизмах. Блок писал: «…Безжалостный конец Мессины (стихийных сил не превозмочь)…» Но может быть и иной тип зависимости. Например, он зависит от земли, на которой до сих пор сажает пшеницу и другие сельскохозяйственные культуры, от воды (рек, морей), от воздуха, от нефти и газа…

Но тем не менее степень зависимости человека от природы, оставаясь очень большой, явным образом убывает у нас на глазах. А степень зависимости человека от неприродного, искусственного, им же созданного, явным образом увеличивается. Вот интернет возник. Возникли вторая виртуальная среда, третья виртуальная среда и так далее.

Поэтому давайте договоримся о том, что среду, в которой человек живет, мы называем искусственной — в отличие от природной среды. При этом мы понимаем, что она лишь в существенной степени искусственная, а не целиком. Тем не менее мы ее так называем, вводим это понятие, оговорив его условность.

Итак, в отличие от природной среды, искусственная среда, в которой живет человек, не саморегулируется, не самовоспроизводится. Для того чтобы ее воспроизводить и регулировать, нужны определенные человеческие усилия. Воспроизводить и регулировать эту среду должен сам человек. И это понятно. Ни создавать среду, в которой он может жить, ни регулировать ее, ни трансформировать ее, делая все более искусственной (а в этом и есть роль человека и его уникальность), человек не может один. Он делает это в обществе. Этого не может сделать отдельная человеческая особь — это может сделать общество.

Человеческие общества — это системы, обладающие определенными регуляторами.

Цель этих систем — создание, воспроизводство, развитие, регулирование искусственной среды, в которой они обитают. А также создание, воспроизводство, развитие, регулирование а) обществ как систем и б) отдельных членов общества. Поэтому целей три:

— создание, регулирование, трансформирование, развитие среды;

— создание, регулирование, трансформирование, развитие обществ;

— создание, регулирование, трансформирование, развитие самих себя.

Тип социальной системы, которая регулирует, прежде всего, саму себя, а также свою производственную деятельность, а также свою культурную деятельность, в значительной степени определяется регуляторами. Поскольку человеческое общество — это система, то тип человеческого общества определяется регуляторами, которые использует данное общество.

История — это замена обществ, использующих одни регуляторы, обществами, использующими другие регуляторы. Притом что общества, использующие новые регуляторы, в каком-то смысле должны быть более эффективными, чем общества, использующие старые регуляторы.

Человек занят, повторяю:

— самим собой,

— обществом,

— искусственной во многом средой своего обитания.

Он создает это, поддерживает и развивает.

Он создает себя как сверхсложную систему, поддерживает себя как сверхсложную систему и развивает себя как сверхсложную систему. Делать это в одиночку он не может, он делает это в обществе.

Одновременно с этим он создает (опять же вместе с другими), поддерживает и развивает общество.

И, наконец, он создает, поддерживает и развивает искусственную во многом среду своего обитания.

Ученые спорят о том, что важнее:

— создание, поддержание и развитие искусственной среды, в которой человек живет (те, кто считает, что это важнее всего, всегда говорят о доминирующей роли производственного базиса, производственной деятельности, средств производства, которые созданы для того, чтобы эту искусственную среду менять, поддерживать, воспроизводить);

— создание, поддержание, развитие общества (то, что многие называют социально-политической надстройкой);

— создание, поддержание, развитие самого человека (то, что многие, в узком смысле слова, называют культурой).

Спорящие по этому вопросу ученые расходятся только в одном — приоритете каждого из названных уровней. Настоящие марксисты говорят о приоритете базиса по отношению к надстройке. Ну, что, Маркс не понимал автономного значения надстройки в обществе? Конечно, понимал. Все ученые понимают: каждый из этих уровней автономен и самозначим, а жизнь есть треугольник из трех уровней — среда (под средой я имею в виду искусственную среду), общество, человек. Они существуют вместе, один без другого не существует.

Это триединство, разорвать которое невозможно. А извлечение одного звена из триединства — это вульгаризация марксизма или чего угодно еще. Как можно вульгаризировать Маркса, так можно вульгаризировать Вебера или теорию культурно-исторических типов?

Если во главу угла поставлен способ производства, то есть то, с помощью чего создается, поддерживается, воспроизводится и развивается во многом искусственная среда, в которой человек обитает, то общество делится по способу производства, а значит, и присвоения. И тогда говорят о формациях: первобытной, рабовладельческой, капиталистической, феодальной и так далее. Но никто, кроме вульгаризаторов, не чурается при этом самостоятельного исследования способов, которыми регулируется надстройка, общество, а также человек как кирпичик этого общества.

Ничуть не менее правомочен и достаточно эффективен способ, в котором общество классифицируется в соответствии с используемыми ими регуляторами общественной жизни. С этой точки зрения, общества делятся на архаические общества, общества премодерна (средневековые, на языке формаций «феодальные»), модерна и так далее. Этот общепринятый, очень эффективный способ научной классификации.

Что такое историческая эпоха с точки зрения такой классификации? Это эпоха, в пределах которой сосуществуют общества, организованные разными способами — как старыми, так и новыми. При этом содержание исторической эпохи создается именно самым новым типом организации общества.

Если в определенный исторический период архаики еще «до и больше», но уже возникло общество, которое регулируется премодерном, это значит, что мы вошли в эпоху премодерна.

Если премодерна «до и больше», но уже возникло общество, которое регулируется модерном, то мы вошли в эпоху модерна. И так далее.

Итак, мы установили: организация общественной жизни — это ее регуляция.

Регуляция осуществляется с помощью регуляторов.

Общество, организованное одним способом, имеет одни регуляторы; общество, организованное другим способом, имеет другие регуляторы.

В современном мире существует несколько типов обществ, отличающихся друг от друга по системе используемых регуляторов. Но главным и определяющим или, точнее, еще недавно определявшим содержание эпохи способом является способ существования, именуемый модерном. Этот способ существования, начавшийся примерно в 1500 году нашей эры, завершается на наших глазах. Соответственно, мы говорим об обществе модерна, об эпохе модерна и так далее. Это наша завершающаяся эпоха.

В пределах эпохи, конечно же, есть и другие общества. Есть премодерн, то есть общества, не осуществившие переход в модерн. Есть контрмодерн, то есть общества, желающие вернуться в очень модифицированный модерн. И есть постмодерн, считающий, что он своим отрицанием модерна как бы преодолел его.

Модерн, а также премодерн, контрмодерн и постмодерн — это типы обществ, которым свойственны определенные нормы и принципы, регулирующие социальную жизнь.

Модерн — это тип общества, регулируемый:

А) светским национальным правом,

Б) секуляризацией общественной жизни, то есть превращением всей жизни в светскую (не только права, но и всех сторон жизни). Религия отделяется от государства, она остается частным делом людей, но ее прерогативы резко сокращаются, им указана граница. Атомизация, индивидуализация (очень важно, чтобы осуществлялась индивидуализация в рамках модерна), индустриализация и так далее. Общество модерна иногда называют индустриальным или даже буржуазным, но с определенными оговорками.

Премодерн — это тип общества, предшествующий модерну и регулируемый религией, традицией (что не одно и то же: «привычка — душа держав»), сословной корпоративностью (ты родился феодалом, дворянином — и будешь им). Для него характерно преобладание сельскохозяйственного уклада. Общество премодерна иногда называют традиционным или аграрным.

Контрмодерн — это тип общества, сходный с премодерном, но искусственно насаждаемый в эпоху модерна и даже постмодерна. И избавляющий премодерн от развития, от гуманности. Ведь, когда премодерн существовал, в нем же тоже было развитие.

Постмодерн — это тип общества, формирующийся на обломках модерна и проблематизирующий основные принципы всей социальной регулятивности. Если модерн собирал все к одному знаменателю, разрешая многообразие и потом собирая его рациональностью, то постмодерн говорит: «Все, ничего не собираем, все распускаем».

Типы обществ могут формироваться стихийно или на основе четкого замысла.

Замысел, сообразно которому создается общество определенного типа, — это проект. В наибольшей степени на основе четкого замысла осуществлялись модерн, контрмодерн и постмодерн, что позволяет говорить о проекте «Модерн», о проекте «Контрмодерн» и о проекте «Постмодерн».

Осуществление проекта «Модерн» — это и есть модернизация. Та самая модернизация, которой заболели в очередной раз, страсти по которой разрушили СССР, ради которой теперь собираются проводить десоветизацию и наносить удар по русскости. Модернизация — это осуществление проекта «Модерн».

Теперь давайте перечислим регуляторы, они же фундаментальные принципы, обеспечивающие в рамках модерна структуризацию общества, его функционирование и развитие.

Принцип номер один — несовершенство человека. Неисправляемое несовершенство человека. Модерн утверждает: «Человек фундаментально зол и несовершенен. В нем всегда есть свинья, и количество этой свиньи — величина постоянная. Мы должны исходить из этого, как из данности.

И мы должны заставить это работать на прогресс, на благо, на развитие. Утопия усовершенствования человека — злая утопия (как говорил Владимир Путин, красивая, но вредная сказка). Человек зол. Исходя из этого, мы должны ставить его в рамки, при которых зло будет работать на благо. Пар, нагнетаемый в котле, может взорвать дом, но он же может привести в движение паровую машину. Мы должны использовать зло во благо — и мы обеспечим прогресс».

Модерн — великий проект. Он обеспечил прогресс, обеспечил развитие. В этом-то самое интересное. Но в итоге оказалось, что качество «хомо сапиенса» не меняется и даже ухудшается, а развитие производительных сил идет чуть ли не по экспоненте. Это так называемый неуправляемый научно-технический прогресс. Итак, сложилась ситуация, при которой развитие технической среды, в которой обитает антропос, идет вверх, а сам антропос остается на месте (или идет вниз). Нарастают «антропотехнические ножницы»: человек не меняется, а среда стремительно развивается (рис. 18).

В результате техническое развитие подходит к некоему критическому барьеру. Антропотехническому барьеру, иногда в кулуарах называемому «барьером Питерса». Смысл «барьера Питерса» в том, что любая цивилизация на любой планете, которая доходит до критического разрыва между состоянием антропоса и сложностью созданной им техносферы, самоликвидируется (рис. 19).

В любом случае, этот неуправляемый рост смертельно опасен. И мы подходим к этому барьеру.

Спрашивают: «Что ж тогда делать?».

Тут два пути (рис. 20).

Либо начать сворачивать научно-технический прогресс, и это и есть Контрмодерн. А как его свернешь? Его же и свернуть нельзя!

Либо начать наращивать возможности человека, а это и есть Сверхмодерн.

Этим-то и занимались коммунисты! Этим-то столетиями и занималась Россия! За это-то ее и костерили. Но сейчас наступает момент, когда без этого типа развития, который уже не есть Модерн, мы очень быстро окажемся у «барьера Питерса». И просто «навернемся» раз и навсегда.

«Антропотехнические ножницы» — это лишь один из признаков того, что великому проекту «Модерн» — хана. Он подходит к финальной точке. Те принципы регуляции, которые он предлагал, исчерпаны.

Но если это так, то все, что делали русские (и в рамках XIX и XVIII века, и в коммунистическую эпоху), вся эта русская мечта о том, чтобы человек развивался так же, как развиваются производительные силы, чтобы одно развитие сочеталось с другим, — только сейчас приобретает безальтернативный характер. Только сейчас человечество вдруг начинает понимать, что без этого действительно хана.

И именно в этой точке русских опять начинают отделять от их ноу-хау, от их великих достижений, от их драгоценного вклада, приобретающего сейчас фундаментально общечеловеческое значение. И не просто отделять, а втыкать на периферию проекта, который завершается в силу объективных закономерностей.

Таким образом, модерн не только не тождествен развитию, модерн — это великое начинание, которое подходит к концу и которое искусственно добивают опережающим образом. Он бы просуществовал еще лет 20–30, но его добивают. Если он даже остается как суррогатная форма в обществах восточного типа, то это отдельный вопрос, который мы будем рассматривать в следующем нашем разговоре. А сейчас мы просто скажем одно: те, кто утверждает, что модерн тождествен развитию, нагло лгут. И это надо обсуждать конкретно, детально и доказательно.

Более того, если раньше можно было утверждать, что модерн — это магистральный способ развития, что «русские занимаются какими-то периферийными исследованиями в области развития, их эксперименты никому не нужны, ибо и без этих экспериментов можно хорошо развиваться», то теперь модерну хана. Конец эпохе Модерн. Об этом говорят все.

Но тогда русское ноу-хау выходит на передний край само собой, в силу краха конкурента. Русские этого не добивались. Крах происходит в силу естественных причин и в силу того, что его добивают, этот модерн, мировые элиты, которые грезят просто неразвитием.

Все, что остается человечеству от альтернативного развития, это русское ноу-хау. И именно в этот момент нужно уничтожить и русскую цивилизацию, и русское ноу-хау. Возникает вопрос — ради чего? Субъект, который это делает, чего хочет? Ради чего он с такой адской силой взялся за СССР, а теперь снова берется за Россию?

Ради того, чтобы шанса на развитие, совместимого с жизнью, у человечества не осталось. У Шиллера Король спрашивает у Великого инквизитора: «Кому наследье предназначу?» Тот отвечает: «Тленью, но не свободе».

Поэтому все, кто болтает о свободе, говорят о ней, ноют, источают из себя какие-то странные звуки по поводу модерна, уже напоминающие скорее бред, чем внятное изложение идей, — все эти люди на самом деле являются марионетками в руках других, которые тяготеют к фундаментальному злу. Смотри тезис Белковского о том, что при Гитлере было бы намного лучше. Белковскому, конечно, в первую очередь.

Выпуск № 14. 3 мая 2011 года.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

В этой передаче я вновь вернусь к деятельности «АКСИО» — Агентства по культурно-социальным исследованиям общества, потому что тот опрос, который мы обсуждали в предыдущих передачах, завершен. Он не только сделан, но уже и обработан. И группа социологов под руководством Юлии Сергеевны Крижанской представила результаты проведенного опроса. Все люди, которые его проводили, теперь знают, что эта работа не канула в Лету, не испарилась, а дала некоторый практический результат. Этот результат я и буду сейчас обсуждать в первой части программы — «Деятельность». Потому что это важно, потому что не каждый день мы получаем такие результаты и потому что результаты достаточно крупные.

Начну с того, что в среднем опросы, осуществляемые не только на нашей территории ВЦИОМом, но и «Гэллапом» и другими, — это примерно 3–3,5 тысячи опрашиваемых. У нас опрошено больше 34-х тысяч людей. Опрос у нас проводили более 1500 активистов, проинструктированных, как именно надо проводить опросы, и выполнивших все нормы, которые содержались в этих инструкциях.

Опрос проведен по всем возрастным группам, по всем территориям России, по всем слоям населения. Его можно считать не просто репрезентативным, а одним из наиболее репрезентативных среди опросов, проводимых в стране.

Анкета содержала два вопроса.

Первый вопрос: «Просим Вас дать оценку этой программе десталинизации, с основными положениями которой Вы только что ознакомились, по 11-ти балльной шкале, имея в виду, что +5 — это максимально положительная оценка, 0 — нейтральная и -5 — максимально отрицательная».

Перед этим мы включили в анкету 9 осевых пунктов, и каждый, кто внимательно ознакомится с программой десталинизации, увидит, что все эти пункты не высосаны нами из пальца, что под каждый из них у нас есть фундаментальное, серьезное обоснование. Мы обсуждаем не некоторые фразы, случайно сказанные господином Карагановым, а только то, что внесено в программу, прозвучало в ней в той или иной форме.

Например, фраза господина Караганова о том, что «вся Россия — это большая Катынь», прозвучавшая в выступлении в присутствии президента Медведева, затем вошла в программу. Тезис о том, что всем госслужащим надо запретить высказывать позитивные оценки того, что авторы программы называют «тоталитаризмом» (а по существу это является всей нашей советской историей), вошел в программу. Вопрос о том, что вся Европа несет одинаковую ответственность за Вторую мировую войну, вошел в программу. В нее входят также слова типа «геноцид», «голодомор» и так далее, которые будут иметь тяжелейшие для нас последствия.

У меня не вызывает возражений пункт об установлении памятников жертвам репрессий. Но кого называть жертвами репрессий? Тухачевский — это жертва репрессий или это палач? Троцкий кто — жертва репрессий или палач? Если даже избежать всех этих двусмысленностей, а мы знаем, что их никак нельзя избежать, потому и остановилась эта волна почитания жертв репрессий… Роберт Рождественский написал стихотворение о «железном человечище» товарище Эйхе. Речь шла о Роберте Эйхе. «Навстречу письмам Эйхе встает партийный съезд»… Но Эйхе много чего накурочил в своей жизни, и есть масса людей, которые считают его палачом.

Кроме того, нам до конца не ясно: если все жертвы красных — это жертвы репрессий, то кто такой Лазо, сожженный в паровозной топке? Это негодяй, которого справедливо покарали белые? Но если это так, то ни о каком национальном примирении нельзя говорить, и это всем понятно… Так что речь идет не о национальном примирении. И авторы программы сразу говорят, что это десоветизация. Не десталинизация даже, а десоветизация. Детоталитаризация (еще такое слово!), проводимая по аналогии с денацификацией.

Но, когда проводилась денацификация, никто не говорил о национальном примирении между Гитлером и его жертвами. Жертвы денацифицировали тех, кто их привел в соответствующее ужасное состояние, согнал в Освенцим и другие лагеря, топтал ногами, унижал. Потом эти жертвы взяли реванш вместе с оккупационными войсками на обломках, на руинах Германии. Не было никакого национального примирения. Почему же десоветизацию, равную денацификации, можно назвать национальным примирением? Мы будем оплакивать Лазо и других, мы будем учитывать их мечты, их идеалы, их веру в светлое будущее? Или мы будем в одностороннем порядке принимать позицию одной стороны и после этого говорить о национальном примирении? Так же нельзя.

Это делается с подачи Вильнюсской конференции Парламентской Ассамблеи ОБСЕ. Есть резолюция ОБСЕ, по которой именно так надо приравнять нацизм к сталинизму, советизму и пр. Авторы этой резолюции требуют юридических последствий от России, когда она признает все это. Это далеко идущие последствия, потому что потребуется признать оккупацию Прибалтики, а это очень серьезный вопрос.

Как я уже говорил, реабилитация жертв, в которые будет включен атаман Краснов и другие, будет означать актуализацию снова темы «Казакии», а также других тем. Проводить эту десоветизацию будут басмачи и Ваффен СС, то есть те, кто служил когда-то в Ваффен СС, или те представители новых поколений, кто по-прежнему служит этим же идеалам. Они будут десоветизаторами! Бандеровцы будут десоветизировать Харьков и Донецк, Севастополь и Николаев, а также Одессу и другие города.

Мы понимаем, что машина запускается из-за рубежа и запускается очень серьезным образом. Казалось бы, в 2009 году президент Медведев, который руководит международной политикой, дал соответствующие санкции на то, чтобы МИД осудил эту программу. Ведь у нас президент руководит внешней политикой, МИД не может сам по себе осуждать программу. Государственная Дума осудила эту вильнюсскую затею. Все сказали ей «нет» в 2009 году. В том же 2009 году президент Медведев в Послании к Федеральному Собранию отметил, что все, чем мы пользуемся, все, что мы имеем, все, что спасает нас от катастрофы, есть советское наследство. Это советские атомные электростанции, советская промышленность. Он сказал, что нехорошо же так: мы живем за счет предков, это они все сделали, нам надо и самим что-нибудь сделать.

Одновременно с этим господин Караганов в присутствии президента Медведева говорит о том, что за последние 100 лет России почти нечем гордиться. Разве что Великой Отечественной войной, говорит он дальше, да и то с соответствующими натяжками.

А Гагарин? А созданный гигантский промышленный комплекс? А новое качество жизни, которое мы тем не менее обеспечили? А великая индустрия, наука, культура? Всем этим нельзя гордиться?

Президент Медведев говорил в 2009-м году, что мы должны гордиться всем этим. Что у нас ничего нет, кроме того, что нам досталось в наследство от Советского Союза, и поэтому мы, новое поколение, почитая все это, должны хоть какой-то вклад внести сами. Говорил о том, что за 20 лет ничего не создано, а то, что было создано нашими отцами и дедами, прожирается…

Теперь же, в 2011-м, в программе президентского Совета по правам человека говорится о том, что нам нечем гордиться. Понятна разница?

Итак, в 2009 году Россия с негодованием отвергла в лице ее руководства, президента Медведева, инвективы Парламентской Ассамблеи ОБСЕ — Вильнюсскую резолюцию.

А в 2011 году мы вдруг читаем документ, в котором густо вкраплены тезисы Вильнюса. Ровно те тезисы, которые были произнесены тогда, и согласно которым мы должны приравнять свое историческое прошлое к нацистскому, должны соответствующим образом подвергнуться денацифицикации — в точности так, как это было в Германии, и так далее.

Внимательно читая программу, выявляйте ее пункты, которые являются ключевыми. Ведь суть, ось программы не в том, чтобы поставить памятники жертвам репрессий, определив, кто это такие (я уже говорил об Эйхе или Тухачевском), и после этого осуществить какое-то национальное примирение.

Ось программы не в том, чтобы открыть архивы… Чем плохо — открыть архивы? Самые разные историки, в том числе и наши сторонники, будут изучать эти архивы, и неизвестно еще, кто из них сделает более глубокие и адекватные выводы. Значит, суть не в этом.

Суть — в некоторых пунктах, которые мне еще раз хочется зачитать, потому что граждане нашей страны не понимают, о чем идет речь. Итак, речь идет о следующем.

1. Необходимо признать, что «народу и элите после последних 100 лет себя почти не за что уважать».[17].

2. Необходимо признать советский период нашей истории одним большим преступлением, а Советский Союз — преступным государством.

3. Необходимо признать, что «вся Россия — „большая Катынь“»[18]. при этом имеется в виду точка зрения, что массовое захоронение в Катыни — дело рук НКВД.

Но если вся Россия — большая Катынь, а в Катыни осуществлялось массовое военное преступление, то Россия — преступное государство, то есть Советский Союз — преступное государство, а мы, Российская Федерация, — его правопреемники. Мы находимся в Совете Безопасности ООН, потому что мы правопреемники, и так далее. Так что ж получается? Что мы правопреемники преступного государства? Если мы правопреемники преступного государства, то мы должны каяться, выходить из Совета Безопасности ООН, и мало ли что еще от нас потребуется, если вообще мы имеем право на жизнь.

4. Необходимо признать, что в СССР осуществлялся «геноцид», то есть советское руководство осознанно истребляло советский народ.[19].

Но ведь это ответственная юридическая формулировка! Геноцид — это геноцид. Мне иногда кажется, что у нас все люди воспитаны в небрежности к праву, чего нет в западной культуре… Не знаю точно, сам я не разводился, но рассказывают, что в советский период разводы происходили так, что «на глазок» делили имущество и все прочее. А там каждое слово на вес золота. «Извини, Джек, был грешок». Джек взял и записал на диктофон рассказ жены о том, что был грешок. И дальше общее имущество делится с учетом грешка. А не было бы диктофонной записи — пришлось бы делить имущество менее выгодным для Джека образом.

Частные спецслужбы нанимают для того, чтобы определить, у кого грешок! Поэтому там так не каются наобум. Там понимают, что каждое слово на вес золота, что каждое слово имеет юридические последствия. Кроме того, для нас всякое покаяние всегда оборачивается просто расчленением страны. Мы уже каялись однажды за все ту же сталинизацию и прочее — истерически, необдуманно и приняв мифы за правду. Потом распался Советский Союз. Зачем нужна еще одна волна того же самого покаяния? Для того чтобы распалась Россия.

5. Необходимо признать Советский Союз «тоталитарным» государством, и на этом основании считать его таким же, как гитлеровская Германия.

6. Необходимо признать, что СССР несет ответственность за развязывание второй мировой войны наряду с гитлеровской Германией.

Это называется «вся Европа несет одинаковую ответственность».

7. Необходимо переписать учебники истории, чтобы отразить в них все, что касается геноцида в советское время и СССР как преступного государства.

Это называется «промывка мозгов», это такая «политическая психиатрия», «репрессия за бюджетный счет».

8. Необходимо запретить быть госслужащими (причем госслужащими любого ранга) людям, которые сомневаются в том, что Советский Союз был преступным государством.

А как это можно сделать? Это записано прямо в программе. Во-первых, этим типом госслужащих являются также и учителя. Они же тоже вроде как госслужащие. Даже если не они, то какой-то чиновник не может публично выражать эту точку зрения. Вы понимаете, в чем цинизм? При денацификации или в тех странах, которые жестко расставались с советским периодом (я имею в виду восточноевропейские страны), проходили люстрации, людям, занимающим определенное положение при советской власти, запрещали находиться на госслужбе и так далее. И так же проходила и денацификация. Но тут-то речь идет о другом! «Ты думай, что хочешь, только нишкни, не смей нигде ничего говорить». Послание, проникнутое цинизмом. И это все тоже внесено в программу.

9. Необходимо провести ревизию памятных дат и праздников с тем, чтобы исключить или переименовать все даты, связанные с историей Советского Союза.

Там конкретно называется: «День милиции», но дальше идет День Советской армии… Мало ли еще какие дни можно переименовать…

Если эта программа будет принята и начнет осуществляться, она породит сокрушительные последствия. Необязательно такие, которые планируют авторы десталинизации и десоветизации. Последствия могут быть другие. Но поскольку они будут носить взрывной и очень опасный характер, то важно проанализировать, как именно наше общество относится к подобной программе. Не к программе вообще, в которой сказаны какие-то вещи про памятники жертвам репрессий и про открытые архивы. Это наживка. Это вкусная наживка, под которой стальной крючок вот этих 9-ти пунктов.

Мы выявили эти 9 пунктов и спросили людей, как они к ним относятся. При этом мы инструктировали 1500 активистов, которые согласились добровольно, на общественных началах, вести этот опрос и проводили его блестяще. Мы попросили этих активистов не ходить в КПРФ или в круги своих мировоззренческих сторонников, потому что нам нужна статистически однородная выборка. А идти по электричкам, пивным барам, магазинам, вокзалам, автобусам, автостоянкам, офисам, предприятиям — проводить социологически однородную выборку.

Наши активисты провели беспрецедентную выборку в почти 35000 анкет. Нам присланы эти анкеты. У нас они есть и в электронном виде, и в бумажном. Я снова говорю, что это было 1500 человек, то есть почти столько, сколько обычно интервьюируется. Это не опрос ВЦИОМ. Это гораздо более масштабный опрос, в котором первым пунктом была просьба отнестись по 11-балльной шкале к этой самой программе из 9-ти пунктов.

А второй вопрос был такой: Если бы в России решили провести общенародный референдум и спросили: «Нужно ли в России осуществлять программу, предполагающую признание Советского Союза преступным государством, осуществлявшим геноцид собственного народа и виновным в развязывании Второй мировой войны?», то как бы Вы ответили?

(обведите Ваш ответ).

ДА НЕТ.

И активисты наши, подчеркиваю, пошли к продавщицам, к людям, которые не смотрят программу «Суд времени», к людям, которые смотрят «Дом-2», к своим противникам, ко всему народу России. Во все возрастные, социальные, идеологические группы. Однородно.

И что же мы получили?

Я вновь подчеркиваю, что я знакомлю с социометрией, полученной общественной группой социологов во главе с Юлией Сергеевной Крижанской, которые обрабатывали данные наших активистов математическим образом, вводя соответствующие поправочные коэффициенты, вводя коррекцию на степень представленности различных групп. То есть всеми современными социологическими методами. Эти результаты абсолютно достоверны и корректны.

Вопрос первый — «Просим дать оценку программе десоветизации».

69% относится к программе отрицательно. Это значит: не дают оценку выше «-3».

21% — нейтрально. Это значит: оценка колеблется около «0».

(Это как температура на термометре: «+5» — это крайне положительная оценка, повторяю, «-5» — крайне отрицательная, в промежутке — средний уровень негатива и позитива. А «0» — нейтральная оценка).

9,9% — положительно.

Но как только задается второй вопрос — «Если бы в России решили провести общенародный референдум и спросили: „Нужно ли в России осуществлять программу, предполагающую признание Советского Союза преступным государством, осуществлявшим геноцид собственного народа и виновным в развязывании Второй мировой войны?“, то как бы Вы ответили?», —

«нет» отвечают 89,7%, «да» — 9,6%, а не отвечают почти 0% (рис. 22).

Итак, как только речь заходит о том, что в России нужно осуществлять программу десоветизации на государственном уровне, многие из тех, кто относится к программе нейтрально, и даже часть тех, кто относится к программе хорошо, говорят: «Нет-нет, спасибо. Этого не надо». То есть все эти нейтральные сразу же переходят в группу активных противников данного начинания.

А вот еще одна очень интересная таблица (рис. 23).

В числе тех, кто отрицательно относится к самой программе, 98,2% не хотят ее осуществления. (Я напоминаю: первый вопрос — «Ваше отношение к программе», второй — «Хотите ли Вы ее осуществления и что бы Вы сказали на референдуме?»). А 1,6%, как ни странно, готовы ее принять, хотя при этом она им не нравится.

Среди тех, кто относится к программе нейтрально, только 13,2% хотят, чтобы она осуществлялась, а 85,1% не хотят, чтобы она была принята как руководство к действию.

Но даже среди тех, кто поддерживает программу (вот что самое интересное!): «Хорошая программа, правильная, безобразно коммуняки себя вели, нас топтали, мучили», — 40,6% говорят: «Только, пожалуйста, без программы десоветизации! Вот этого нам не надо. Миль пардон, мадам (или месье). Не надо».

Вкратце о других результатах.

Вот таблица, отражающая отношение к программе десоветизации в зависимости от пола респондентов (рис. 24).

Женщины: 90,1% против и 9,1% поддерживают.

Мужчины: 89,2% против и 10,2% «за».

Средняя оценка программы мужчинами: -2,93, женщинами -2,79.

То есть женщин, отрицающих программу десоветизации, больше, чем мужчин, но градус их оценки мягче. Мужчин же, отрицающих программу, чуть меньше, но градус их оценки чуть выше. В принципе это все не слишком сильно отличается.

Весь отчет с комментариями Юлии Сергеевны Крижанской выложен на наш сайт[20]. Он также будет опубликован, я надеюсь, в газете «Завтра»[21]. Так что у вас есть возможность подробно ознакомиться с этими материалами.

Мы надеемся, что обсудим их еще не раз. Сейчас же я приведу только некоторые данные.

Вот отношение к программе десоветизации в зависимости от того, проживает ли респондент в городе или селе (рис. 25).

В городе против программы 90,3%, в селе — 87,4%. То есть село относится к программе мягче, чем город. А говорилось всегда наоборот: «Это архаическое сельское население, это оно не хочет десталинизации и десоветизации, а уж город-то, он прогрессивный, он хочет».

Теперь о градусе неприятия. В городе: -2,9, в селе: -2,62. Как мы видим, в городе неприятие больше.

Все это не такие большие отличия, но это существенно, потому что мы хотим знать свое общество, а не излагать новые мифы под видом социологии.

Каждый из опрашиваемых подробно отвечал, к какой он относится вере, указывал пол, возраст, место работы и образовательный ценз, и так далее, и тому подобноое.

Например, был вопрос: «Считаете ли Вы себя верующим, если да, то к какому вероисповеданию Вы себя относите?» По этому вопросу было получено следующее распределение: 34,3% сказали, что они верующие, 40% сказали, что они верующие без конфессии, 20,4% сказали, что они неверующие и 5,3% вообще не ответили (рис. 26).

Итак, есть такая специальная категория «верующие без конфессии»; люди не определяют, к какой конфессии они относятся, указывают только: «В принципе, я верующий». И таких 40%.

34,3% заявляют: «Я исповедую ислам», «Я исповедую православие».

20,4% говорят: «Мы неверующие».

Вот такое у нас распределение в обществе. Это интересно само по себе, правда же?

Теперь о том, что происходит в этой группе с оценками (рис. 27).

Градус неприятия программы у верующих и неверующих практически один и тот же. У верующих: -3,01. У неверующих: -3,06. Поэтому те, кто рассчитывает, что верующие поддадутся на агитацию конфессиональных институтов, если эти конфессиональные институты будут резко агитировать за десоветизацию, ошибаются. Тут много причин.

Начнем с того, что не надо отождествлять позицию верующих и позицию официоза, которая сама по себе очень сложна. Патриарх Кирилл в 2009-м году осудил Вильнюсскую резолюцию. Но ряд людей из его окружения этот документ поддержал.

А помимо верующих, есть батюшка — деревенский или городской. И у него тоже очень своеобразное отношение ко всему, что связано с этой десталинизацией-десоветизацией.

Кроме того, верующие, которые могут прийти в церковь или в мечеть помолиться, но свой гражданский, политический и идеологический выбор сделать так, как велит им сердце.

Поэтому — институты, конфессиональные в том числе! Думайте, что вы делаете! Как только вы начнете нечто поддерживать, вы не измените мнение тех, кто интегрирован в ваши институты. Вы создадите проблему для себя внутри собственной паствы.

А вот верующие без конфессии тоже относятся в среднем отрицательно: -2,61. Но мы видим довольно существенную разницу. Не -3,01, как у верующих, принадлежащих к той или иной конфессии, а -2,61.

Если мы обратимся к той же таблице (рис. 27), то увидим, что среди неверующих 71,4% относятся к программе десоветизации отрицательно, 20,5% нейтрально и 8,1% поддерживают программу.

Среди верующих без конфессии 66% относятся отрицательно, 22,5% нейтрально и 11,5% поддерживают программу.

А среди верующих, принадлежащих к той или иной конфессии, 71% относится к программе отрицательно, 19,9% нейтрально и 9% поддерживают программу. То есть число верующих, которые хотели бы осуществления десоветизации, не больше, чем в среднем в нашем обществе. Обратите на это внимание.

Достаточно серьезна зависимость в отношении к программе десталинизации от возраста респондента (рис. 28).

Из тех, кому больше 35-ти лет, примерно 8% относятся к программе положительно. Значит, соответственно, более 90% относятся отрицательно. Но в возрастных группах 25–29 лет и 30 лет — 34 года положительное отношение подскакивает до 10%, а в возрасте 15–19 лет и 20 лет — 24 года поддержка программы десталинизации-десоветизации подскакивает до 14–15%. Это значит, что в зависимости от возраста процент снижается или растет.

Мы вовсе не хотим бить в барабаны и ликовать, но даже возрастная группа 15–19 лет, с которой «работали» особенно сильно, все равно в целом не принимает десталинизацию (80% ее не принимают). Вы слышите? Сколько же лет еще собираетесь водить-то по пустыням?

Между прочим, с возрастом эти оценки тоже будут меняться. И тут все зависит от того, как и кто будет работать, ведь такой картины не было 20 лет назад, а теперь она такая.

А теперь — о зависимости отношения к программе десталинизации от образования респондентов (рис. 29).

Среди опрошенных, имеющих неполное среднее образование, 84,7% отрицают программу, а среди имеющих высшее образование — 92,1%.

Есть результаты опроса людей, имеющих незаконченное высшее образование (из них отрицают программу 85%), специальное среднее (89%), среднее (86,5%).

Но среди имеющих высшее образование число не приемлющих программу больше, чем в других категориях. Поэтому весь разговор о том, что «невежественные люди цепляются за Сталина, необразованные, темные идиоты, а высокообразованные люди хотят десталинизации», — это полная чушь. Все наоборот.

Если говорить о градусе неприятия программы, то наиболее активно не приемлют программу люди с высшим образованием: -3,17. Незаконченное высшее: -2,07. Среднее специальное: -2,74. Среднее: -2,42. Неполное среднее: -2,45.

Теперь об отношении к программе десоветизации-десталинизации в зависимости от национальности. Так ли это существенно? Но интересно тем не менее.

Удмурты, Средняя Азия, башкиры… здесь от 70 до 80% не принимают программу. 85,3% евреев не принимают программу десталинизации и только 14,7% ее принимают. «Россияне» (была в анкете такая категория) 85,5% не принимают, 12,7% принимают. Дальше идут буряты, мордва, немцы, татары и украинцы, чуваши, из них не принимают программу порядка 89%. Русские — 90% на 9,5%. Кавказские народы: аварцы, лезгины, осетины и прочие — 90,2% на 9,0%. Армяне — 90,8% на 9,2%. Грузины — 92,3% на 4,5%. Белорусы — 94,1% на 5,9%. Северные народы: ненцы, якуты, ханты, манси, шорцы, эвены и так далее — 95,8% на 4,2%. Казахи — 96,3% на 3,4%. Азербайджанцы — 96,7% на 3,3%. Таблицу можно посмотреть на нашем сайте.

Средний градус неприятия таков. Буряты: -1,85, немцы: -1,91, евреи: -2,0, армяне: -2,23, татары: -2,38, кавказские народы: -2,6, чуваши: -2,72, русские: -2,89, казахи: -2,99, белорусы: — 3,37, северные народы: -3,38, мордва: -3,42, украинцы: -3,53, азербайджанцы: -3,54, грузины: -3,88.

Как распределяются результаты в зависимости от того, является ли человек работником крупной компании или госпредприятия, находится ли на госслужбе, в армии, МВД или он является пенсионером, учащимся, студентом, безработным?

Среди безработных 10% поддерживают программу десталинизации, а 88,9% не поддерживают.

Среди людей, у которых собственное дело, 12,2% поддерживают, а 87,5% не поддерживают.

Среди учащихся и студентов 14,6% поддерживают, 85% не поддерживают.

Среди работающих по найму на частных лиц 15,1% поддерживают, а 84% не поддерживают.

Пенсионеры: 8,4% поддерживают, а 90,7% не поддерживают.

Работающие индивидуально: 8,7% поддерживают, 90,9% не поддерживают.

Госслужба, армия, МВД: 8,3% поддерживают, 91,1% не поддерживают. Вот теперь приказывайте этим, неподдерживающим, блокировать реакции тех, кто не доволен программой. Они сами недовольны, причем еще больше, чем в среднем все остальные слои населения.

Работники крупных кампаний бьют все рекорды: 7,7% поддерживают, а 91,9% не поддерживают. Менеджмент компаний не поддерживает.

Госпредприятия: 7,6% поддерживают, 90,7% не поддерживают.

Далее. Существует огромная выборка по областям России — от Волгоградской области, где программу не поддерживают 85,6% опрошенных, до Калужской области, где программу не поддерживают 98,8% опрошенных. Я снова повторяю, что все эти данные есть у нас на сайте и с ними можно ознакомиться подробно. Мы будем издавать буклеты, всячески делать эти данные предметом обсуждения, осведомлять по поводу этих данных как можно более широкие слои населения. В частности, и тех, кто был опрошен, и их родственников и знакомых, и как можно большее количество людей. Миллионы и миллионы людей должны все это знать.

Теперь об отношении к программе десталинизации в зависимости от того, в каком федеральном округе проживают респонденты. Тут примерно (подчеркиваю — примерно!) та же картина, которая существует с «красным» поясом и «некрасным» поясом.

На Дальнем Востоке 11,3% респондентов поддерживают десталинизацию. Дальше процент падает к Центральному федеральному округу, где 9,3% поддерживают программу десталинизации. Но даже в самых, я подчеркиваю, некоммунистических, «некрасных» округах уровень отрицания этой программы зашкаливает.

Люди, которые ее выдвинули и которые ее проталкивают, что вы делаете? Опомнитесь! Если бы мы хотели взрыва, мы бы вам сказали: «Толкайте дальше». Но у нас же совершенно другая цель — мы живем в одном обществе. Что вы делаете?

Теперь еще яснее, почему Пушков был против, Светлана Сорокина воздержалась, почему Паин и другие были против. Потому что есть просто трезвость ума и нет фанатизма, которым пропитаны данные действия.

По градусу неприятия программы — то же самое: на Дальнем Востоке средняя оценка программы десоветизации -2,48, но потом неприятие нарастает и в Центральном федеральном округе составляет уже -3,12.

Вот такие результаты программы.

Теперь о том, что это означает.

Это означает, что наша организация, которую мы создали и назвали «ГраАль» — гражданская альтернатива — состоялась. Те, кто подключился к инициативе, не ограничились тем, чтобы смотреть мои лекции, лежа на диване или перестукиваться по интернету. Серьезная группа людей (честь им и хвала за это!), как они сами о себе пишут, «пошли в народ». И, между прочим, получили большой социальный опыт, о чем с оживлением рассказывают. В результате были получены данные, которые мы сумели обработать за короткий срок.

И это означает, что мы создали интеллектуальное оружие. Наш интеллектуальный ВПК сковал это оружие. А дальше мы подключили средства массовой информации и нанесли удар. Оружие стало оружием не тогда, когда мы затеяли опрос, не тогда, когда мы его осуществили, не тогда, когда мы обработали данные, а когда в «Открытой студии» (Пятый канал, 25 апреля 2011 года) произошла дискуссия со сторонниками десталинизации[22]. На этой дискуссии мы уже могли оперировать первыми цифрами. Цифры были получены в час дня, а дискуссия состоялась в четыре часа дня. И десталинизаторы имели бледный вид. Они поняли, что дело — швах. Что все очень серьезно.

Мы этим никоим образом не ограничимся. Все материалы размещены на сайте. Мы просим всех наших сторонников, тех, кто сочувствует этому начинанию, тех, кто не нашел в себе силы и не мог по тем или иным причинам, которые мы всегда будем уважать, принять участие в опросе, — вот теперь, дорогие мои, давайте, принимайте участие в распространении информации о полученных результатах. Ведь что-то надо делать.

Вопрос не в том, сколько людей готово нашему начинанию симпатизировать. Спасибо за симпатию, спасибо за прочтение наших материалов, спасибо за любые формы участия. Но ведь все же писали и говорили, что хотят в ядро. А ядро — это те, кто создает продукты и их распространяет. Кто кует меч и наносит удар.

Это интеллектуальная война, и не надо делать вид, что это что-то другое. Вы записывались в это ополчение. Вы становились волонтерами. Вперед, каждый как может.

Итак, в «Открытой студии» в прямом эфире, в течение двух часов, мы обсуждали тему десоветизации и предъявили полученные нами результаты. И сегодня мы снова обсуждаем эти результаты. Эта информация будет воспринята обществом. Нас многие смотрят. Мы опубликуем это в газете, издадим буклеты, проведем пресс-конференции, а также используем методы адресного ознакомления с данной информацией.

Вот это и есть война. На войне, как на войне. Караганов и его компания объявили войну нашему народу. Войну с далеко идущими последствиями.

Мы и есть этот народ. Мы — граждане, принявшие этот вызов. И просто так этот номер не пройдет. Вот, знакомьтесь, каковы материалы в предвыборный год, и не надо нам говорить, что мы эти материалы соорудили, не вставая с места. Не надо.

Десталинизаторы имели бледный вид, очень грустный и подавленный, именно потому, что они прекрасно знают, что я не лгу. Я блефом не занимаюсь, я мифов не создаю, я не манипулирую сознанием — я хочу знать состояние дел в нашем обществе. И не я один, а все, кто присоединился к этому опросу. И мы узнали. Это самые объективные данные за последние много, много, много лет.

Вам не нравятся анкеты, господа либералы? Вы хотите предложить нам какой-то другой метод проведения исследования? Давайте. Только так, чтобы в нем была отражена правда. Вы же понимаете, что в тот момент, когда начнется политическая кампания, все ваши инвективы, вся эта осевая картинка из 9-ти пунктов: «Народу после последних 100 лет почти не за что себя уважать», «вся Россия — большая Катынь» и так далее — вся она будет предъявлена. Ведь общественное мнение будет формироваться в условиях политизации. Ведь вам же не удастся в предвыборный год, да и вообще, в условиях наличия интернета, впарить своему обществу программу десоветизации, объясняя ему, что это программа увековечивания памяти жертв репрессий и открытия архивов. Зачем вообще нужна для этого программа?

Ведь не об этом идет речь. Ведь вы агрессивно проталкиваете другое. Вы хотите десоветизировать свой народ. А народ этого не хочет. И как вы собираетесь это делать? С помощью репрессий? Чьих? Армии, МВД и прочих, которые на 90% десоветизацию не поддерживают? Вы хотите отказаться от имиджа демократов окончательно? А вы ведь знаете, что это сейчас имеет огромные издержки… А главное, как это все можно сделать в предвыборный год? Объясните? По законам разума это называется «шах» и «мат». Конечно, все будет не так. Конечно, многие скажут, что если нельзя, но очень хочется, то можно. Но, как минимум, мы для себя, для своих сторонников, для широких общественных групп подводим черту под разговорами о том, что телевизионные голосования ничего не значат.

Вот данные социологического исследования, очень большого и профессионально сделанного. Посмотрите на эти данные и на данные телевизионных голосований. Они фактически одинаковые. В момент, когда я вел дискуссию в «Открытой студии», все те же самые 87,5% говорили, что они не принимают десталинизацию. Все те же самые 87,5%.

Не надейтесь, что аполитичные слои общества поддержат это. Не ищите себе опору в пивных барах, подворотнях, магазинах, электричках, фитнес-клубах и других местах. Там тоже нет опоры. Ее нет — под ногами пропасть.

Возьмите голову в руки, если вы рациональные люди. А если вы фанатики, то прыгайте в ту пропасть, которая разверзлась перед вами. Прыгайте, но не волоките туда страну. Вот этого мы вам не дадим сделать. И у нас для этого хватит спокойных сил. Спокойных, мягких, нормальных, ибо мы на своей земле. И действовать мы хотим так, чтобы не рухнул наш общий дом, — без эксцессов, мягко, настойчиво и аргументированно.

Десоветизация не пройдет. Она не пройдет. Точка.

Позвольте мне в этой передаче поздравить всех с праздниками 1-го и особенно 9-го мая, потому что 9 мая — это наш великий праздник, который десоветизаторы хотят у нас отнять. И который, странным образом, сами предлагают считать основным.

Если Советский Союз и фашистская Германия — это два одинаковых зла, то почему надо так ликовать по поводу того, что одно зло сокрушило другое? Ведь со временем скажут (и это совершенно ясно), что Советский Союз был еще большим злом. В Вильнюсе так и считают. Господин Белковский так и считает. Много еще кто так и считает. Но мы празднуем 9 мая. Даже если ты сам не будешь праздновать, другие будут праздновать по всем лесам, и полям, и речкам — выпивать, жечь костры и петь песни. И это уже не изменишь. Это факт, от него никуда не уйдешь.

Общество повреждено. Мы еще не знаем твердо, насколько повреждено. Оно травмировано, но оно не умерло. И никакой инверсии не произошло. Общество таково, каково оно есть.

Сергей Георгиевич Кара-Мурза говорил (и я очень долгое время с ним солидаризировался по этому вопросу), что произошел демонтаж народа. Мне кажется, что полученные нами в ходе опроса данные — это первый, очень пунктирный ответ на вопрос: есть ли демонтаж народа? Демонтажа народа нет. Есть повреждения, есть поверхностные изменения. Но это не демонтаж того, что господин Ракитов называл ядром. Не демонтировали за эти 20 страшных лет — не демонтируете никогда! Тем более, что процессы будут развиваться так быстро, что времени на этот демонтаж, понятным образом, не будет. Очень быстро уже на первых шагах этой десоветизации обнаружатся такие вещи, что уже десоветизация будет пущена по боку, а заниматься придется элементарной политической устойчивостью. К этому все идет.

Помимо этого «АКСИО», мне в рамках этой передачи хотелось бы еще обсудить «Историческое достоинство». Цель движения — обеспечение права граждан на углубленное изучение своего исторического наследства (рис. 30).

И «Антидиффамационная лига». Действия по приравниванию коммунизма к нацизму. Советского Союза к гитлеровской Германии мы называем диффамацией. Кроме того, мы называем диффамацией все выдумки и мифы по поводу численности жертв сталинизма, ужасов сталинского и советского в целом периода, кошмаров советской идеологии, степени отпадения Советского Союза и советского человека от мировой истории и так далее, и тому подобное. Все это диффамация.

Мы предлагаем следующее,

Как воевали (я рассказывал уже об этом) с нами американцы? Они создавали по каждому эпизоду нашей истории объемный текст, книгу. Книг было очень и очень много. Все эти книги наши заглатывали и помещали в спецхран. Потом в спецхране их читала фронда КГБ или партии КПСС. Это все переходило к диссидентам, которые «учили их наизусть». механизмов развития.

И потом на нас это все вылилось… Правящая партия дала всему этому ход и сделала свои средства массовой информации (а она их контролировала монопольно) каналом для этого диссидентского яда и интеллектуальным оружием особого калибра, с помощью которого разломила собственную идеологию, нанесла чудовищную травму нашему обществу… Вот так это делали наши противники.

Мы тоже, между прочим, делали нечто сходное, но с совсем другим эффектом (критика империализма и пр.)… Я сейчас не о том говорю. Давайте подробно инвентаризируем в «Антидиффамационной лиге» все инвективы, все виды диффамации и создадим в ответ полный корпус текстов, включив в него уже существующие блестящие тексты. Мы бы ничего не смогли сделать без помощи историков: Александра Дюкова и его центра, Исаева и его центра, других людей, которым бесконечно благодарны, их очень много. Вы всех их видели в программе «Суд времени» — Юрия Емельянова, других. С помощью всех этих людей нам удалось дать отпор, удалось перевести дискуссию в рациональное качество.

Ну, так вот, давайте соберем все книги, которые есть, поймем, каких книг нам не хватает, поможем эти книги создать и создадим их сами. И создадим полный корпус текстов, полный. Отвечая в том числе не только на клевету, хотя и это очень хороший метод, но и на собственные вопросы к своей истории. Повторяю, нам нужно спокойно все обсудить для себя, сосредоточенно, как врач обсуждает данные о болезни. Мы хотим бороться, мы не хотим создавать новые мифы. Тем, кто лжет, нужны мифы. Нам нужна правда. Так давайте эту правду создадим, назовем все разделы нашей истории, по которым должны быть такие материалы (советской истории, прежде всего), проанализируем всю диффамацию, ответим спокойно.

Поскольку этим уже занимаются многие наши замечательные историки на протяжении последних 20 лет, а иногда и с более раннего времени, то я вовсе не призываю это делать с чистого листа. Нужно привлечь к работе этих историков, помочь им сделать то, что еще не сделали, привести это в некую систему. И создать из всего этого корпус текстов, которые будут соединены не с державой противника и не с диссидентским движением, играющим роль «пятой колонны», а с тем новым интеллектуальным активом, который хочет бороться с будущими инвективами, вести интеллектуальную войну, побеждать в главном, — поймите, в главном.

Плохо, когда оккупирована территория. Это страшно, ужасно, унизительно. Не дай бог, чтобы это случилось буквально и в окончательном виде. Но это еще преодолимо. По-настоящему страшно, только когда оккупировали ум и сердце. Вот этого нельзя допустить.

Освобождение начинается с освобождения ума и сердца.

Битва за умы есть главная битва XXI века, да, честно говоря, и любого другого. Моральный слом, погасший дух — вот наши враги. Сломанное надо чинить, дух должен возгореться. Идентичность, которую ломали все эти 20 лет и, как вы видите, не сумели сломать, должна быть восстановлена.

Тогда возникнут предпосылки для всех остальных действий, в противном случае их нет. Поэтому я предлагаю ввести в «Историческое достоинство» 46 передач «Суда времени», обсудить эти 46 передач более подробно, дать к ним дополнительные материалы. В ходе этих передач нам очень часто люди звонили, писали: «Вот Вы этого и этого не сказали…» Собрать необходимые свидетельства, создать настоящую историческую базу, подвести под это исторический фундамент в тех местах, где его нет. Предложить этот фундамент там, где он есть, и там, где люди не до конца понимают, что он есть. Соединить все это новое здание с активом и нести эту правду в массы.

Понадобятся для этого учебники? Прекрасно. Мы их напишем.

Понадобятся для этого фундаментальные исследования? Их надо осуществить.

Понадобятся для этого архивные изыскания? Их надо сделать.

Мы на родной земле. Нас много. И мы обязаны сделать это все и полностью предоставить это нашим согражданам.

Наши активисты сделали стенограмму 46 многосерийных передач «Суда времени»? Сделали. Наши корректоры это проверили? Проверили. Мы это разместили на сайте? Разместили[23]. Хотим собрать советские данные, сделали для этого специальный портал? Сделали.

Вот это все вместе и есть «Историческое достоинство». Конечно же, это невозможно без понимания смысла нашей истории, без теоретических разработок, без разработок общего характера. Но теоретические разработки будут осуществляться отдельно в какой-то степени, поскольку это касается нашей истории, нашего исторического достоинства. Мы называем такие разработки еще компаративистскими — сравнительными. Нам говорят: «Как много убил людей такой-то злодей». Мы спрашиваем: «А сколько убили прекрасные люди, такие, как Линкольн, или такой великий французский деятель, как Наполеон Бонапарт, или Кромвель, или другие?» Подобного рода исследование нам тоже нужно.

Нам нужно все, с помощью чего мы можем продолжить и расширить ту битву, которую мы вели в «Суде времени», сделать ее еще более серьезной. Лишить эти поединки истеричности, скомканности. Действовать спокойно и интересно. Снимать по этому поводу телевизионную и кинопродукцию. Предоставлять не только материалы, которые надо читать, но и фильмы. В том числе хронику советской эпохи.

Вся эта работа и есть работа третьего блока создаваемого нами «ГраАля». Та работа, которая называется «Историческое достоинство».

После того, как мы обсудили это, я могу перейти к актуальной политике. И ознакомить вас с очень интересным документом, который говорит сам за себя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Речь идет о развернутом высказывании не абы кого, не конспиролога, не какого-то частного лица, а Пола Крэйга Робертса, бывшего заместителя министра финансов США.

Пол Крэйг Робертс — лицо более чем компетентное, респектабельное. И от его суждений отмахнуться нельзя. Он дал интервью, о котором пойдет речь, «Пресс-ТВ» из Ирана. Но вопрос тут не в том, кому он дал интервью, а в том, что именно он в нем сказал. Мне кажется, что нам, коль скоро мы занимаемся актуальной политикой, надо больше и больше всматриваться в логику происходящих у нас на глазах событий.

Итак, вот что говорит Пол Крэйг Робертс, бывший заместитель министра финансов США, очень высокое лицо: «Мы хотим свергнуть Каддафи в Ливии и Асада в Сирии, потому что хотим выгнать Китай и Россию из Средиземноморья. Китай осуществлял масштабные энергетические инвестиции на востоке Ливии и полагается на нее наряду с Анголой и Нигерией в плане своих энергетических нужд. Это попытка США отказать Китаю в ресурсах — так же, как Вашингтон и Лондон отказали в ресурсах китайцам в 30-е годы».[24] Откровенное заявление серьезного лица, не правда ли? Интересно, наши думающие люди с либеральными представлениями вообще не будут реагировать на такие заявления? Они будут считать их фантазией? Тут же все сказано очень сухо и конкретно.

«— Какой интерес в протестах в Сирии?

— А сайт WikiLeaks демонстрирует, что за протестами стоят американцы. Мы заинтересованы в этом, потому что у русских есть военно-морская база, которая обеспечивает им присутствие в Средиземном море. Так что, вы видите, Вашингтон вмешался в Ливии и прилагает все больше усилий для вмешательства в Сирии, потому что мы хотим избавиться от русских и китайцев.

— Вы хотите сказать, что конечная цель атаки на Ливию — нефтяной фактор?

— Дело не только в нефти (отвечает бывший заместитель министра финансов США, подчеркну в третий раз, высокое компетентное лицо американское, не наш конспиролог, а такое лицо. — С. К.), дело в китайском внедрении в Африку и в том, что Китай выстраивает поставки для своих энергетических нужд. Может быть, вы в курсе, что Международный валютный фонд выпустил доклад, в котором говорится, что „эпоха Америки“ окончена и что в течение пяти лет китайская экономика обгонит американскую, и тогда США станут второй крупнейшей экономикой мира, а не первой. Так что Вашингтон пытается применить блок, применить свои превосходящие военные и стратегические возможности с целью не допустить получения Китаем ресурсов и замедлить развитие китайской экономики.

(Как сухо по-англосаксонски и конкретно сказано. Ощущаете стальной холодок этих слов? — С. К.).

— Как Вы думаете, дипломатическая изоляция Ливии была единственной причиной этой военной интервенции?

— Не думаю, что это основная причина. Основная причина — выгнать из Ливии Китай, что и происходит. До начала кампании там было 30 000 китайцев, потом 29 000 были эвакуированы. Кроме того, это расплата Каддафи за отказ присоединиться к Объединенному командованию вооруженных сил США в зоне Африки. Оно начало действовать в 2008 году и стало американским ответом на вхождение Китая в Африку; США создали военный ответ на это, и Каддафи отказался участвовать, — он сказал, что это акт империализма и попытка купить целый континент».

Это вторая причина. Расплата Каддафи за отказ присоединения к Объединенному командованию вооруженных сил США в зоне Африки.

«Третья причина — Каддафи в Ливии контролирует важную часть Средиземного побережья. То же самое с Сирией. Я думаю, эти две страны просто стоят на пути у американской гегемонии в Средиземном море, и американцы определенно не хотят, чтобы влиятельный российский флот там базировался, а также не хотят, чтобы Китай тянул из Африки энергетические ресурсы.

Беспорядки можно использовать и скрыть за арабскими протестами желание выгнать Россию и Китай, не прибегая к прямой конфронтации, так что протесты в Ливии и Сирии были срежиссированы.

Мы знаем точно, что ЦРУ разжигало конфликт на востоке Ливии уже какое-то время, — это известный факт. Публикация телеграмм на WikiLeaks доказывает, что американцы замешаны в разжигании беспорядков в Сирии. Вероятно, самый большой риск, причем риск игнорируемый, — это отношение Китая. Китайские компании теряют сотни миллионов долларов в результате этой интервенции. У них там 50 массивных инвестиций, все уходит в унитаз, и Китай четко воспринимает вмешательство как акт против них. У них нет иллюзий, они не читают New York Times или Washington Post и не верят всему этому дерьму. Они видят лишь действия Америки, направленные против Китая.

— Вы утверждаете, что Америка хочет выкинуть Китай и заменить эти инвестиции американскими кампаниями?

— Все так. Я думаю также, что русские начинают понимать, что события в Сирии направлены против них и их базы. Мы, по сути, начинаем конфликтовать с двумя крупными странами: Китаем, чья экономика, вероятно, лучше, чем американская, потому что у китайцев есть рабочие места; и с Россией, у которой есть неограниченный ядерный арсенал…

Северо-Атлантический Союз был сформирован для обороны от вероятного советского вторжения в Западную Европу. Советского Союза нет уже двадцать лет. С помощью США и Пентагона альянс весь этот превращен во вспомогательные войска, и теперь НАТО задействовано в агрессивной войне в Африке. Это война, агрессивная война, война наступательная».

И она и должна быть такой, говорит экс-заместитель министра финансов США, представитель американской высшей элиты, человек крайне компетентный.

Итак, он это говорит. А что мы по этому поводу думаем?

Ну, мы-то, например, считаем, что это только одна из целей. Настоящая цель, самая стратегическая, — это переформатирование мира и превращение его в гигантскую зону неразвития, вокруг которой будет небольшой очаг весьма специфического существования. То, что называют «золотым миллиардом». Но в любом случае наше государство, наша власть, наше общество столкнется:

1) с крайне неблагоприятными новыми тенденциями мировой политики;

2) с трендами, с процессами внутри страны, которые очень быстро — к 2017 году, как мы считаем, даже при сохранении нынешней, наиболее спокойной тенденции, — приведут к невозможности существования государства, коль скоро эти процессы будут продолжаться;

3) с разного рода внутриполитическими проблемами. Ведь никто не будет спокойно смотреть, как существующая система наслаждается всеми материальными и прочими возможностями, проистекающими из своего властвования. Этому намерены помешать очень многие как внутри страны, так и за рубежом.

К чему приведет сочетание этих трех процессов? Новых мировых процессов, которые окажут специальное давление на нашу страну, потому что наша страна не на Луне находится… И внутренних процессов: подорожание бензина, рост инфляции, обнищание огромных масс населения, хищническое поведение нашего капитала, рост прозрения в широких слоях населения и так далее, недовольство (инверсия отношения к тому, что представляет собой послесоветский период, который когда-то вызывал восхищение, а теперь вызывает отвращение)… Вот эти процессы и просто политическая борьба, борьба сил, которые будут это недовольство определенным образом оформлять и канализировать в сокрушительном направлении, сепаратистские и многие другие тенденции — все это вместе приведет к следующему.

Вся существующая надстройка под давлением этих причин рухнет тем или иным способом. Это как гнилой дом. Когда он гниет, а на него давление все больше и больше, то неважно, какая именно из давящих на него рук сокрушит дом. Может, кто-нибудь дернет ставню — и дом рухнет. Или кто-нибудь чихнет — и дом рухнет. Важно, что дом находится в этом состоянии.

Если к моменту, когда дом рухнет, не возникнет того, что я называю аттрактором, «матрацем», на который упадет это падающее тело, то не будет ни государства, ни народа — не будет ничего.

Конечно, хочется повернуть процессы раньше, и это тоже можно попытаться сделать. Но либо надо повернуть процессы до обрушения, либо подставить этот «матрац» в момент, когда обрушение произойдет. И это стратегические цели. Все остальное — цели сугубо тактические.

Нельзя заниматься политикой, не отделяя одного от другого. Вот что такое стратегическая проблематика, стратегические вызовы.

Мы должны их уточнять, мы должны их анализировать. Мы должны накапливать материал, мы должны нести этот материал в общество. Мы должны проверять самих себя, мы должны и развивать теорию, и обсуждать возможные действия. Вот что такое ситуация. А все остальное — это попытка создать ажиотаж на почти пустом месте. Не говорю, что в этом ажиотаже не надо участвовать. Надо участвовать, политика состоит и в этом тоже.

Я просто призываю понимать разницу между действительно стратегическими задачами и всем тем, что является сугубо вторичным, а в каком-то смысле и наносным. Потому что все силы, все возможности надо использовать для того, чтобы решить вот эти задачи. Если мы этого не делаем, то мы ничем не отличаемся от очередных политических болтунов.

Когда я говорю о войне и когда я говорю о том, что интеллектуальная, информационная война — это возможность предоставить людям те данные, которые мы получили, соединить эти данные со средствами массовой информации, с широким активом, готовым эти данные распространять, я хочу напомнить вам следующее…

Когда ГКЧП в 1991 году дернулся с тем, чтобы помешать развалу страны, то что сделали гэкачеписты по отношению к средствам массовой информации, прежде всего Центральному телевидению? Они запустили балет «Лебединое озеро». Можете вы себе представить, что Ленин, Троцкий или кто-нибудь еще, захватив телевидение, пустили бы балет? Они бы говорили с утра до вечера, пытаясь убеждать людей.

Так вот, люди, которые могут говорить и убеждать, и есть воины, рыцари информационной войны. Были бы эти рыцари в 1991-м году и не побоялся бы ГКЧП того, что они начали бы говорить, — война, возможно, не была бы проиграна.

А еще до ГКЧП была вильнюсская башня, вильнюсский телецентр, который героически брали штурмом. Но затем посадили туда полковника ГРУ, который зачитывал сводки по бумаге. К чести ГРУ, могу сказать, что полковника потом вывезли. Но зачем было брать башню, чтобы потом нудным голосом зачитывать по бумаге сообщения, непонятно.

Информационная, интеллектуальная война в значительной степени могут решить судьбу Отечества в ближайшие несколько лет. Попробуйте в своей голове разместить правильным образом ту картину, которую предлагает бывший заместитель министра финансов США. Попробуйте сочетать это все с другими факторами, и вы увидите, что я прав. А если я прав, то действовать можно только так, как мы действуем. Это и есть реальные действия. Остальное болтовня, демагогия и дешевый пиар.

Я использовал всю сегодняшнюю передачу, чтобы рассказать подробно об огромной акции, нами осуществленной, и о том, как эта акция соединяется с актуальной политикой. В следующей передаче я большую часть времени посвящу тому, что называется вопросами политической теории, вопросами философии и идеологии.

Выпуск № 15. 10 мая 2011 года.

В прошлой передаче нам необходимо было очень подробно обсудить результат уже проделанной работы по направлению «АКСИО», и значительная часть времени ушла на это. Это дает нам возможность обсудить сегодня, не останавливаясь на разделе «Деятельность», вопросы актуальной политики, политической философии, политической теории, то есть те вопросы, которые тоже для нас очень важны.

Все это мы все должны обсудить спокойно. Спокойно не значит холодно. Бывает особое, яростное спокойствие, то самое, про которое Блок говорил:

Пускай же все пройдет неспешно, Что в мире свято, что в нем грешно, Сквозь жар души, сквозь хлад ума.

Если нет соединения жара души и хлада ума, то холодное спокойствие — это безразличие, а безразличная, безлюбая мысль ничего не поймет в происходящем. Эмоции же превращаются в истерику и скорее истребляют тех, кто поддается им, чем помогают им что-либо понять.

Мы должны делать это, как врач обследует больного и с точной установкой: вылечить, спасти больного. Это наша клятва, такая же, как клятва Гиппократа. Но мы не должны бояться при этом правды о происходящем. Только правда даст нам шанс на решение нашей основной задачи. Мы воюем, используя интеллектуальное, информационное и прочее оружие. Воюем так же, как воюет противник, который нанес нам в 1991 году сокрушительное поражение, но не сумел добить нас до конца и теперь хочет добить. А мы хотим нанести поражение противнику и отстоять себя. Вот какова диспозиция.

С точки зрения этой диспозиции, я еще раз хочу напомнить тот фантастический, феноменальный текст, который я привел в прошлой программе, — интервью Пола Крэйга Робертса, бывшего заместителя министра финансов США.

АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Согласно этому тексту, третья мировая война уже идет вовсю. Это война между Китаем и Соединенными Штатами. Война, в которой Соединенные Штаты — это «Британская империя XXI века». Я сравниваю США с Британией 1914 года. США хотят не допустить развития Китая так же, как Британия не хотела допустить стремительного развития Германии 1914 года, поскольку Германия была конкурентом, который в силу неравномерности развития начал развиваться быстрее и должен был получить место под солнцем, потеснив Британию.

Подобным образом Соединенные Штаты и воюют сегодня. Стратегия этой войны имеет, прежде всего, энергетическое направление. Потому что если зажать Китай и не дать ему получать энергию по нужным ценам, то его рост остановится. А если рост остановится, то возможны эксцессы, возможен развал Китая и все что угодно. Китай это тоже понимает и воюет так же.

Великая энергетическая война, которая ведется между Китаем и Соединенными Штатами, имеет свое измерение в Ливии и, в целом, в Африке. Потому что Китай стремится захватить Африку, разворачивает там гигантские программы, вкладывает туда огромные деньги. Американцы, как они сами теперь заявляют, стремятся к одному — вытеснить Китай оттуда.

Это одно из направлений. В принципе американцы всегда считали, что у них хватит при любой энергетической катастрофе на 2–3 года собственных запасов энергии. Поэтому чем активнее будут любые эксцессы на Ближнем Востоке, любые типы холодных или горячих войн, любое проявление «арабской весны» (как они теперь это называют), любые политические цунами, чем более глубокий энергетический кризис создадут все эти процессы — тем лучше. Американцы, если этот кризис будет недолгим, 3–4 года выдержат. А страны, у которых нет своих крупных энергетических возможностей, как считают США, захлебнутся. Тем самым они могут восстановить свой приоритет. Пол Крэйг Робертс так и говорит, что США намерены конвертировать свое военно-политическое превосходство с тем, чтобы не дать странам, которые хотят получить над США экономическое превосходство, реализовать это экономическое превосходство и стать державами № 1. Имеется в виду Китай. Наверное, затем Индия. Это закон неравномерности развития. Он таков, и его отменить невозможно.

Итак, Пол Крэйг Робертс говорит об этом. Что это значит с точки зрения актуальной политики? Поскольку Пол Крэйг Робертс в числе стран, с которыми идет война, называет и Россию, которую тоже надо вытеснить с Средиземного моря (не знаю, настолько это море России нужно в ее нынешнем состоянии и стремится ли кто-то его заполучить, но Робертс говорит так), постольку это нас касается. Ведь вопрос не в Средиземном море и не в базе в Сирии. Я убежден, что при нынешнем неблагополучном существовании России и специфичности ее политической элиты, элита эта уйдет со Средиземного моря легко… Дело не в этом.

Дело в том, что энергетические возможности России Китай либо получит, либо не получит. Если он их не получит, его отсекут не только от африканских и ближневосточных, но и от русских возможностей, а Китай этого допустить не может. Он понимает, что он дальше проваливается. То есть он будет пробиваться к этим возможностям, а американцы его будут любыми способами от этих возможностей отсекать. В том числе используя радикальный ислам. И плевать американцам в этом смысле, будет наша территория целостной или не целостной, — им важно решить свои стратегические задачи по отношению к основному конкуренту.

Я уже говорил, что, когда этот конкурент даже приближается к уровню, с которого он может бросить вызов Соединенным Штатам, этого конкурента уже надо останавливать. Так гласит американская реал-политик. Она не меняется в зависимости от того, кто находится у руля. Буш начал все эти «арабские весны», Обама поддержал их — такова линия. Это — линия на американское господство. Это крепкие здоровые парни, не желающие уступать господство, желающие любой ценой его завоевывать, в том числе с использованием как обычных военных средств, так и неконвенциональных — как понадобится.

За спиной этих «крепких парней» стоят гораздо более умные люди, которые понимают, что «крепкие парни», конечно, доведут мир до ручки, и слава богу. А на развалинах этого мира можно будет построить новый мир, по совершенно другим законам, как я говорил уже, — по законам многоэтажного человечества, непроницаемых элитных перегородок.

Что это за особо умные люди, которые стоят за спиной «крепких парней», это отдельный разговор. Но совершенно ясно, что их планы суть несколько модифицированные планы нацистов по построению общества неразвития, общества непроницаемых сословных перегородок, нового Средневековья, новой архаики. И что сделать это можно только на обломках существующего человечества.

Итак, первая фаза — это фаза американского вмешательства с тем, чтобы не допустить перехода своей страны с первого места на второе. Тем более что, перейдя на второе, эта страна дальше перейдет на третье, четвертое и так далее, и там тоже могут возникнуть любые неприятности. И это борьба Китая за то, чтобы получить тот приз, который ему полагается. Китайцы — очень мирные люди, в отличие от японцев или вьетнамцев, но приз этот они не отдадут. Это уже видно по тому, как они на него облизнулись. И это их законное право, они дорогую цену за это заплатили.

Такова международная политика. А значит, даже если мы зароемся в песок, откажемся от всех своих интересов, все равно на нашей территории будут воевать. Не только на территории Средней Азии, чьи сырьевые ресурсы нужны Китаю (а американцы с помощью радикального ислама захотят лишить Китай этих ресурсов), но и на территории нашей Сибири.

Наши нефтяные возможности, наши газовые возможности тоже являются фишкой в этой игре. Они не могут остаться нейтральными, они пойдут либо сюда, либо туда. Если они не пойдут в Китай, Китай оказывается на голодном пайке. Значит, Китай будет бороться за то, чтобы иметь к ним доступ. А американцы будут бороться за то, чтобы этого доступа не было. Мы устраняемся… Но мир-то, мир-то в XXI веке не собирается становиться идиллическим, глобалистическим, миром всеобщего благоденствия, миром всеобщего потребления… Он движется в очень жесткую сторону. Ну неужели кто-то считает, что если он движется в эту очень жесткую сторону, то это жесткое давление не скажется на России? А как оно может не сказаться? Оно обязательно скажется.

Россия изнутри сгниет. Ее собственные процессы, тренды (падение образования, науки и техники, обороны) сделают невозможным для нее устойчивое существование к 2017 году. Но именно в этот момент и разыграются все основные конфликты между Китаем и США. Они уже начались и будут наращиваться все время. Значит, эти два процесса пересекутся.

Но ведь внутреннее недовольство в России тоже существует. Оно имеет свою собственную динамику. Значит, это недовольство пересечется с названными двумя процессами, и вот здесь-то и возникнет точка особого характера.

Чем является по отношению к этой точке все, что происходит сейчас? Все эти сегодняшние разговоры о том, как будут проходить выборы, кто именно на этих выборах победит, а кто не победит?..

Во-первых, доживем до августа. Выборная картина абсолютно неясна. Главные фигуры на этой шахматной доске не расставлены, и могут быть расставлены очень по-разному. Основные действующие лица еще не высказались. Пытаться здесь самоопределяться сегодня — значит, уже заранее проиграть.

Во-вторых, это все рябь. Это тактическая доска. Стратегическая доска — та, которую я очертил только что. И это, кстати, понимают очень многие.

Вот, например, есть такой достаточно интересный персонаж — господин Навальный, который борется с коррупцией. Я уже говорил, что борьба с коррупцией в условиях криминального государства — это очень специфическая борьба. Допустим, у вас много прыщей, но на самом деле у вас системное заболевание крови. А боретесь вы с прыщами. Вы говорите: «С прыщами надо бороться! Да, у меня такие прыщи, мне так больно!» — Вам отвечают: «Подождите, ну, при чем тут прыщи? В чем источник заболевания? Он очень глубок, фундаментален. У вас серьезная болезнь. Прыщи прыщами, мой дорогой, но делать-то надо совсем другое»…

Так вот, господин Навальный борется с коррупцией и считает, что победить коррупцию можно только при серьезных политических изменениях. Что нужны властные рычаги… В «The New Times» он дает такое интервью: «Это очевидно всем разумным людям, и я не собираюсь никому морочить голову. Но сегодня любые заявления, в том числе о том, что я иду на президентские выборы или буду участвовать в президентских выборах, не имеют, я считаю, никакого отношения к реальной политической борьбе».[25].

Итак, что говорит господин Навальный, чей генезис мне, например, очень понятен? Это вполне серьезно сделанный международный проект, далеко не чуждый тому, что я называю египетско-тунисским сценарием. Что он говорит? Что участие в выборах не имеет никакого отношения к реальной политической борьбе.

Это не я говорю. Я-то как раз считаю, что имеет отношение к реальной политической борьбе. Но я обращаю внимание на это, казалось бы, парадоксальное заявление господина Навального.

«То есть цикл 2012 года вы пропускаете?» — спрашивает его интервьюер. «Я, — отвечает Навальный, — считаю, что никаких циклов нет. Никаких сроков нет, дедлайнов нет, они могут избрать кого угодно в марте 2012 года, в апреле все уже закончится».

Слышать умеете? Чувствуете, что это не размышление, а проект? Дальше он говорит главную фразу: «Я думаю, власть в России сменится не в результате выборов».

Слышите, что говорят? Слышите, как переводят все с тактической доски, на которой мечутся наши патриоты, на стратегическую?

Итак, его спрашивают: «Тунисский или ливийский вариант?».

Он отвечает: «Мы называем это тунисским сценарием, потому что нет другого названия. Понятно, что в России сценарий будет какой-то другой, и никто не понимает, какой. Будет некое противостояние коррумпированной верхушки и широких народных масс».

Такая, значит, у нас картина. Есть верхушка и широкие народные массы. Они будут противостоять друг другу.

Вопрос: «Другими словами, вы ждете, когда пойдет волна снизу?».

«Я не жду, — отвечает Навальный, — я ее организую. Моя идея заключается в том, что мы не знаем, когда случится этот момент, но мы можем всеми силами его приближать».

Вопрос: «История нашей части света знает и более мягкие варианты — например, „бархатные революции“ в Восточной Европе в конце 1980-х. Это был, прежде всего, переговорный процесс, в результате которого правящие партии ушли, передав власть в руки оппозиции».

Навальный-то говорит о более жестком процессе. Он говорит: «Так или иначе, режим сменился в результате давления широких слоев общества на власть. Это давление может быть разной интенсивности: от переговоров до стояния на улице и толп людей, которые вышвыривают чиновников из их кабинетов и вешают. И чем быстрее сама власть, наиболее прозорливые ее представители, пойдут на переговоры, тем менее вероятным становится сценарий, при котором их просто будут вытаскивать за шиворот. Я не думаю, что можно с помощью хитрой политтехнологии или твиттера сделать так, чтобы люди вышли на улицу, прогнали воров и жуликов, а на их место пришли нормальные люди. Наступит момент, время придет, и появится другой человек. Это может случиться через два месяца, а может — через три года или через семь лет. Главное, быть убежденным в том, что такой момент придет».

Ну, и готовить его, как говорит господин Навальный.

Тут самая главная политически наивная фраза — она ведь не случайно наивная: «прогнать воров и жуликов» и на их место «придут нормальные люди». Так не бывает. Так политику не делают. Откуда возьмутся нормальные люди? Почему эти люди будут нормальные? Ельцин хотел прогнать воров и жуликов из КПСС. На смену им пришли гиперворы и гипержулики.

Прогонят гиперворов и гипержуликов — на смену придут гипергипер-, мега-… Откуда возьмутся нормальные? Каков расклад сил?

Поскольку с точки зрения политической теории все эти рассуждения безграмотны (они не основаны на представлении о силах, или господин Навальный темнит и не объясняет, каковы будут эти силы), то тут можно только развести руками. Но с точки зрения политической тактики все ясно. Навальный и все остальные говорят: «Да при чем тут выборы? Ну, договорятся или не договорятся… Ну, отрегулируют так или иначе… Все главное начнется сразу же ПОСЛЕ. Все главное начнется уже в 2012-м, в 2013 году…» И будет непрерывно развиваться до 2017 года.

К вопросу о силах… Сможем ли мы создать не только политические, но и социальные крупные силы, которые по возможности мягко (ибо существуем мы в очень хрупком строении под названием Страна) повернут процессы, остановят процессы, несовместимые с жизнью?

Тут ведь не только о коррупции идет речь. Коррупция есть во всех странах мира. Тут речь идет о другом. Задача Навальным сразу ставится неправильно. Неграмотно. Специально неграмотно. Популистски, на уровне пиара. Почему? Потому что дело не в том, что есть коррупция. Это «прыщи на коже». Что есть на самом деле? На самом деле есть невозможность вывести страну из стадии первоначального накопления капитала. Эта невозможность обусловлена природой созданного криминального класса. Его специально создали как криминальный, убив все, что могло быть основой капиталистически здорового класса, имеющего легальную базу накопления. Уничтожив накопления населения и так далее, его создали как класс-фаг, как класс-пожиратель, криминальный класс.

Повторял много раз, что людей порядочных может быть много, а класс действует как криминальное целое. Этот криминальный класс не хочет выходить из стадии первоначального накопления капитала. Он попросту грабит и вывозит, грабит и вывозит. И по отношению к этому процессу коррупция… — я вас умоляю! Коррупция есть в США, Германии, где угодно. Постоянно идут антикоррупционные процессы. Коррупция — это мелочь по сравнению с тем, что происходит. Происходит эскалация первоначального накопления капитала и невозможность выйти из этой стадии. А результатом эскалации первоначального накопления капитала является создание «пиратского королевства», т. е. стопроцентно преступного государства.

Вот реальный диагноз. Как можно этому диагнозу противостоять?

Во-первых, формировать крупные, антагонистические этому классу макросоциальные общности и вести позиционную войну с тем, что делает этот класс. В ходе такой позиционной войны нужно без разрушения государства повернуть процессы, которые сейчас идут (в силу длящейся стадии первоначального накопления капитала) в направлении, несовместимом с жизнью страны. Таким образом, чтобы эти процессы стали хотя бы просто совместимы с жизнью страны. Это нельзя сделать без обращения к капиталистическому классу.

В этом смысле задача подобной политической войны, программа-минимум этой войны, состоит в том, чтобы расколоть класс, выделить в нем большую группу, целенаправленно стремящуюся к выводу страны из стадии первоначального накопления капитала. А не сотрясающую воздух по поводу модернизации, экономики знаний и прочих благих замечательных вещей, не имеющих никакого отношения к тому, что реально происходит в стране. Страна больна вот этим. Нельзя выводить капиталистический класс из стадии первоначального накопления, если часть данного класса этого не хочет. Она должна захотеть, поднять флаг, выдвинуть программу, консолидироваться, показать, что она что-то может, и выгнать из игры компрадорскую часть, которая этого не хочет. После чего начать выходить из стадии первоначального накопления капитала.

Это первый сценарий — сценарий-минимум. Это сценарий, при котором капиталистический класс, созданный волей наших сограждан, проголосовавших за Ельцина et сеtега (о чем я уже много раз говорил), потеряет свое онкологическое качество и приобретет качество, совместимое с жизнью. Это не решит никаких стратегических проблем России, но это позволит России не упасть в бездну. Но, повторяю в который раз, это нельзя сделать без участия части капиталистического класса. Это нельзя сделать извне. Это можно сделать только изнутри. Если изнутри этого сделано не будет, значит, надо поставить капиталистическому классу как целому диагноз: он нереформируем, неисправляем, нетрансформируем. И неважно, какое в нем количество порядочных людей — большее или меньшее. Если эти порядочные люди обеспокоены жизнью страны, они должны понять, что тогда они выходят из некоего сообщества, страну пожирающего. И участвуют в наших проектах по построению новой, крупной макросоциальной общности, антагонистической этому вышеописанному раковому заболеванию.

Либо трансформируйте качество нынешнего господствующего класса, и мы вас поддержим. Либо мы ставим этому классу диагноз «неисправляем» и формируем другие классы, которые совместимы с жизнью страны и готовы взять на себя ответственность за страну.

И это программа-максимум. Но это надо суметь сделать. Это гигантская работа. Это не болтовня. Не истерики. Не постоянные вопросы: «Ах, скажите, что нам делать? Куда нам засунуть бюллетень в декабре и в марте?».

Вам Навальный объясняет куда, в какое именно место, если умеете слушать. Прислушайтесь к авторитетному мнению. Не моему, а его. Ему это предстоит делать. А дальше возникает вопрос: как вы намерены действовать в момент, когда он сделает то, что он делает, вместе с Белковским, Немцовым и так далее? Вот когда он это сделает, что будете делать вы? Сидеть и смотреть, как страна заваливается? Ведь это же на завал, на распад государства!

Это борьба с головной болью методом отсечения головы. У вас коррумпированное государство — поэтому его просто не будет. Коррупции станет больше. То есть мафиозная болезнь расползется по всем отдельным очагам и приобретет уже окончательно неисправимый характер. Но общества не будет. Страны не будет. Проблему решат. А энергию вашего естественного, благородного протеста соберут в очередной раз для того, чтобы вы сами себе сделали харакири. И к этому сейчас все идет. Это и есть технология идеологической информационно-психологической войны — супервойны на многих полях, с помощью которых Россию так разгромили в 1991 году. Она своими руками разгромила себя. Ей помогли это сделать своими руками, понимаете? В этом суть soft power (мягкой власти). В этом суть подобного рода гибких постмодернистских войн — войн нового типа. Вот так это делается.

Для того чтобы этому противостоять, есть несколько возможностей.

Первый сценарий — побудить господствующий класс к самотрансформации. К серьезной самотрансформации, без дураков. Не к отдельным высказываниям отдельных представителей, а к формированию общностей, соответствующих деклараций, подтверждению этих деклараций делом. Хватит валять дурака по поводу каких-то отдельных интеллектуальных псевдоцентров типа Сколково, работать надо по-крупному. И, прежде всего — простите меня, господа капиталисты, — надо выкинуть из игры значительную часть ваших же коллег по классу, действия которых абсолютно несовместимы с жизнью страны. Делайте это быстрей. И это первая возможность.

Второй сценарий — если этого не происходит, мы ставим соответствующий диагноз и в любом случае (нам это надо делать в любом случае!) формируем альтернативные онкологическому образованию макросоциальные группы. Да, трудно. Да, почти невозможно. Но нужно! Любите страну? Понимаете, что ее надо спасать? Чувствуете меру опасности, пропускаете ее через ум и душу, через ум и сердце? Тогда вот так! Иначе нельзя. Это надо формировать и тут же вводить в действие. Воевать — на всех площадках, на каждом сантиметре этого огромного идеологического, информационного, психологического и иного поля.

Подчеркиваю в который раз: нынешнее направление процесса с жизнью страны не сочетаемо. Если процесс идет в нынешнем направлении — жизнь страны прекращается до 2017 года в силу всех причин, которые я описал выше. Так вот, если удается победить в этой борьбе, то мы можем осуществить поворот. Это уже будет мягкий поворот, но поворот не тот, который рассмотрен в первом сценарии. Это будет не капиталистический поворот. Этот поворот осуществит крупная макросоциальная группа, альтернативная нынешнему капиталистическому классу, продемонстрировавшему свою полную несостоятельность, полное фиаско.

Наконец, третий сценарий. Не удалось сформировать эту здоровенную макросоциальную группу. Не удалось сделать так, чтобы эта макросоциальная группа, вступив в позиционную войну с криминальным классом, вытеснила его и мягко осуществила поворот. Ну, не удалось этого сделать… Группа оказалась слаба… Класс криминальный оказался слишком силен… Группа недостаточно эффективно действовала… Не важно… И тогда все рухнуло. В момент этого обрушения возникает третий сценарий, о котором я все время говорю, — аттракторы. Макросоциальной группы, способной повернуть процесс, создать не удалось. Но какая-то группа есть? И на эту группу, как на матрас с пружинами, падает камень государственности. Все рушится, но аттрактор должен выдержать нагрузку.

Четвертый сценарий, в котором историческая жизнь кончается, я рассматривать не хочу. Мне кажется, что Россия достаточно живая страна и что историческая жизнь ее не кончится. Хотя все возможно… Если этот аттрактор, который я рассматриваю в третьем сценарии, окажется непрочным, если камень государственности упадет на него и он не выдержит, — тогда конец.

Хочу это все описать наглядно. Потому что иногда кажется, что говоришь на языке политической теории, говоришь на языке актуальной политики, а это не до конца проникает в душу.

Первый сценарий, о котором я говорю, возникнет, если какой-нибудь дядя, принадлежащий к общему классу капиталистов, в котором намешано все что угодно (он ведет себя как криминальное целое, но намешано там самое разное)… Если этот дядя — яркий, крупный, энергичный, мощный, страстный, объединяющий и притягивающий к себе, как магнит, представителей все того же класса — скажет: «Все! Хана! Хватит!» и поставит четкие, ясные задачи: «Речь идет не о модернизации на сегодняшний момент, не об „экономике знаний“ — мы находимся в стадии первоначального накопления капитала! Мы застряли в ней, нас засасывает в криминальную воронку. Это чудовищная ситуация. Из нее надо выйти! Те, кто хочет выйти, — по одну сторону, под одну программу и лозунги! Остальные — по другую сторону! Мы зовем общество поддержать нас, и мы вытесняем криминальную нечисть, вытесняем ее полностью!».

Это первый сценарий. В такой ситуации общество поддерживает этот импульс. Он не решит ничего стратегически, потому что проект «Модерн» — об этом я буду говорить в следующей части программы — все равно завершается. Потому что этот проект «Модерн» плохо совместим с русской душой и так далее. Но можно будет решить массу оперативных задач. Можно будет существенно отодвинуть момент гибели страны. И это самый реальный сценарий, потому что он требует того, что, казалось бы, возможно. Вроде и дяди такие должны быть, и кто-то к ним притянуться может. И очень ясно, что нужно сделать для этого. Но для этого отведен очень короткий исторический срок. Максимум — год. Макси-мум! Если этого не происходит (я говорю не о выборном пиаре, я говорю о крупной политической, стратегической акции!)… если этого не происходит — вопрос закрыт.

Тогда на арену должны выйти другие силы — с некапиталистической направленностью. Когнитариат, особо эксплуатируемые группы нашей интеллигенции, объединяющие и подключающие к себе все остальные народные массы, — тогда они должны выйти на арену исторического процесса. Но они могут выйти на нее, только если они соберутся в крупные макросоциальные общности. А они сейчас, в этом диффузном состоянии, с постели встать не могут. Как говорилось в анекдоте про дистрофика: «Когда ветра не будет, по бабам пойдем». В этом состоянии дистрофии они ничего не могут сделать. Значит, их надо вывести из этого состояния. Предпосылки для этого есть. В этом и суть проводимой работы.

Выйдя из состояния комы, собравшись, восстановившись, починив эти самые сломанные хребты, выйдя из этого состояния морального хаоса, когнитивного диссонанса, аномии, как это называл Дюркгейм, из этого регрессивного, подавленного состояния, и начав социально действовать, сформировав общности, этот класс может действовать в режиме позиционной войны, как говорил Грамши. То есть войны за территорию гражданского общества. Он может в ней победить. И тогда поворот состоится мягко. Это не будет уже поворот под руководством капиталистической лидирующей группы Это будет поворот когнитариата. Он будет мягкий. Государство сохранится, основные константы жизни сохранятся, все мы не сорвемся в бездну. На это есть шансы. И на это отведены еще 3–4 года. Это страшно малое время! Очень долго спали! Не работали, не двигались ни в каком направлении. Все ждали спасения от господствующего класса или вообще неизвестно чего. Участвовали в предвыборных шоу и в прочих ничего не значащих политических радостях. Или пребывали в состоянии полного ступора, порожденного тем, что произошло 20 лет назад. Ступора, длившегося чудовищно долго.

Это вторая возможность.

И третья возможность состоит в том, что макросоциальные общности формироваться-то начали, но формирование не завершилось. Сформировались не огромные макросоциальные общности, способные вести позиционную войну и поворачивать процесс без обрушения. Сформировались относительно небольшие группы-аттракторы, наподобие большевистской партии. Тогда криминальный класс все равно без всякой помощи кого бы то ни было заваливает государство, и общество, и страну. Страна падает, обрушивается, но возникает ситуация аттрактора. Можно подставить руки. Говорил много раз: власть никогда не валяется в грязи. Власть может падать в грязь. Но валяться там она не может. Это третий сценарий.

Вот эти три сценария существуют в рамках нашей политической реальности. Все остальное — забавы и разговор на языке благоглупостей: «Хорошие люди должны отобрать власть у плохих…» Кто такие «хорошие»? Кто такие «плохие»? Ельцин был «хороший», коммунисты были «плохие». Потом оказалось, что Ельцин еще хуже коммунистов. По этой пустыне будут водить, пока все не сдохнут.

В этом — основная политическая задача. А теперь я перехожу к задачам другого ранга. К задачам, связанным с политической теорией. Не с актуальной политикой, а с политической теорией.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Если вы помните, в передаче «Открытая студия», где мы впервые обсуждали результаты опроса на тему, кто поддерживает «десталинизацию», а кто не поддерживает, выступал господин Пивоваров. И, выступая, он, в частности, сказал, что «советские люди были лишены доступа к сокровищам мировой культуры, были оторваны от них». Пивоваров считает, что этого «факта» достаточно для начала широко объявленной десоветизации. Вам нравится эта фраза? «Советские люди были лишены доступа к сокровищам мировой культуры. Были оторваны от них». Нравится?

А вот крупному нашему музыканту Михаил Никешичеву, который 27 апреля 2011 года написал и прислал в «Экспериментальный творческий центр» очень интересный текст, эти слова Пивоварова кажутся воплощением ужаса, безграмотности и хамства. При этом музыкант говорит-то не о том, что, мол, Пивоваров нас оскорбляет. Он говорит, что даже с математической точки зрения очевидно: «…как можно быть лишенным сокровищ мировой культуры, когда находишься в эпицентре этой самой мировой культуры?».

Он спрашивает: а что, советская культура была вне мировой? Советский человек был лишен шедевров мировой культуры — таких как «Броненосец Потемкин», фильм «Чапаев», «Тихий Дон», творений Прокофьева? Он этих-то шедевров мировой культуры не был лишен, потому что они находились в его собственном поле. Он был в эпицентре мировой культуры в тот период, в отличие от нынешнего времени… Это первое.

Второе. А что, советский человек находился в отрыве от Баха, Гайдна, Моцарта, Бетховена, Генделя? Он находился в отрыве от высокой классической литературы? К этим шедеврам не приобщались интенсивнейшим образом миллионы наших сограждан, выходя из неграмотности, штурмуя высоты науки и культуры?

Не был забит зрителями МХАТ? Станиславский тоже не был в эпицентре мировой культуры? Мы не приобщались к нему? Что значит весь этот бред?

Михаил Никешичев не ограничивается такой линейной критикой, которую я сейчас привел. Он идет глубже и говорит:

«Почему вдруг на фресках гульбища Благовещенского собора Московского Кремля в ряду праведных русских князей мы встречаем изображения Платона и Вергилия?

Почему на рабочем столе Й. Гайдна несколько лет лежит поэма А. Радищева „Творение“? Почему музыкальный материал последней из бетховенских симфоний, Девятой (призыв шиллеровой оды „К Радости“ — Обнимитесь, миллионы! — завершает финал симфонии), вбирает в себя и мотивы русской плясовой песни „Камаринская“?

Отчего на многие десятилетия забытый в Европе И. С. Бах не перестает звучать и прорастает — через своих учеников и их учеников — в России? Здесь была сохранена и аутентичная манера исполнения его произведений.

Зачем ученик друга Моцарта, композитора Альбрехтсбергера, Теппер де Фергюсон, приезжает в Россию и становится лицейским учителем музыки у А. Пушкина? Отчего сам Моцарт в последний год жизни рукой чертит на географической карте „линию жизни“: через Варшаву в Санкт-Петербург?

Почему эмигрировавший Сергей Рахманинов почти полностью перестает писать музыку? А талант возвратившегося из Парижа Сергея Прокофьева, который начал было „высыхать“, расцветает небывалыми в истории музыки ХХ века творческими плодами?».

Итак, весь смысл в том, что «десталинизаторами» говорятся чудовищные вещи: «Советские люди были лишены доступа к сокровищам мировой культуры и были оторваны от них» — и потому превратились в монстров. А американский паренек, который никогда не читал ни Фолкнера, ни Хемингуэя, был «приобщен» и стал нормальным. Вы понимаете, что это и ложь, и оскорбление? И — диагноз, ибо это показывает, куда все заточено.

А вот и другой текст того же Пивоварова. Его интервью более чем респектабельному академическому журналу «Полис»[26]. «Запад, — пишет Пивоваров, — может стать новой Ордой… в смысле „самого главного“ начальства… Начальство там, где есть материальные ресурсы, власть. Мы имели в виду только это: что там, в этих учреждениях (Запада), — располагается сейчас генеральный штаб (Орды). Там предоставляют ярлык на княжение, там выдают материальное вознаграждение. Запад — это Орда именно в этом смысле. Там — центр мировой Власти… В известном смысле идея товарища Канта… (почему „товарища“, неизвестно. — С.К.) …о мировом правительстве сегодня на самом деле реализуется. И если кто-то является противником упомянутой структуры, то я лично ничего против нее не имею. Потому что плевать мне на всякие русские-нерусские системы».

«Мне важно, — говорит Пивоваров, — чтобы люди жили по-человечески, и если мировое правительство будет этому способствовать — то пожалуйста».

А если не будет? И что значит — «по-человечески»? И чему именно оно будет способствовать? Оно в Ливии очень ясно чему способствует. И в Сербии очень ясно, чему оно способствовало. И из того, что я читал по поводу планов по войне между Китаем и Соединенными Штатами на энергетическом и ином поприще, тоже ясно, чему это все будет способствовать.

И почему это и с какой стати оно будет способствовать в Афганистане нормальной человеческой жизни? Кто сказал, что оно будет способствовать нормальной человеческой жизни в России? Почему вообще оно должно способствовать нормальной человеческой жизни? И, наконец, что такое нормальная человеческая жизнь?

«Что значит человек, когда его заветные желанья — еда и сон? Животное — и все».

Это кто сказал — русский почвенник в лаптях? Это Гамлет сказал.

«Сведи к необходимостям всю жизнь, и человек сравняется с животным». Это кто сказал? Это а-ля рус? Это «Король Лир»!

«…чтобы люди жили по-человечески, и если мировое правительство будет этому способствовать, то, пожалуйста. К тому же в рассуждениях Канта о мировом правительстве, как мы помним, имеется одна очень важная мысль…(Очень надо за Канта уцепиться. — С.К.) Кант говорил о том, что Россия не сможет управлять Сибирью».

«Это мне очень близко, — говорит Пивоваров, — я убежден, что Россия в ближайшие полстолетия уйдет из Сибири: депопуляционные процессы будут столь сильны, что Россия географически сузится до Урала…».

Дальше Пивоваров пишет: «…Нужно, чтобы Россия потеряла …Сибирь и Дальний Восток. Пока у нас будут минеральные ресурсы, пока будет, что проедать, пока… зарплаты выдаются так: цены на нефть поднялись — выдали, не изменится ничего…

…Вопрос в том, кто будет контролировать Сибирь и Дальний Восток?… Пусть придут канадцы, норвежцы…».

А если придут китайцы? Мало ли кто еще? Почему это — канадцы, норвежцы? Ясно, что имеет место некое явление идиосинкразии. При этом идиосинкразии ко всему русскому… вот как к тараканам. Так хочется, чтобы это кончилось, что невозможно держать в узде эту эмоцию. Даже когда ты умен и что-то понимаешь, не хочется, чтобы это было. Нужно, чтобы это закончилось, потому что это отвратительно, омерзительно… Вот в чем смысл. Поэтому надо сказать, вопреки всякой реальности, что «советские люди были лишены доступа к сокровищам мировой культуры, были оторваны от них».

Поэтому надо сначала русским ударить по советскому, а потом модернизацией — по русскому. Или точнее, как я уже говорил, сначала нужно ударить советским по имперскому, потом имперским — по русскому, а потом и по русскому до конца. Начинают с советского. Но потом выясняется, что нельзя его истребить без истребления имперского. А далее выясняется, что все это нельзя истребить без истребления ядра русской культуры. И все это вместе проникнуто вот ЭТОЙ идиосинкразией. Это вот ЭТА война — война на окончательное уничтожение всего и вся.

Вот что такое политическая теория.

Вот какие ставки существуют в этой игре.

Вот как в ней разложены карты.

Вот насколько безумен будет тот, кто поверит, что кого-то интересует «десталинизация» или хотя бы «десоветизация»! Ибо избавление от имперского наследства превратится в полное, окончательное уничтожение всего: и смыслов, и территории, и населения. И превращение этого всего в поглощаемый другими странами и центрами сил субстрат — беспомощный, съедаемый субстрат. А когда его начнут съедать, будут ликовать: «Какое счастье — этот омерзительный субстрат исчезает!».

Внутри всей этой игры есть одна ключевая точка, к которой я перехожу, сведя в данной передаче счеты с политической теорией и переходя к политической философии.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Я говорил и буду говорить постоянно, что одна лишь точка определяет все: либо модернизация тождественна развитию и тогда русская смерть неизбежна, либо модернизация не тождественна развитию и тогда все происходит совсем по-другому.

Я уже предлагал вашему рассмотрению картинки, которые связаны с тем, что такое развитие по Модерну.

Первый принцип Модерна. Не будем здесь ссылаться на Руссо и его последователей — Сен-Жюста или Робеспьера, которые говорили, что человек хорош и его надо исправлять. Эти последователи рухнули и уступили место совсем другим силам, которые утверждали, что человек плох и надо его приковывать цепью закона. Зверя — приковывать цепью закона.

Вот этот принцип — не лишенный романтизма, поэзии, а главное, даже и здравого смысла, очень близкий американским просветителям и их пуританской сути и далеко не чуждый Западу вообще, — этот принцип сумел организовать великие дела на протяжении нескольких веков (рис. 31).

Техническая среда, в которой человек обитает (искусственная среда, в которой обитает антропос), начала развиваться по экспоненте. Мы получили все, что сейчас имеем. Но человек не стал развиваться. Он остановился, потому что принцип Модерна есть принцип отказа от возвышения человека каким-либо проектным способом. Нельзя заниматься возвышением человека! Нельзя бросать силы на возвышение человека! Человек — константа! Возвышать надо искусственную среду. Возвышать надо регулирование общества. А человек будет таким, какой он есть.

Оптимизируйте регулирование обществом. Оптимизируйте способы производства. И — среда изменится понемногу, а человек в ней останется константой. И все, что нужно будет делать на новом этапе, это вводить человека в соответствие с новой средой. Да, конечно, человек, получивший компьютеры и все прочее, понемножку разовьется. Он получит другие базы данных, он получит сокрушительные возможности. Что-то в нем понемножку куда-нибудь изменится. Но, вообще-то говоря, наплевать на человека, — говорит Модерн. Человек — это константа. Главное — это рост производительных сил и рост форм организации общества: институтов, рынка, политической демократии и всего остального.

Это первый принцип. Этот принцип подошел, как я уже показывал, к барьеру Питерса, то есть к барьеру, когда разрыв между качествами человека и полученными человеком возможностями просто ликвидирует цивилизацию (рис. 32).

И это понимают очень многие. Пусть они не лукавят, что они этого не понимают. Эти обсуждения на Западе идут. Русских не слышат, потому что не хотят слышать. А на Западе такие обсуждения идут очень сильно.

Итак, надо либо сворачивать технический прогресс и бросать все в Контрмодерн, либо наращивать человека и возвращаться к русскому «ноу-хау», связанному со Сверхмодерном, либо двигаться прямо к катастрофе. Другого пути нет. Поскольку в Контрмодерн уж очень не хочется и еще неизвестно, можно ли туда попасть без катастрофы, то русское «ноу-хау» (развитие, в котором человека будут развивать вместе с производительными силами; эта мечта коммунистов, очень русская, о новом человеке и новом гуманизме) является первым признаком Сверхмодерна, отличающим его от Модерна.

Уже первый принцип, фундаментальный гиперпринцип Модерна, исчерпан. Надо останавливать развитие. Или переходить на русскую по сути своей модель: модель ускоренного развития и человека, и технической среды. Модель согласования темпов развития человека с темпами развития технической среды, т. е. модель резко большего внимания ко всему, что связано с развитием человека.

Второй принцип Модерна, который тоже находится в стадии исчерпания, — это принцип безутешительности.

Да, Модерн проводит секуляризацию, он выводит трансцендентное, т. е. Бога, за скобки. Он говорит, что все имманентное безблагодатно, что в нем нет ничего такого, чтобы было местом обитания Бога. Бог обитает в потусторонних мирах. Он не спускается на землю. Его благодать не пронизывает собой земную жизнь. Это очень протестантская формула. Религия превращается в личное дело каждого, а вот в этой здешней безблагодатной жизни мы имеем право делать все — только по законам рациональности. Здесь нет блага, здесь есть рацио. Здесь можно что угодно мять как угодно, потому что все оно безблагодатное, потому что это безблагодатное место.

Русские этого никогда не принимали и не хотели. К чему привело это «безблагодатное насилование» той среды, в которой мы живем? Оно привело к экологической катастрофе. Значит, второй принцип Модерна тоже отменяется. Нельзя ощущать окружающую тебя среду как безблагодатную и разбираться с ней, как повар с картошкой. Но тогда русское ощущение того, что трансцендентное есть в имманентном (это такая природная модель «березовой рощи, пронизанной светом»… все то, о чем говорили и писали русские поэты), становится в глобальную повестку дня. Потому что только в этой модели можно преодолевать экологическую катастрофу. Только преклоняясь перед средой и вместе с тем не превращая все это в Мать-Природу. То есть не возвращаясь в матриархат, а веря в то, что человек является главным фактором внутри этой благодатности здешней жизни.

Третий принцип — это социальная атомизация. Когда говорят, что политическая демократия — это такая замечательная вещь… Конечно, она замечательная вещь. Но политическая демократия работает только тогда, когда вы создали газ из атомов. Как и рынок. Без предельной индивидуализации, без ломки всех традиционалистских схем, без вывода человека из традиционной матрицы, из любых форм коллективизма нельзя переходить ни к формальной политической демократии, ни к формальному рынку. Потому что и та, и другая модели построены на принципе газа. На законах термодинамики. Есть атомы, которые статистическим образом регулируют свою жизнь.

Вы создайте атомы, а потом начнется рынок и все остальное. А если у вас внутри корпоративно-коллективистские среды и вы эти среды, вводя «рынок», полностью лишили какого-либо управляющего контроля, то будет мафия, а в смысле политическом — будет политическая мафия. Или война племен. Вы же не хотите политическую демократию в феодальном обществе осуществлять, при крепостном праве, правда? А в Ливии можно? Или где-то еще?

Итак, речь шла о социальной атомизации, индивидуализации, разрушении любых форм коллективизма. Русские никогда этого не хотели. Они всегда считали это бесперспективным. Они всегда противопоставляли этому индустриальный и постиндустриальный коллективизм. Советское предприятие — как целостную систему жизни и деятельности. И — академгородки. Сейчас на повестке дня встали формы нового коллективизма. Не работает эта атомизированная среда. Не работает она вообще! Гибнет этот газ, загибается. Этот индивидуализм превращается в суицид.

Четвертый принцип — ломка сословных перегородок, осуществленная в Модерне. Это прекрасный принцип. Сословные перегородки надо сломать. Но они же были не доломаны. Остались буржуазные, которые теперь превратились в новофеодальные. Так что же надо делать? И к чему же все время стремились русские? И что было реализовано при коммунизме? Меритократический принцип. Принцип качеств. Не элита наследования, а элита качеств должна стать основной. Не уравниловка, в которую все время тычут нас. А справедливое неравенство. Принцип справедливости этого неравенства. Ты можешь больше? Ты делаешь больше? Получи больше!

Ты рабочий шестого разряда — приезжай на работу на «Мерседесе-500» (только не как хорек, наворовавший деньги, а как рабочий шестого разряда), и пусть парень на проходной видит, что рабочий высшего разряда приехал на этом «Мерседесе» и в каком-то смысле равен генералу и академику. Вот этот меритократический принцип сейчас называют принципом завтрашнего дня, посткапиталистическим принципом развития.

Без этого обойтись невозможно. Без этого буржуазное общество стремительно превращается в новый феодализм, в общество закрытое, недооткрытое.

Конечно, открытость капитализма лучше, чем открытость феодализма. Деньги дают большее равенство, чем сословные перегородки. Но этого недостаточно! Эта динамика недостаточна! И не надо нам говорить, что мы хотим вернуться в общество, лишенное социальной динамики. Мы хотим вернуться к новой, гораздо большей динамике, о которой сейчас постоянно говорят и которая у русских — в крови. И в советском опыте существует она, и прежде всего она.

Пятый принцип — так называемая «топка Модерна». За счет чего все работает? Все работает за счет того, что полунищего крестьянина выдергивают из традиционного общества, кидают на завод, где он за малые деньги (но гораздо большие, чем он получает в своем крестьянском труде) счастлив отпахивать по 12 часов в день. Это китайский принцип. Это вьетнамский принцип. Это индийский принцип. Но это уже не может стать русским принципом. Все это давно уже использовано. Наша «топка» сожжена. И западная «топка» сожжена. И рано или поздно будет сожжена индийская «топка», китайская «топка», вьетнамская «топка». И тогда все остановится.

Для того чтобы оно не остановилось, нужно работать не на этой традиционалистской «топке» и не на энергии расщепления, в которой русские видят зло, а на энергии синтеза, на энергии новых коллективностей. На этой энергии можно двигаться дальше. А на энергии разрушения традиционного общества можно работать только до тех пор, пока это традиционное общество будет разрушаться. Пока оно разрушается — за счет этого поднимается следующее. А потом-то все останавливается.

Шестой принцип Модерна — это принцип закона как главного регулятора общественной жизни. Ну, не люб этот принцип русской душе! Много об этом сказано. Я говорил об этом, и мы будем разбираться с этим подробно. Здесь же я просто перечисляю принципы.

Русские сделали культуру в XIII–ХIХ вв. гиперрегулятором. Все об этом говорили — не только Ключевский, но и многие другие. Говорили о том, что именно культура стала этим регулятором, что фактически возник светский священник в лице деятеля культуры с его проповедями. Что Достоевский — не Гонкуры. Что не изящество, не литературное совершенство было сутью русской культуры, а новая светская проповедь, которая, между прочим, создавала приличное гражданское общество. Динамичное — вот что самое главное. И этот же принцип был перенесен в советское общество. И поэтому пусть Пивоваров с его клеветой о том, что это общество было отчуждено от культуры, идет куда подальше. Отчуждено оно от культуры — сейчас.

Седьмой принцип — это принцип поощрения многообразия при наличии синтеза, точки схода. Если в традиционном обществе многообразие не поощрялось, потому что традиционное общество понимало, что оно не может справиться с этим разнообразием, то Модерн говорит: будьте многообразными, но давайте сойдемся в некоторых точках. В точках рациональности. В точках разума.

Нация — такая точка схода.

Закон — такая точка схода.

То есть все сначала расходится, а потом сходится.

А вот постмодернизм эту точку схода уничтожает. Он говорит: «Давайте разойдемся, а сходиться совершенно не надо». И тут же жизнь разваливается.

Сегодня те своды, которые создавал Модерн, те точки схода, в которые он связывал систему, те архитектурные, политические, духовные, экономические, юридические замки, в которые он замыкал всю эту систему, разваливаются. Разваливаются!

Нация как новый вид макросоциальной общности, преодолевающей этнический, конфессиональные и другие противоречия, разваливается. Имперские народы еще будут жить, а нации разваливаются.

Право на развитие для всех людей, всех наций, всего человечества останавливается. Потому что нельзя при существующем количестве ресурсов в мире дать еще трем миллиардам людей получить то, что получают американцы и европейцы.

Но самое главное не это! И не капиталистические буржуа с их рынком, которые тоже останавливаются. Главное — безутешительность.

Модерн сказал основное слово: жизнь безутешительна. Ну, хотите — верьте, это ваше личное дело. Но мы (т. е. Модерн) строим все на основе безутешительности. Мы здесь живем и умрем. Смерть — фатум!

Русские спрашивают (а теперь уже и весь мир, потому что безутешительности удалось жить один век, а дальше все остановилось): «А зачем? Зачем нам все эти блага, если мы умрем? Зачем нам все это нужно?».

Русские, в советском и несоветском варианте, все время искали утешительность за пределами классических конфессий. Это делали и Вернадский, и Федоров с его «Общим делом». И Богданов с Луначарским и Красиным — с богостроительством. Все искали эти новые формы утешения. Сверхмодерн видит эти новые формы утешения в новой науке. Науке, которая выйдет за узкие гносеологические рамки, которая сможет создавать культуру. И об этом мечтали русские. Все! Циолковский, Федоров, Вернадский…

Вот это и есть то, что русские должны принести в XXI век, ибо иначе не получается. Безутешительность перестает работать. Отсюда вывод: при катастрофическом состоянии, в котором находятся русские, у них есть потенциал для того, чтобы продолжить развитие за пределами Модерна. По ту сторону катастрофы Модерна, которая началась. В 2008 году она началась! Это витки катастрофы Модерна.

А у других стран нет возможности это делать. Да, это русская исключительность! Она никого не топчет. Она всех спасает. Она никому не плюет в лицо. Она всем протягивает руки. Но она есть. И до тех пор, пока ее не ощутят в полном объеме, все будет бессмысленно. Илья Муромец будет лежать на печи и подыхать, потому что он не хочет без этого жить. Покажите это, разберитесь с этим, скажите самим себе, что это есть, — и начнутся совершенно другие процессы!

Вот этим мы и хотим заниматься в пределах того начинания, которое называем «Альтернативные модели развития»: исследованием Модерна, Постмодерна, Премодерна, Контрмодерна — всего этого вместе.

Понимание, где тут исчерпание.

Выработка новой повестки дня, стоящей перед человечеством.

И выработка русских ответов на эту повестку дня.

Потому что именно в пределах русской культуры, русской мысли, русской жизни все эти ответы уже содержатся. Их надо найти и доразвить. Найти — и доразвить!

И это главное направление той стратегической войны, которую нам предстоит вести.

Выпуск № 16. 17 мая 2011 года.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Я хотел бы опять начать с нашей деятельности и с этой целью зачитать фрагмент из стенограммы, находящейся на официальном сайте президента России «Встреча с ветеранами Великой Отечественной войны и представителями военно-патриотических организаций»[27].

Махмут Гареев говорит президенту России очень правильные слова: «И в свете того, что Ваши помощники — Федотов и Караганов, другие — сейчас затеяли, назвали это десталинизацией, мне кажется, это все-таки ошибка. Я считаю, что надо обязательно увековечить память репрессий, вообще погибших. Если кто-то совершал преступления, что-то неправильное, нещадно надо критиковать. Вообще, надо объективно, независимо от того, кто это, критически оценивать историю. Но не надо насильственно сознание людей переделывать, целого народа. Думаю, что что-то в этой области надо поправить, это приведет только к раздору, расколу внутри нашей страны, в среде ветеранских организаций. Если можно, это надо бы поправить». Так говорит Гареев президенту.

Что отвечает президент?

«Что же касается оценок истории, я не буду сейчас погружаться в оценки истории. Скажу только одно: применительно к историческим событиям недопустимы никакие кампании. Любая кампанейщина во вред безотносительно к оценке роли или места тех или иных политических персонажей. Во-первых, мы должны смириться с тем, что они были в нашей истории, их никуда не деть. Это первое. И второе — эти оценки могут быть абсолютно разными, но они не должны принимать характер кампании. Мы кампании видели в советский период сначала с разоблачением разных врагов и так далее, потом кампании появлялись и в другие периоды. (Имеется в виду постсоветский период. — С. К.) Их быть не должно, это должен быть объективный, нормальный анализ. Каждый свой выбор сделает, и это будет абсолютно корректно и точно. При этом должен быть обеспечен доступ к знанию, к объективным знаниям».

Я не случайно зачитал это высказывание президента, потому что оно имеет прямое отношение к нашему обсуждению деятельности.

Давайте разберемся еще раз, что же мы сделали, проведя анкетирование и выяснив, что подавляющее количество людей, занимающихся этим объективным нормальным анализом, вне всяких кампаний сделали свой выбор «корректно и точно» и сказали, что они десталинизации не хотят.

Начнем с того, что подобного рода анкетирование принципиально отличается от того, что представляют собой очень важные и на самом деле дающие вполне объективную информацию телевизионные голосования. Поскольку эти голосования тем не менее скомпрометировать можно, а такой вот статистический анализ нельзя; он имеет окончательный характер, обжалованию не подлежит. Чтобы такое анкетирование провести, нужно было выдвинуть саму идею этого исследования, разработать анкету, разработать к анкете инструкцию и проинструктировать людей. Создать штаб, собрать активистов — порядка 1500 человек (чего еще никогда не было), проинструктировать их. Осуществить мониторинг их деятельности в режиме «горячей линии». Собрать материал — это огромные ящики с анкетами. Обработать этот материал. Получить интеллектуальные, я бы сказал, боеприпасы, ящики со снарядами. Осуществить выстрелы из этих боеприпасов.

Мы осуществили на эту тему большой своевременный разговор в «Открытой студии». Осуществили разговор на «Голосе России»: Юлия Сергеевна Крижанская очень убедительно там выступала. Есть материалы Юлии Сергеевны на «Росбалте», есть большая развернутая статья моя и Юлии Сергеевны в газете «Завтра», где приведены все эти данные. Материалы находятся теперь на очень-очень многих сайтах, ими все оперируют. Так что выстрелы прозвучали и попали в цели.

Итак, оказано воздействие на процесс и получен некоторый результат — хотя бы в виде процитированной мною сдержанной оценки президента Российской Федерации, который тем не менее сказал уже нечто из того, что крайне важно для нас всех: кампанейщины не будет. А то, что предлагалось президентским Советом по правам человека, это оголтелая кампанейщина. Это оголтелая карательная политическая психиатрия. Кампанейщины не будет, каждый будет высказывать свою точку зрения, все получат доступ к информации. Точки зрения будут формироваться на равных.

Ну, вот они и формируются на равных с тем самым убийственным результатом, который мы сообщили, проведя опрос. Результатом, который не может игнорировать никто из тех, кто хочет управлять страной и тем более избираться. Эти результаты проигнорировать невозможно.

Что же касается дальнейшего, то, конечно, в послевыборный период можно опять чего-то захотеть. Но, как только это будет возможно, я считаю, что надо инициировать референдум — окончательный референдум по ряду ключевых вопросов, включая данный вопрос. И поскольку этот референдум должен быть референдумом прямого действия, то после этого уже никакая политическая конъюнктура и никакие внешние воздействия не могут повлиять на результаты такого референдума. Это нужно будет сделать. Это стратегическая перспектива завтрашнего дня.

Что же касается того, что мы намерены делать сейчас, то мы будем проводить исследования дальше, и я хотел показать, каким именно способом…

Точка, которая называется «десталинизация», — это очень важная точка. Поэтому каждый раз, когда надо проводить исследование, надо уходить в другую область и опять возвращаться к этой точке, потом уходить еще в какую-то область и возвращаться к ней. И вот так все время… Я не говорю — во всех исследованиях, но в значительном комплексе исследований нужно выстраивать вот такую фигуру (рис. 33):

Почему? Потому что я лично как политолог, который занимается политологией более 30-ти лет, я как человек, занимающийся тем, чем я занимаюсь, категорически настаиваю на том, что кампания по десталинизации, декоммунизации является частью большой мировой игры.

Это не конъюнктура, не происки отдельных третьестепенных сил. Ну, я понимаю, конечно, что Парламентская Ассамблея ОБСЕ — это не конечная инстанция в мировом процессе. И затеяли все это несколько наших бывших союзных республик, испытывающих к нам особо страстную нелюбовь. Все понятно. Но кампания эта совершенно иного масштаба. Это одна из крупнейших мировых кампаний. Если хотите, то это ось идущей мировой игры.

Постараюсь объяснить, почему. Коротко.

Для России, для русского сознания признание собственных недостатков, вот эта критика, какое-то внутреннее раскаяние в своей неправоте, острое осознание неправоты — это, если хотите, еще и часть духовно-религиозной традиции. Покаяние — это огромный позитивный соблазн для русской души. Это принцип самоумаления, после которого должен начаться колоссальный подъем.

И профессиональным холодным людям, принадлежащим к другим культурам, очень легко просчитать этот момент, понять структуру этого соблазна и попасть в него, задеть его своими интеллектуальными провокационными инструментами с тем, чтобы превратить этот позитивный соблазн в негативный соблазн самооплевывания. Превратить вот это самоумаление во имя подъема в самооплевывание и самоликвидацию.

Там все настолько трагически рядом находится — вот эта возможность самоумаления и возвышения, невозможность самоумаления без возвышения, — что достаточно сдвинуть это на несколько миллиметров духовных, и все превратится в свою противоположность. Там, как в русской душе всегда, все очень рядом, очень полярно.

Что было сделано? Шквальная шоковая кампания, именовавшаяся «перестройкой» и не имеющая ничего общего с модернизацией, развитием как таковым, преобразованием нашей жизни, с какой бы то ни было революцией и т. д., и т. п., — вот эта шквальная подлая кампания как раз и апеллировала к очень большому позитивному духовному соблазну русской культуры и превращала его в этот негатив. Она сдвигала его таким способом, чтобы началась самоликвидация, которая уже никакого возвышения в себе содержать не будет.

Это было сделано. И миром воспринято как подписание моральной капитуляции. Осудив себя таким способом, осудив таким способом собственный проект, собственную идею, во имя которой были принесены огромные жертвы… И тут жертвами являются все. Жертвы коллективизации — это тоже жертвы на алтарь великого проекта. Белые, погибшие в гражданской войне, — это жертвы на алтарь великого проекта. Мой дед, пострадавший в 1937 году, — это жертва на алтарь великого проекта. Великого проекта, имеющего своим апофеозом победу во Второй мировой войне — уничтожение фашизма. Так распорядилась мировая история. Это место она отвела России. Так она расставила фигуры на великой шахматной доске.

Мне все время вспоминается фильм Антониони «Блоу ап», где гитаристы бьют гитары о стены, потом куски кидают в зал. В героя попадает один из кусков, он дерется за него, вырывает у кого-то, прижимает его к себе. Выходит на улицу, смотрит: дождь идет, лужи вокруг, какой-то кусок дерева у него в руках… Он выкинул его и пошел дальше.

Вот этот вот жест выкидывания того, на что так молились, во что так верили, что так любили, на алтарь чего принесли такие жертвы, пролили такую кровь, — вот это отбрасывание и по сути было чудовищной моральной капитуляцией, и воспринято было в мире именно так, потому что в мире к этому очень чутки.

Это у нас в России (особенно, в советской) все происходит более небрежно. Я говорил уже, что никогда не разводился, но знаю по знакомым, которые разводились, что все делилось «на глазок». Когда больше было совести у главы семейства, он, уходя, все оставлял семье. Когда меньше, как-то все делили… А на Западе это происходит не так. Поэтому там супруге или супругу, сказавшим: «Извини, я хочу покаяться…» — говорят: «Так, так, так… А можно под диктофон? Ага! Ваши сведения будут приобщены к делу! Брачный контракт будет расторгнут не так, как Вам надо, а так, как мне надо». То есть там — и это принцип Модерна — за слово отвечают. Покаялся — плати.

Моральная капитуляция, безоговорочная, осуществленная Горбачевым, привела к политической безоговорочной капитуляции, подписанной в Беловежье и одобренной тем же самым Горбачевым. А безоговорочная капитуляция предполагает, что оккупант в своем праве. И осуществляет он любой «Гарвардский проект». И грабит он твою территорию так, как хочет.

Теперь наступило новое время, когда нужно, чтобы Российская Федерация — услышьте меня! — Российская Федерация как правопреемник СССР и член Совета Безопасности подписала новую моральную безоговорочную капитуляцию и начала истерическую кампанию по самооплевыванию, по оплевыванию сначала своей 70-летней истории, а потом и далее со всеми остановками.

Эту кампанию надо довести до пересмотра результатов Второй мировой войны — вдумайтесь! — до пересмотра результатов Второй мировой войны, потому что Россия должна признать свою ответственность за развязывание Второй мировой войны, а значит, отказаться от своего вклада в победу. А, отказываясь от своего вклада в победу, она позволяет переустроить мир. И речь идет именно о постъялтинском переустройстве мира, в котором ее выводят из числа победителей, заставляют каяться, подписывать уже не от СССР, а от самой себя — этого обрубка, все-таки достаточно большого, хотя и чудовищно обкромсанного, — моральную, политическую и иную капитуляцию.

А далее, оказавшись в состоянии субъекта, подписавшего оное, потерять юридическую, геополитическую, экономическую и прочую правосубъектность, получить опеку и полное право того, кто опекает тебя, делать с тобой что угодно. Это смысл безоговорочной капитуляции. Она так построена.

Когда японцы спорят по поводу Курильских островов, все им говорят: «На „Миссури“ была подписана безоговорочная капитуляция. О чем же вы спорите? Вас можно было, как угодно, дальше членить…» Они отвечают: «Нет, император оставался императором, капитуляция была не совсем безоговорочная. Все-таки император был». А германская капитуляция была совсем безоговорочная… В этом разница между обычной капитуляцией и безоговорочной, между подписанием поражения в войне, при котором ты сохраняешь геополитическую, духовную и прочую правосубъектность, и подписанием безоговорочной капитуляции.

Русских тянут туда — к полной самоликвидации. Это огромная игра в переустройство мира за счет России. Русские должны оплатить очередное переустройство мира — собой. Услышьте меня! Собой. Все, кто любит красных, кто не любит красных, белые, не белые — поймите, о чем идет речь! Об окончательном конце.

Точка, которую мы задели, не сводится к Парламентской Ассамблее ОБСЕ. Вот сейчас во Львове наци подняли голову. Что они опять говорили? «Русские, покайтесь за Вторую мировую войну!» Это ключевая точка мирового процесса. Если бы сейчас это покаяние состоялось, если бы какое-то количество слов было извлечено из уст самой власти, а не тех, кого Гареев так хорошо назвал «Ваши помощники — Федотов и Караганов, другие — сейчас затеяли, назвали…», — и все. А дальше обратного хода нет. Сказал «А» — говори «Б», сказал «Б» — говори «В»… И все.

«Очистились, воспарили…» Помилуйте, о чем вы говорите?

Более или менее умеющие думать люди (а я убежден, что лица, которых назвал господин Гареев, вполне умеют думать) хорошо понимают, что они затеяли. И затеяли это не они и не ПА ОБСЕ, а геополитические субъекты высшего ранга, глобального ранга, стремящиеся переустроить мир за счет России. И переустроить его таким способом, чтобы была переписана история Второй мировой войны. А переписать историю Второй мировой войны, каким-то образом не приподняв нацизм, невозможно. Это просто вопрос техники, закон сообщающихся сосудов: если в одном становится меньше — в другом больше. Это качающиеся весы: нельзя опустить одну чашу, не подняв другую. Технически невозможно.

Значит, это огромная комбинация. И те люди, которые пошли в электрички, столовые, офисы и в другие места с анкетами, внесли свой вклад в большую игру. Они встали с дивана и стали игроками на этом поле. И тут возникло главное — что играть без тех, кто разработал анкету, выдвинул идею, создал инструкцию, они не могут. А те, кто разрабатывал анкету, выдвигал идею и прочее, без них не могут. Все, оказывается, нужны друг другу. Это и есть принцип братства.

Создается система, которой люди пользуются, восполняя духовный вакуум, ощущение невозможности действовать, компенсируя свою тревогу (чувство края, конца), переводя ее в регистр действия. А это единственный способ справляться с подобного рода чувствами. В противном случае они тебя разрушают.

Они все это делают, это их общее дело. Это огромное общее дело.

Мы существуем в ситуации предкатастрофической. Это не торговля страхом. Это то, что понимают все. Неизвестно, можно ли развернуть глобальные тенденции так, чтобы катастрофы не было. Это очень трудно сделать. Но надо попытаться.

Но даже если придется жить в катастрофе — это же еще тоже вопрос, как именно в ней жить: в ней можно жить, как скоты, а можно — как люди. В ней можно побеждать и преобразовываться, возвышаться, а можно окончательно деградировать. Вот цена вопроса. И вот ради чего создается организация, вот в чем смысл деятельности.

Теперь, поскольку уже сказано об этом, хотел бы также сказать о том, что мы не останавливаемся на сделанном. Для нас для всех это тяжелая общественная нагрузка. Мы относимся к ней как к своему гражданскому долгу. Это не пустые слова. Вклад участников — это их свободное время. Они вкладывают в это мозг, время, душу, ум, талант, способности, образование. Получают с этого некий совокупный продукт. Мы в ближайшее время издадим брошюру, в которой окончательно будут сформулированы все результаты проведенных нами исследований. Эта брошюра будет размещена на сайте, можно будет распечатать ее самим. И мы надеемся на то, что десятки тысяч наших активистов разнесут миллионы таких брошюр, чтобы и люди это знали, и все ветви власти. Если данные опроса «АКСИО» уже висят на сайтах официальных крупнейших партий, то пусть это знают и региональные отделения партий, и члены Совета по правам человека, которые это все придумали, и все средства массовой информации. Пусть все об этом знают. И в этом тоже принцип, поймите.

Крупный, разветвленный мозговой центр, у которого есть связь со средствами массовой информации, который в перспективе способен создавать свои собственные гибкие и мощные средства массовой информации, — это очень много. Не надо замахиваться сразу на все. Никто не мешает в перспективе создать любой политический субъект: партию, движение. Но это последовательные этапы.

Нечто состоялось — сравним это с зачатием. Теперь ребенок должен родиться. Он должен быть воспитан. Это нельзя делать быстренько-быстренько и кое-как. Это просто технически невозможно и это абсолютно безграмотно. Нужно, чтобы процесс шел правильно и в правильном направлении.

И вот на этапе этого становления особо опасны два соблазна.

Первый — соблазн иерархии. Он называется «соблазн славы». Я уже приводил высказывание одного продвинутого православного священника: «Бес — он, милый, не дурак. Ему энергия самому очень трудно дается, поэтому сначала он вербует на теле, а потом на славе. Сначала на „Бриони“ и дорогих часах, а потом — на мигалках. А вот когда уже это не получается, тогда он по-серьезному начинает работать». Так вот, он указал просто первые два соблазна.

Кстати, я здесь хотел сказать и о православии, и о религии вообще — в пределах того, что мы будем делать, я надеюсь, что мы здесь продвинулись дальше других… Никакой Сверхмодерн, никакой новый Красный проект не будут построены на конфронтации с религией вообще и православием в особенности. А в принципе — с религией вообще. Мы считаем этот конфликт глубоко бессмысленным, православие — величайшим мировым духовным учением, внесшим фантастический вклад в русскую культуру, в русскую идентичность. При этом я напоминаю, что в эпоху СССР никто не называл нас «советскими» за рубежом, все нас называли «рашн». Вот во все это православием внесен огромный вклад. Вклад этот определяет место России в мире и ее особую роль в мире. Без этого вклада России нет.

Ничего тут не может быть пересмотрено как по причинам высшего духовного характера, так и по причинам глобальным, геополитическим и любым другим.

Русские — часть Запада, хотя бы христианского. Если христианский мир — это Запад, то русские — часть Запада. Но русские — альтернативная часть Запада, потому что они православные. Это христианство — и поэтому это Запад. И это другое христианство, альтернативное, и поэтому это альтернативный Запад.

Начинается все гораздо раньше. Первые горизонты, на которых это просматривается (и я тоже уже об этом говорил), — Греция — Рим. Русские, конечно, тяготеют к греческому Западу, а не к римскому. А там есть очень тонкая борьба, там и переплетения богатейшие… Там есть внутренний конфликт. И этот конфликт маркируется на других этажах истории.

Главный вопрос в том, что Запад ненавидит русских не за то, что они другие, а за то, что они его, Запада, альтернатива. Его альтер эго. Так ненавидят только альтер эго.

А не-Запад ненавидит русских за то, что, когда Запад обычный падет, останется русский альтернативный Запад как последний оплот развития.

Поэтому русских хотят добить с двух сторон. Одни — для того, чтобы Запад побыстрее пал. А другие — потому, что они просто ненавидят собственного двойника, собственное второе лицо. Так всегда. Любовь и ненависть противоположны друг другу только в простейших лубках, а на самом деле любовь с ненавистью сплетены. Самая страстная ненависть существует по отношению к чему-то близкому. К далекому (великим восточным культурам) такой ненависти не испытывают. Их уважают со стороны, их, возможно, холодно стремятся добить, но их не ненавидят, как собственную альтернативу.

Взятый русскими марксизм, опять-таки, был альтернативным Западом. Русский коммунизм родился как альтернативное западничество. Петр — это альтернативное западничество. Православие — это альтернативное западничество.

Византия — альтернативное западничество. Это не Китай, не Индия, не Бирма. Это «спор между собою», поэтому особенно острый, особенно судьбоносный спор. Когда показалось, что главный, основной Запад все выиграл, все победил и решил все свои проблемы, в этот момент усилиями многих сил русская альтернатива начала сворачиваться. Моральная капитуляция коммунизма, подписанная Горбачевым, была одновременно и моральной капитуляцией русской альтернативности вообще.

Теперь абсолютно ясно, что этот самый основной Запад, который так гордился содеянным, просто нанес удар одновременно по своему двойнику и по самому себе, как давно хотели нацисты, заявившие, что надо уничтожить двух «ялтинских хищников». Уже в Сан-Ремо они говорили в 1946 году, если мне не изменяет память, что их окончательная цель в этом. И они сейчас близки к решению этой задачи так, как никогда.

В этой ситуации пытаться вычеркивать духовное значение русского православия вообще, выступать с позиций примитивного атеизма — это просто подписывать самим себе смертный приговор.

И тут я перехожу к другой части деятельности, которая одновременно является и проблемой политической философии. Часть, о которой я сейчас говорю, — и деятельность, и политическая философия одновременно.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Я перехожу к направлению «АЛЬМОР» (альтернативные модели развития) — рис. 34.

Вопрос развития сам по себе настолько сложен, настолько открыт, что если мы занимаемся альтернативными моделями развития, то, прежде всего, мы занимаемся развитием как таковым.

Что такое развитие или историчность материального мира? Что такое история элементарных частиц? Что такое история вещества? Что такое история усложнения вещества?

Как история усложнения добиологического мира (то есть его развития) соединяется с историей усложнения биологического мира (то есть эволюцией) и с историей развития человечества (то есть историей как таковой в узком смысле)? Как эти три истории объединяются вместе? Что является «развивателем»? Что именно развивается? И как построена эта диалектика развития — неразвития?

Это же сложнейший вопрос теории систем. Сложнейший вопрос астрофизики. Сложнейший вопрос современной биологии. Сложнейший вопрос современной математики, всего комплекса современных наук.

Теория развития как таковая находится в стадии становления. И внутри этой теории развития очень много места духу. Внутри самой строго научной, самой материалистической теории развития место тому, что мы называем «дух», открыто. Так о чем тут спорить в XXI веке религиозным и нерелигиозным людям?

Каждый видит это по-своему, но все вместе видят одно: видят развитие как восхождение. Мы обсуждали с религиозными людьми, является ли рай высшей ступенью, идет ли восхождение выше рая? Конечно, идет…

Есть огромный спор о том, что такое теория Большого взрыва. Это момент изгнания человека из рая, то есть это история греха (тогда вся Вселенная греховна)? Или это момент сотворения мира? Ведь это две совершенно разные концепции, которые по-разному видят мир и по-разному видят развитие.

Мы должны твердо понимать, что у развития есть враги. Есть силы, которые считают развитие отпадением, грехом, мерзостью. Но есть силы, которые считают развитие высшим благом. И эти силы находятся не в той или другой конфессии, они внутри одной и той же конфессии живут, сосуществуют. Мы должны разбирать внутриконфессиональный диалог, в котором есть место и контрмодерну, и модерну. А главное — и контрразвитию, и развитию.

Что такое все эти теории Золотого века, премордиальности и пр.? Это теории, игнорирующие развитие, считающие любое развитие отпадением, ухудшением. Но ведь это глубочайшим образом противоречит и великой христианской традиции, и традиции всех мировых религий.

Внутри этой точки зрения тоже есть какой-то свой смысл, и я убежден, что этот смысл далеко не чужд тому нацизму, который сейчас очень сильно поднимает голову и который так хотел воспользоваться нашим очередным покаянием. Обидно — пока что не дали… Была детская поэтическая притча: «Плачет киска в коридоре, у нее большое горе: злые люди бедной киске не дают украсть сосиски». Так вот, сосиски не дали украсть — пока что не дали. Не надо обольщаться: это не последняя попытка. Будет попытка гораздо более мощная.

Итак, в том, что касается «АЛЬМОРа» — альтернативных моделей развития, — мы будем, прежде всего, рассматривать саму идею развития как таковую. А дальше — крупнейшие проекты этого развития. К сожалению, на сегодняшний день людей, которые способны описать Модерн как явление (я попытался это вкратце сделать и, может быть, еще раз подчеркну какие-то черты Модерна как явления и русской альтернативы этому Модерну)… Так вот, людей, способных описать Модерн как явление, очень мало. У нас вообще что-то происходит с нашей интеллигенцией… Я иногда читаю какие-то споры (и очень благодарен бываю за то, что они существуют), в которых мне пытаются присвоить то, чего нет, — и вдруг в этих спорах начинает просвечивать какая-то истина, казалось бы, для всех очевидная, но которую никто не видит.

Господин Межуев сказал, что были два перестройщика: Кургинян и Яковлев[28]. Перестройка Яковлева возобладала, а Кургиняна нет. Ну, как же — ведь революционеры французские никогда не переходили на сторону антиреволюционеров и так далее, и тому подобное.

Начнем с того, что если уж речь идет о перестройке, то перестройка не является революцией. Я посвятил гигантские интеллектуальные силы тому, чтобы доказать, что перестройка является скверной, отпадением, регрессом, деградацией, а вовсе не революцией. Я никогда не посягал на революцию как историческое деяние. Человечество восходит через революции, через смены способов своего существования. Общество усложняется, количество переходит в качество. Возникает великая новизна, страсть по этой новизне. Так горько люди двигаются вперед. Это и есть их история. Поэтому Ромен Роллан и писал: «Революция как любовь. Горе тому, кто это отвергает».

Девятая симфония — это и есть революция. Но перестройка — это какофония, и она вообще не имеет никакого отношения к революции. Если даже формально посмотреть на это, то возникает простой вопрос: уж если что-то я там и пытался сделать, если сравнивать это все с Великой Французской революцией, то я-то защищал коммунистическую систему, я хотел ее реформировать. И был я в этот момент никем, решившим вступить в КПСС рядовым членом — не членом ЦК, — когда люди, которые напитались дарами от Коммунистической партии вдоволь, из нее сбежали.

Яковлев был секретарем ЦК, который сказал, что он, начиная с 1950-х годов, хотел разрушить коммунизм. Так Яковлев — Робеспьер? Или кто? О чем идет речь? Давайте здесь расставлять точки над «i» не потому, что это спор о том, кем был Кургинян (это абсолютно неинтересно), а потому, что здесь высвечивается очень серьезный вопрос: может, Яковлев не Робеспьер, не Марат? Он член Политбюро ЦК КПСС, высший партийный функционер, выкормыш Суслова, который все время в тайне, как он говорит, мечтал это все разрушить. Он мечтал это все разрушить, а я мечтал спасти. Я считал и считаю это великой ценностью. Я считаю, что спасти это можно было только преобразовав. Но я же хотел это спасти! И сейчас хочу. Это первое.

Второе. Революционеры… Нужно иметь честность и сказать, что революционеры очень часто находились по разные стороны баррикад. Разве Керенский не был революционером? Был. Ну, и где он был в октябре 1917 года — на стороне Ленина? Он по другую сторону находился, в другом лагере. А Корнилов — он что, был чисто монархистом? Нет же. Там же так все перепуталось… А Савинков?

Поэтому, даже просто с позиции исторической добросовестности, нельзя же так карты-то тасовать! Это же нехорошо, как говорила моя бабушка.

Дальше (и это самое главное, иначе вообще не имело бы смысла говорить). Великая Французская революция ни на секунду не посягнула на Французскую державу — вот что главное. Слово «патриот» откуда взялось? Это для наших либералов ругательное слово. Но насчет «древа свободы, которое должно орошаться кровью патриотов», — это, кажется, не в России было сказано? И весь этот патриотизм был и французского, и американского разлива, он был связан с теми революциями. Все революции были патриотическими.

Ни Сен-Жюсту, ни Робеспьеру, ни Марату, ни Дантону, ни Мирабо — никому никогда в страшном сне бы не приснилось отделить даже кусочек французской территории, кроху. Революционные армии шли в Вандею с гильотиной, восстанавливая целостность, создавая французский государственный централизм, сплачивая это все нацией, создавая новые регуляторы. Они были влюблены во французскую историческую личность, они все время о ней говорили, они все время ощущали свою великую французскую традицию. Вот что такое Французская революция.

Где в перестроечном и постперестроечном процессе, где в этом 25-летии хоть один якобинец, хоть один жирондист? Назовите мне в либеральном (и любом другом) лагере кого-нибудь, кто пронизан страстью к государству, к державе, к величию нации — неотменяемой страстью для любого Робеспьера, для любого Сен-Жюста, для любого Кутона.

Идея революции была беспощадно предана Горбачевым, Ельциным, Гайдаром и кем угодно еще в первый же момент, когда они отказались от императива государственной целостности и величия собственной страны.

При чем тут революция, господа? Сколько лет вы будете дурачить голову своему народу? Сколько лет будет блеять эта несчастная интеллигенция? Вот уже все видно… Лик проступил на фотопластинке, весь этот чудовищный оскал. Мы стоим у последнего края. И сейчас тоже надо лгать?

Интеллигенция, пока не поздно, опомнись!

Я с годами все острее переживаю и понимаю трагедию ленинизма, ленинской гвардии, как ее называют. И горечь ленинских определений интеллигенции — экстремальных и абсолютно справедливых, к величайшему сожалению. Потому что тогда вдруг оказалось, что страну любят люди, не обладающие в силу объективных причин и собственного жизненного пути полнотой знаний, необходимых для того, чтобы двигать страну вперед. У них этой полноты знаний нет. Они лишь определенная часть, определенная колонна внутри этой интеллигенции, причем колонна, своим историческим выбором, своим жизненным путем обрекшая себя на каторги, эмиграцию. А отнюдь не на то, чтобы в комфортных условиях все изучать, все понимать и обладать полнотою нужных знаний. Конечно же, это люди волевые, страстные, но это не «сливки», которые изощренным образом понимали что-то.

А что сделали «сливки»? Что сделали другие колонны этой интеллигенции, которая, в конечном итоге, должна служить народу? Они в решающий момент взяли и отошли в сторону. И осталась одна эта съежившаяся колонна, учившаяся по каторгам и эмиграциям, жадно хватавшая книги, но не обладавшая достаточной полнотой знаний. Ее хватило на то, чтобы выдержать страшный удар. Но ужас-то этого удара и все, что последовало, в значительной степени определялось еще и тем, что ее было мало, что все остальные-то плечи не подставили. Кто-то подставил. Часть белых сказала, что поскольку это единственные люди, которые хотят государства, то все-таки мы придем к ним, даже если погибнем, даже если потом нас уничтожат.

И, на конец, последнее, что касается интересного высказывания господина Межуева по поводу моего участия в перестройке — «ему сейчас так хорошо, ему же в результате настолько лучше стало»… Ни один интеллигент имперской России и советской тоже так сказать бы не смог. В этом главное даже не то, что это такое хлесткое высказывание. Главное то, что ни один интеллигент Российской империи и ни один советский интеллигент не посмел бы это сказать, потому что было общественное мнение. Да, были те, кто говорил: «У нас революцию сделала знать. В сапожники, что ль, захотела?» Но это были отнюдь не сливки русского имперского общества, и все остальные отнеслись к подобным высказываниям с презрением.

Все отшумело. Вставши поодаль, Чувствую всею силой чутья: Жребий завиден. Я жил и отдал Душу свою за други своя…[29] «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала»…[30].

Все понимали: люди живут не для того, чтобы самим наращивать очки, что есть более высокие цели, что тебе может быть хуже и даже совсем хуже, а стране твоей лучше. Мой дед радовался виду красноармейца, прекрасно понимая, куда идут процессы и чем они для него обернутся. И что?

Так как же надо внутренне пасть для того, чтобы на автомате, не оглядываясь ни на общественное мнение, ни на что другое, вдруг сказать: «Так ему ж теперь лучше, чего он выпендривается?» И не понять, что ты сказал, на каком языке ты уже разговариваешь. Вот это для меня и называется «чечевичной похлебкой». Вот это и есть метафизическое падение.

Я еще раз, обращаясь к нашим единомышленникам, говорю: этап становления, который мы сейчас проходим, нужно пройти без неких формальных иерархий («генерал», «майор», «полковник») и без всего того низкого, что несет с собой распределение ресурсов. Господин Навальный может позволить себе сказать: «А вы мне бабки-то пришлите». Но мы не можем вводить в наше начинание бацилл этих самых ресурсов и статусов. Да, надо пройти мимо этого. Это не значит, что люди, которые лежат на диване и ничего не делают, и люди, которые работают по всем направлениям, будут пользоваться в создаваемой нами организации (да-да, организации, никто не говорит о том, что она не создается) равными возможностями.

Но мне кажется, что это нужно сделать как-то по-другому. Бывает, человек просто пользователь. Он пользуется тем, что предлагает ему наша интеллектуальная, разветвленная система. Он входит на разные ее отсеки, он читает, он думает. Разве это плохо? Прекрасно. Сколько времени он на это тратит? Да сколько хочет, столько и тратит. Хочет — тратит полтора часа, чтобы выслушать передачу, хочет — тратит полтора часа в неделю, а хочет — тратит полтора часа в год, выслушав одну передачу из 12-ти, из 48-ми. Это его проблема, он пользователь. Если он это смотрит, если ему это нужно и он тратит свое время в количестве час с чем-то (а потом еще и думая об этом) каждую неделю, то он постоянный пользователь. И тогда, я уверяю, он поймет больше, гораздо больше (и особенно если он будет активно думать в ходе прослушивания), чем он понимал год назад. Он, оглянувшись назад, увидит себя другим. Но он постоянный пользователь.

Теперь представим себе, что он еще и активист, что он не только каждую неделю все это слушает, но взял анкеты и начал их разносить. Это же другая категория, другой статус.

Представим себе, что он особо активный пользователь.

А есть ведь люди, для которых все, что мы даем, — вот эти смыслы — являются еще и средой коммуникаций. Это кому-то хорошо — у него нет коммуникационного дефицита, а для кого-то дефицит общения с людьми, которые думают так же, как ты, у которых такие же ценности, как у тебя — это страшная проблема. Чтобы плавать в этом бассейне, в него надо налить воду. И это вода смыслов. Возникают коммуникационные группы. Значит, эти люди еще и коммуникаторы.

А есть креативные пользователи. Вот Влад Щербаченко из Ростова-на Дону создал ролик «Соцопрос по программе десоветизации». Я считаю, что он креативный пользователь. Это человек, который внес свою креативную лепту.

А есть эксперты, которые могут нам помочь. Вот эти самые интеллигенты.

Мне звонят люди и говорят: «Как ты хорошо выступил там-то и там-то, наконец-то сказал все то, что мы сказать боялись». — «А чего вы боитесь? Ну, чего вы боитесь? Мы сейчас должны обсуждать дискуссию Хабермаса и Фуко. Приходите на АЛЬМОР, обсуждайте. Обсуждайте, почему Хабермас не хотел спорить с Лаканом, почему он начал спорить только с Фуко».

К сожалению, люди, которым завтра предстоит менять жизнь или выдерживать страшную нагрузку, быть этим самым «аттрактором», не всегда знают, кто такие Хабермас и Фуко. И фанаберия тут бессмысленна, потому что вы без них так же не сможете, как они без вас… Кстати, я благодарен всем, кто критикует мои образы. И окончательно считаю, что образ того, что я называю «аттрактором», лучше всего можно передать через образ «брезента, который должен выдержать падение тела человека, прыгающего из горящего дома». Этот образ лучше, чем «матрацы», «пружины», «простыни». Брезент… Давайте на этом образе и остановимся.

Так вот, не фанаберией надо заниматься, не критикой, а идти и работать, идти и работать, модифицировать нашу систему (мы открыты этому), помогать ей стать лучше, привносить свою лепту. Нам придется объяснять людям, что такое проект «Модерн», по-настоящему — через Хабермаса, через сравнение его с Фуко, Дерридой, Лаканом. Объяснять, в чем тут разница. Объяснять, каковы основные характеристики тех и других проектов. Мы без вас это сделать сможем, но будем делать дольше и сделаем хуже.

Не распадайтесь всеми вашими колоннами интеллектуалов, не бегите за рубеж! Тем более, что там делать нечего. Там в итоге потом воют и намыливают веревку от тоски. Не забивайтесь в угол, и не войте на луну, и не идите в бизнес. Работайте. Вот пространство, мы его предоставили. У нас нет никаких амбиций. Где вы? Мы же знаем, что вы есть! Но вы молчите. И вы вообще молчите, а почему?

Страшно? Чего?

Стыдно? Чего?

Итак, есть люди, которые могут выступать в виде экспертов, и они очень нужны.

А есть операторы, управляющие этой системой. Они берут на себя определенные функции и начинают ею управлять.

А есть ключевые операторы.

А есть конструкторы. Юлия Сергеевна Крижанская захотела сконструировать вот это начинание социологическое — опрос «АКСИО». Ну и карты в руки — каждый отвечает за то, за что берется.

Есть генеральный конструктор данного начинания в виде вашего покорного слуги. И эту роль у меня вряд ли кто-нибудь может забрать, потому что на следующий день это все кончится. А хотелось бы, чтобы возникли другие люди, которые готовы так же включиться в генеральное конструирование, внести свою лепту. Есть группа генерального конструктора.

Так вот, все эти группы — не иерархия. Это не иерархия. Мне страшно-то стало за иерархию когда? Когда вдруг в Петербурге образовалось несколько групп «Сути времени» и они стали выяснять, кто главный, кто начальники, кто посредники, кто генералы, кто офицеры. Вот тогда стало страшно, потому что это — вирус. Это страшное заболевание — вот этот бес честолюбия, который особо активизируется в поврежденной среде. А я твердо убежден, что российская среда повреждена. Ее можно вылечить, но она начинена скверной падения, начавшегося в перестройку. Все бесы перестройки живы, поэтому и нужны катакомбы, чтобы не заглатывать эти вирусы в гигантских количествах, очищаться от них каким-то образом. Вся эта скверна честолюбия, а также разного рода рассуждения о ресурсах должны быть изгнаны, хотя бы на этапе становления.

Возможно, мы создадим летнюю школу. Мы еще не решили, потому что трудности большие, но, скорее всего, мы ее создадим. Если мы ее создадим, люди приедут со своими палатками. Но не станем создавать оргкомитета, который составит смету, а внутри этой сметы будут лакуны, а внутри лакун будут аппетиты… Вот этого всего не будет. Потому что это одно может сожрать движение на этапе становления начисто, до костей, немедленно.

Я действительно в данном разговоре в существенной степени соединяю теорию и актуальную политику, философию, политическую философию и злобу дня. Это так надо сейчас. Это так надо сейчас потому, что мы подводим итог определенному этапу. Мы состоялись. Мы состоялись, потому что мы исследование свое не только сделали, не только оформили, не только превратили в информационную войну, не стесняюсь этого слова, но и получили определенный результат. И мы будем двигаться дальше.

Я должен был рассказать вам о том, в чем смысл этого всего. Точка под названием «десталинизация» — это сейчас ключевая точка мирового процесса. Никого не интересует Сталин, всех интересует пересмотр результатов Второй мировой войны. И построение на этой основе нового типа мира, в котором России, если она допустит пересмотр, места не будет. И пересмотр этот нужен именно для того, чтобы у России не было места. И пусть это понимают все.

Это все вместе сплетено в один узел. И узлы эти надо развязывать.

Идите с этим знанием ко всем, к лицам, принимающим решения, к лицам, влияющим на принятие решений, — ко всем. Это политическая философия. Это наше «АКСИО», это «Историческое достоинство», это альтернативная теория развития и это «Территориальная целостность».

Мы исследование продолжим, через некоторое время на сайте появятся требования к новому исследованию. Людям придется поднять планку, им придется проводить исследование еще более глубоко и добросовестно. И мы сделаем так, что эти исследования дадут нам новые знания о процессах. И по-новому повлияют на процессы в нашем обществе.

Теперь о том же самом, но с позиции политической теории.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Смотрите, что в принципе происходит. Произошло на параде 9 мая, происходит во всех высказываниях наших политических деятелей…

Все, кто осмысливает происходящее, должны твердо отдавать себе отчет в том, что построенная после распада СССР политическая система является антисоветской. Это ее фундаментальное неотменяемое свойство. Рамка консенсуса, или некоего «политического ящика» — это антисоветизм. И в этом нет ничего странного. Так и должно быть.

Когда большевики победили, то рамкой стал антицаризм. Люди из окружения Леонида Ильича Брежнева уже могли под портретом государя императора чокаться и пить за его здоровье, но на съездах партии они говорили о проклятом царизме. Это не закон — это рамка вот этого «ящика».

Здесь рамка — антисоветизм. Внутри этого есть:

— либеральный антисоветизм,

— центристский антисоветизм,

— националистический антисоветизм,

— фундаменталистский антисоветизм,

— фашистский антисоветизм.

Это все антисоветизм. Гитлер тоже антисоветчик и антикоммунист.

Либеральный антисоветизм принесли в жертву первым (и это ставит на передний план вопрос, кто же приносил в жертву, кто же жрец). Гайдар и его ребята убили либерализм.

Уже поздний Ельцин пытался передвинуться в сторону центризма, а Путин полностью разместился здесь. И сейчас эта история доигрывается (рис. 35).

Почему же она доигрывается, почему здесь нельзя остановиться, почему ничего нельзя здесь сделать?

Есть одно ключевое обстоятельство, имеющее отношение и к политической философии, и к политической практике одновременно. Суть его заключается в следующем.

Капитализм переживает очень сложный период.

Во-первых, это период краха Модерна. У капитализма нет легитимности за пределами Модерна, а крах Модерна налицо. Это крах всех основных регуляторов.

Во-вторых, у капитализма есть гигантские проблемы с историей как таковой. Как он себя позиционирует по отношению к истории? С чем мы имеем дело сейчас? Это история? Это постистория (как говорил Фукуяма, «конец истории»)? Ведь у этого есть своя традиция. Это некая сверхистория (как говорил Маркс, «из царства необходимости в царство свободы»)? Что предлагает капитализм в качестве исторического ответа? Если он конец истории, то тогда посткапитализма не существует. Но тогда он должен признать, что история кончена. А это очень тяжелое признание. Чем она кончена? Все ли согласятся на такой конец? И так далее.

Кроме того, он же развивался, развивался и развился до империализма — «высшей стадии развития». Или до сверхимпериализма, как говорил Каутский. До «железной пяты». Но он доразвился дотуда. Он представляет собой еще капитализм, уже империализм или даже сверхимпериализм?

Соединенные Штаты Америки очевидным образом хотят использовать империалистическую коллизию для того, чтобы отыграть «по полной» все, что связано с законом неравномерности развития. То есть использовать свое военно-техническое преимущество для того, чтобы убить страны, которые начинают развиваться быстрее, чем они.

Видите, какой набор огромных коллизий!

Но внутри всех этих коллизий есть русская. Она называется «Первоначальное накопление капитала». Для того чтобы на уровне центризма или национализма остановиться, нужно прекратить первоначальное накопление капитала. А класс, который сформировал систему, не хочет прекращать первоначальное накопление капитала! Он чудовищен в этом смысле. Это класс-фаг, класс-монстр, который все пожирает. Это не капитализм, это субъект перманентного нарастающего первоначального накопления — шизокапитализм, как говорили постмодернисты, монструозный капитализоид.

Вот этот монструозный капитализоид не может решить проблемы. Он все, что может, — это сдвигать процесс дальше (см. рис. 35). Сначала будет отыгран центризм. Потом национализм — там он пожрет опять все, но ничего не решит. Ему надо двигаться в фундаментализм, то есть в Контрмодерн, в феодализм. А потом ему надо будет двигаться в фашизм.

А что ему еще делать, этому монструозному капитализоиду? Он же создал систему — и она создала его. Они с ней близнецы-братья. Разорвать эту связь невозможно. С первоначальным накоплением заканчивали, завязывали, это делали страшным усилием, всегда не бескровно. Еще не написана настоящая история того, как это делали в Америке и что именно осуществил Рузвельт под видом борьбы с мафией, какую зачистку он там устроил, этот великий демократ, для того чтобы что-то спасти. Есть и другие примеры.

Поскольку на каждом из этих этапов монструозный капитализоид разорвать с первоначальным накоплением не может и не хочет (это очень грубая вещь, но устами таких монстров говорилось: «Бабки — здесь, а аэродром — на Западе»), это класс-вывоз, класс-паразит. Он ничего не хочет. Он только пожирает среду своего обитания.

Нет капиталистического уклада — есть субуклад в щелях, нишах, кавернах советского уклада. Это рептилии очень хищные, с блестящей мускулатурой, великолепными зубами, великолепной нервной системой, зрением, которое видит только то, что можно сожрать, и чувством пространства, позволяющим беспощадно прыгнуть на ближайший кусок жратвы. Сожрать — и жрать снова, сожрать — и жрать снова.

Я много раз говорил, что на военно-промышленный комплекс страна-противник может заслать агента, который будет разрушать предприятие. А может прислать вора, который ни о чем не будет знать, он вообще не агент, он никаких директив не получает, он абсолютно чист, кристально. Он просто ворует. А объект исчезает. «Что ты сделал?» — «Как что сделал? То, что мог, то и сделал».

Положили перед собакой сыр. Она его сожрала. Кто виноват? Собака?

Смысл заключается в том, что в этих условиях монструоид будет сдвигаться в строго определенном направлении — именно так, а не иначе. Значит, ему сейчас надо переходить в националистическую нишу. И он пытается. Никто не видит, как он пытается, а он пытается туда сдвинуться.

Части этого псевдокапиталистического плазмоида очень не хочется туда двигаться, поэтому он останавливается. Но он не может туда не двигаться. А вот если он повернет назад, в сторону уже отыгранного либерального антисоветизма, то он просто мгновенно развалит страну (рис. 36).

Поэтому, если этот капиталистический монструоид будет двигаться в сторону националистического антисоветизма, страна будет мирно гнить, догнивать примерно к 2017 году. И тут в конечной фазе будет либо самоликвидация яростная (ядерную войну начнут), либо тихая.

А вот если он начнет поворачивать назад, то все сразу обрушится, потому что такой поворот запрещен. Десталинизация, с точки зрения политической теории, как раз и была попыткой прыгнуть назад в либеральную нишу — в крах.

Это-то и есть перестройка — быстрое, шквальное обрушение за счет нарушения всех законов жизни государства. И осмеливаться называть это — эту мерзость перестроечную — модернизацией, революцией и всем прочим могут только очень недалекие, очень внутренне неразборчивые интеллектуально или очень двусмысленные люди. Это нельзя себе позволять.

На сегодняшний день стоит вопрос так: либо капиталистический монструоид продолжит движение в сторону националистического антисоветизма, либо он повернет в строну антисоветизма либерального, и тогда — быстрый крах. Естественно, быстрого краха не надо по принципу, который я уже не раз изложил, апеллируя к «Белому солнцу пустыни»: «Вы хотите сразу умереть или помучиться?» — «Лучше помучиться».

Потому что если процесс сводится к тому, что нарастают только тенденции мерзости, что разрастается монстр и ничего большего не происходит, то тогда что долго, что коротко… Тем более, что «долго» — это тоже довольно быстро. Но если растут какие-то другие тенденции, и наш разговор есть рост этих тенденций, — то, возможно, эти другие, чистые тенденции вырастут довольно быстро и «обгонят» тенденции мерзости (рис. 37).

Кроме того, монстр, дожрав все, рухнет. И тут-то и возникнет вопрос об этом «брезенте», «аттракторе». Только тут и не раньше.

Мягкий переход возможен в случае, если скорость роста антимонструозных социальных тел будет выше, чем скорость роста монструозных тел. А монструозные тела всё нарастают. Поэтому времени, в любом случае, крайне мало.

А аттрактор — это другая ситуация. Это ситуация, когда монстру никто не сумеет помешать. Когда антимонструозная сила хоть и будет расти, но недостаточно быстро. И на нее — не доросшую до нужного уровня — все рухнет. Тогда она либо выдержит, либо нет. Если она достигнет к этому моменту определенного качества, то и удар будет меньше и она будет крепче. Если же не достигнет, то она точно провалится.

Вот в чем политическая суть того, что происходит у нас на глазах. Мы будем следить за этим, смотреть, думать о том, в какую сторону развивается процесс, и участвовать в этом. Участвовать в этом постоянно, набирая силы. В этом наша задача.

Я рассказал здесь подробно об исследовании. Не только об исследовании как деятельности, но и о смысле этих исследований как политической философии. Я рассказал о том, что такое политически актуальная часть этого процесса. А она вот сейчас будет разворачиваться у нас на глазах. И нам надо будет так или иначе относиться к ней. И я рассказал о том, что это все такое с точки зрения политической теории.

Одновременно с этим я еще раз обращаюсь ко всем, кто может: давайте заниматься «АЛЬМОРом» как очередным направлением. Давайте заниматься теорией развития вообще, альтернативными формами развития через их строгое описание. Нам не нужно здесь «самостроков», нам нужно разобрать все, что связано с Модерном, выявить все русские альтернативы по всем остальным направлениям.

Есть такое движение антиглобалистов, и оно довольно скучное. А есть движение альтерглобалистов — оно гораздо интереснее.

Вообще, главный вопрос, если хотите, в следующем. Левые движения потеряли моральную чистоту и классическую свою силу, они потеряли теоретический, мировоззренческий аппарат после марксизма и после краха коммунизма, они потеряли свою способность выдвигать собственные модели развития, которые не совпадают с моделями неолибералов и всех других, они потеряли самость.

Есть миллионы и миллионы людей во всем мире. Есть огромное количество людей в нашей стране, которые являются неисчерпаемым кладезем для всего этого, которые хотят мировоззренческой когерентности. Но этой мировоззренческой когерентности нельзя добиться на уровне фэнтези, оригинальных суперидей. Они могут быть осуществлены только с опорой на высокую классику.

Мы предлагаем здесь с опорой на высокую классику разобрать Модерн, Контрмодерн, Постмодерн, Сверхмодерн. Разобрать общую теорию развития вообще. И вдуматься в то, что русские могут сделать в этом смысле в виде альтернативы.

Вот это четвертое направление — АЛЬМОР, — которое я обсуждаю как направление деятельности, я обсуждаю и как политическую философию. Как вы видите, оно же находится рядом со всем, что связано с политической практикой.

Может быть, именно быстрая заявка на нечто подобное, причем адресованная и стране, и миру, может предотвратить окончательное подписание России смертного приговора. Неизбежное в случае, если Россия сама осуществит очередную моральную капитуляцию, к чему ее подталкивают всяческим путем, неумолимо и очень мощно, и чему будет очень трудно противостоять, и чему мы пока что сумели противостоять.

Выпуск № 17. 24 мая 2011 года.

Сегодня донбассцы вручали мне нагрудный знак «Шахтерская слава» I степени. А я напряженно еще раз всматривался в лица тех, кому уже совсем много лет и кто когда-то управлял отдельными отраслями советского народного хозяйства, советским народным хозяйством в целом.

Это удивительно чистые лица, это люди, на лицах которых написано, что они не воровали, что воровство в особо крупных размерах не было для них самым упоительным занятием, которое только может существовать в жизни. Это настолько отчетливо написано на лицах — и особенно сейчас, когда возраст уже берет свое, — что становится еще более страшно, потому что очень понятно, что пришло на смену.

То, что пришло на смену, может только воровать. Оно вообще не может управлять отраслями, предприятиями и еще более сложной псевдорыночной ситуацией, которую они сами же и устроили. И главное, что им управлять неинтересно. Неинтересно волочить на себе весь этот воз. Им интересно только красть, красть и красть бесконечно много, создавать какие-то сумасшедшие объекты роскоши, которые осуждаемой в перестроечный период советской номенклатуре и не снились, она не понимала даже, что это такое.

И вот эта вся мерзость, вся эта вопиющая, обезумевшая роскошь настолько важна для тех, кто подменяет руководство страною подобного рода самообогащением, что все остальное оказалось безразлично. Да и не могут делать ничего остального! Понимают, что фактически расхищают последнее, что создают при этом гигантские возможности для себя и уничтожают возможности для большинства населения… И ничем больше не занимаются.

И уже даже непонятно, если каким-то таинственным способом все это прекратить и вернуть какой-нибудь 1978 год, кто, собственно, будет управлять? Может быть, еще лет 5 смогут поуправлять те люди, которые вручали мне этот знак, и их коллеги по другим отраслям… Может быть, они еще что-то могут. Может быть, они как-то в этой новой, волшебным образом вернувшейся ситуации могут чем-то порулить напоследок и кому-то что-то передать. И, может быть, тогда страна сохранится. Сохранится какая-то незатейливая, простая страна, в которой дяденьки, тетеньки и их дети будут просто жить незамысловатым русским образом: париться в банях, закусывать салом и черным хлебом, выпивать, работать, давать «на-гора» этот самый уголек и все остальное, каким-то образом организовывать собственную жизнь — не так, как другие, а вместе с тем не худшим образом. Все-таки как-то так, незатейливо, между прочим, Гагарина в космос запустили…

Может быть, это и могло бы еще состояться, как прекрасный сон. Но я не знаю, как соотнести этот сон с реальностью, потому что нет веревочки, за которую можно дернуть так, чтобы вернулся 1978 год. Нельзя закрыть глаза и проснуться в 1978 году. Все идет по совершенно другой траектории.

При этом я отчетливо понимаю, что если бы это все пошло по иной траектории, то дело совершенно не в том, что я бы чем-то рулил. Вероятно, мои возможности резко бы сократились по отношению к тем, которые я имею сейчас.

В связи с этим снова начинается — или продолжается — дискуссия между мной и господином Межуевым, который изумленно говорит: «А за что Кургинян на меня „наехал“, за что он меня ругает? Я ведь сказал, что он оратор № 1 и так далее, и тому подобное, и ничего плохого я не говорил…»[31].

Для меня вопрос не в том, кто что говорит, плохое или хорошее. Я вообще ни с кем не хочу ругаться — ни с господином Межуевым, ни с господами из Коммунистической партии Российской Федерации. Ни с кем.

Я здесь не ругаюсь. Я называю правильные слова. Я пытаюсь убедить всех, что настало время назвать правильные слова, называть вещи своими именами. И не уходить от этих имен. Не ерзать, не юлить, не ускользать от точных определений того, в чем состоит суть тех или иных явлений, которые обсуждаются.

Вопрос заключается не в том, что господин Межуев сказал: «Я ничего не говорил об успешности господина Кургиняна, это вопрос к нему…».

Господин Межуев, может быть, забывает на следующий день, что он говорил. Он говорил следующее: «Никто не знал Кургиняна до начала перестройки. Сергей Ервандович так расцвел именно в период перестройки-2. Это вновь его время…»[32] Он это говорил?

«Кургинян олицетворяет перестройку… Для меня самое странное — это бескомпромиссное отношение Кургиняна к перестройке…».

Значит, он говорил, что «никто не знал Кургиняна…», что «Кургинян расцвел…» Да?

Межуев сам в своей работе признает: «Ему не нравится аргумент „кем бы был, если бы не…“, согласен, аргумент пошловатый…»[33].

Ну, а зачем же использовать пошловатые аргументы? Зачем в такую ответственную эпоху, как сейчас, заниматься пошлостью самому, сознавая, что это пошлость? Это и есть смердяковщина. Ты понимаешь, что аргумент пошловатый, но приводишь. А зачем?

И я хотел подчеркнуть, что в советскую эпоху в интеллигентной среде — в среде, которая так близка отцу господина Межуева, — подобный аргумент был неприемлем. Каждый человек, который бы стал его использовать, был бы внутренне отторгнут обществом, в котором реально действовали другие нормы и существовали другие регуляторы. Сейчас регуляторов нет. Господин Межуев может себе это позволить…

И все, что я хотел сказать тем, кто слушает эти передачи: давайте не будем позволять себе ничего подобного. Не будем бесконечно осуждать других за то, что они это делают. Давайте мы не будем позволять себе делать ничего подобного. Это первое.

Второе. «Бескомпромиссное отношение Кургиняна к перестройке», «он сам олицетворяет перестройку», «никто не знал Кургиняна до перестройки», «он такой же участник перестройки-2» и так далее, и тому подобное — все это с научной точки зрения требует одного. Определите, что такое «перестройка». Не болтайте, не ругайтесь, не виляйте. Определите. Дайте ваше определение перестройки. Что это такое?

Я это определение дал давно. И самое простое определение, которое у всех на устах, заключается в следующем: перестройка — это спецпроект. Это закрытый проект, в котором обществу предъявляются одни цели, а та команда, которая его осуществляет, имеет другие цели. И потом, через много лет, рассказывает сама в лице Яковлева, Горбачева и других, что у нее были свои цели, а общество она обманывала.

Значит, прежде всего, это обман общества и наличие у проектантов своих, отдельных целей, резко отличающихся от тех, которые они предъявляют обществу.

Итак, перестройка — это спецпроект. «Говорим одно — подразумеваем другое».

Второе. Это спецпроект, закрытой целью которого является разрушение страны. Подчеркиваю, не только политической системы, от лица которой спецпроект как бы осуществляется, — предполагается ее тотальный разгром. Но сам по себе разгром этой политической системы, коммунистической или любой другой, не есть главное. Главное — чтобы, разгромив систему, можно было заодно разрушить страну.

Итак, перестройка — это закрытый спецпроект, целью которого является разрушение страны. При этом разрушение осуществляется той самой властью, чей конституционный долг — защищать страну. Способом разрушения страны является разгром политической системы, называемый ее реформированием. Обществу предъявляется в качестве цели спасение в виде ускоренного развития. Потом называются средства ускоренного развития, несовместимые с жизнью страны. Непрерывно осуждается застой. Ему противопоставляется развитие. А потом оказывается, что развития нет, — есть деградация, приводящая к обрушению страны.

Перестройка — это разрушение страны, осуществляемое самой властью. Причем сознательно.

Я дал определение?

Так вот, я говорю, что это есть мерзость несусветная. И если в пределах этой мерзости кому-то предоставляются какие-то псевдовозможности, то заберите эти псевдовозможности, возьмите их назад! Как говорил по этому поводу герой Достоевского, «свой билет на вход спешу возвратить обратно». Заберите его. Лучше жить без этих возможностей.

Да, мечтали об этих возможностях. Но только не так, чтобы эти возможности подсунули вместе с разрушением страны. И непонятно, почему где-то эти возможности можно иметь без разрушения, а здесь эти возможности нужно покупать ценой уничтожения исторической жизни страны, своего народа и страны как таковой. Вот почему такую плату надо заплатить?

И почему в 2011 году, когда все это перед глазами стоит и это все видно, надо шуточками отделываться?

«Он перестройщик, тот перестройщик, все перестройщики…» В этом дерьме всех валять зачем нужно и самому в нем валяться? Зачем?

Проблема стоит простая: дайте определение, если Вы мыслящий человек. Если у Вас есть научная совесть — определите, что такое перестройка, не болтайте.

«Ах, у Вас бескомпромиссное отношение к перестройке! Почему Вы к ней бескомпромиссно относитесь?..».

Если перестройка — это сознательное разрушение властью страны, почему я должен к ней относиться компромиссно? Потому что при разрушении Российской Федерации мне предоставят еще какие-нибудь возможности? Какие? Перечислите, какие. Я буду кататься в более красивой машине? Летать частным самолетом? У меня будет дворец?

Вы заберите эти возможности себе! Себе их заберите. Чавкайте и пожирайте, пожирайте и чавкайте, но других в это не вовлекайте. Мы не хотим этих возможностей. Мы готовы уменьшить те возможности, которые есть у нас сегодня.

И, глядя на лица людей, которым сейчас уже порою за 80 лет, по которым видно, что они не воровали, что они как-то этими отраслями управляли, что для них смысл жизни был за пределами собственной роскоши, вот этого чавкающего процветания, «prosperity»… Был другой смысл. Я все время спрашиваю у них: «Как же вы это допустили? Как рядом с вами созрел, возник весь этот гной?» Он излился так, что страна гниет, гибнет. Сразу вспоминается Шекспир:

Вот он, гнойник довольства и покоя: Прорвавшись внутрь, он не дает понять, Откуда смерть.

Перестройка — это вот эта смерть. И когда я говорю «перестройка-2», я говорю очень определенные вещи. Я спрашиваю: «Будет ли власть второй раз сознательно разрушать страну, ради чего бы там ни было — сохранения своих состояний на Западе, увеличения своего prosperity, спасения prosperity правящего класса (этих 2-х — 3-х миллионов людей, которые нажрались по-настоящему и которые, видимо, всю жизнь мечтали только о том, чтобы вот так нажраться)? Вот ради этого будут уничтожены еще 140 миллионов дяденек и тетенек и их детей и внуков? Этих дяденек и тетенек, которые еще могут что-то создавать, опять поволокут на убой? Да или нет?» Очень не нравится, когда я спрашиваю: «Да или нет?».

И в этом смысле надо категорически отличать перестройку от нормальной демократии, от развития, от западничества, от либерализма. Перестройка — это сознательная ликвидация властью страны. Это будет или нет снова?

Как можно спокойно относиться к перестройке-2, пережив перестройку-1 и твердо понимая, что это именно она, и зная, что отцы перестройки под конец жизни признались, что они своими руками убивали страну, что они об этом мечтали? Яковлев говорил, что он затаился чуть ли не с 1956 года и лелеял этот замысел «великий».

Вот что такое перестройка. В этом смысле в стране сегодня может быть только один фронт — антиперестроечный. Мы перестройки-2 не допустим. Как говорили евреи, пережившие Холокост: «Никогда больше!» Мы, пережившие перестройку, должны все себе сказать: «Никогда больше!» Этого не будет. По второму разу этот номер не пройдет. И интеллигентскими ужимками и прыжками, как из басни Крылова, не надо замазывать и прикрывать правду.

Были люди, которые встали, чтобы любой ценой, жертвуя всем чем угодно, защитить страну от разрушения, а были люди, которые ее разрушали. И заявить, что те и другие являются участниками перестройки… Не надо, милые. Не надо!

А самое главное, что в таких играх меня интересует это «„Да“ и „нет“ не говорите, черного и белого не называйте, понятий не давайте…» Непонятийный язык!

Рассуждаем о перестройке и не определяем, что это такое.

Рассуждаем о модернизации и не определяем, что это такое.

Рассуждаем еще о чем-то и не определяем, что это такое.

Когда запахло в воздухе очередной перестройкой и когда я об этом сказал? Когда заговорили о развитии определенным образом. Развитие — ценнейшая вещь, метафизическая. Ничего в мире нет важнее развития — для меня лично. И тогда надо четко определить, что такое были предшествующие периоды.

Перестройка — это скверна, в ходе которой власть сознательно разрушала страну. Но тогда надо договаривать — как именно она ее разрушала…

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Человек — существо бесконечно сложное, в нем все намешано: добро, зло, пакость, геройство… И под тонкой пленкой всего, что представляет собой он (а ему-то как существу 40–50 тысяч лет, не более), все звериное-то кипит. Он часть этой природной, звериной среды. Он из нее вышел. Он создал для себя искусственную среду обитания. Он создал способы управления этой средой, он создал себя самого. Он безумно сложное существо.

И внутри этого существа, конечно, есть зверь. Ну, скажем совсем грубо: там, внутри каждого человеческого существа, сидит хрюкающая свинья — вот этот зверь затаившийся. Для того чтобы этого зверя отделить от человека, существуют табу, запреты, начиная с древнейших (не буду их перечислять), моральные регуляторы, религия… Все это существует для того, чтобы «свинью» не выпускать из клетки, чтобы посадить ее в клетку и там держать.

И есть некая возможность выпустить этого зверя наружу. Есть кнопка такая — кнопка, на которую всегда можно нажать, и свинья из клетки вылезет. Вылезет из нее — и начнет все вокруг себя пожирать. Ученые хорошо знают, как устроена эта свинья, как устроена эта клетка и как устроена эта кнопка.

В демократических системах существует консенсус элиты. Есть элитный субъект, способный сформировать консенсус, и в рамках этого консенсуса на кнопку не нажимают. Борющиеся силы не нажимают на эту кнопку. Кнопку охраняют.

В таких системах, как советская, где нет демократии, сама система тянет человека наверх и эту кнопку тщательно охраняет от того, чтобы ее не нажали, не нажали никогда. Потому что все понимают, что, если ее нажать, — кранты. Вот эту кнопку и всю зону рядом с ней охраняют — это запретная зона.

И эта зона была, и ее охраняли. И тогда человек худо-бедно, но восходил. Восходил. Медленно, коряво, как угодно… Даже когда в этом была некая фальшь… Извините, но когда модно держать Толстого, Достоевского и прочих в стенных книжных шкафах, то это уже хорошо. Даже если там стоят одни корешки от Толстого, Достоевского, Пушкина и прочих — это лучше, чем если там стоит порнография. А когда это не корешки, а книги, это еще лучше. И когда стоят в очередях на фильмы Феллини и Антониони — это прекрасно.

Пусть это мода. Мода моде рознь. Мода на порнографию — это не мода на Толстого и Пушкина. Это разные моды. Одна мода тянет человека наверх — к Толстому, Достоевскому, Пушкину. Другая мода толкает вниз.

Толкнуть человека вниз легко. Но его тянули наверх всеми способами: «Моральный кодекс строителя коммунизма» — такая достаточно классическая моральная парадигма, существовавшая в советскую эпоху.

Ленин отрицательно относился к теории «стакана воды», согласно которой в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность будто бы так же просто и незначительно, как выпить стакан воды. А уж при Сталине от этого «стакана воды» — свободы любви и прочих разнузданностей — вообще не осталось ничего. Система стала очень жесткой, классической, и она тянула человека наверх. Она вела его по ступеням образования, культуры, социализации, труда. Она это делала. И она охраняла эту кнопку. Кнопку, нажав на которую можно выпустить свинью из клетки. Она загнала ее, эту свинью, в клетку. Загнала. И свинья там сидела. И не хрюкала даже. А если хрюкала, то исподтишка.

Дальше произошел момент, когда на эту кнопку нажала сама правящая партия. Это еще страшнее, чем разрушить страну (хотя и это страшнейший грех). Это страшнее всего на свете. Это предательство человеческого. Всего. Она знала, эта власть, где находится кнопка. Она ее сначала охраняла, а потом сама на нее нажала. И не надо мне говорить, что этого не произошло.

В этом суть спора Бахтина и Лосева.

Лосев фактически говорил Бахтину: «Ты что делаешь? Ты выдаешь народную культуру за скотство, низ, фекалии. Ты мой любимый Ренессанс представляешь как торжество низа. Ты зачем этот низ (то есть свинью) живописуешь так? Это же неправда! К ней все не сводится. Народная культура к ней не сводится. Это не культура низа. Это не твой любимый Рабле. Там все есть. В народной культуре духовные стихи тоже есть. Фольклор — это высокая культура, это то, что поднимает человека наверх. Ты мне не рассказывай про карнавалы и все прочее. Карнавал — это удар колокола, когда церковь бьет в этот колокол и на один день дает возможность перевернуть верх и низ, но тут же возвращает систему в прежнее состояние. Это не карнавал нон-стоп. Ты не говори мне про это. Ты зачем врешь? Ты же такой талантливый человек, такой умница. Зачем ты все это извращаешь?».

В этом суть дискуссии Лосева и Бахтина.

На что Бахтин отвечал: «Так надо. Так надо. Мы не победим этих мерзких коммунистов, если не выпустим свинью из клетки».

Но Бахтин Бахтиным… Михаил Бахтин — талантливейший человек. Его исследования Достоевского — это великий вклад в культурологию. Такого типа вещи только и могли делать великие люди. Лосев же не осуждал то, что Бахтин писал о Достоевском! Он сказал: «О Рабле-то ты зачем это пишешь, о Ренессансе-то ты зачем это пишешь? Зачем ты вдруг, Миша, начал все извращать? Ты же знаешь, что это не так».

Миша улыбался. Кожинов потом объяснял, почему Миша улыбался.

И все подряд: Юлиан Семенов, который был близок к Андропову, Евгений Киселев — говорили о том, как именно Андропов привел Бахтина, чтобы Бахтин рассказал, что это за кнопочка и как на нее нажимать. И Бахтин рассказал. Бахтин рассказал, извращая природу Ренессанса, природу человеческой жизни вообще, народную культуру. Он это все рассказал очень тонко. Недаром Кристева, один из величайших теоретиков постмодернизма, радовалась тому, как тонко Бахтин все рассказывает.

А потом на эту кнопку нажали, точно на нее. И породили мировую катастрофу. Мировую. Здесь захотели уничтожить человека вообще. Идеальное вообще. И в значительной степени сумели это сделать.

Свинья из клетки вышла и начала все пожирать.

И теперь возникает очень серьезный политический, метафизический, культурный, экзистенциальный вопрос: а как ее назад загонять? Она же с жизнью несовместима. Кто и как ее будет загонять назад в клетку?

И каждый раз, когда я обращаюсь к своим сторонникам, говорю им: «Люди, поймите, нам нужны катакомбы! Мы должны преодолеть соблазн формальных иерархий (кто из нас генерал, а кто солдат), соблазн всяких низменных вещей (нужно изгнать золотого тельца из всего этого)» и так далее, — я понимаю, что мир поврежден. Не разговаривают в неповрежденном мире о катакомбах.

Мир поврежден — свинью выпустили. Взорвали чудовищную бомбу расчеловечивания, озверивания человека. И в этом преступление перестройки.

И вы, пожалуйста, не уравнивайте тех, кто с ней боролся, вскрывая ее суть еще тогда и предупреждая об этом всех, и тех, кто, ухмыляясь, ее осуществлял. Вы не прячьтесь от понятий, от сути произошедшего, от факта преступления, всемирно-исторического преступления. Вы от этого факта не прячьтесь! Потому что, когда вы прячете суть за своими ужимками, кривляниями, вещами, которые вы сами называете пошловатыми и так далее, вы не даете людям предуготовиться. Их хотят второй раз запустить в эту перестройку. Их не добили. Они еще недостаточно озверели. В них еще есть человеческое. Снова что-то вырастает. Стоят новые «воробьи», 17–20-тилетние, открыв глаза, смотрят и спрашивают, как Родину спасать. И часами готовы слушать про серьезное, про интересное, про подлинное.

Вам этих воробьев надо добить, да? Ради чего, ради чего? Совсем простым людям, примитивным — ворам, — это нужно для того, чтобы сесть в еще более роскошные дворцы и нарастить 20 метров к своим вонючим яхтам. А более изощренным людям — для чего?

Вы правду-то договаривайте! Вы когда эту перестройку осуществляли, кому, как и за что мстили? За что мстил Бахтин, я хорошо понимаю. А вы? Вы эту подлость зачем устроили? Эту скверну… Вы зачем ее пытаетесь второй раз устроить?

Снимайте маски, настало время разговора по существу. Вам не удастся подсунуть это второй раз русскому народу под сурдинку. Спецпроекта не будет, господа! Для того чтобы снять с него маску «спец», хватит сил, поверьте. И делается это не для того, чтобы приобрести или потерять возможности. Заберите себе эти возможности. Жрите их, чавкайте и наслаждайтесь. Только за пределами данной территории.

Делается это для того, чтобы не погубить «воробьев». Понимаете? Вот вам непонятно, что мы их любим и погубить их не дадим. Вы уже сделали 75% своего грязного дела. Сделали. Но 25% вы не доделали. И у этого рубежа вас остановили. Вас и ваших хозяев.

Теперь о хозяевах. Вопрос не только в том, что хозяевам надо добраться до ресурсов России. Что хозяевам надо вырвать у России оставшиеся «ядерные зубы» до момента, пока Китай не успел их вырастить в достаточном количестве… Это все меркантильные задачи, прагматические.

У хозяев есть задачи более глубокие. Хозяева тоже осуществляют спецпроект… Возможно, что миру не удастся объяснить, что это за спецпроект… России мы объясним. Как говорил когда-то герой одного американского романа: «Я скажу это, даже если мне придется ездить на буфере или на краденом муле. И ни один человек мне рта не заткнет»[34]. России мы это объясним. Миру — не знаю. Говорят, что есть миллионы людей в Европе, которые бы хотели, чтобы им это объяснили. Так вот мы объясняем.

Задача заключается не просто в том, чтобы разорвать на части Россию, сожрать ее возможности и устроить здесь очередную катавасию. Как говорят в таких случаях, контринициацию, чтобы тут все опустить, а где-то поднялось… Это меркантильный блок задач.

Есть другие задачи, гораздо более серьезные…

Когда в воздухе запахло десталинизацией и декоммунизацией, десоветизацией, всем уже было понятно, что это часть перестройки-2 — такая же часть перестройки-2, как уравнивание развития и модернизации. Такая же часть перестройки-2, как фальшивая демократизация. Каждая из этих частей отдельно — это малый блеф. А сумма — это великий блеф.

Он состоялся один раз. Теперь пытаются собрать новый пазл из тех же фрагментов. Вот прямо видно, как рука водит теми же самыми фрагментами с тем, чтобы собрать из них пазл.

Сама по себе демократия чем плоха? Пожалуйста! Вы хотите настоящей демократии? Вы честно ее хотите? Власть честно хочет, чтобы в России пришла настоящая демократия? Да ради бога! Но вы же сразу говорите: «Десталинизация». То есть вы сразу же соединяете демократию с репрессивной политической психиатрией, с запретом на мышление. Вы уже часть истины запрещаете. Вы уже часть своих противников — главную, которая победит в условиях подлинной демократии, — подавляете. И подавляете всеми способами. Какая же это демократия? Какая демократия, когда одной из сторон затыкают рот? Окститесь! Но давайте, давайте, давайте по-настоящему, без шуток, всерьез… Вы хотите, чтобы я создал партию и мы всерьез, по-мужски поговорили на выборах? Действительно этого хотите?

Значит, все это фальшь… И эта фальшь обозначается «десталинизацией».

Приравнивание модернизации к развитию есть самое большое мошенничество конца ХХ — начала XXI века. Потому что сейчас заканчивается эпоха развития в стиле Модерн. Заканчивается, все! Нет возможности продолжать эту эпоху — регуляторы не работают. Техноцентрическое развитие должно быть заменено антропоцентрическим или должно быть остановлено. И неизвестно, как его останавливать.

Безутешительность, при которой человек не понимает, зачем ему нужно все это процветание, если он смертен, должна быть заменена иммортализмом или религией. И так далее, и так далее по каждому пункту. Этих пунктов более двадцати. Закон светский не регулирует общество. Нация должна быть заменена либо имперским народом (империями XXI века), либо развалом на этнические очаги и некое странное мировое правительство, которое над ними висит и неизвестно как управляет.

Поезд Модерна подошел к концу. А у русских есть в запасе другой поезд — кривенький, косенький, никакой, но поезд развития. Развития… Они знают, как по-другому развиваться, у них есть какие-то наработки. Так вот, их надо уничтожить, чтобы развитие остановилось вообще в мире. В этом суть. В этом цена «русского вопроса» сейчас. Не в том, чтобы ресурсы захапать. Не в том, чтобы на этой территории бардак устроить. Не в том, чтобы «ядерные зубы» вырвать. А в том, чтобы развитие остановить вообще.

Что же за странный такой субъект, который хочет остановить развитие? Что же он так по русскую-то душу нацелился? Что же ему такое нужно? Это же не просто мировой империализм, это что-то похлеще!

Ключевая точка этого мирового проекта — спецпроекта, который осуществляется лет аж 30–40, — это то, к чему мы подошли сейчас: это выведение Советского Союза из числа победителей во Второй мировой войне, это глубочайшая ревизия итогов Второй мировой войны.

Совершенно понятно, что Советский Союз выводят из числа победителей, и именно в этом суть десталинизации, декоммунизации и десоветизации по Федотову, Караганову и прочим. Я бы не стал это обсуждать бесконечно, если бы они не были членами президентского Совета по правам человека и если бы они не разговаривали от имени президентского Совета, то есть от имени власти (см. выше — перестройка-2).

Если это их частное мнение, то они просто «пятая колонна», и это не страшно. Это мы переживем. То, что они «пятая колонна», — это все понимают. Сопоставляя документы ПА ОБСЕ в Вильнюсе и их документ, видя, что это просто один к одному, нельзя не понять, что это «пятая колонна».

Вопрос во власти. Вот уже два или три раза власть вроде как останавливается и уже не хочет участвовать в десталинизации, декоммунизации и так далее. И не может. Когда мы провели огромный опрос[35], мы встали на пути одной из самых страшных затей конца XX — начала XXI века. Мы выпустили, наконец, полный отчет, с бесконечным количеством цветных схем. Положили его на соответствующие столы. Мы зачем его выпустили? Мы сказали: «Уважаемая власть, это противоречит не только нашим, но и вашим прямым политическим интересам. У нас приближаются выборы, да? Вам мало результатов ВЦИОМа, вам мало результатов других социологических центров? Получите вот эти — они полнее и объективнее, чем все остальные. Получите их и поймите, что если вы действительно демократическим или даже псевдодемократическим, полудемократическим путем идете на выборы, то вы программу „десталинизации“ осуществлять не можете. 89,7% населения против этого».

Но мы вцепились в эту программу не потому, что мы любим Сталина или кого-то еще. Мы просто понимаем масштаб данной всемирно-исторической затеи.

Давайте все — а люди, которые в этом изощрены, в первую очередь — закроем глаза и представим себе новое мироустройство, в котором Советский Союз выведен из числа держав-победительниц… Как должен выглядеть проект? Как можно сделать так, чтобы Советский Союз оказался выведен из числа держав-победительниц и чтобы при этом осталась какая-то логика? А если там не останется никакой логики, то чей в итоге успех вы обеспечиваете? Вы обеспечиваете успех неонацизма. И мы знаем, что он существует.

Значит, вопрос не только в том, что вы хотите захапать нашу территорию, наши ресурсы и накормить ими ваши демократические народы, — вы эти народы хотите в бараний рог свернуть. Подредактировать нацизм, создать непроницаемую, непреодолимую иерархию и раздавить всю эту свою демократию до конца, потому что иначе ваше господство продолжаться не может. Вы не можете продолжать господство в рамках Модерна. Он остановился. Вы хотите заменить рамки, выйти за их пределы. И ради этого, господа, отказаться от гуманизма вообще. Давайте называть вещи своими именами. Мы понимаем, куда это заточено. И понимаем, что мы встали на пути этого.

Показывая наш отчет и даже не желая обсуждать политические результаты (поскольку они и так очевидны — нет больше в пресс-конференциях наших руководителей ни слова о десталинизации, тоска в лагере десталинизаторов и пр.), мы не ликуем. Мы понимаем, что попытки будут продолжены, что они будут наращиваться, что одними такими рациональными аргументами не обойдешься, что «когда нельзя, но очень хочется, то можно».

Мы просто показываем, чем можно отвечать. И это сделали мы, не какая-то другая общественная организация или партия. Это результат нашей деятельности.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Переходя к обсуждению других элементов нашей деятельности, я хочу обратить внимание на то, что пятый и шестой элементы — это клуб «Содержательное единство» и «Экспериментальный творческий центр». Эти два элемента объединены аналитической деятельностью. Той самой, которую я сейчас начал обсуждать. Это аналитические структуры.

Политическая организация не может существовать без аналитики. Насколько она не может без аналитики существовать, я показал на последних теледебатах в «Честном понедельнике» (НТВ, 16.05.2011).

Идя на эти теледебаты, я вовсе не ожидал, что мне придется вести теледебаты с коммунистами. Ибо, когда меня приглашали, мне было сказано, что теледебаты будут вести господин Левичев от «Справедливой России» и господин Исаев от «Единой России». Я даже не сразу понял, что там присутствуют коммунисты… Я понял это, когда передача уже началась и когда объявили, кто в ней участвует. Это не капкан, в который меня загнало телевидение, это обычный телевизионный беспорядок, и я это понимаю. Но, когда он возымел место, у меня одна была простая потребность — пожать руку представителю Коммунистической партии Российской Федерации. И все. Я ничем больше в рамках этой дискуссии не хотел заниматься. Поэтому задал представителю КПРФ товарищу Мельникову два простейших вопроса, которые являются кричащими в их очевидности.

Первый вопрос: «Господин Мельников, как Вы относитесь к тому, что вице-президент Байден сказал представителю вашей партии госпоже Останиной: „Никогда не думал, что буду мечтать о победе коммунистов, а теперь мечтаю“? (Я условно цитирую, близко к тексту). Как Вы — высокий представитель КПРФ — к этому относитесь?».

Что на это ответил бы любой зулус? Не хочу обидеть зулусов, это замечательный народ… Что на это ответил бы представитель любого народа, не вышедшего в состояние Модерна, народа Центральной Африки? Да кто угодно! Спросите любого политика: «Как Вы относитесь к тому, что господин Байден похлопал по плечу представителя вашей партии?» Что он вам скажет? «Пошел он вон, этот господин Байден! Это проблема господина Байдена, мы твердо стоим на позициях национальных интересов, и мы эти провокационные заигрывания отвергаем с негодованием». Точка.

Второй мой вопрос был: «Скажите, пожалуйста (это старый вопрос), ваш лидер, господин Зюганов, давно строил фронты. Он когда-то даже входил во „Фронт национального спасения“»… Потом выпрыгнул из него в решающий момент, но это неважно. Он в него входил? Входил… И в течение длительного времени вся философия КПРФ, если она существует, заключалась в том, чтобы строить альянс с силами почвенными против сил либерально-западнических. «Скажите, пожалуйста, вы с почвенниками будете строить альянс или с вестернизаторами, западниками? С консерваторами или с либералами? С кем вы будете в альянсе, когда речь пойдет о национальных интересах?».

Можно было бы ждать такого ответа: «Господин Кургинян, странный вопрос. Вы тратите время на какую-то политическую азбуку, конечно, мы будем с почвенниками».

Так господин Мельников должен был ответить, с моей точки зрения, на два простейших вопроса единственным очевидным и выгодным для него образом. «Мы с негодованием отвергаем заигрывания господина Байдена с представителями нашей партии и твердо заявляем, что мы национальная партия, которая ко всем этим заигрываниям относится соответственно — крайне негативно. И второе: мы, конечно, будем вместе с почвенниками, против западников, вестернизаторов и разрушителей. Мы — сторонники великой единой русской традиции, частью которой является русский коммунизм».

Дальше мне остается пожать руку господину Мельникову и замолчать. Или поаплодировать и замолчать. Сказать: «Вот настоящая позиция».

Но господин Мельников молчит.

Я повторяю вопрос и еще раз говорю: «Мне так симпатична ваша партия, мне так симпатичны эти идеи. Я готов их всячески поддержать. Будьте добры, ответьте на эти два вопроса, предназначенные первому классу политической школы. Вы же взрослый человек. Вам придется на них отвечать на выборах».

Господин Мельников снова молчит.

А тогда, переходя к части передачи, которая называется «Актуальная политика», я объясню, что это значит.

АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Я оставляю в запасе предположение о том, что господин Мельников совсем не в курсе, тогда все еще страшнее. Но если он в курсе, то это значит следующее. Что руководству КПРФ нравится, что их похвалил Байден. И что на самом деле они сейчас смотрят с большим аппетитом на электорат «Единой России» и Общероссийского народного фронта. Они хотят встать по другую сторону и это все «скушать», поделив это с либералами, националистами и кем-то еще, порвать это все в клочки. Дальше создать неявную спецкоалицию вокруг центра, который и будет заниматься впоследствии перестройкой-2 и десталинизацией. Но они перед тем, как окажутся сателлитами этого центра, со щедрот центра полакомятся электоратом.

То есть на самом деле они готовы выйти за пределы почвенного поля. Создать парадоксальный альянс не только с либералами, но и с десталинизаторами. Это не будет прямой альянс. Это будет спецпроект. Начать «кушать» все, что располагается на этом, главном на сегодняшний день думском поле. Это все разорвать, перетянуть под себя… А потом им придется подчиниться центру. На первом этапе они полакомятся. На втором этапе они выстроятся в неявный ряд и помогут центру. А на третьем этапе центр осуществит десталинизацию и перестройку-2.

Это мое умозрение, основанное на нежелании представителя КПРФ отвечать на элементарные вопросы, потому что ответы на эти вопросы лишат их такого маневра. И вот когда я лишаю их этого маневра, я становлюсь демоном, негодяем, сторонником «Единой России» и бог знает кем еще… троянским конем. Почему? Потому что я им не даю встроиться в когорту перестройки-2. Связываю руки, а они уже понимают, что это и есть самый аппетитный маневр. Поэтому они так относятся ко всем нашим действиям.

Мы на «Суде времени» сделали для КПРФ больше, чем все ее сторонники, вместе взятые. Почему КПРФ этого не замечает? Не важно, что она, обсуждая эту телевизионную программу, даже не упоминает мою фамилию. Я не люблю Евгения Евтушенко как поэта, но мне очень нравятся строки:

Невинно растоптанным быть — не достоинство, Уж лучше за дело растоптанным быть!

Я обсуждаю Зюганова как часть политической системы ельцинизма — ельцинизма, я подчеркиваю, — уже давно. И у зюгановцев есть все основания меня не любить за это. Не обо мне речь, а о «Суде времени». Почему они очень кисло относятся к «Суду времени»? Отвечаю, почему. Потому, что «Суд времени» показывает, как велик неосоветский электорат. А им это не выгодно. Им предстоит мухлевать — соглашаться на долю электората, который они получат. Чем яснее, сколько на самом деле электората, тем труднее мухлевать…

Если в просоветском лагере находится под 90%, почему коммунисты получают 12%? Либо они плохо работают, либо соглашаются на искаженные результаты. А они ведь соглашаются. Они не ведут борьбу за подлинные результаты.

Они устраивают какой-то «Народный референдум»… Вот мы сейчас проведем еще один соцопрос. Но все наши соцопросы — это только предуготовление к большим настоящим референдумам, или референдуму. Его нельзя будет проводить целый год после окончания выборов. Но мы его в итоге проведем по-настоящему. А они-то подменяют его давно… У нас возможности какие-то — людские — появились сейчас. И еще сами не знаем, какие точно. Пока что тех возможностей, которые есть, недостаточно для проведения общенационального референдума и контроля за его результатами. Но у коммунистов-то все возможности на руках. Они-то знают, как проконтролировать результаты. Они знают, что надо собрать с участков, и как нужно обработать самим результат, и как его доказать. Знают, что такое подлинный результат и чем он отличается от неподлинного. Они все это знают, но не делают. И референдума они не проводят…

Что они проводят вместо этого? «Народный референдум». А почему «народный»? А потому что «народный» ни к чему не обязывает. Абсолютно. А «референдум» обязывает… И они должны были его проводить тогда, когда это еще можно было, — в 2009 году, в 2010-м, когда запахло десталинизацией. Это их «хлеб», их дело. Мы своими отчетами об отношении общества к программе десталинизации, программами «Суд времени» и всем прочим защищаем их самые элементарные политические, «шкурные» интересы. Потому что, как только десталинизация будет проведена в полном объеме, партия будет запрещена. И они лишатся своего политического хлеба. Они работают на полную ликвидацию своей власти, когда заигрывают с десталинизацией. Ах, они не заигрывают, они «с негодованием отвергают»?! Они слегка об этом курлычат — и всё.

Поэтому мы говорим снова и снова: «Перестройка-2 не должна состояться. Каждая сила, которая войдет во фронт перестройки-2, зачумлена. Это одно из слагаемых скверны».

Дальше нам говорят следующее: «А что вы хотите этому противопоставить? Застой? Вы восхваляете застой! Вы хотите, чтобы партия жуликов и воров „Единая Россия“ сидела у нас на холке бесконечно!».

Отвечаю.

Первое. Мы этого не хотим.

Второе. Не мы посадили эту партию на холку. Ее посадили себе на холку сами наши сограждане — очень давно, тогда, когда они в 1991 году проголосовали за Ельцина. Потом они в таком же наивном романтизме носили на руках «Единую Россию». Теперь они разочарованы. О`кей. Мы ее воспевали? Нет. Все, что происходит с точки зрения существующей властной системы, отвратительно. Это не брежневский застой. Я только что смотрел на лица донбассцев, которые вручали мне наградной знак. Это те, кто участвовал в так называемом застое. По отношению к тому, что сейчас происходит, это святые лица. Лица людей, которые не обезумели в этой воровской оргии. А это действительно оргия. Но только, извините, давайте скажем, что в этой оргии участвуют все. Эта партия жуликов и воров? А какая партия не жуликов и воров? Назовите, пожалуйста. Я сейчас же в нее побегу. Какая? Жириновского?.. «Справедливая Россия»?..

Значит, вопрос не в том, что это партия жуликов и воров. А в том, что «залетели» очень сильно. И «залетели» по очень определенной формуле.

Когда состоялась перестройка-1, когда свинью выпустили из клетки и все ликовали по поводу того, что ее выпустили из клетки, началось падение — метафизическое, политическое… Метафизическая моральная капитуляция, связанная с десталинизацией, тогда привела к геополитической и политической капитуляции. Безоговорочной. Страну расчленили, а народ взнуздали бандиты. И было сделано все, чтобы взнуздали именно бандиты.

И началась ельцинская оргия. Страна покатилась быстро вниз. И ее бы не было вообще к 2001 году, но то, что произошло в 2000-м, превратило это падение вот в такой пологий откос с выходом на ноль в 2017-м.

То, что происходило в ельцинский период, мы называем шквальным регрессом (ШР). А с приходом Путина, начиная с 2000 года, произошла стабилизация регресса (СР) — рис. 38.

Но это не вставание с колен. Это не воспарение.

Теперь пришли люди, Юргенс и другие, которые сказали: «А мы вот сейчас воспарять будем». Замечательно! Господи, как нам хочется! Давайте мы вам поможем — только давайте воспарим! Демократия? Что страшного?! Развитие? Замечательно! Давайте…

Хопа! — Десталинизация.

Хопа! — «Модернизация в условиях развития».

Хопа! — «Развитие — это модернизация»…

Это все и есть перестройка-2. Это новый шквальный обвал.

Мы сказали: «Спасибо. Нам шквального обвала № 2 не нужно. Мы уже пережили № 1».

«А чего вы хотите? В 2017-м все ведь кончится».

Мы говорим: «За это время мы попытаемся создать контррегрессивный субъект. И либо в момент падения, конца, мы постараемся подставить брезент, который называем аттрактором. Либо еще до наступления конца мы постараемся действительно повернуть процесс общенациональными усилиями». И свинью в клетку загнать.

Да, может быть, жить будет менее удобно. Да, может быть, всем чем-то придется пожертвовать… Но «воробьи» будут чирикать, и читать Толстого и Достоевского, и говорить на русском языке, и думать о будущем, и разбираться, как им жить в своей, ими любимой стране. А все, кому это не нравится, пусть отдыхают на дачах и виллах, катаются на яхтах и делают все, что угодно, но не лезут сюда во второй раз с тем же самым. Или, по крайней мере, пусть знают, что есть люди, которые им это просто так, на халяву, сделать не разрешат.

Другие умонастроения, другие цифры, другое мнение большинства. Да, это большинство беспомощно. Да, оно аморфно. Да, оно непонятно куда шарахается. Да, оно снова не понимает, куда бечь… Специально так говорю… Куда бежать. Но мы объясним.

Мы говорим своим сторонникам: привлекайте к этому внимание, приобщайте к этому других людей. Рассказывайте, объясняйте, сплачивайте ряды.

И здесь я вынужден перейти к политической философии.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Есть два с половиной обстоятельства, определяющие мировой процесс, если считать грубо (на самом деле их штук 15).

Одно двуединое обстоятельство (которое можно посчитать за «полтора») состоит в том, что Америка по объективным причинам уходит с позиций державы № 1. По объективным причинам она не может оставаться на этих позициях. Надо посмотреть на балансы американских фирм, надо посмотреть на состояние американской экономики, надо посмотреть на состояние американского общества. Она объективно уходит с позиций мировой державы. Господствующий класс не будет мириться с этим обстоятельством. Господствующий класс Соединенных Штатов устроен не так, чтобы подчиняться объективным обстоятельствам. Он устроен так, чтобы обстоятельства переламывать.

Для этого есть две с половиной возможности.

Первая. Начать ядерную войну — прежде всего, с Китаем, но и покруче.

Вторая. Использовать стратегию хаоса и запустить радикальный ислам, с которым дружат уже бесстыдно. Устроили бесстыдную хохму с бен Ладеном. С этим несчастным Стросс-Каном, руководителем Международного валютного фонда, поступили бесстыдно. Им нужно было Саркози поддержать, который их поддержал в Африке, так они устроили нечто беспредельно наглое и омерзительное. Вопиющее. На глазах у всего мира.

Значит, они будут объективные обстоятельства переламывать либо ядерной войной, которой они боятся и в которой мы — помеха даже просто фактом наличия, да и Китая они побаиваются тоже.

Либо проводя с помощью радикального ислама стратегию хаоса, о которой они открыто говорят. Они открыто обнимаются с «Талибаном» и др. и с бен Ладеном устроили это шоу, чтобы сказать: «Все препятствия на пути нашего объединения сняты».

Либо добавляя к этому еще специальную энергетическую политику. То есть они постараются каким-то способом лишить конкурентов энергии, считая, что они на собственных энергоресурсах сэкономят и они у них останутся.

У них для этого есть ядерное оружие. У них для этого есть печатный станок, который поддерживает их военно-стратегическую мощь. У них огромная военно-стратегическая мощь. Ничего не осталось, кроме нее. И у них есть вот эта «soft power» в виде перестроек.

А это значит, что базы для компромисса нет.

Перезагрузка — блеф. Обама страшнее, намного страшнее, чем Буш. Это не значит, что Буш хороший. Никакой разницы по существу между ним и Бушем нет. Потому что нужно переломить объективные обстоятельства, а они неумолимы. И переламывать их можно только так, как они их хотят переламывать. И в чем тут компромисс?

Компромисс — это средство самоликвидации. И они однозначно показали это, когда науськивали своих ОБСЕшных шавок на декоммунизацию. Это же они им сказали «фас». Значит, они хотят пересмотра результатов Второй мировой войны. Значит, они нас «кушают» по полной программе перестройки-2. И значит, компромисса нет.

И тут начинается главная политическая проблема. Пока компромисс был, весь правящий, ожиревший, обезумевший от роскоши и бог знает еще чего класс хотел только этого компромисса и гульбы. Гедонистической оргии. Яхты-махты, дворцы-марцы… И все прочее. Ничего больше он не хотел.

Но не весь этот класс готов прямо своими руками разрезать на части страну. И если беспощадно аналитически показать всему этому правящему классу, что компромисса нет, то часть класса перейдет в лагерь перестройки-2 и будет говорить: «Добиваем гадину, уезжаем на Запад и там гуляем». А часть класса скажет: «Дудки». И мы не знаем, что она сделает в лице каждого своего отдельного представителя, когда поймет, что ей ручонками своими предлагается на части все делить.

И вот тут-то и есть исторический шанс. Политическую систему придется переделывать. Ее придется сначала переделывать мягко, а потом, возможно, более жестко. Мы даже к мягкой переделке системы не готовы. Куда повернет оставшаяся часть правящего класса? В какую сторону? У нее же сторона тогда остается только неосоветская.

И тут открываются все возможности для блока. Не c «Единой Россией» как состоявшейся, ожиревшей силой, — про которую можно сказать все что угодно, но только надо помнить, в чем смысл ее пожирания. Смысл ее пожирания — это часть мистерии под названием перестройка-2. Вот этого нельзя допустить. Жрите сколько угодно «Единую Россию», но только эту черту не переходите.

Вопрос не в «Единой России», а в той части класса, которая скажет: «Дорогой, почвы для компромиссов нет. Запад России не хочет. Ты тащил, тащил эту Россию на Запад, хотел по-мирному, тихонько. И рыбку съесть, и сделать все остальное. Не получается. Теперь-то что делаем? Дяденьки, вы уж разбирайтесь — кто направо, кто налево. Кто в перестройку-2, а кто в другой лагерь».

И тут у КПРФ, если она не встает в ряды перестройки-2 — а она намыливается туда или ее намыливают, — возникают колоссальные возможности, которых никогда не было. То, что было им предложено в «Честном понедельнике», — это ответственное коалиционное правительство. Они в страшном сне этого видеть не могли, такого количества власти. А они ее боятся. И знают, что за это можно получить палкой по голове от перестройки. И тогда начинают кричать, что другие — это их враги…

Конечно, если они хотят в перестройку-2, то мы их враги. Но если они хотят в коалиционное правительство с расколовшейся элитой, то мы их друзья. Мы те, кто это делает. Своим анализом, своими отчетами, всей своей интеллектуально-политической деятельностью.

Они говорят: «Нет-нет, этого не надо. Зачем нам это? Зачем нам участие во власти? Да мы и так как-нибудь… Мы всех забодаем…» Ну, это сказки для маленьких детей.

Дяденьки, увидевшие, что все их планы на вхождение в Запад и на компромисс рухнули, будут находиться в специфическом состоянии. То, что они от этого не станут белыми овечками, всем понятно. Но на карту поставлено слишком многое — судьба страны. Если дяденьки перейдут в другой лагерь и начнут говорить на соответствующем языке, мы все это увидим. Это не пиар-кампания, извините. Это очищение от компрадоров.

У Компартии Российской Федерации на сайте эта часть моих высказываний была вдруг воспроизведена как-то неразборчиво, потому что они их боятся больше всего. Это очищение от компрадоров. И не пойте нам просто песен про национализацию, потому что национализация может быть интересна и Рокфеллеру, и компрадору, и кому угодно. Вы нам четко говорите, что будет следующим шагом, куда вы ведете?

Что произойдет еще на шаг дальше, насколько увеличится мировое давление, удастся ли осуществить мягкий переворот или его придется превратить в жесткий?.. Но это уже потом. Сейчас надо прорисовать всю картину и расставить фигуры на игровом поле, потому что противник расставляет их на этом же поле. Вот что такое аналитика. И вот почему без нее политика невозможна.

Конечно же, политика к подобного рода прагматике не сводится. В следующей передаче я обсужу высшие смыслы и все остальное. А сейчас я посвятил передачу этому, потому что момент, который мы переживаем, с каждым днем становится все более острым. И я не знаю, насколько острым он станет даже через неделю. А уж тем более к сентябрю.

И страдать куриной слепотой, в очередной раз изображать из себя брейгелевских слепых, которые валятся в одну канаву, позволять себе еще раз участвовать в оргии перестройки-2 — нельзя. По крайней мере, пусть никто потом не говорит, что его не предупреждали. Мы предупреждали об этом 20 с лишним лет назад, и мы предупреждаем опять.

Выпуск № 18. 31 мая 2011 года.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Мы уже договорились, что вначале обсуждаем деятельность. И поскольку по поводу этой самой деятельности в целом, деятельности как таковой поступает много вопросов, то, наконец, надо как-то более или менее вразумительно на них на все ответить… Это очень существенно.

В связи с этим я написал некую бумагу, своего рода пролог к целям и задачам организации. И хотел бы эту бумагу просто зачитать (что я делаю нечасто), потому что текст должен быть точным, четким, а также потому что надо иметь возможность ее обсудить. Каждый из тех, кто смотрит передачу «Суть времени», должен иметь возможность как-то вместе с этой бумагой просуществовать. И дальше мы должны в режиме диалога что-то конкретно доработать. Потому что в итоге, к осени, все недоразумения должны быть сняты. Мы должны понимать друг друга до конца. В противном случае начинание перестанет развиваться.

Поэтому я зачитаю эту не очень длинную бумагу. После чего перейду к тому, чтобы обсуждать в более свободном режиме все, что касается «Деятельности», а также всех остальных разделов.

* * *

Что в принципе получают люди, входящие в наше начинание на тех или иных свободно выбираемых ими основаниях? Причем основаниях ролевых. Это очень важно подчеркнуть. Люди входят в наше начинание на тех или иных именно ролевых, а не иерархических основаниях.

Первое, что важно понять, подчеркиваю, — это ролевой характер тех оснований, на которых люди входят в наше начинание.

Структурирование организации идет (никакая организация не может существовать, если она не структурируется), но оно происходит не по иерархическому, а по ролевому принципу.

Человек хочет только знакомиться с нашими материалами? Он для себя тем самым выбрал роль, и никто не скажет ему, что он человек второго сорта, или что он нам не нужен, или что он не может быть самым важным участником нашего начинания. Кто знает, может, это такой человек: у него что-то в сознании изменится, он сам что-нибудь напишет — и все увидят свет в конце тоннеля. Кто знает? Мы не делим на важных и неважных. Но человек выбрал для себя такую роль. Он говорит: «Ребята, я хочу знакомиться с тем, что вы делаете. Я хочу смотреть выпускаемые вами фильмы, читать ваши книги, ваши аналитические отчеты, ваши исследования. Я хочу в этой роли выступать».

Мы отвечаем: «Ты хочешь в этой роли выступать, ты ее для себя сам выбрал? Мы относимся к этой роли с глубоким уважением. Но ты выбрал роль — не мы. И это очень важно. Не мы тебя загнали в какую-то клетку деятельности, а ты пришел свободно, посмотрел, на каком этаже этого дома хочешь жить, сказал: „Хочу здесь“. Ну, и живи».

Другой человек хочет не только знакомиться с нашими материалами, он хочет знакомить с нашими материалами окружающих, приобщать людей к нашей деятельности. Но это уже совсем иная роль. Скажем так, он активист, а не только человек, который знакомится с нашими работами. Далее он может более или менее эффективно выполнять эту роль. Но это не мы ее навязываем, не мы говорим: «Приобщай их немедленно». Он сам сказал: «Все! Понимаю, что без этого нельзя. Начинание должно расширяться. Если оно не будет расширяться — ничего не будет. Я уже понял его важность. Начинаю еще и привлекать к этому других людей». Мы помогаем ему в этом — оказываем дополнительную интеллектуальную подпитку, обсуждаем, как это надо делать. Но это его личный выбор.

А далее встает вопрос, насколько эффективно он этим занимается? Человек способен создавать очаги коммуникаций, опираясь на материалы программы «Суть времени», на смысл, на контент? Это тоже роль. Для очень многих важно, что люди организуют кружки и начинают обсуждать материал. Ни один материал не будет усвоен активно, пока люди друг с другом не начнут спорить по его поводу, не начнут его разминать, не начнут что-то сами добавлять. Пассивное восприятие не исчерпывает проблемы. Это во-первых.

А во-вторых, существование людей в некоей смысловой атмосфере, вокруг некоторых идей, вокруг некоторых понятий, вокруг некоторых мировоззренческих констант действительно создает социальную ткань. Люди начинают друг с другом взаимодействовать… «Человек один не может ни черта», люди задыхаются в отсутствии смыслового кислорода — даже в смысле общения. Человек — существо общающееся. И это очень важная роль. Человек выбрал для себя эту роль в дополнение к другим или как главную. Он коммуникатор.

Кто-то хочет быть экспертом? По какому вопросу? Он может? У него есть компетенция? Важно, что он сам выбрал себе роль эксперта, концептуалиста, аналитика.

Кто-то хочет быть организатором? Та же самая история. Прекрасно — попробуй. Что ты организуешь? Можешь ли ты организовывать? Предъяви меру своей состоятельности. Начни с чего-то. Мы это увидим, мы это поддержим.

Может быть, кто-то может создавать проекты? Может снимать фильмы? Уже появились люди, которые говорят: «Мы хотим снять фильм, или ролик, или что-нибудь еще». Мы это всячески поддерживаем, сразу ставим галку и начинаем взаимодействовать с человеком как с конструктором того или другого, большого или малого, проекта. Конструируют же люди ракеты, самолеты, автомобили. А человек может так же конструировать интеллектуальные проекты — интеллектуальное оружие. И в этом смысле он становится конструктором своего проекта. Кто же ему может помешать в этом? Мы можем это только приветствовать. И все объективно увидят, что это его роль. Это именно его роль. Дело не в том, что мы его выискали, назначили и сказали: «Командуй другими». Снова и снова хочу подчеркнуть, что иерархический и ролевой принцип организации любой структуры — это очень разные подходы. И сейчас очень важно понять, что мы идем не в сторону иерархического принципа, а в сторону ролевого принципа.

Мне говорят: «А мы вообще в бардак идем и непонятно во что…».

Нет, мои дорогие, мы очень точно знаем, куда ведем. Но мы идем именно в этом направлении, потому что движение в направлении иерархического принципа — это гибель, гибель начинания, особенно на данном этапе.

Пусть человек проводит исследования, пусть создает соответствующие проекты или становится участником того или иного проекта в том или ином качестве. Это не иерархия, повторяю, это не современная политическая тусовка, в которой пробивные ребята начинают что-то под себя подминать, потому что они шустрые или потому что они подладились ходить к начальнику. В ролевой системе ничего подмять под себя невозможно. Знаете почему? Потому что там надо действовать. Действовать, а не бегать по коридорам и кабинетам. В ролевой системе надо выполнять определенную роль, подтверждать эту роль, показывать всем, что ты способен ее выполнить.

Структурирование людей в соответствии с теми ролями, которые они для себя выбрали, будет. И будет жестким. Нет структуры — нет организации. Но это, повторяю, не иерархия, потому что роли выбираются свободно. Территория очень большая. Надо вспахать миллион квадратных километров, а мы все вместе можем 5 гектаров небольшой сохой кое-как разрыхлить. Слишком большая территория, чтобы ограничивать свободу людей. Да и вообще, зачем ее ограничивать? Каждый, кто может, берет на себя определенную роль в начинании, и все. А дальше все зависит от того, как он ее выполняет. Поскольку любая роль — это дело, то дела оценить совсем нетрудно. «И по делам их узнаете вы их…».

И тут никакого мухлежа быть не может, карьеризму здесь места нет. Результативность человека, его соответствие выбранной роли может, между прочим, и электронно-вычислительная машина оценивать. Это довольно просто. А дальше, конечно, должно быть предъявлено некое соответствие. Есть результат у человека? Есть. Тогда человек получает больше возможности влиять на происходящее. Мы просто вступаем с ним в более тесный контакт. Никто же не хочет, чтобы мы вступили одновременно в контакт с 10, 20, 50 тысячами людей. Или чтобы вступили в контакт с теми, кто успел пробиться и стал рядом, заблокировав все остальные контакты. Не будет ни того, ни другого. Сделал человек что-то, выбрав роль, проявил себя — дальше срабатывает принцип увеличения у этого человека возможностей в пределах нашего начинания. Иначе ничего не будет.

Итак, еще и еще раз подчеркиваю: роль выбирает сам участник. Ему ее никто не навязывает. Выбор абсолютно свободен. Но, сделав выбор, надо подтвердить свое соответствие этому выбору. И надо выполнять по сути одно-единственное обязательство — обязательство работать на благо общего дела. Это очень сложное обязательство. Действовать созидательно, а не разрушительно. А значит, действовать, укротив эго (как говорил когда-то Станиславский: «Люби искусство в себе, а не себя в искусстве»), поумерив амбиции, научившись дружной работе бок о бок с другими, изгнав демонов конкуренции и призвав (говорю иронически) ангелов кооперации.

Гоголь по этому поводу говорил: «Отрекись от себя для себя, но не для России». Прекрасная фраза! Это кажется банальным. Но это все на самом деле никогда еще не реализовывалось — по крайней мере, в постсоветский период.

Давным-давно подавляющее большинство не работает на общий результат — на равных, плечом к плечу. Люди утратили вкус такой работы, утратили чувство локтя, утратили понимание того, как это — быть на равных рядом, в разных ролях и без иерархии. Если речь идет о людях с советским прошлым, то они иногда еще могут с трудом вспомнить, как это делалось. Вспомнить и рассказать молодежи.

А если речь идет о молодежи, то тут нужно просто понадеяться на нечто…

На нечто, разлитое в воздухе нашей культуры.

На нечто, живущее в наших архетипах.

На нечто, вызываемое к жизни в очень трудных ситуациях. В ситуациях, когда вдруг возникает запах беды — и что-то на этой земле происходит, что-то тут вдруг пробуждается, и люди преображаются, меняются и начинают действовать не так, как было до этого привычно. Смута подходит к концу. Она кончится либо короткой и сокрушительной агонией, либо какой-то консолидацией и преодолением. Она не может длиться вечно.

Итак, пусть старшее поколение все это вспоминает, учит младшее. Младшие слушают… Между прочим, если мы так ценим советские традиции, то мы же не можем говорить, что «старшие — дураки», да и не хотим. И никогда не скажем.

Значит, нужно учиться у старших лучшему. Тому, как работать бок о бок без фанаберии, без толкания локтями, без желания продемонстрировать, что я тут «о-го-го», а ты не «о-го-го» и т. д., и т. п. Вот этому надо научиться быстро — этому искусству. Научиться ему можно только что-то вспомнив, как во сне иногда что-то вспоминаешь. И если это не вспомнить, то будет худо.

Но все-таки я еще раз хочу сказать, что получают сами участники. Меня эта мысль постоянно терзает. Я сам для себя хочу поточнее, почетче сформулировать. И как-то разобраться с этим «от минимума к максимуму».

Так вот, как минимум, участники начинания получают возможность какой-то интеллектуальной подпитки в виде телепередач, этой телепередачи или других, фильмов, докладов, дискуссий, исследований, книг и так далее. Давайте разберемся с простым вопросом. Это-то они уж получают точно?

Ведь отчет по результатам опроса об отношении граждан нашей страны к десоветизации они получили? Получили.

Выпуски передачи «Суть времени» и не только они получают? Получают.

Возможности обсуждать какие-то проблемы на общих мировоззренческих основаниях получают? Получают.

Идем дальше. Нужно ли им это — отдельный вопрос. Если им это не нужно, то они просто не участники начинания. Но если им это нужно, то они это получают. Не только в виде передачи «Суть времени» или «Специстория», не только в виде отчета по соцопросу, но и в виде книги «Политическое цунами».

Мы только что выпустили книгу «Политическое цунами» о событиях в Северной Африке и на Ближнем Востоке, которые разворачиваются с начала 2011 года. С начала событий прошло несколько месяцев. За это время еще никто не осмыслил произошедшее и уж тем более не написал и не напечатал книгу. Мы сделали это первыми. А почему мы это сделали? Потому что мы хотим, чтобы люди это прочитали и поняли масштаб наползающей на них опасности. Масштаб опасности, наползающей извне. И не только масштаб, но и качество этой опасности. Что это такое: вулканическая лава или грозовая туча? От грозовой тучи можно спрятаться, а от вулканической лавы… Этому надо противодействовать другими способами.

Как минимум, участники начинания получают информацию, знания разного рода. Аналитические, теоретические, практические. Они получают понятийный аппарат. А если речь идет, например, о наших спектаклях, на которых уже многие побывали, то еще и другой аппарат — образный. И не только образный — символический, который получают только в мистериях. И это порою важнее многого другого.

Итак, они получают эти средства. Понимаете? Средства. Средства, которыми сами свободно пользуются. Для чего пользуются? Для формирования — или восстановления — мировоззрения, мировосприятия, мироощущения — всего сразу. Вот это-то и есть своего рода лекарство от регресса. Это-то и есть противодействие эффекту «переломанного хребта». Не выйдешь из этого, не восстановив все вместе — мирочувствование, миропонимание, мировоззрение, мировосприятие, мироощущение даже. Иногда возникает впечатление, что все это скомкано. Всего этого в полной мере нет. И я постараюсь обсудить в данной передаче, но несколько позже.

Но я хочу спросить: 46 передач «Суд времени», стенограммы которых подготовлены нашими активистами, размещены на сайте и могут быть прочитаны, обсуждены и дополнены историческими исследованиями, исторической дискуссией и так далее, — разве это не лекарство для восстановления мировоззрения? Например, для восстановления такого компонента, как историческая идентичность?.. Вот чем мы занимаемся, вот что люди получают.

Почему это особенно важно сегодня? Я об этом скажу чуть позже. Пока зафиксируем, что это они получают. А для того, чтобы они это получили, кто-то должен создавать телецентр, снимать передачи, организовывать и задействовать общественников, собирать материал, оформлять его, привлекать к работе носителей нужного знания, то есть экспертов разного профиля… Все же это надо вместе делать. Вот это же и есть «Деятельность».

В противном случае подпитки не будет. А не будет подпитки — не будет и того самого главного, без чего ничто не двинется дальше. Ничто не двинется без восстановления мировоззрения — причем на таких основаниях, когда можно рассчитывать на то, что люди объединятся, что все не будет разорвано на мелкие клочки, что начнется собирание какой-то мировоззренческой ткани. Быстрое собирание, потому что времени-то осталось совсем немного.

Когда все это есть и все это вместе собрано, можно свободно использовать знание, предоставленное для уточнения своих позиций или их формирования, для обучения или для совершенствования имеющихся уже знаний. Можно получить подпитку — информационную, аналитическую, концептуальную, образно-символическую, иную. И постараться выкарабкиваться из ловушки регресса, потому что, пока ты сам из нее не выкарабкался, ты не потянешь за собой других наверх. «Спаси себя, и вокруг тебя спасутся тысячи». Начни с себя, помогай себе и другим. Собирайтесь вместе для того, чтобы выкарабкаться из регресса, выбраться из него, как из ловушки, в противном случае ничего не будет.

Это можно сделать только вместе. Каждый человек, который смотрит данную передачу, — это инвестор. Он вкладывает самое драгоценное — свое свободное время. Иногда этого времени очень мало. Я вижу на форумах и слышу иногда просто в разговорах, как люди воют от того, что у них нет времени, что сейчас не 1979 год, что нет никакой возможности кинуть на эти занятия большой объем времени, потому что надо вертеться как белка в колесе. Люди тратят на это последнее, они инвесторы. Не пассивные потребители, а инвесторы. И они для себя должны понимать, что они не лежат на диване, не наркотизируются, не видят сладкие сны. Они вырываются — как звери вырываются из ловушки, из капкана — из этой затягивающей воронки регресса. И ползут наверх. Их толкают вниз, а они ползут наверх, ползут и ползут. Выползут, вырвутся, если захотят. Тут все определяет воля.

Мы средства предоставим. Когда я говорю: «Через год вы будете другими», — я имею в виду именно это. Средства есть. Как вы ими воспользуетесь?.. Мы поможем вам воспользоваться ими правильно. Но захотите ли вы ими воспользоваться и в какой мере, зависит только от вас. Тут вы полностью свободны.

Первое. Хотите остановиться только на том, чтобы это просто потреблять? Потребляйте. Это уже огромное дело. Это не пассивное потребление. Это ведь нужно пропустить через себя. И что-то там, внутри, должно начать меняться. Ведь то, что мы предлагаем, на это и рассчитано. Если вы на этом хотите остановиться — остановитесь. Не хотите? Двигайтесь дальше.

Второе. Вам предлагают активную работу. Проведение опроса «АКСИО» — это активная работа. Вставайте с диванов, на которых вы залежались, отрывайтесь от дисплеев, идите! Вам помогут это сделать. Помогут организационно, интеллектуально. Переходите в активную фазу. Без помощи тех интеллигентов, которые помогли и помогают делать такого рода работы, вы ничего не сделаете. Но и они без вашей помощи тоже ничего не сделают. Вы существуете вместе, на равных, бок о бок. В разных ролевых функциях, но без иерархического морока.

Начав активно участвовать в деятельности, вы узнаете то, что в противном случае не узнали бы. Мы все бы не узнали того, что узнали, если бы 1500 людей, проводивших опрос, не решились действовать активно. Мы могли их к этому побудить, предоставить им начальные возможности, но не больше. Участвуя в деятельности, вы избавляетесь от очень неприятного ощущения — от ощущения того, что вы ни на что не можете повлиять. Как в песне: «Небоскребы, небоскребы… А я маленький такой»… «Текут куда-то процессы, они огромны… Где-то там варганят что-то скверное… А я ведь ни на что повлиять не могу…» Это вызывает очень глубокую подавленность. Но подавленность — плохое состояние для политически, внутренне активного человека.

А вот теперь, после проведения опроса, можно сказать: вы повлияли. Больше или меньше, но повлияли. Хотите влиять дальше? Идите с нами. Я не могу сказать, что это произойдет легко, что мы закроем глаза, откроем — и вся действительность станет светлой. Нет, все будет совсем по-другому. И тем не менее это влияние. Терпение и труд многое перетрут. Не все, но многое.

Сосредоточенная воля как лазер — она прожигает броню. Но только надо уметь ее сосредоточивать. И надо быть когерентными, как когерентны волны лазера. Надо быть вместе, действовать бок о бок, дружно, без эго, иначе когерентности не будет.

Третье. Вы можете формировать контент или участвовать в формировании. Пишите. Пишите сами, есть очень интересные тексты. Мы немедленно предоставим этим текстам приоритетные возможности. Не можете писать сами — находите нужные работы, правильным образом их размещайте. Собирайте статистические данные — они нужны позарез. Делайте каждый то, что может. Результат коллективного труда будет принадлежать всем вам. Вы погрузитесь в коллективный труд, как в океан, для самоизменения, изменения других и изменения ситуации в стране. Хотелось бы, чтобы и в мире. Да, это страшно трудно. Да, на это мало шансов. Но это возможно. Каждый из вас принесет кроху, но вместе вы соберете много. И все вместе этим воспользуетесь.

Четвертое. Вы можете создавать среду общения. Я уже говорил об этом — повторяю еще раз. Для многих это как глоток кислорода. Эффективные структуры создает только смысл. По большому счету, говорят: «Дух создает структуру, дух создает форму». Эффективные структуры создает большой, накаленный смысл. Они не создаются способом свинчивания некоторых гаечек и шурупчиков. Так не создаются эффективные структуры. Как говорил по этому поводу, кажется, Вахтангов, «на холодной сковородке нельзя изготовить яичницу».

Есть смыслы — возникают коммуникации. Для очень многих людей эти коммуникации безумно важны просто по-человечески, человек — существо общественное. Когда вы начнете прорабатывать вместе с единомышленниками определенные вопросы (а если их не прорабатывать, то все будет мертвое), вокруг вас создастся правильная социальная среда. А это — драгоценность, это драгоценнее, чем яхта или коттедж. Это намного важнее. Потому что это поднимает человека. Это создает ощущение других возможностей.

Человек призван к одному — к тому, чтобы восходить и восходить к своему идеальному. К тому идеальному, что в нем есть. Это его жизнь. Только такая жизнь наполняет человека счастьем и ощущением правды. А когда он разменивает это на побрякушки или на злобу, то ничего хорошего с ним не происходит. Он саморазрушается. Особенно, если он человек с высокой степенью интеллектуальных, духовных, ценностных потребностей… экзистенциальных, так и хочется сказать.

Итак, мы думаем, как создать вместе сетевые ресурсы, в которых мы могли бы общаться между собой именно мировоззренчески… Ну, например, «Одноклассники» — это сетевой ресурс, в котором общаются одноклассники. А на каком ресурсе будут общаться единомышленники? Как помочь им сегодня общаться в сети, завтра лицом друг к другу, а послезавтра начать склейку, сборку во что-то большое и настоящее?

Пятое. Мы ничего не сделаем без специалистов, экспертов. Мы видим, что патриотическая интеллигенция, прошу прощения за штамп, уже начинает входить в тот дом, который мы вместе строим. И мы понимаем, что этот процесс должен быть всячески активизирован. Потому что и мы не можем ничего сделать без серьезного притока интеллигенции, и она ничего не сможет сделать, не оказавшись плечом к плечу с активистами.

Шестое. Степень соответствия всем этим ролевым функциям, степень активности и эффективности их исполнения будет оценена. Чем? Мерой интеграции в деятельность. Интеграция в деятельность будет происходить в соответствии с вкладом и желанием. Хочешь — интегрируйся, не хочешь — находись на большей дистанции. Это как костер. На него кто-то хочет смотреть издалека, а кто-то хочет обсохнуть после дождя. Все свободно, но костер горит. Если вы хотите интегрироваться в деятельность и если вы что-то сделаете, то вас будут уважать, к вам будут прислушиваться, с вами будут вступать во все более и более тесный диалог. Но это произойдет только в том случае, если роль будет подтверждена. То есть если вы окажетесь ей адекватны, состоятельны в ней. Ну, не с первой попытки, а со второй. Ну, не в этой роли, так в другой. Это и только это будет поддержано, услышано, понято. А карьеристы и конфликтующие эгоисты будут задвигаться на периферию.

Вот вся идея деятельности на первоначальном этапе. Что произойдет на следующем, зависит от того, сколько сил мы соберем на первоначальном, как быстро мы пройдем этот этап.

Естественно, что мы сегодня действуем не самым эффективным образом. И к этому много претензий. Когда кто-нибудь начинает действовать, к тому, как он действует, всегда бывает очень много претензий. Увы, часто именно у тех, кто не действует. Но иногда и у тех, кто действует. И это часто бывает справедливо.

Но, во-первых, мы явно достигаем эффекта.

Во-вторых, завтра мы будем действовать более эффективно.

И, в-третьих, очень хотелось бы, чтобы рядом кто-то действовал более эффективно. Чтобы собиралось что-то более крупное, более эффективное и чтобы мы могли почувствовать, что мы не одни, что рядом есть еще очень и очень много чего-то, с чем мы можем кооперироваться для достижения своих крупных целей. Очень хотелось бы, чтобы это было так. Но вы только подумайте, что будет, если мы окажемся одним из самых крупных начинаний, а действительность начнет развиваться в определенную негативную сторону достаточно быстро и все это (или многое) рухнет на наши плечи? Вы подумайте об этом.

* * *

Оговорив эти общие вопросы, я постараюсь ответить далее на какие-то конкретные вопросы, которые тоже возникают.

Все время спрашивают: «Как нам жить без иерархии и почему эти люди (координационные комитеты, модераторы) указывают нам, что делать, а что не делать?».

Отвечаю. Как жить без иерархии, я только что подробно рассказал. По ролевому принципу — вот как. Теперь представьте себе, что мы начинаем жить по иерархии. Вот закройте глаза и представьте. Я уже видел это в одном из регионов (не буду называть, в каком именно), где несколько групп начали конкурировать, где появились вожаки. Начался дележ позиций. Было смешно, стыдно и страшно. Уже врагов начали искать, подрывной элемент. Вовремя успели это остановить. Представьте, что это все, как вирусы, начнет заполнять совсем-совсем молодое начинание. Вы понимаете, что из этого получится с этой иерархией? Вы понимаете, во что наше начинание превратится, причем быстро? Вы понимаете, что в этом вопросе не я и мои ближайшие коллеги излишне романтичны? Мы-то как раз практичны. Мы-то слишком хорошо понимаем, что такое эти иерархии. И как быстро вирус дележа каких-то фантасмагорических возможностей, позиций и всего прочего полностью убьет деятельность. Вот тут-то все благое кончится и начнет замещаться чем-то другим. Пока я этим занимаюсь, пока я отдаю этому, наряду с вами, силы, душу, время, пока я с этим что-то связываю, этого не будет.

Теперь говорят: «А что будет? Альтернатива — хаос…».

Неправда. Альтернатива — либо хаос, либо ролевой принцип как структурная альтернатива принципу иерархическому. Другой принцип. Давайте просто каждый очень практично для себя (это же не высшая математика, это дело-то довольно простое) прикинет, как эти два принципа воплощаются на практике, и поймет, что ролевой принцип лучше. И что он-то совсем не хаос.

Теперь о модерациях. Модерация — штука неизбежная. Модераторы — «тети Дуси», которые ходят и что-то прибирают, метлами что-то подметают. Все ругаются, когда «тетя Дуся» случайно заденет метлой по ноге или грубо себя поведет. Нехорошо, когда «тетя Дуся» себя грубо ведет, ворчит: «Ходят тут разные, а потом у соседей галоши пропадают…».

Вообразим себе, что «тетя Дуся» не убирает места общего пользования, коридоры и так далее. Что происходит? Понятно, что… Все зарастает весьма специфическими субстратами. Я не раз уже говорил, что каждый, кто хочет, чтобы рынок расставил приоритеты, чтобы стихия расставила приоритеты, должен провести эксперимент у себя на огороде.

Если не выдергивать сорняк, если не убирать что-то совсем не кондиционное, если всего этого не делать (а это такая рутинная, унылая работа), то вы окажетесь в доме с неубранными местами общего пользования и коридорами. Если это растянется во времени, то в этом доме вскоре невозможно будет жить.

Поэтому скажите модераторам спасибо. Если они «зарываются» — останавливайте их. Вы друзья. Это жизнь. У вас общее дело. Но если они не будут действовать, не будут выполнять свои рутинные, подчеркиваю, функции, никакого отношения к иерархии не имеющие, то все кончится. Они общественники. Они взяли на себя эту нагрузку, и они действуют. И коридоры чуть-чуть почище, и места общего пользования, да и домик в целом, и крыша не так течет. Вы говорите, что все равно и крыша течет, и в коридорах грязновато… Помогайте! Общий интерес — это чистый благоустроенный дом, в котором можно жить и работать, а не то, как делить функцию «тети Дуси». Это не самая лакомая функция. Всегда могут быть перегибы. Но не должно быть ответных реакций: «Ах, вы так! — Тогда мы вот так!» Вас интересует общее дело или эго? Если вас интересует общее дело, то вы не будете разрывать дело на части.

Теперь о Координационном комитете. Он выполняет еще более рутинную функцию и тоже на общественных началах. Ни на какие регалии не претендует. Он обеспечивает начальный этап. Мне говорят: «Начальный… А что будет дальше?».

Объясняю. На следующем этапе по каждому направлению деятельности должны сформироваться редколлегии экспертов. Подобные редколлегии или экспертные советы по направлениям — это не частный вопрос. Это вопрос жизни и смерти. Организация перейдет на новый этап развития только после того, как эти советы будут созданы и начнут правильно действовать. Их надо создавать, с одной стороны, побыстрее. Но, с другой стороны, тактично, деликатно и продуманно.

Еще раз подчеркну: организация оформится в тот момент, когда будут такие советы, а также команды людей, объединенных свободно взятыми на себя ролевыми функциями. Самыми разными. Вот сформируются эти ролевые направления по регионам. Станет ясно, кто чем хочет и может заниматься. Какая мера участия у человека. Что он на себя берет. И в какой степени он соответствует тому, что он на себя взял.

Поскольку на этом следующем этапе избыточный беспорядок тоже высоковероятен, то опять кто-то возьмет на себя рутинные функции. Опять появятся «тети Дуси», опять они что-нибудь будут подметать и не всегда эффективно. Но я еще раз подчеркну, что ролевую функцию, качество исполнения той или иной ролевой функции вполне может оценить машина. Это нетрудно (я не говорю, что это не будут делать люди).

И вот как только это структурируется, мне самому лично станет гораздо легче двигаться дальше.

Есть и объективные параметры: один собрал десять анкет, а другой тысячу, один сделал то, а другой это. Я не хочу сравнивать эксперта и активиста. Но ведь люди и не хотят равняться по разным ролевым функциям. Если активист хочет стать экспертом — пусть станет. Если эксперт хочет стать активистом — пусть станет. Все свободно. Организация — это когда разные люди делают разное, а оно потом интегрируется вместе. И каждый получает нечто, чего он хочет.

А чего же все-таки он хочет?

Я не имею возможности много раз говорить на эту тему. Я действительно считаю, что в стране запущен регрессивный процесс. Что это ключевое понятие. Что единственная возможность преодолеть регресс — запустить контррегрессивный процесс. Что нужно создать контррегрессивный субъект. Что нужно создать, если хотите, очень крупное социальное тело. Ну, пусть не класс — группу. Но макрогруппу, которая будет жить вне регресса, которая будет ему противостоять, которая его остановит и преодолеет. Потому что в противном случае он, этот регресс, пожрет все. Для того чтобы загнать свинью назад в клетку в масштабах страны, ее надо сначала загнать в клетку в себе и вокруг себя. Другого пути нет. Катакомбы — не болтовня, не призыв всем сесть на землю с деревянной сохой, сеять рожь, пшеницу или выращивать огурцы…

Есть интеллектуальные коммуны, культурные. Вопрос заключается в том, что если регресс невозможно остановить в некоторых общностях людей, то его нельзя остановить и в масштабе страны. И не верю я в тупую, линейную политическую деятельность. Ни к чему она не приведет. Потому что на втором этапе все всё начнут делить и окажутся такими же ворами, как те, с кем они борются. Для того чтобы этого не произошло, должны быть выполнены фундаментальные условия.

Да, мы хотим создать контррегрессивный субъект в условиях регресса. Какова болезнь — таково и лекарство. И мы его создадим. Большой или маленький. Желательно большой. Но мы его создадим. И в этом есть стратегическая задача. Создадим его — повернем процесс. Не успеем повернуть процесс, не будет контррегрессивного субъекта, не окажется рядом других, кто будет работать в том же направлении, но помимо нас, не сумеем мы с ними объединиться — все рухнет.

Но даже в момент обрушения надо продолжать бороться. И тогда, возможно, по ту сторону обрушения все начнет безумно быстро восстанавливаться, как восстанавливалась Российская империя в облике Советского Союза. Стремительно. За двадцатилетие. За двадцать с лишним лет. Из руин. Все может быть. Бороться надо по максимуму. Бороться надо за то, чтобы крупный макросоциальный субъект — большая группа людей, в несколько миллионов человек хотя бы, внутри которой не будет того вируса, который навязали стране, которая изгонит его из себя, — дальше помог остальным. Чтобы такая группа успела сформироваться и начала все поворачивать. Как она будет поворачивать, мы можем обсуждать десять раз отдельно, изучая Грамши или без Грамши. Адресуясь к историческому опыту или разрабатывая что-то новое. Но, поверьте мне, если она сформируется в нужном качестве, она повернет процесс в нужном направлении. Никаких проблем тут не будет. Вопрос в том, сформируется ли она в нужном качестве — и количестве тоже.

Если же макросоциальная группа в нужном количестве и качестве не успеет сформироваться… Ну, что сказать? Когда Российская империя рухнула, большевиков было максимум 50 000 человек. Максимум. Но у них было определенное качество, определенный драйв, глубина мировоззренческой близости и желание что-то спасать. И они смогли это сделать. Ведь никто, кроме них, ничего не смог. И это признают все. А они смогли. Это называется «новая сборка».

Это наихудший вариант. Наихудший. Но кто знает, что произойдет? Мы здесь можем рассматривать только сценарии. Все остальное — механистичный взгляд на мир, который развивается совсем не механистично, а очень, очень и очень сложно. И который может ускорить процессы самоизменения (причем негативного в том числе) очень быстро. Среда, в которой мы сейчас живем, предельно неустойчива. Она кому-то кажется иллюзорно стабильной: магазинчики, ресторанчики, то, се, пятое, десятое… Но она предельно, чудовищно неустойчива изнутри.

Меня спрашивали о религиях… Мы с уважением относимся ко всем конфессиям. Никогда снова в стране не будет конфликта между атеистами и представителями конфессий. И в XXI веке есть гораздо большая база для сближения позиций, чем в XX-м. Другое дело, что внутри конфессий могут быть и сепаратисты, и регрессоры, архаизаторы, которых, конечно, мы не примем. Но мы будем вести себя предельно умно, вежливо и тактично по отношению ко всем конфессиям. И никогда не будем охаивать конфессии как целое. Будем внимательнейшим образом смотреть за процессами внутри них и делать это с позиций беспредельной вежливости. Мы не будем вторгаться в чужой монастырь со своим уставом. Мы будем в этом вопросе более деликатны, чем в любом другом.

Националисты… Много раз говорил об этом, могу повторить еще раз. Национализм национализму рознь. Это сложнейший теоретический вопрос. Мы здесь для того и разрабатываем теоретические вопросы, чтобы потом построить отношения. Что мы строим — национальное государство или империю? Россия веками была империей. В империи есть народ-держатель, это русский народ. Русский народ держит империю, он держал ее как в советском, так и досоветском варианте. Фраза из гимна «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки великая Русь», тост Сталина «За русский народ!» — это часть имперской традиции. Нет империи без народа-держателя. Русский народ является народом-держателем империи. Вот тогда он народ, имперский народ.

Переход всего этого в национализм, даже правильный, — то есть переход из альтернативного развития, в котором жила Российская империя, а потом Советский Союз, в Модерн, который кончается, — приведет к правильному, «французскому», национализму. С ним можно вести диалог. Коль скоро национализм не ставит вопрос о расчленении страны, с ним можно вести разговор.

Но существуют и очень деструктивные варианты — «уменьшительный национализм»: включается система племенных рефлексов, и запускается развал страны. Сейчас еще может возникнуть такой новый феномен, как трайбализация — сибирский синдром, южно-русский синдром, северно-русский синдром. Враги будут все это всячески активизировать. Для того чтобы со всем этим разбираться, мы создали целое направление — «Территориальная целостность». Если националист хочет сохранения территориальной целостности, а тем более увеличения державы, возвращения ее в нормальные исторические размеры, то у нас с ним есть очень серьезная почва для диалога в этом вопросе. Что касается всех других вопросов, то по каждому из них надо разбираться конкретно.

Меня спрашивают об отношении к КПРФ… Еще и еще раз говорю, что КПРФ не только не враг, а очень уважаемая структура. И мировоззренчески крайне близкая, и включающая в себя огромное количество самоотверженных, честных, правильных, если можно так сказать, людей. Если верхушка КПРФ не уподобится Горбачеву и не начнет играть в скверные игры (а ведь так уже было), никто с КПРФ конфликтовать не будет. Но, если начнется скверная игра в духе перестройки, мы очень корректно, очень мягко и не задевая чувства рядовых коммунистов об этом скажем. Это наш интеллектуальный и политический долг. Но конфликтовать мы не будем в лоб, потому что в КПРФ слишком много честных, порядочных и уважаемых нами людей. Сколько бы они не злились на нас, мы их любим и уважаем. И относимся к ним очень тепло и с позиций глубочайшего, еще раз скажу, уважения.

По вопросу об «Объединенном народном фронте». Я уже предлагал теоретическую основу для того, чтобы обсудить этот вопрос. Я не с вкусовых позиций хочу его обсуждать, а с теоретических. Этих позиций две.

Первая. В результате определенных процессов страну действительно оседлал очень скверный класс. Этот скверный класс запустил и поддерживает регресс. Пока данный класс остается в этом качестве, не выходит из стадии первоначального накопления капитала — он убийца. Класс этот пока что существует как целое. «Единая Россия» — часть этого класса. Или, точнее, политическая надстройка над этим классом. Какие бы фронты она ни создавала, она все равно остается политической надстройкой над этим классом. Вся разница между тем, что делал Ельцин (речь идет о шквальном регрессе), и тем, что произошло при Путине, — это оттягивание времени. Но это драгоценное оттягивание. Если бы страна была расчленена в 2001-м, мы бы этот разговор не вели. Предмет бы исчез. Народа бы уже не было. Мы бы не боролись за то, чтобы он принял новое качество. Не за что было бы бороться.

2017-й — не такая уж большая отсрочка, но, может быть, здесь удастся создать контррегрессивный субъект. Как мы хотим это сделать? Ради этого мы живем и работаем, на это надеемся. Отсрочка эта для нас существует. Новое шквальное обрушение по типу десталинизации смертельно опасно. Сейчас борьба идет между этим новым шквальным обрушением и пологим выходом на небытие.

В чем небольшой политический шанс? В том, что, когда станет ясно, что никакого компромисса с Соединенными Штатами, Западом в целом нет не потому, что его не хочется (на самом деле, хочется), а потому, что база для компромисса исчезла… Как в одном жестком анекдоте мама кричит детям: «Папа не для того повесился, чтобы вы на нем качались, а чтобы тихо было!» Нас выводят из числа победителей во Второй мировой войне не для того, чтобы компромисс строить, а для того, чтобы мы сдохли. А на нашем трупе построить нечто. Это же ясно. И все процессы мировые говорят об этом.

Вот когда это станет абсолютно ясно конкретным представителям данного класса, в котором ведь есть очень разные люди… Он в целом действует как скверна, но он очень разный, гетерогенный изнутри. Уже объяснял, что если в горной породе есть вкрапления какой-нибудь электропроводящей руды, но они не соприкасаются друг с другом, то порода не проводит тока. Но если есть в этой породе одна сквозная рудная прожилка, то порода проводит электричество так, будто это почти сплошной металл.

Так вот, внутри класса есть очень разные элементы. Если будет сказано: «Дорогой друг! (Особенно если речь идет о представителях политического класса и выше.) Начинай членить страну своими руками, начинай перестройку-2!» — некоторые люди и некоторые группы скажут: «Нет». Я просто знаю, что они так скажут.

Хватит ли у них при этом сил расколоть политический класс, оформить этот раскол — это ключевой на сегодня политический вопрос. Потому что хотя политический класс очень скверен и надежд с ним никаких особых я не связываю, но на холке он сидит прочно. И на холку его посадили вы. Давно. В силу определенных причин. Значит, он на холке сидит. И единственное, что можно сделать, — это постараться обеспечить и оформить этот раскол, который может произойти только в условиях, когда будет доказано — как на фактическом материале, как самой жизнью, так и рефлексиями, — что нет базы для компромисса.

Тогда произойдет раскол. Этот раскол может как-то оформиться. Это может произойти в ближайшие месяцы, а может и не произойти. Это маловероятно. Но такой раскол ломает антисоветский консенсус в элите. Ломает. Политическая система уходит в прошлое. Нужно строить новую систему, необходим резкий левый поворот и соответствующее сближение всех неосоветских и правильным образом имперских сил. Шанс на это есть. Да, отдельные представители отколовшегося класса будут отнюдь не ангелами, но это будет политический шанс. Если это произойдет, возможно, процесс удастся остановить и перенаправить. А возможно, и нет. Отношение к политическому классу в целом и ко всем его надстроечным структурам (а что «Справедливая Россия», что «Единая Россия», что Жириновский — какая разница?.. это надстройка над данным классом, а ситуацию оформляет данный класс) однозначное: он явление скверное, в существующем виде бесперспективное. Но какие-то шансы есть. Это во-первых.

А во-вторых, может оказаться, что на определенном этапе, в определенной ситуации, при определенном раскладе сил те, кто хочет это пожрать, еще хуже тех, кого пожирают. Так тоже бывает в политике. Никогда не говори: «Никогда».

Все, что происходит сейчас, и все, что будет происходить в сентябре, это совершенно разные вещи. Предстоит очень острый политический сезон. Подчеркиваю — очень острый. Кроме того, что бы ни произошло в рамках внутренней политики, аксиома в том, что любые пертурбации во внутренней политике, не приводящие к распаду страны, будут превращать тех, кто выиграет, в смертельных врагов внешнего мира, Запада в целом. Так, к сожалению, распорядилась жизнь. А это вновь вернет нас ко все той же коллизии — коллизии раскола и переоформления системы. Все, что я вижу в качестве малого шанса, это раскол и переоформление системы. Слышите? Системы!

В чем я вижу большой шанс, так это в формировании контррегрессивного субъекта вне данной системы. Стратегия в этом. Тактика в том, чтобы не пренебрегать возможностями раскола этого политического класса, потому что сил очень мало. Третий раз говорю: на холке этот класс сидит очень прочно. Фыркать поздно, надо работать. Но никакого отношения к тому, чтобы обняться с существующим политическим субъектом, это не имеет. Это бесперспективно. Бессмысленно. Ни субъект не хочет этого, ни ваш покорный слуга.

Жизнь намного сложнее этих схем.

А вот теперь я хотел бы перейти все-таки к тому, как развивается процесс, поскольку это важнее тех вопросов, которые мы здесь обсуждаем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Позволю себе зачитать короткий документ, с которым, наверное, большинство знакомо и в котором важно услышать его мелодику. Он называется Резолюция Парламентской Ассамблеи ОБСЕ «Воссоединение разделенной Европы».[36].

«ВИЛЬНЮС, 29 ИЮНЯ — 3 ИЮЛЯ 2009 ГОДА. 1. Ссылаясь на Всеобщую декларацию прав человека Организации Объединенных Наций, Хельсинкский Заключительный акт и Хартию Европейского Союза об основных правах; 2. принимая во внимание события, произошедшие на территории ОБСЕ за последние 20 лет после падения Берлинской стены и „железного занавеса“; 3. отмечая, что в двадцатом веке европейские страны испытали на себе два мощных тоталитарных режима, нацистский и сталинский, которые несли с собой геноцид, нарушения прав и свобод человека, военные преступления и преступления против человечества; 4. признавая уникальность Холокоста, напоминая государствам-участникам о его влиянии и о продолжающихся актах антисемитизма по всему региону ОБСЕ, в котором находятся 56 стран, и решительно призывая к энергичному осуществлению резолюций об антисемитизме, принимаемых единогласно Парламентской ассамблеей ОБСЕ начиная с ее ежегодной сессии в Берлине в 2002 году; 5. напоминая государствам-участникам ОБСЕ об их обязательстве „четко и безоговорочно осудить тоталитаризм“ (Копенгагенский документ 1990 года); 6. напоминая, что знание истории помогает избежать повторения подобных преступлений в будущем, а откровенное и обстоятельное обсуждение истории будет способствовать примирению на основе истины и почтения памяти погибших; 7. отдавая себе отчет в том, что переход от коммунистической диктатуры к демократии не может быть осуществлен в одночасье и что при этом должны также учитываться исторический опыт и культурное наследие соответствующих стран; 8. подчеркивая при этом, что правительства и все слои общества обязаны прилагать неустанные усилия в целях построения подлинно демократической системы, обеспечивающей полное соблюдение прав человека, не допуская использования различий в политических культуре и традициях в качестве предлога для невыполнения обязательств; 9. выражая сожаление по поводу того, что во многих странах, в том числе в странах с устойчивыми демократическими традициями, гражданские свободы вновь подвергаются опасности, нередко в связи с принятием мер по борьбе с так называемыми „новыми угрозами“; 10. напоминая об инициативе Европейского парламента объявить 23 августа, т. е. день подписания 70 лет назад пакта „Риббентроп — Молотов“, Общеевропейским днем памяти жертв сталинизма и нацизма во имя сохранения памяти о жертвах массовых депортаций и казней; Парламентская ассамблея ОБСЕ. 11. вновь подтверждает свою единую позицию, отвергающую тоталитарное правление в какой бы то ни было форме независимо от ее идеологической основы; 12. призывает государства-участники добросовестно соблюдать и выполнять все обязательства, принятые ими на себя в духе доброй воли; 13. настоятельно призывает государства-участники: a. продолжать изучение тоталитарного наследия и повышать осведомленность общественности, разрабатывать и совершенствовать учебные пособия, программы и мероприятия, особенно для молодых поколений, о тоталитарной истории, человеческом достоинстве, правах и основных свободах человека, плюрализме, демократии и терпимости, B. поощрять и поддерживать деятельность неправительственных организаций, проводящих исследовательскую и просветительскую работу о преступлениях тоталитарных режимов; 14. просит правительства и парламенты государств-участников полностью избавиться от структур и моделей поведения, нацеленных на то, чтобы приукрасить прошлое, попытаться к нему вернуться или же стремиться продолжить свое существование и в будущем, препятствуя полной демократизации; 15. просит также правительства и парламенты государств-участников полностью избавиться от всех структур и моделей поведения, в основу которых было изначально заложено нарушение прав человека; 16. вновь обращается с призывом ко всем государствам-участникам открыть свои исторические и политические архивы; 17. выражает глубокую обеспокоенность по поводу восхваления тоталитарных режимов, включая проведение публичных демонстраций в ознаменование нацистского или сталинистского прошлого, а также возможного распространения и укрепления различных экстремистских движений и групп, включая неонацистов и скинхедов; 18. призывает государства-участники к проведению политики противодействия ксенофобии и агрессивному национализму, а также принимать более эффективные меры по борьбе с этими явлениями; 19. просит уделять больше внимания во всех государствах-участниках соблюдению прав человека и гражданских свобод даже в сложные времена террористических угроз, экономического кризиса, экологических катастроф и массовой миграции».

Если у вас есть музыкальный слух, то вы понимаете, что этот документ и документ Совета по правам человека — это одно и то же. А если нет музыкального слуха… музыкально-политического, я имею в виду… Ну, что я могу сделать?.. Только прочитать следующее…

«Корреспондентка The New York Times Джуди Демпси побывала на германо-российско-польском форуме в Калининграде, целью которого было „сближение трех стран, имеющих фундаментальные различия в исторических представлениях о Второй мировой войне“. „Процесс такого рода в конечном итоге неминуемо приведет к столкновению России с собственным прошлым, в частности, с преступлениями сталинизма и лагерями, и переоценке ею своего амплуа жертвы и победительницы во Второй мировой войне. Ей также придется принять столь сильно укоренившуюся в европейской идентичности идею о необходимости разбираться с памятью и прошлым“».[37].

Итак, вам что сказано? «К переоценке ею своего амплуа жертвы и победительницы во Второй мировой войне»… Вы хотите переоценивать «свое амплуа жертвы и победительницы во Второй мировой войне»? Эта Джуди Демпси из The New York Times плюет вам в лицо! В лицо жертвам ленинградской блокады. В лицо погибшим и спасшим ее от гитлеровского нашествия. Солдатам, офицерам — всем. В лицо нашему народу. Вы этого хотите?

Этим же не кончается! С одной стороны, возникает длинная статья в «Независимой газете»[38], в которой вдруг господин Гудков, глава «Левада-центра», сообщает: наши опросы говорят о том, что тандем должен быстрее расколоться. То есть он просто начинает политическую игру.

С другой стороны, этот же Гудков начинает фальсифицировать данные и говорить о том, что «мы ему не братья, не сестры, он нам не отец»[39]. «Новая газета» — это рупор Джуди Демпси. Джуди Демпси в какой газете все писала? The New York Times? А «Новая газета» — это что такое? Это совместное издание с The New York Times[40]. С господином Гудковым на полосе «Новой газеты».

Что там говорится? Там начинают выдаваться фальсифицированные и ничего не значащие таблицы. «Как вы думаете, оправданы ли жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху?» Столько-то говорят «да», а столько-то «нет». И так далее. Вот вы меня спросите: «Оправданы ли жертвы?».

Мы вас спрашиваем: «Хочет ли народ десталинизации по предложенной схеме? По схеме Джуди Демпси & K^о, по схеме Вильнюса?».

А вы нам про «оправданы ли жертвы»! 1600 людей опросили про «оправданы ли жертвы» — и что? И что?

«Кого, вы считаете, следует относить к жертвам сталинских репрессий?».

Гудков выдает данные, не имеющие никакого отношения к делу. Он игнорирует данные ВЦИОМ, которые ближе к делу. И совершенно ясно, что совести у ребят нет. Они пойдут «свиньей» и дальше.

Поэтому проводить новое исследование категорически необходимо. Не готовы проводить новые исследования? Джуди Демпси будет вас учить жить. Поняли? Хотите, чтобы Джуди Демпси вас учила жить по этой схеме? Вы слышали, что сказала Джуди Демпси в The New York Times и что повторила «Новая газета» по принципу: «Партия сказала: „Надо!“ — комсомол ответил: „Есть!“»?

Уже тошнит от этого. Вы слышите, что она говорит? «…приведет к переоценке Россией своего амплуа жертвы и победительницы во Второй Мировой войне». Это неслыханный плевок, которого еще никогда не было. И это в точности то же самое, что Вильнюс, А Вильнюс — это в точности то же самое, что делают Караганов и Федотов. А то, что делают Караганов и Федотов, поддерживает «Новая газета», тесно взаимодействующая с The New York Times. Чувствуете, чем пахнет, или не чувствуете?

Не чувствуете? Не проводите опрос!

Чувствуете? Проводите снова и снова! И никто вам не говорит, что вы выиграете с помощью этих опросов.

Теперь возникает момент, когда я могу перейти и к определенному направлению деятельности, и к политической философии,

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

«Школа высших смыслов», которую я описывал в качестве 7-го блока всей системы деятельности, — это театр «На досках», это лаборатория исследования историко-культурной, метафизической проблематики. Это психологическая лаборатория, методологический семинар (рис. 39).

Хочу коротко объяснить, почему это так важно. В нашем спектакле «Изнь» есть образ парка, в котором стоят статуи. Мы называем этот парк «Идеальное».

Так вот. Вдумайтесь, что произошло. У каждого человека, у каждого, если он человек, есть своя тропа в этот парк. Но не каждый часто заходит туда во время жизни. Не каждый все это лицезреет, все эти свои идеалы. Люди как-то живут, и на них это чуть-чуть дышит. Люди очень разные. И большая часть людей получает заряд идеального очень рано: в семье, в детском саду, в школе и так далее. Она получает этот заряд и успокаивается. Она сюда не захаживает каждую минуту. Но у нее есть свои герои, своя семейная традиция, свои представления о благе, свое ощущение гордости. Все это есть, а живут другим. Другим. Кто-то торгует, кто-то сталь выплавляет, кто-то статьи пишет. Живут другим.

Теперь представьте себе, что идеальное уничтожено. Все. И что идет поиск: что еще не уничтожено, что? Гагарин? Тогда мы вам покажем фильм «Бумажный солдат»! Что еще не уничтожено, кто не уничтожен? Мало уничтожения, осуществляемого отдельными представителями искусства и масс-медиа? Введем политическое уничтожение. Все надо уничтожить.

Вы представляете себе, во что хотят превратить человека? Хотят, чтобы у него этот парк был полностью разбит, вдребезги. При этом нового парка не создают.

Большевики, когда перехватывали инициативу, во-первых, громили отнюдь не все в Российской империи. Сталин-то потом просто начал восстанавливать очень многое. Но большевики громили тоже далеко не все. Никто Некрасова не громил. И очень многое другое не громили. Ленин писал: «От какого наследства мы отказываемся?» А значит, было наследство, от какого НЕ отказываемся.

Во-вторых, какими дозами идеального они стали это сразу компенсировать! Какой мечтой, каким огромным зарядом! Все в этом парке стало восстанавливаться. Всех водили в этот парк. Всем это показывали. Я имею в виду здесь идеальное как таковое.

Теперь поймите, что произошло. Вот — идеальное. А вот — пространство в мозгу, в котором идеальное должно быть размещено. Это пространство взяли и так вот измяли. (Комкает лист бумаги.) Как поместить идеальное в это «измятое»? Как это сделать?

Никакой другой у нас проблемы-то нет, понимаете? Когда я говорил в первой части этой передачи о восстановлении мировоззрения, мировосприятия и прочего — это та же самая проблема, та же самая. Один к одному. Еще нужно каким-то способом «измятое» расправить, распрямить. А как это распрямляют? Как функционирует идеальное в сознании? Как это сюда поместить? Как это заставить снова работать-то все вместе? Потому что когда это начнет работать, регресс кончится. Слышите? Он кончится в один день. Это будут другие русские люди, с другими глазами, с другими моделями поведения. Страна воспрянет в один день, если это кончится. Но это же сделано. И продолжает делаться каждый день. А в этом состоянии что делать?

«Школа высших смыслов», театр наш (точнее пара-театр), лаборатория исследования историко-культурной, метафизической проблематики, а главное, психологическая лаборатория, занятая функционированием идеального в сознании, — это единое целое, в котором мы бьемся и бьемся над решением данного вопроса. Как восстановить этос, как восстановить идеальное, что делать с этим вот свернутым пространством? Кто и в какой мере поврежден? Как это повреждение избыть? Как восстановить норму функционирования?

Можно решить тысячу политических задач — и не решить ничего. Можно решить одну эту задачу — и мы решим все.

Если мы говорим о контррегрессе, то, как только идеальное восстановлено, свинья загнана в клетку (а это практически одно и то же) и этот механизм начал функционировать — мы спасли страну и мир.

В этом смысле образы, символы — это не прибамбасы, это не финтифлюшки. Это страшное орудие борьбы за жизнь — и против нее, за спасение — и против него. Посмотрите фильмы Сокурова. Как он все умеет ненавидеть! Как он твердо понимает, что создает символы для уничтожения.

С этой точки зрения, вдумайтесь во все эти документы. Мы хотим понять, насколько люди повреждены. Как избыть повреждение? Как оно распределено в возрастных, профессиональных и прочих группах? Начался ли процесс самовосстановления? Что происходит в идеальном?

Если мы все это решим — мы построим контррегрессивный субъект. Построив же его, мы повернем любые политические процессы. Обратного пути нет.

Регресс начался с падения. Падение началось в момент, когда отказались от исторического пути, от исторического идеала. Тогда шоком ударили по мозгу народа. И народ, сойдя с ума, во временном помрачении от всего этого отказался — и его взяли тепленьким. И дальше начали вести к уничтожению.

Это все надо изменить по-настоящему. Надо заставить идеальное работать в восстановленном пространстве. Мы призываем всех, кто понимает, как это устроено, кто может нам помочь, — приходите! Давайте работать вместе. Мы призываем всех, кому дорога страна, вдуматься, что будет, если мы этого не сделаем. Мы призываем всех, кто понимает по-настоящему, какие происходят процессы в мире, вдуматься в то, что будет, если в нашей стране это не будет восстановлено, — какие волны Танатоса пойдут по миру гулять! Вдумайтесь хотя бы в это, если вам не жалко нас. А жалко нам должно быть себя, другие и не должны нас жалеть. И не в жалости тут дело. Подумайте хотя бы о своих интересах. Подумайте, чем это все чревато.

Данное направление нашей деятельности — это и политическая философия, и политическая метафизика, и многое другое. И это ключевое направление, а не придаток ко всему остальному. И я отказываюсь обсуждать большие процессы, происходящие в стране, расстановку сил, стратегию деятельности и цели, не сфокусировав внимание на том, что главная проблема-то только одна. И она находится именно здесь. А все остальные политические и прочие проблемы — это производные второй, третьей и большей степени. Это не значит, что их не надо обсуждать. Но нельзя на них зацикливаться. Только увидев это, вы можете увидеть стратегическую картину целиком. Мы долго шли к этому пути и теперь к нему пришли.

В следующих передачах мы продолжим обсуждать остальные направления деятельности. Завершив же это обсуждение, начнем спокойно и подробно работать по каждой молекуле… Что такое регресс? Как его останавливать? Как он задел население? Как функционирует идеальное в сознании? Каков политический расклад, до кого еще можно достучаться, до кого — нет? Кому дорога Россия, кому — не дорога? Как изменение понятий, значений слов, уклончивость лексики, провокация влияют на расклад сил? Что тут можно парализовать? И главное — как мы можем восстановить это у наших людей?

Говорят: «Илья Муромец встанет с печи».

Он станет Ильей Муромцем, способным встать с печи, только тогда, когда мы это восстановим. И запомните еще раз: это и есть главное.

Выпуск № 19. 7 июня 2011 года.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Каждую передачу этого цикла я начинаю с проблемы деятельности, нашей деятельности.

Сначала о ее конкретных аспектах. Мы договорились, что проведем второй опрос населения. Более развернутый, более глубокий, результаты которого помогут нам ответить на очень-очень много вопросов. Это крупный проект, который потребует от нас в очередной раз много усилий. В этом проекте согласились участвовать социологи. Они уже составили анкету и создали группу, которая потом математически обработает результаты анкетирования. О своем согласии проводить опрос заявили и волонтеры в количестве более полутора тысяч человек.

Это конкретное, очень крупное действие. Результатом этого действия будет наше, гораздо более глубокое понимание сути общества, в котором реально мы живем. Но это наше понимание является не только средством для того, чтобы точнее прокладывать курс. Оно является еще средством воздействия на других. Мы сможем опять убедить тех, кто принимает решения, в том, что некоторые решения категорически неправильны. И не только негативно влияют на страну (многим из тех, кто принимает решения, на это глубоко наплевать), но и категорически плохо влияют на судьбу принимающих решения, а это, как мы понимаем, для них гораздо более существенно.

Итак, мы поймем страну. Мы точнее проложим курс, которым мы хотим вести свой собственный политический корабль. И мы окажем воздействие на людей, принимающих решения, чтобы они обеспокоились хотя бы собственной политической судьбой, что тоже немаловажно, потому что воздействовать на принимаемые решения нужно всегда. Хотя бы для того, чтобы отсрочить самые страшные события, которые тем не менее наползают на Россию достаточно стремительно.

Вот в чем задача проводимого нами социологического исследования. Мы уже начали его проводить. Спасибо всем, кто согласился принимать в нем участие. Мы видим, что количество людей, желающих принять участие в исследовании, никак не убывает. Исследование будет гораздо более сложное, а значит, интересное. Это то, что касается конкретного действия, которое мы собираемся осуществлять.

Помимо этого конкретного действия, раздел данной программы, в котором я хочу обсуждать деятельность, не может миновать как структуры этой деятельности, так и целей. В каждой из передач нам придется возвращаться и к структуре деятельности, и к целям.

По этому поводу уже началась дискуссия. В предыдущей передаче я обсудил ролевой принцип построения организации. Удивительно, что он воспринят совершенно адекватно, что тут не возникло никаких взаимных непониманий. И тем не менее я разовью то, что говорил в предыдущей передаче, потому что это очень важно, во-первых. И, во-вторых, тут необходима ответная инициатива и мысль тех, с кем я веду беседу по телевидению, тут нужна обратная связь, додумывание людьми того, что мы предлагаем. Мы же не директивы рассылаем на места — мы советуемся, пытаемся вместе построить некоторую модель, между прочим, новую и современную. Которую никто, кроме нас, пока не строит.

Два принципа представляются одинаково плохими… Один принцип — это принцип вождизма. Кто-то ведь должен управлять организацией. В организации, виртуальном клубе «Суть времени» на сегодняшний день уже порядка 10 000 людей. Ими кто-то должен управлять. Это тяжелый труд, и люди должны понимать, что те, кто ими управляет, имеют какие-то прерогативы.

Какие же они имеют прерогативы? Либо некий абсолютный центр в лице вашего покорного слуги и его соратников непрерывно выдает директивы десяткам тысяч людей. Либо осуществляется классический демократический принцип: создаются группы, группы выбирают руководителей, некоторые группы, состоящие из руководителей, выбирают руководителей над руководителями и так далее — и возникает иерархия.

Иерархия может возникать снизу или сверху, и, казалось бы, ничего, кроме такой иерархии, не может быть. Но это категорически не так. Конечно, иерархия, возникающая сверху, хуже, чем иерархия, возникающая снизу. Но иерархия, возникающая снизу, поверьте мне, это тоже иерархия. И она больна всем тем, чем больна иерархия, возникающая сверху. Любая формальная иерархичность в новом, молодом, свежем деле одинаково губительна. Начнутся выборы координаторов снизу, возникнут сначала ячейки, а потом ячейки из координаторов ячеек и все прочее — дело тоже погибнет. Потому что возникнут начальники и подчиненные. Те, кто командует, скажут, что самый тяжелый труд и есть командовать, и перестанут работать. Знаем мы, как это происходит! Это уже 20 лет так происходит в стране. А перед этим еще, между прочим, много плохого происходило, связанного именно с подобными вещами.

Что изобрело человечество и что мы пытаемся использовать из того, что раньше никто не изобретал? Мы не хотим изобретать велосипед — мы говорим о ролевых принципах и о сетевой форме организации. Что это означает? Это означает, что люди сами себя назначают тем, чем хотят. А дальше возникают критерии соответствия.

Как человек выбирает сферу деятельности? Он смотрит и говорит: «Я могу только смотреть передачи… Я могу быть активистом… Я могу распространять продукцию… Я могу консультировать по таким-то вопросам… Я могу создавать малые и большие проекты… Я могу пытаться организовывать какие-то акции».

На сайте у Гоблина появилась запись какого-то человека: «Проезжал мимо небольшого городка, смотрел на расклеенные мною афиши. (Речь идет о результатах опроса „АКСИО“.) Надо же, из автобуса до сих пор видно цифру 89,7%!» Человек расклеивал листовки. Он даже нас не спросил об этом. Он просто сам решил этим заняться.

И вся надежда на то, что много людей решит этим заняться. Они рассмотрят ассортимент существующих ролей — а он, между прочим, подвижен, могут возникать все новые и новые роли — и скажут: «Вот этим я займусь». Человек себя выбрал начальником и исполнителем одновременно. Или на паях с небольшой группой людей, которые эти роли быстренько между собой распределили и начали действовать.

Это не иерархия, не райкомы, не горкомы — это узлы ролевой деятельности. Сейчас возник этот узел, завтра другой. Люди перебрасывают деятельность между узлами. Наверное, все поймут, что это намного чище, надежнее, современнее и перспективнее, чем с ходу устраивать занудство в виде иерархии — хоть снизу, хоть сверху. И когда кто-то говорит, что снизу лучше, чем сверху, — согласен, что лучше. Но если это все то же самое, все то же старье, то оттого, что это лучше, оно не становится хорошим, правда? Это телега лучшего качества. А нам нужен самолет.

Дальше. Кроме ролевых функций, существуют критерии. Соответствует ли этим критериям человек и в какой мере? Эти критерии должны быть объективными и мягкими. Максимально это все зависит от человека. Да, у него есть резюме: «Я делаю то-то и то-то, хочу делать то-то и то-то, вижу себя тем-то и тем-то». Дальше говорят: «Ну, подтверди, что ты это можешь. Ты хочешь быть одним из журналистов в газете? Напиши текст или покажи готовый, если он у тебя уже есть».

Существуют спокойные, деликатные формы проверки соответствия между тем, что человек хочет, и тем, что может. Вы же понимаете, что без этого ничего не будет. В противном случае огромное количество людей захотят быть Гегелями, но они не могут. А при этом считают, что могут…

Есть люди, которые хотят заниматься какой-то достаточно серьезной и сложной деятельностью, но пока к этому не готовы. Говорят: «Мы хотим…» Прекрасно, что ты хочешь, мы будем помогать, учить, создавать курсы, оказывать содействие — и через два года заявка будет адекватна возможностям, тому, что может человек. Но через два года… А пока что?

Но не должно быть ситуаций, при которых возникнет хаос. Хотелось бы объясниться с людьми, которые все время говорят о деятельности. Нельзя одновременно хотеть взаимоисключающих вещей: демократии без берегов, когда человек приходит в наше информационное пространство и начинает либо провоцировать, либо истерически охаивать то, что мы делаем, либо заниматься организацией конфликтов между людьми, либо просто мешать обсуждению. Нельзя одновременно хотеть вот такой демократии без берегов — и товарища Сталина. Это ничуть не лучше, чем то, что я обсуждал в одной из своих газетных статей: антисоветски настроенная женщина на похоронах подруги вдруг начинает цитировать строчку из песни: «Если смерти — то мгновенной…», в которой говорится о том, как комсомольцы уходили на гражданскую войну.

Это и есть травма сознания. Понимаете? Которое не способно понять, чего оно хочет. Это сознание хочет и скушать рыбку, и сделать нечто другое, а это невозможно. Это капризно-порушенное сознание. Оно должно само себя восстанавливать, оно должно понять, насколько оно адекватно тому, что оно требует.

И здесь я перехожу к целям деятельности. Цели деятельности носят характер излечения от очень тяжелой болезни. Излечения от системных повреждений себя и других.

Речь идет о восстановлении мировоззрения. Нужно восстановить собственное мировоззрение и нужно восстановить его в окружающих людях. Я уже не раз приводил эту цитату: «Спаси себя, и вокруг тебя спасутся тысячи». На сегодняшний день речь идет о том, что сознание, мировоззрение достаточно серьезным образом повреждены. Что лежит в основе этого повреждения, как мне кажется? В основе этого повреждения лежит тяжелый комплекс исторической неполноценности, который навязан людям. Им это было навязано. В результате катастрофы смысла, катастрофы идеального, которую организовали у нас в стране 20 с лишним лет назад представители нашей коммунистической номенклатуры.

Я не хочу винить в этом всю партию или даже всю ее руководящую часть. Мы знаем, кто это делал конкретно. И мы тоже можем сказать (а не только диссиденты, поющие соответствующую песню): мы поименно вспомним тех, кто это делал. Это была неслыханная катастрофа, неслыханная в человеческой истории. Ее вполне можно сравнить с духовным, интеллектуальным, ментальным Чернобылем, с аварией «Фукусимы» в Японии или с бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. Люди после нее оказались либо поражены осколками этого взрыва, либо поражены его излучением в разной степени, в разной мере.

Мы не решим ни одну политическую задачу, если не восстановим норму, не восстановим критерии. Один из важнейших, например, критериев, который мы должны восстановить, — это честь. Люди очень часто (и я позже остановлюсь на этом) говорят на языке бесчестья. Есть еще масса вещей, которые надо восстанавливать.

Могу привести пример. Существуют тяжелые заболевания, связанные с нарушениями памяти, амнезии. И вот один из исследователей таких заболеваний, встречаясь каждый день с людьми, страдающими этими заболеваниями, «знакомился» с ними заново и, пожимая им руку, одновременно колол их в руку иголкой. Через какое-то время он опять с ними встречался. Они его не помнили, они с ним опять «знакомились», но руку они ему не подавали. Они боялись руку подать. То есть память об уколе у них была, а воспоминания не было. Они забывали к этому времени, что он колол их. Они не помнили его самого, забывали, что он колол их иголкой, но у них оставался некий страх. И они не подавали ему руку.

Вот то же самое происходит сейчас с существенной частью наших сограждан. Они иногда частично что-то вспоминают. Они как в петле ходят вокруг собственного исторического прошлого, они уходят куда-то в сторону в потребительскую жизнь. Потом они возвращаются назад. Потом они опять блуждают где-то. Потом они опять каким-то образом возвращаются, снова начинают блуждать… Вот такие вот петли, при которых время от времени они пересекают нужную нам точку — точку исторического воспоминания, исторической ответственности, исторической адекватности, точку, в которой расположены их ценности (рис. 40).

Они ее пересекают время от времени. Они еще не ушли из нее не ясно куда, так, что их оттуда не вернешь. Но они ее пересекают время от времени. А нам нужно, чтобы вот эти петли, бесконечные, самопересекающиеся, превратились хотя бы во вращение, желательно по спирали, которая будет все более и более возвращать людей в нужную точку. Возвращать им чувство собственного достоинства и исторической перспективы, восстанавливать в них ощущение идеального, служения, чести. И войны. Я вспоминаю Цоя, который все время пел песни о войне как о войне абсолютной. «Земля. Небо. Между Землей и Небом — Война!» И так далее.

Когда-то, лет 20–30 назад, это ощущение войны еще существовало. Я вспоминаю Высоцкого, который все время тосковал о войне: «А в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки». Сейчас исчез военный дух. Исчезла готовность сражаться за свои идеалы, за свою честь, за любимое, потому что исчезли сами эти идеалы, понятие о чести, о любимом. Если это восстановится, мы решим все политические задачи. Но если это не восстановится, мы ничего не решим.

Поэтому наша цель — борьба с регрессом в себе и других, восстановление нормы в том, что касается чести, идеального, служения, любви, счастья, ощущения различия между безумием «иметь» и счастьем «быть». Если мы эти задачи — не тривиальные, не политические, а гораздо более сложные — решим, мы решим и все задачи политические. Да, это надо делать параллельно. Да, нельзя все это делать вне конкретного действия. Так мы и действуем. Но в русле этих целей, этих задач. Пока что никто их перед собою не ставил. Никто, понимаете?

И тут я возвращаюсь к разнице между программой «Суть времени», одну из которых вы сейчас смотрите, и программой «Суд времени», которая шла по федеральному телевидению. В программе «Суд времени» мы пытались восстанавливать повреждения, связанные с отдельными молекулами ткани исторического сознания. Вот смотрите: тут вам лгут по поводу пакта «Молотова — Риббентропа», а тут вам лгут по поводу Стаханова, а тут вам лгут по поводу Сталина, тут вам лгут по поводу ГКЧП! Вот тут, тут и тут, в каждом отдельном кирпичике, в каждой молекуле, из которых состоит ваше историческое самосознание.

В программе «Суть времени» мы сейчас говорим о другом. О том, что из всего этого складывается представление об исторической судьбе, об историческом пути. Потому что когда сначала громят одни молекулы, одни кирпичики этого сознания, затем другие и третьи, то потом человек вдруг говорит: «Боже мой, а если так плохо было и тут, и тут, и со Сталиным, и с Александром Невским, то что же такое мы — русские? Что такое эта историческая судьба? Да проклятые мы! Да катись она куда подальше — эта судьба!» И тогда он уже фактически не человек.

Это и есть тот навязываемый комплекс исторической неполноценности, после которого человек становится полуживотным. Если внутрь него удалось поместить комплекс исторической неполноценности, отвращение к своей исторической судьбе — всё, конец. Он уже не будет жить полноценной жизнью: нет идентичности, нет достоинства, нет чести. Это раб, илот, как говорили спартанцы. Он будет или все время думать о суициде, или кинется в оргии потребления, пьянства, наркомании, или застынет в ступоре. Поэтому я говорю «волонтеры», поэтому я произношу это слово — спасайте людей от этого!

Программа «Суть времени» посвящена именно исторической судьбе как целому: исторической судьбе России, ее миссии, ее историческому пути, ее перспективам в XXI веке. Исчезло ли все это? Было ли все это безумием, неправотой, длившимся тысячелетия кошмаром, от которого надо как можно скорее очнуться? Или это было чем-то другим?

Ключевым здесь является понятие «альтернативная модель развития». Что такое русская альтернативная модель глобального развития? С чем ее можно сравнить? Как понять ее смысл и ее назначение в XXI веке? Как, не впадая ни в самоунижение, ни в идиотский пароксизм такой апологетики, понять, в чем на самом деле природа этого феномена? Почему он невероятно важен сегодня? Почему в этом есть историческая правота? Как все это понять?

С этой целью я позволю себе перейти на язык образов. Русские — единственный народ мира, который по множественным обстоятельствам, каждое из которых надо разбирать отдельно, соорудили кривую, косую, несовершенную «козу развития». Сели на эту козу и ехали на ней кое-как. А она кряхтела, падала, вставала и шла. А рядом скакал гениальный «западный конь». «Гениальный конь», взращенный великим римским правом, великими идеями прогресса и гуманизма и бог знает чем еще. Не надо говорить, что рядом скакал «конь бледный» из Апокалипсиса! Это был великолепный конь.

И, наконец, русским сказали: «Ну, смотри, ты едешь на какой-то кривой, уродливой козе, она блеет, она упирается, она то едет, то не едет, то падает. Смотри, какой рядом конь! Ну, брось ты эту козу и сядь на коня, оседлай его, и ты поскачешь вперед, вперед… О, это счастье, когда скачешь на великом коне настоящего развития, модерна!».

Ровно к тому моменту, как русские слезли с козы, пнули ее и коза, заблеяв, побежала куда-то в сторону, конь отбросил копыта — бац! — и лег. И русские сказали: «А что теперь с ним делать? Как на него сесть?» Оказалось, что они на него сесть не могут. Оказалось, что конь отбросил копыта навсегда. Forever. Навечно. И что никакого другого средства развития, кроме козы, которую пнули, и она, мекая, побежала куда-то в лес, нету. А это — русская коза. И отыскать ее снова, понять ее, запрячь и ехать должны русские. И все остальные поедут тоже, потому что, если мы никуда не поедем, развития не будет. Это уже не жизнь. Это ад. Это уже не человек. Это не гуманизм. Это нечто страшное.

Поэтому не надо бесконечно комплексовать и поносить козу за то, что она кривая, косая, мекает, не так хорошо едет. Конь замечательный, но он лежит, откинув копыта. В этом суть.

Самое подлое заключается в том, что козу обидели, пнули и выгнали в лес ровно в тот момент, когда конь отбросил копыта. И русские сейчас от этой козы дальше, чем все остальные. Весь мир гоняется за козой. Все бегают по лесу и говорят: «Козочка, козочка! Где ты, козочка, иди к нам!» Очень крупные западные фигуры говорят и пишут, что через 30 лет, когда мы сделаем все то, что русские отвергли, русские взвоют от ужаса, если будут еще живы. Но ведь отвергли! Как снова построить отношения со своей козой? С одной стороны, она вроде своя! Но, с другой стороны, ты же ее сам пинками погнал, оплевал…

Смысл движения «Суть времени» заключается в том, чтобы заново построить отношения с козой, первыми найти ее в лесу и уговорить козу, чтобы она ехала дальше. Она обиделась, она огорчилась. Это священная коза. Не скажу — дионисийская или какая-нибудь другая, но очень важная. А может быть, она потом и превратится в скакуна и во все что угодно… Никто не знает. Но пока что вопрос в том, чтобы эту козу спасти. Потому что кому-то хочется забить козу раньше, чем надобность в ней обнаружит все человечество. Потому что человечество, точнее часть его, еще продолжает как-то вокруг этой коняги бегать. Уже не столько скакать, сколько бегать вокруг и говорить: «Какой хороший конь!» Часть еще верит, что он встанет. Что он заснул, устал, но проснется и поскачет дальше. Часть обустраивается в мире без развития вообще.

Вы понимаете, каков ужас и каков масштаб исторической беды, которую соорудили?

Но ведь продолжаются проклятия в адрес этой козы. И русским говорят: «Поскольку вы столетиями, а то и тысячелетиями ехали на козе, то, чтобы пересесть на коня, вас нужно примерно сто лет в резервации перевоспитывать. Десталинизировать, десоветизировать, детоталитаризировать и дерусифицировать. Чтобы запах козы отбить. Тогда вы сядете на коня». А конь при этом лежит, откинув копыта. И все это видят.

О структуризации нашего движения. Я уже сказал о ролевых функциях, давайте их подробнее прорабатывать и честно отвечать себе на вопросы: «Что я сделал?» и «Что я собираюсь сделать?», «Что я могу сделать?» Не будем мы по этому поводу устраивать никаких особенных радений. Пусть лучше 10% людей соврут, чем мы заорганизуем все так, что 90% станет скучно. Кто захочет работать, тот и будет. К нам все время будут приходить те, кто хочет работать, и все время будут отваливаться те, кто не хочет. И мы разберемся между собой. Разберемся.

В большинстве городов страны количество людей, которые вошли в виртуальный клуб «Суть времени», не превышает сотню человек. Вот эта сотня и есть территориальная ячейка. Внутри нее есть определенные ролевые функции. Но это целая территориальная ячейка. В Москве и Питере ситуация чуть-чуть другая — там много людей. Возможно, потом их будет много и в других местах. Но тогда они должны, с одной стороны, разбиться на кружки, как коммуникационная общность. Пока люди не начнут прорабатывать материалы, пока они не наладят коммуникации друг с другом, пока они не станут коллективами единомышленников, пока все это не начнется, движения не будет. Там, где людей очень много, где их тысячи, несколько тысяч, это Москва и Питер, — там надо еще точнее подумать самим, как эти кружки создать. Как создать контур из этих кружков, координацию кружков и все остальное. Демократия в таких случаях абсолютно необходима. Главное, чтобы она не превращалась в охлократию или в карьеристские игры. Чтобы люди быстро понимали, кто кого координирует, строили функциональные отношения, потому что нечего делить!

И никогда мы не впустим внутрь движения вирусы нынешней скверны. Потому что нынешнюю жизнь считаем скверной, иначе бы не говорили ни о регрессе, ни о катакомбах. Не будет здесь ни борьбы за ресурсы, ни борьбы за посты. Не будет, и все. Я не знаю, как этого добиться, но я точно знаю, что этого добьюсь. Я это сделаю, потому что я рассматриваю данное движение как, возможно, последний шанс России. И отношусь к этому не просто серьезно, а с окончательной и предельной серьезностью. И прошу в этом помочь. События будут развиваться нелинейно, у нас могут возникнуть как новые возможности, так и новые проблемы.

Вот уже заговорили о том, что будут новые телепередачи… Я не хочу все это комментировать. Пусть об этом рассказывают господин Сванидзе и другие. Мало ли что может быть? Они могут возникнуть, а могут не возникнуть. Появятся возможности — мы будем их использовать, не появятся — мы будем идти тем путем, который задан. Появятся трудности? «Тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». Кто-то отойдет, а кто-то придет, а главное, что трудности, как и любые испытания, сплачивают людей, если у людей есть большая цель.

Еще об одном вопросе, касающемся деятельности. Мы все-таки решились на проведение летней школы. Мы проведем ее, в зависимости от обстоятельств, либо в конце июля, либо в начале августа. Она продлится неделю. Мы обещаем тем, кто далеко живет и не сможет приехать, — на Дальнем Востоке, в Сибири и так далее, — что через год мы начнем устраивать зональные школы. И им будет гораздо легче в них собираться. Мы обязательно будем это делать — мы будем людей собирать и учить. Собирать, объединять и учить. Мы не хотим использовать людей, отдаивать — мы хотим давать. Это великое счастье — дать человеку возможность стать лучше. Нет большего счастья в жизни, чем отдать.

Но это огромная машина. Организационную машину мы на себя возьмем, но, как я уже сказал и на чем я буду настаивать категорически, в нашем движении не будет никаких двусмысленностей, связанных с экономикой. Вы сами потратите деньги на дорогу, приедете, сами оплатите то, что будет связано с вашим проживанием и питанием, а мы постараемся сделать, чтобы это было предельно дешево. Все, что мы берем на себя, это интеллектуальный продукт и организационный продукт. Мы не собираем деньги на счет, как господин Навальный, мы не ищем спонсоров, потому что знаем, что кто платит деньги, тот заказывает музыку. Мы берем на себя свою долю общественного труда. Кто-то из нас уже потратил много часов на поиск мест и переговоры с местными администрациями. Другие люди готовят контент, чтобы это действительно было обучение. Все остальное сделаете вы. Это должно быть предельно аскетично.

Я буду жить в таких же условиях, в каких все остальные, есть ту же пищу, которую едят все. И весь мой штаб будет делать то же самое, что делают остальные. Ситуация предельного равенства во всем и предельного аскетизма. Любой другой путь — это путь, нам известный. Это путь в «Селигер». Кто-то туда хочет? Пожалуйста. Мы идем другой дорогой.

Кстати, знаете, кто еще ведет другой дорогой? Я не говорю об официальных лицах. Господин Навальный ведет, который пообещал, что они тоже будут готовить школу. Но они-то будут готовить школу для сноса власти, как говорит господин Навальный. Обратите на это внимание. Это очень серьезный вопрос. Обратите внимание на то, что в Москву должен приехать новый посол, господин Майкл Макфол. Это очень серьезная фигура, которая зря ни в одну страну не приезжает. Обратите на все это внимание. Потому что события не просто назревают. Они уже бурлят.

Мы собираем летнюю школу для тех целей, которые мы обозначили. Мы будем учить людей воевать с регрессом, с оскотиниванием, с распадом на мелкие группы. Мы будем учить людей идеологическому синтезу, всем формам борьбы. К той борьбе, о которой говорит господин Навальный, мы придем в одном случае: если начнется что-то типа Беловежской пущи. Ровно в момент, когда начнется это или египетско-ливийский сценарий, мы, как предельно лояльные граждане, вмешаемся с тем, чтобы не допустить распада страны. Все. Ни в какой другой ситуации ни во что мы вмешиваться не будем. Любое опережающее вмешательство я буду категорически пресекать. Каждый, кто к этому рвется, добро пожаловать к Навальному или к Лимонову. Но не сюда, понятно?

Недавно я и близкие мне люди съездили в Красноярск по приглашению депутата Государственной Думы Юрчика Владислава Григорьевича. Мы пробыли там несколько дней, провели много встреч, выступали в газетах и по телевидению. Много говорили о существе происходящего. И в следующей части передачи я буду говорить об этом более подробно. Здесь же скажу только одно. Только после поездок в Ленинград и Красноярск и после встреч в Москве с членами клуба «Суть времени» я понял, какое фантастически новое событие — виртуальный клуб «Суть времени». Какой новый человеческий материал собирается под эту программу, под программу поиска «козы», восстановления контакта с нею и ее оседлывания. Какой новый материал, умный, дисциплинированный! Я твердо сейчас могу сказать, что проект состоялся. И что все мы с вами можем гордиться тем, что происходит в Красноярске, Ленинграде, Москве. И, я надеюсь, во всех других городах, которые раньше или позже я обязательно посещу.

На следующей неделе я уезжаю в Казань, Вот так мы будем двигаться по стране постоянно. Это новый общественный вид деятельности, который абсолютно выбивает меня из колеи с точки зрения времени и трудозатрат, но с которым я обязательно справлюсь,

Еще одно, поскольку мы здесь с вами должны были обсуждать деятельность по распространению идей. Телевидение — это восьмой элемент той огромной карты, которую я нарисовал и которой посвящена вторая серия передач «Суть времени» (рис. 41).

Вот тут написано «Книги, журналы».

Работниками нашей организации «Экспериментальный творческий центр» и очень близкими к нам людьми создана и издана книга «Политическое цунами. Аналитика событий в Северной Африке и на Ближнем Востоке».

Это полноценная книга, созданная коллективом в составе: Сергей Кургинян, руководитель коллектива, Юрий Бялый, Анна Кудинова, Ирина Кургинян, Владимир Новиков, Владимир Овчинский, Мария Подкопаева и Мария Рыжова. Это уникальная книга, потому что никто никогда за 3–4 месяца полноценную книгу о происходящих событиях не создавал. Особенно таких сложных. Мы обработали материал в апреле. Дальше его нужно было осмыслить и превратить в книгу. Эту книгу надо было отредактировать, издать. А также перевести на английский язык и выпустить английский вариант.

Мы все это сделали. Параллельно с тем, как мы делали «Суть времени», ездили по городам и весям, интересовались тем, где и какие существуют пионерлагеря и другие места, пригодные для проведения летней школы, мы осуществляли те работы, которые являются нашей профессией, нашим профессиональным долгом.

Итак, мы издали книгу. Эта книга — интеллектуальное оружие. Ознакомьтесь с ней внимательно: она достаточно простая и серьезная. Это первая книга, в которой мы не хотим никаких особых идеологизаций. Мы хотим математически сухо доказывать себе и другим, что именно происходит. Мы не хотим игры в поддавки, не хотим работать под свою идею. Если в мире на самом деле ничего особенного не происходит, или если американцы не стоят за всеми этими событиями, или не оказывают этим событиям всяческую поддержку, военную и прочую, то мы отметаем свою идею. Пожалуйста, пусть кто-то нам докажет, что это не так. Но мы доказываем в этой книге абсолютно неопровержимо, используя высказывания самих же американцев, рассматривая логику событий, что это так! И что без «козы» и ни туды, и ни сюды. Мир зашел в тупик. «Конь» отбросил копыта. Новые модели мироустройства вообще несовместимы с жизнью России. Или мы найдем «козу» и спасем себя и мир, или мы около «коня» с отброшенными копытами погибнем. Змея выползет из этого трупа и нас укусит первыми. И не только нас, но и весь мир.

Короче, вот книга «Политическое цунами» — интеллектуальное оружие. Мы заявляем о намерении выпускать книги и журналы и делаем это. Делаем так же, как мы сделали отчет по социологическому опросу «АКСИО» и распространили его по всем ключевым организациям страны, по всем ключевым лицам. Распространяйте в массах. Вы пришли работать — работайте. Мы свое дело сделали.

Теперь наступил черед этой книги. Это серьезнейший этап нашей работы. Я ставлю следующие задачи.

Первое. Ознакомьтесь с книгой внимательно. Это несколько дней работы. Прочтите от корки до корки с карандашом. И потом, в течение хотя бы половины дня, по горячим следам подумайте… хоть на диване, хоть в лесу… Подумайте, это диагноз или нет? Если излагаемая нами концепция происходящего верна, то что делать мне лично, как гражданину страны и человеку, живущему в общности людей, называемой человечество?

Второе. Распространяйте полученные знания любыми способами. Работайте с этим, создавайте продукты на основе этого. Дополняйте это, обсуждайте это. Это огромная работа.

Мы сделаем так, что эту книгу прочтут все. Ее политическая задача элементарна. Все представители нашего политического класса, который проклял козу и теперь стоит у коня с откинутыми копытами, должны понять, что перезагрузка невозможна. Что по причине того, что конь отбросил копыта, а также по массе других причин нет возможностей для компромисса с теми, кто все время говорит о компромиссе. Но говорит только для того, чтобы, как и в первой перестройке, подталкивать нас по дороге к гибели.

Нет возможностей для компромисса. Их теперь нет. Мы их хотим. Честно говорю, что я был готов на многое, потому что понимал, что такое отсутствие компромисса. Так вот, их нет. И мы это доказываем математически любому грамотному человеку. И тут я перехожу к актуальной политике.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

В «Тайм» вышла статья Саймона Шустера «Какой ценой Медведев может заплатить за посредничество в Ливии»[41]. Шустер указывает, что 5 апреля российский сенатор и дипломат Михаил Маргелов опубликовал статью «Арабский мир становится другим», в которой речь шла о том, что Россия имеет хорошие шансы на роль посредника в Ливии. «Но ей надо хорошо взвесить политические риски», — говорит уже «Тайм»!

То есть Маргелов заявляет: «Я буду посредником». А «Тайм» (!) говорит Маргелову: «Господин Маргелов, взвесьте политические риски, мы Вас умоляем»!

«У нас много дел внутри страны, скоро выборы», — написал Маргелов. Теперь эти слова кажутся пророческими, замечает журналист Саймон Шустер.

Шустер пишет: США попросили президента Медведева склонить Каддафи к соглашению, и Медведев, согласившись, отправил в Ливию Маргелова.

«Это неожиданное решение», — говорит господин Шустер, напоминая, что спецпредставителем РФ по Африке Маргелов был назначен всего два месяца назад. «„Я стучу по дереву, но трудно предугадать, что будет“, — сказал Маргелов во вторник в интервью журналу…».

Лучше бы он постучал по другому месту, отличающему хомо сапиенс от других существ. В нем расположено такое не очень необходимое нашей элите устройство, которое называется мозг. Другие говорят: разум.

«Я стучу по дереву, но трудно предугадать, что будет», — сказал Маргелов во вторник в интервью «Тайм».

Шустер: «Наилучший, с точки зрения Запада, сценарий заключается в том, чтобы Каддафи уступил власть повстанцам…».

Это повтор поездок Черномырдина к Милошевичу. Когда Клинтон начал проваливаться в Сербии, Черномырдин ездил к Милошевичу. Но Милошевич и Каддафи — люди разные. Я твердо убежден, что это принципиально разные породы людей. К счастью для человечества.

Шустер указывает, что убедить Каддафи не смогли ни бомбардировки НАТО, ни президент ЮАР Джейкоб Зума… «Трудно предположить, что у Маргелова больше шансов, причем риски, упомянутые в его апрельской статье, никуда не делись…».

«Между тем в ближайшие месяцы Медведеву придется как-то убедить Путина позволить ему баллотироваться в 2012 году», — полагает Шустер. Я цитирую «Тайм». У нас наши западники, либералы очень любят иностранные издания. Так вот, я просто цитирую, как автомат. «Между тем в ближайшие месяцы Медведеву придется как-то убедить Путина позволить ему баллотироваться в 2012 году», — пишет журнал «Тайм». Не господин Кургинян, а журнал «Тайм»!

«А Путин неоднократно заявлял, что не желает иметь отношения к западной авантюре в Ливии. Похоже, большинство россиян с ним согласно», — замечает Шустер. «Вплоть до прошлой недели Медведев уклонялся от участия в международных процессах… Но на саммите G8 он изменил позицию… Он подписал итоговую декларацию, в которой говорится, что Каддафи… должен отказаться от власти, и согласился на предложение Обамы стать посредником в отношениях с Ливией».

«Это невероятно рискованный ход», — пишет «Тайм». «Тайм» это пишет! По мнению Маргелова, посредничество России увенчается успехом. Цитата: «Мы не сожгли мостов…». Это говорит Маргелов, наш сенатор! Вслушайтесь… «Мы не сожгли мостов ни в отношениях с Каддафи, ни в отношениях с повстанцами. Это и есть чудесный товар, который мы можем выменивать на политическом рынке».

Вы слышите или нет? Вот этот язык скверны. Вы слышите?!

«Это и есть чудесный товар, который мы можем выменивать на политическом рынке». Убитые внуки Каддафи — товар, который Маргелов будет выменивать на политическом рынке? Он это сказал, и ливийцы это не прочитали? Он людей за кого держит, наш представитель?!

Дальше в «Тайм» приводится мнение немецкого эксперта Александра Рара, который отмечает, что Россия, возможно, захочет застолбить за собой нефтяные активы в Ливии.

Тот, кто ведет себя как концентрированная скверна и разговаривает на этом, даже не уголовном, а просто нечеловеческом языке, публично, перед всем миром, оскорбляя наше национальное достоинство, вместо активов в Ливии получит это (показывает фигу) на первое, второе и на десерт.

Итак, Александр Рар отмечает, что Россия, возможно, хочет застолбить за собой нефтяные активы в Ливии. «И все же, — я цитирую „Тайм“, — участие Медведева в событиях в Ливии позволяет накануне выборов обвинить его в холуйстве перед Западом. А это, пожалуй, самое худшее из возможных оскорблений для российских лидеров».

По мнению Шустера, шансы на успех российского посредничества невелики.

А теперь Рар: «Каддафи поймет, что Россия не может играть никакой роли, кроме роли почтальона Запада». Это пишет немец! Вы ощущаете эту немецкую пощечину, справедливую в данном случае, по нашему национальному лицу? «Но это не тот имидж, на который рассчитывает Медведев в ходе ливийского вопроса, да и предстоящих выборов у себя дома», — отмечает Шустер.

Дальше я открываю статью Михаила Маргелова «Арабский мир становится другим»[42]. И что я читаю?

«Часть общества уверена, что все события в Северной Африке и на Ближнем Востоке, конечно же, результат сионо-масонского заговора, козней ЦРУ и конспиративных геополитических соображений. И в Ливии, в частности. А цели тех, кто собственно восстал, неизменно выносятся за скобки».

Цели «Аль-Каиды» не выносятся за скобки, господин Маргелов! Вы всё понимаете, в отличие от многих других. И это усугубляет ответственность вашу за каждое сказанное слово. «Судя по спутанности, которая охватила западных лидеров после начала событий в регионе, Запад вряд ли их готовил».

В нашей книге «Политическое цунами» представители Запада сами рассказывают, как Запад эти события готовил. А если господин Маргелов как специалист использует слово «вряд ли», то ему надо снова пойти в МГИМО и поучиться там, сложив с себя все остальные обязанности.

«Если бы США подстрекали к восстаниям, то американцы и их союзники действовали бы выверенно еще до начала демонстраций. А пока что бомбежки Ливии напоминают спонтанную реакцию на неожиданность…».

Какую неожиданность? Что Вы имеете в виду?

Не надо «искать американские нефтяные интересы в Ливии… не те масштабы добычи углеводородов».

А что, нет ничего, кроме углеводородов? А господин Крэйг, знакомый Маргелова, не описал, какие там есть интересы? Он не рассказал, что американцы ведут великую войну с Китаем на этой территории?[43] Все, кто не согласен с идиотизмами, изрекаемыми людьми, которые поджали хвост и выполняют некую низкую функцию, конечно, должны быть сторонниками сиономасонского заговора или еще бог знает чего. Господин Маргелов сам решил свою судьбу в российском политическом классе! Его никто к этому не вынуждал!

Дальше начинается разговор о том, как именно подорвется американская геополитика, если в Ливии все будет не так, или в Йемене, или где-то еще. Господин Маргелов, Вы так беспокоитесь по поводу американской геополитики? Становитесь сенатором США и спецпредставителем господина Обамы! И беспокойтесь об американских геополитических интересах! А если Вы сенатор нашей страны и представляете интересы нашей страны, то, пожалуйста, расскажите нам, в чем наши геополитические интересы.

Суть происходящего, как я уже неоднократно говорил, заключается в том, что есть объективные причины, которые американцы изменить не могут. Они не могут заставить свой народ работать за вдесятеро меньшую плату, и не могут вдруг сделать его более интеллектуальным, и не могут развить в нем мобилизационную способность, и не могут изменить его тягу к комфорту, и не могут изменить его структуру и структуру своей экономики. Все объективные обстоятельства требуют от американцев отказа от гегемонии. Но американец или, шире говоря, англосакс, когда возникают объективные обстоятельства, требующие отказа от гегемонии, уничтожает объективные обстоятельства, а не отказывается от гегемонии. Говорил это и повторяю еще раз. Так это будет всегда. Это великое свойство данной цивилизации, точнее, данного мира — не люблю слово «цивилизация».

Данный мир, когда ему говорят, что объективные обстоятельства требуют его отказа от гегемонии, заявляет: «Раз объективные обстоятельства требуют моего отказа от гегемонии, то я уничтожу объективные обстоятельства». Каким образом? С помощью гигантского военного превосходства. С помощью печатного станка, который обеспечивает это военное превосходство. При том, что военное превосходство забивает доллары в горло любому, кто не согласен, включая африканских лидеров. Пустые бумажки, которые просто печатают, авианосцы забивают в глотку каждому, кто говорит: «Я не хочу!» И все лица вдруг становятся счастливыми.

И, наконец, есть обстоятельство под названием soft power — возможность обеспечивать разного рода демократические революции.

А дальше все обстоятельства становятся как бы триедиными — из точек превращаются в треугольник. Толпа заявляет, что она восстала. Ее начинают поддерживать как единственно легитимную просто потому, что ее сами же подняли. Дальше авианосцы поддерживают толпу, а деньги поддерживают авианосцы. И круг замыкается.

В этой ситуации нет почвы для компромисса. Нет почвы для компромисса, когда шавки из ОБСЕ требуют, чтобы нас вывели из числа победителей во Второй мировой войне. Потому что когда нас выводят из числа победителей во Второй мировой войне (а только в этом суть десталинизации и всего остального — никого Сталин не интересует, это должен понять каждый гражданин страны), то следом за этим нас будут кончать. Ситуация именно такова.

И в этой ситуации мы ставим вопрос ребром. Каждый, кто действительно верен национальным интересам, стратегии России, не будет себя вести как господин Маргелов. Он честно скажет, что так себя вести нельзя. А если на этом кто-то будет настаивать, он сложит с себя обязанности. Если ему предложат десталинизацию, он выйдет из Совета, который поднимает вопрос о десталинизации. И он-то в итоге и выиграет.

Поверьте мне. Не первый день живу на земле. Он-то и выиграет, а все остальные покроют себя позором и, ища всякого рода прагматических выгод, не получат ничего, кроме этого позора. В конечном итоге не получат ничего, как ничего не получил Горбачев и многие другие. Но даже если он временно что-то и получит, есть и народная память, и мертвые, которые смотрят на нас, и честь, и долг… Кто-то верит, что есть и мир иной, где воздастся за все, за каждую молекулу низости. И пусть никто не думает, что мы уже не в состоянии отличить низость от чести.

Да, мир регресса, мир скверны — это мир, в котором нет чести. Но это у кого-то ее нет. В тот момент, когда ее не будет ни у кого, жизнь здесь кончится. И мы не позволим постоянно размножать эти вирусы. Мы не позволим преумножать число людей, теряющих честь. Мы не позволим учить людей бесчестью, денно и нощно! Мы этого вам не позволим. И в этом смысл нашей войны, интеллектуальной и иной. Если вы развяжете иную.

Теперь я перехожу к «Политической теории» на практических примерах. На примере той же поездки в Красноярск.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Мы должны осуществлять некую сборку, некий синтез, но мы осуществляем его в определенной ситуации. Трагедия нынешней ситуации состоит в том, что существует глубочайший кризис всего мирового левого мировоззрения, отказавшегося от марксизма, не сумевшего развить его в должной мере, не сумевшего найти ничего нового вместо марксизма. Левое мировоззрение пребывает в состоянии ничтожества, и, пока мы его не выведем из этого состояния ничтожества, сборка не произойдет.

Наша задача огромна. Но у нас нет возможности ее не выполнить, потому что, если мы ее не выполним, мы не соберем силы. Если мы не соберем силы, мы не переломим ситуацию. А если мы не переломим ситуацию, мы погибнем. Поэтому мы эту задачу выполним.

И когда мы говорим о Четвертом проекте, о строительстве будущего, о Сверхмодерне и обо всем остальном, мы как раз к этому и стремимся. Но эта задача имеет как чисто умственные обертона, так и обертона практического действия. Нам сейчас очень важно рассматривать не только то, что идет от ума, но и то, что идет от действий.

Что я увидел, приехав в Красноярск? Я увидел прекрасную, очень качественную, спокойную, уверенную в себе и работающую структуру «Сути времени». Но если бы существовала только эта структура, то политическая теорема была бы слишком проста: живи себе, развивай структуры и так далее. Предположим, что в структуре до ста человек. Или семьдесят — восемьдесят, не важно. Ну, будет их двести.

Но, наряду с этой структурой «Сути времени», которая собралась искать «козу», оседлывать ее, и ехать, и разбираться, почему она хорошая, а не плохая (и эта структура готова действовать и состоит из людей определенного уровня политической квалификации — может быть, еще недостаточного уровня, но вполне высокого), есть еще огромная левая недовольная масса. Меня часто упрекают в том, что я что-то говорю о господине Зюганове. Ну, я уже (горбатого могила исправит) это 17 лет говорю, предсказываю, что будет, и каждый раз не ошибаюсь. Но не буду я перед выборами придавать этому слишком острый характер, если только совсем уж скверные события не начнут происходить в левом движении, что тоже возможно.

Но пока что я буду мягок, как никогда, и поэтому скажу простейшую вещь… Что ленинградский горком, ленинградскую партийную организацию, если говорить точнее, разгромил не Кургинян, а господин Зюганов. И московскую партийную организацию разгромил не Кургинян, а господин Зюганов. И тысячи недовольных людей с коммунистическими советскими убеждениями в Красноярске недовольны господином Зюгановым не потому, что им недоволен господин Кургинян. На господина Кургиняна наплевать. И никак на Кургиняна это не спишешь. Они недовольны Зюгановым по совсем другим причинам, вот ведь что обидно. По причинам, связанным с поведением самого господина Зюганова и его ближайшего окружения. То, что они нарушают устав своей партии, это их дело, но они нарушают логику происходящего.

Когда они теряют сотни тысяч людей, которые их любят, любят их идею, они же понимают, что они сотни тысяч людей в тюрьмы не посадят и не расстреляют. Эти сотни тысяч людей — это сограждане, это свободные люди, и эти люди хотят самоорганизовываться вокруг советских ценностей. Они же не могут им не позволить это делать? Дай бог, если формы этой самоорганизации будут предельно мягкими по отношению к господину Зюганову. Но люди-то хотят самоорганизовываться сообразно их собственным суждениям. Если они относятся негативно, они и самоорганизуются негативно. И что же с этим делать? Не давать им самоорганизовываться, считать, что эта их самоорганизация есть происки злых сил против великой КПРФ?

Господа из руководства КПРФ, войдите в берега! Чего вы хотите от людей? Они ищут смыслов, ищут форм самоорганизации, сообразно их умонастроениям. Наверное, они будут голосовать за КПРФ на выборах, потому что они люди с советскими коммунистическими убеждениями, а может быть, нет. Но они уже никогда туда не придут. Но куда-то они придут!

И вот, благодаря товарищу Юрчику и другим товарищам, я встречаюсь с этой аудиторией. Это аудитория, очень знакомая мне по газете «Завтра». Это аудитория «Суда времени». Это не аудитория «Сути времени». Люди приехали из далеких городов, из маленьких городов, из таежных поселков, за 300–400 километров. Они горят, понимаете? Они горят определенной страстью. Они унижены, они хотят действия. Они хотят отстаивать свои ценности. У них нет интернета. Они иногда по складу своего характера не очень склонны к тому, чтобы им пользоваться. Вот я тоже компьютером не пользуюсь, к стыду своему. Да, много таких людей. Но они же самоорганизуются!

Есть два типа элиты. Одна, которая нам не нужна и которая, увидев, что вроде как есть некий успех, хочет к этому успеху пристроиться. А другая часть, с которой я вдруг столкнулся, — это такой вариант Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни». Ему, с одной стороны, говорит Абдулла (я не помню наизусть, может быть, воспроизведу не совсем точно): «Хороший дом, красивая жена… Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?» А с другой стороны, Сухов: «Павлины, говоришь? Хе!».

И вдруг этот Верещагин звереет. У него действительно хороший дом, павлины, жена и все прочее. И он лезет на судно и начинает крутить руль, и извлекает из себя замечательную в своей бессмысленности фразу: «Ты ведь меня знаешь, Абдулла. Я мзду не беру. Мне за державу обидно!» За какую державу — непонятно. Ничего нет, если вдуматься. Гражданская война идет. Но он это говорит, потому что он вдруг понимает, что в жизни есть смысл, в жизни есть идеальное, в жизни есть что-то, ради чего стоит иначе посмотреть на дом, на комфорт.

И такие люди тоже есть, и они для нас желанные участники борьбы с регрессом. Те, кто ищет здесь выгод, должны знать, что дверь будет плотно закрыта. А тем, кто ищет здесь смысла, дорога открыта. И такие люди тоже есть. И внутри всего этого возникает определенная политическая теорема. Участники «Сути времени», подумайте об этом. Потому что тут нужна и энергичность, и осторожность. Берегите себя, потому что вы представляете собой очень важный для России, уже состоявшийся, хотя очень незрелый, социальный феномен. Идите к другим, не растворяясь в других и понимая, что вы уже существуете в практическом процессе, что вы уже взрослые, как бы вы ни были молоды. Но идите, идите к людям, которые ищут советских смыслов. И несите к ним правду. Организуйте их без всякой оглядки на то, любят они каких-то отдельных псевдокоммунистических бонз или не любят. Это люди, которые имеют право и на самоорганизацию, и на ценности, и на смыслы.

Стройте вокруг этого всего сложную систему, уравнения со многими неизвестными. И ни в коем случае не растворяйтесь в этом. Растите сами и не растворяйтесь. Услышали меня? Потому что вы уже фактор. Стройте диалог с другими, не ограничивайтесь левым полем. Стройте диалог со всеми. И, строя диалог со всеми, развивайте себя. Вот это есть политика и политическая теория одновременно. Потому что вне этой политики и этой политической теории нет движения вперед. Такова наша жизнь. Сталин говорил: «У меня для вас других писателей нет». У меня для вас нет ни другого времени, ни другой страны. Есть то, что есть. Думайте. Думайте, думайте и думайте. Вы уже взрослые, и вы на самом деле политически очень неслабые люди. Думайте, как взрослые.

Знаете, когда-то давным-давно, чуть не сто лет назад, те, кто что-то делал в стране, были в среднем моложе вас. И не надо думать, что они были семи пядей во лбу. Они были менее образованны, чем вы. И они сделали великое дело, потому что его надо было сделать. И вы его сделаете. Обязательно сделаете, если не поддадитесь соблазнам регресса и скверны, соблазнам всего того, что кипит вокруг. Соблазнам всего того, что насадил враг. Соблазнам всего того, что несовместимо с нашей национальной жизнью. Вот это все надо изгнать и работать, потому что один из соблазнов — не работать, а лежать на диване, размышлять о скверности всего происходящего, скорбеть о том, что сил слишком мало. Сил уже много! А будет еще больше.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Что же касается политической философии, которая составляет четвертый раздел, то подумайте о «козе» и о «коне». Вот об этой кривой русской «козе» развития, к которой мы еще неоднократно будем возвращаться. О величии русской трагической судьбы, от которой вас хотят отвернуть и отвратить. Подумайте о ней и об этом «коне». Не ругайте «коня». Не надо ругать «коня» — красивого, великолепного, большого… и отбросившего копыта.

Думайте об этой «козе» и связывайте мысли свои не только с символом и метафорой. Я говорю о большой политической теории, теории развития, теории русского альтернативного развития, которая и есть то, что вело русских через тысячелетия, привело их к империи, создало специфику развития империи в течение нескольких веков, породило Советский Союз. И без чего невозможен ни русский смысл, ни русская жизнь.

Думайте об этом, развивайте это, несите это людям — и мы победим.

Выпуск № 20. 14 июня 2011 года.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Вначале я хочу поговорить о нашей организации и о ее деятельности.

Если мы только рассуждаем, если мы воспитываем друг друга и даже ведем умные разговоры на форуме или на конференциях, то организации нет. Организация — это деятельность. Деятельность, которую надо планировать. Деятельность, которую надо организационно и интеллектуально обеспечивать.

Сила нашего начинания в том, что с первого же момента, когда мы создали организацию, она начала действовать. Мы еще ни структуру ее до конца не проработали, не создали перспективных планов, но мы тут же начали действовать, и — достаточно успешно.

Отчет по проблеме десталинизации, опрос по проблеме десоветизации — это все действия. Мы провели опрос. Мы создали отчет. Мы сумели превратить этот отчет в интеллектуальное оружие, то есть мы соединили свою интеллектуальную деятельность со средствами массовой информации. Мы получили политический результат.

Сейчас проходит новый опрос. Он уже начался и идет успешно. Значит, мы действуем. Нам многие говорят совершенно справедливо, что организовано наше начинание плохо. Что не все обращения на форум eot.su получают соответствующий отклик. Что иногда происходят всякого рода несуразности. Что неправильно структурируются отклики людей, что обратная связь слабая. И что все это плохо.

Можно, я дам оценку? Это не плохо, это все безобразно. На сегодняшний день все у нас организовано безобразно.

Но по этому поводу есть три замечания.

Первое. Хорошо это будет организовано у Шарпа. Вот идите к нему — и там все будет организовано хорошо, классно. Потому что там будут работать профессионалы, оплаченные, в большом количестве.

Второе. Даже если у нас это организовано безобразно, тем не менее машина едет. А остальные машины, может быть, с лучшими шоферами, просто стоят на месте и рычат: «У-у-у-у». А мы за это время уже сделали нечто, делаем следующее и будем делать дальше.

Третье. Нельзя, чтобы к сентябрю месяцу это было организовано так плохо или безобразно. Но для того, чтобы это было организовано иначе, примерно 50–100 людей должны совершить нечто подвижническое, они должны решиться на то, чтобы все это взять и начать организовывать качественно. Принимая послания от всех наших участников, правильно эти послания классифицируя, отвечая, организуя каждый шаг, обеспечивая каждому начинанию настоящую инфраструктуру. Они должны на это решиться. И это должны быть люди достаточно высокого качества. Тогда все организовано будет лучше, чем у Шарпа, и лучше, чем у кого угодно, потому что мы находимся на своей земле, мы знаем, за что мы боремся. И мы на самом деле знаем, что этот бой, возможно, последний. Вопрос: найдутся ли такие люди?

Поэтому просим: критикуйте ради бога, высказывайте свои капризы, осуждайте нас за что угодно. Это, как говорится в детских играх, «пух — фьють». Вы хотите так жить? Хотите этим заниматься? Занимайтесь. Вы хотите на нас обижаться? Обижайтесь. Это ваше право.

Вопрос: сколько людей захотят работать, захотят и смогут, придут к нам? Мы примем всех. И если это произойдет не сразу, то тоже потому, что нас захлестнула эта деятельность, абсолютно бескорыстная, отнимающая у нас последние силы, препятствующая всему, что именуется «prosperity» (процветание, успех). Мы осуществляем ее столь же сосредоточенно и на последнем дыхании, как и все остальные, как и наши волонтеры, как и те, кто осуществляет отдельные проекты. И мы знаем, почему мы это делаем, — потому что мы считаем, что альтернативы этому уже не существует.

Очень большой шаг с точки зрения построения нашей организации — это проведение летней школы. После летней школы, на которой мы сможем точнее построить и кадровую политику, и идеологию, организация станет еще более взрослой. И начнет работать чуть-чуть более эффективно, а потом еще чуть-чуть более эффективно. И так с каждым месяцем она будет работать все эффективнее и эффективнее. И все тут зависит от того, будет ли отклик снизу. И будет ли этот отклик снизу фантазиями, капризами или сухой решимостью людей идти до конца, без шуток.

Так вот, летняя школа. Поскольку дело это серьезное, то я зачитываю план летней школы или нашу декларацию по ее поводу по пунктам.

Пункт первый. Школу проводить надо. Нет альтернативы — Навальный ее проводит. События наращиваются слишком быстро, и мы не можем не провести школу и упустить шанс как проговорить более детально все, что касается идеологии, так и провести более осмысленную кадровую политику.

Пункт второй. Проезд участников, их проживание и питание — все это за счет участников. Никаких других возможностей у нас нет, никаких спонсоров у нас нет. Мероприятие очень большое. Никаких альтернатив нет. Даже если бы альтернатива и была и начал бы я бегать по спонсорам, то, во-первых, известно, чем это кончается, поэтому я никогда этого делать не буду. А во-вторых, это внесло бы еще большую смуту и сумятицу в умы. Поэтому — так и никак иначе. Кому не нравится — может не участвовать.

Пункт третий. Никто не будет собирать с участников денег. Я не Навальный, чтобы начать говорить: «Присылайте нам деньги». А потом все будут говорить: «Ах, наверное, эти деньги пилят». Ничего этого не будет. Все будет прозрачно для участников. Они сами заплатят кассиру на железной дороге. Сами купят пищу или привезут ее с собой. И так далее.

Пункт четвертый. Что берем на себя мы, как организаторы школы? Мы находим с вашей помощью оптимальное место. И все, что мы будем осуществлять, мы можем осуществлять только с вашей помощью. Не хотите помогать — организации нет. Хотите, чтобы была школа — ищите оптимальное место, и быстро. Мы уже кое-что нашли. Быстро сообщайте нам, если есть какие-то альтернативы, потому что на окончательный выбор места осталась неделя.

Мы делаем все для того, чтобы это место было максимально дешевым. Мы не делим людей на людей с достатком и людей без достатка. Мы хотим, чтобы как можно более широкий круг мог принять участие в этом деле. Для нас самое главное, чтобы люди были умны, эффективны, чтобы у них была по-настоящему правильная идеальная ориентация. Ориентация на то, чтобы спасать страну, а не делать под сурдинку этого спасения свои мелкие делишки. Мы будем очень следить за этим. Вот эти люди нам нужны, а не люди с достатком. Поэтому мы все сделаем, чтобы мероприятие было максимально дешевым. Мы за это отвечаем.

Мы берем на себя весь труд по организации мероприятия, а это очень большой труд. Это понимает каждый, кто организовывал большие школы. Мы создаем учебную программу и реализуем ее. И мы проводим отбор участников. Кому не нравится — пусть создает другие организации, на других основах.

Пятое. Все должно быть очень аскетично и даже сурово. Каждый, кто сделает малейшую попытку превратить школу в тусовку, фестиваль или слет студенческой песни, будет нами выдворен мягко и незамедлительно. Каждый, кого соблазняет возможность какого-то релакса, какой-то формы интеллектуализированного отдыха — всего, что сейчас называется мерзким словом «оттянуться», пусть остается дома или ищет себе другое место на «оттяг». Кому не нравится железная дисциплина, пусть обходит нашу школу стороной, за версту. Прошу отнестись к данному моему заявлению с предельной серьезностью. Я таких слов на ветер не бросаю.

Шестое. На школу должны собраться те, кто так или иначе себя уже проявил, кто реально потрудился на общее дело. Иначе эта школа будет не школой, а детским садом рассуждающих инфантилов или богемным тусняком. Еще раз повторяю, что все это мы будем гнать с порога поганой метлой.

Седьмое. Первую школу надо проводить в Центральной России. Это отвечает интересам и возможностям большинства членов клуба. В дальнейшем мы обязательно будем проводить зональные школы, чтобы сократить расходы для участников, которые не живут в Центральной России. Это наше начинание — только первый шаг в данном направлении. Всех просим рассматривать его в качестве такового.

Восьмое. Нельзя проработать вопрос о школе до конца, не зная хотя бы примерно, какое количество проявивших себя людей может и хочет участвовать в работе школы. Мы какой должны искать пионерлагерь — на 200 человек, на 400, на 300, на 1000? Поэтому прошу вас незамедлительно присылать на eot.su в раздел «Летняя школа» свои персональные заявки.

Текст каждой заявки таков (зачитываю, и он будет размещен на сайте):

«Я (фамилия, имя отчество, год рождения, профессия, место проживания) ознакомлен с тем, что школа „Суть времени“ организуется на принципах жесткой дисциплины и никоим образом не является ни увеселительным, ни развлекательным мероприятием. Я готов посвятить свое время участию в напряженном мозговом штурме. Я готов неукоснительно выполнять все правила, которые предложат устроители школы. Я готов оплатить расход на проезд, пропитание и проживание. Я полностью поддерживаю намерения устроителей предельно сократить расходы участников школы. Я полностью поддерживаю принцип, согласно которому в школе, да и в клубе в целом, нет места каким-либо формам дифференциации участников в соответствии с их материальным достатком. Я отдаю себе отчет в том, что поддержка мной подобных позиций устроителей равносильна моему согласию жить в предельно аскетических условиях, и готов к этому. Сообщаю устроителям, что в предшествующий период проявил себя следующим образом (дальше Вы даете краткое, на несколько строк описание Ваших конкретных действий, как Вы себя проявили в нашем начинании). Сообщаю также, что располагаю временем и возможностями для участия в работе школы, запланированной на середину августа. Если срок будет скорректирован, мною будут предприняты все усилия для того, чтобы скорректировать мои жизненные планы и принять участие в работе школы. Хотелось бы, чтобы в работе школы были учтены следующие мои соображения (дальше буквально несколько Ваших строк с конкретными соображениями). Понимаю, что устроители школы вынуждены будут проводить отбор участников, и не буду иметь никаких претензий в случае, если получу отказ. Информацию о том, поддержана ли моя кандидатура в качестве участника школы, прошу присылать по адресу (указать адрес). Дополнительную информацию прошу сообщать по телефону (указать телефон)».

Все. Вопрос о школе решен. Сколько бы людей ни изъявило желания ехать — 10 человек, 100 или больше. Дальше мы будем рассматривать меру их соответствия нашему начинанию и стремиться к тому, чтобы их было как можно больше.

Если кого-то не примем в школу, не обессудьте. Это не значит, что мы хамы, невежливые люди. Это значит, что нам сейчас для того, чтобы решить общие задачи, так надо.

Это первое, что мне хотелось сказать в плане конкретной деятельности.

Теперь о структуре этой деятельности, что тоже немаловажно. Фактически уже сейчас все принципы, на которых будет построена структура, сформулированы.

Главное заключается в следующем. Основой структуры нашей организации будет проектная группа. Группа, осуществляющая конкретный проект. Эта группа будет формироваться снизу, вступать в диалог с нашим политическим центром, получать от нас поддержку и одобрение и интегрироваться в систему наших проектов. По каждому из этих узлов — «Территориальная целостность», «АКСИО» и так далее — будет сформулировано нами 5–7 крупных проектов. В пределах этих проектов будут руководители проектов (люди сами, инициативно, берут на себя функцию руководителя проекта).

Сейчас есть известный проект «Специстория». Уже не первый выпуск этого проекта поддержан организацией и людьми, которые смотрят «Специсторию» с очень большим интересом. Это абсолютная инициатива Ларисы Соловьевой, человека жесткого, четкого, умного, с подвижнической внутренней ориентацией, которая этот проект выдвинула, сформулировала, создала сценарий, собрала группу. Вместе с этой группой сняла заставки, материалы и все остальное, предложила интегрировать этот проект в нашу деятельность.

Мы оказали данному начинанию поддержку. Наши люди готовятся и выступают в этом проекте. Наши люди рекомендуют Ларисе Соловьевой других людей, которые могут поддержать ее проект и быть в этом проекте интересными выступающими. Это кирпич в пределах деятельности. Вот из таких кирпичей и будет сложено здание.

Иногда в проекте будет участвовать 10–15 людей, но очень часто участвуют тысячи. Юлия Сергеевна Крижанская пришла и предложила сама проект тех соцопросов, которые фактически построили нашу организацию. Это тоже умный, высокопрофессиональный, известный человек с такой же подвижнической ориентацией.

Нашлись тысячи людей, которые выступили в качестве волонтеров. Нашлись математики, которые обрабатывают данные. Средства массовой информации, которые этот проект осветили. Это все вместе есть проектная группа. Каждая такая проектная группа и есть демократическая структура. Да, политический центр оказывает ей или не оказывает поддержку. Каждый, кто хочет, чтобы было иначе, хочет просто, чтобы все превратилось в полную анархию.

Если проекты простые и очевидные — и поддержка политического центра не требуется. Но хотя бы из вежливости, а также для того, чтобы отсечь совсем разрушительные начинания, обращайтесь к нам, и мы это просто поддержим. Если от нас нужно нечто большее, наше интеллектуальное и прочее участие, давайте вступать в диалог по поводу этих проектов. В пределах каждого узла должно быть, повторяю, сформулировано 5, 6, 7, 12 — не знаю, сколько проектов. Когда эти проекты появятся и вокруг них консолидируются люди, а все это вместе будет разобрано на проектные узлы, в каждом из которых будет много проектов, а дальше это будет скоординировано в единую деятельность, появится дом. Дом, в котором все будут жить. Снизу пойдет инициатива. И никто эту инициативу не превратит в райкомы партии.

Талантливые люди с соответствующей моральной и интеллектуальной ориентацией — правильной, подвижнической, серьезной — будут создавать проекты, а эти проекты будут обогащать деятельность и правильно интегрироваться. Вот тогда появится настоящая мощь деятельности. Появится разветвленный, крупный идеологический субъект, который, будучи соединен со средствами массовой информации и клубной деятельностью на местах, представит собой уже ядро крупной, настоящей, серьезной организации, способной изменить все.

Почему я говорю еще о клубной структуре на местах, о ячейках, кружках? Потому, что зацикливание только на проектах означает, что человек берет молекулу деятельности, но он перестает видеть и обсуждать деятельность как целое, деятельность как мировоззрение, деятельность как стратегический мегапроект: что именно мы осуществляем в целом, какое здание складывается из этих кирпичиков. Для того чтобы это все было, нужны кружки, которые будут осуществлять мировоззренческую проработку всего того, что мы создаем вместе, как целого. Нельзя, чтобы люди за деревьями перестали видеть лес. Чтобы за частностями, которыми они увлекутся, было потеряно целое. Это целое обеспечивается деятельностью мировоззренческих кружков.

Их руководители выдвигаются снизу. Да, мы следим за тем, чтобы процесс не приобрел онкологический характер, чтобы не началась война честолюбий. Но мы очень рады любой инициативе снизу, если это здоровая инициатива, если она направлена не на развал, а на консолидацию. Если же начнется игра самолюбий, конкуренций и все превратится в то заурядное, что заполнило уже собой политическое пространство и за 20 лет не смогло сделать ничего, то мы это из происходящего будем изымать. И это наша прерогатива.

Итак, из кирпичей будет создано здание. О том, какие кирпичи, чтобы чуть-чуть было понятней.

Вот «Историческое достоинство». Давайте представим себе, что в пределах такого направления, как «Историческое достоинство», нам удастся написать учебники для школьников. Настоящие, яркие, сильные, без перегибов в ту или другую сторону. Честные. В которых будут не цифры Солженицына, а цифры Земского. В которых будет сказана настоящая правда. Такая правда, после которой дети будут правильно относиться к своей истории, как к великому, трагическому движению России к великим метафизическим общечеловеческим целям.

Если такие учебники возникнут, я не прошу, чтобы нашей организации ставили памятник при жизни, но я считаю, что она этого заслуживает… Это политическая деятельность или нет? Это и есть настоящая стратегическая серьезная политическая деятельность. Что никоим образом не означает, что мы отказываемся от любых действий прямого политического характера в ситуации, которая этого потребует. Мы к ним тоже готовы. Но такая стратегическая деятельность нам представляется невероятно важной. И так — по всем направлениям.

Это и есть то, что я хотел сказать по поводу структуры деятельности и конкретных шагов, а также принципов ее организации. На этом первую часть данного выпуска я завершаю. Мы обсудили деятельность, давайте обсуждать актуальную политику.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АКТУАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА.

Я хотел бы ознакомить вас с очень позитивной статьей Владимира Карпеца «Битва за историю» в газете «Завтра» от 1 июня 2011 года[44].

Я зачитываю статью Карпеца, потому что она мне представляется принципиально важной. Я очень рад, что это мнение господина Карпеца и что исчезла необходимость по любому поводу выступать самому. Меня абсолютно не беспокоят в данном случае разногласия между мной и господином Карпецом касательно судьбы России и ее будущего, смысла ее исторического существования. Это мы разберем потом. Сейчас для меня главное, что Карпец, как националист, патриот, как человек, представляющий направление «империя», выступил с очень важным политическим заявлением. Я это заявление зачитываю для того, чтобы с ним ознакомились все.

«Только что (это заявление Карпеца. — С.К.), 23 мая с.г., на круглом столе „Русский вопрос накануне выборов“ в Государственной думе РФ от имени т. н. Национально-демократического альянса (обратите внимание, Национально-демократического альянса. — С.К.) выступил известный публицист и поэт Алексей Широпаев. Его выступление в определенном смысле можно считать переломным — разумеется, для официальных структур, подобных Госдуме.

Национал-демократами (или национал-либералами)…».

Обратите внимание на это вводимое Карпецом понятие, потому что я о нем говорю давно: что появятся уменьшительные националисты, национал-оранжисты, которые войдут в прямой контакт с либероидами, и что это будет аналог того, что происходило в Египте, где существовал альянс между очевидно проамериканскими движениями типа «6 апреля», либероидными египетскими движениями — и «Братьями-мусульманами». У нас в стране никто не хочет даже «Братьев-мусульман», потому что это полноценный фундаментализм. А здесь создают некий национал-демократизм. Ускоренно создают, лихорадочно. И — запускают этот вирус в Государственную Думу…

Продолжаю читать Карпеца: «Национал-демократами (или национал-либералами) называет себя часть русских националистов, наиболее радикально отвергающих историческую Россию и открыто провозглашающих ее разделение на самостоятельные „русские республики“, ориентированные на „западную цивилизацию“ и рыночно-либеральные реформы».

Это касается нашего направления «Территориальная целостность». Мы называли это «русский уменьшительный национализм». И всегда подчеркивали, что готовы вести диалог с любым русским национализмом, но только не с уменьшительным. Это враги.

Продолжаю читать текст Карпеца. Здесь он цитирует Широпаева:

«Мы, национал-демократы, считаем, что справедливое решение русского вопроса непосредственно связано с отказом от имперского характера российской государственности, — сказал Широпаев. — Посредством конституционных процедур Россия должна быть преобразована в симметричную федерацию, состоящую из равноправных субъектов — национальных республик, в том числе русских республик (вы слышите? из РУССКИХ РЕСПУБЛИК. — С.К.), созданных на основе руссконаселенных краев и областей, не входящих в какие-либо существующие национально-государственные образования (жирный курсив Карпеца. — С.К.). Нам видится в составе РФ семь русских республик. Их региональная разверстка: Дальний Восток, Сибирь, Урал, Поволжье, Центральная Россия, Южная Россия, Русский Север».[45].

Расчленение России началось! И об этом разговор идет не где-нибудь, а в Государственной Думе.

Карпец пишет: «Выделенное курсивом не оставляет сомнений в том, о чем на самом деле идет речь. В среде самих национал-демократов, на их сайтах давно обсуждают независимость Сибири, „Казакии“, „Залесья“, „Ингерманландии“».

Дальше Карпец опять цитирует Широпаева — уже не из выступления Широпаева в Госдуме, но это один и тот же Широпаев, это не два разных Широпаева. Вот что цитирует Карпец: «„Россию не переделать. Ее можно лишь упразднить — конечно, бескровно и цивилизованно“, — это тот же Широпаев. „Кто в большей мере растоптал человека, его свободу, дух и мысль, чем Россия? А русские — жертвы и заложники этого Зла. А нередко и соучастники, невольные и вольные… Россия — это историческая аномалия, порожденная ордынским насилием над русской личностью“, — это из известной статьи Широпаева „Тьма-Родина“».

«Национал-демократы, — пишет Карпец, — открыто признают — Россия им не нужна. „В итоге получается, что национализм сводит понятие Россия к границам даже меньшим, чем Московское княжество на 1547 г.“, — признают они сами[46] (Карпец обращает внимание на то, на каком именно сайте национал-демократов это написано; вновь предлагаю, прочтите внимательно статью Карпеца в газете „Завтра“. — С.К.), считая себя единственными „русскими националистами“.

Но почему именно Широпаев? Я хорошо помню его в конце 80-х. Он был православным монархистом. Но Алексей — прежде всего поэт. И, как поэт, он не мог смириться с теми нравственными и эстетическими ограничениями, которые несет в себе Христианство. И которые несет в себе рожденное в Православии государство Российское. Подобными же вопросами мучился и граф А.К.Толстой, на самом деле предшественник Широпаева, также отвергший Москву и возлюбивший Новгород. У Широпаева добавилось острое чувство привнесенности Христианства „исчужа“. Все это вместе овладело Алексеем и породило радикальный его разворот. Его книга „Тюрьма народа“ (2001) — крик. Алексей Широпаев не выдержал сверхнапряжения того, что А.Блок называл „антиномиями русской истории“. Его политическая позиция (не поэзия) — гносеологический срыв».

Это личное мнение Карпеца. Ему виднее, он знает Широпаева. С моей-то точки зрения это достаточно широкий спецпроект, который осуществляется на полную катушку. И если даже отдельные его участники «срываются», так это их личное дело. Те, кто ими руководит, не срываются. Они холодно и беспощадно добивают Россию до конца. Если раньше они говорили, что мы-де ампутируем руку или ногу, чтобы не было гангрены, то теперь они делают харакири, вырывают сердце, отсекают голову. И не стесняются, не отказывают себе ни в чем. Так действуют только в последние времена.

И вновь Карпец цитирует Широпаева: «Я мечтаю о том, что появится, наконец, такое понятие: русский бюргер, подразумевающее свободу от психопатической тяги к „предельному и запредельному“, от „безбытности“ и „богоносности“… Соответственно, для национал-демократии культурная, социальная и, прежде всего, психологическая буржуазность является основополагающей».[47].

И ради этого надо расчленить Россию, чтобы появилась буржуазность, да?

Дальше Карпец пишет: «Но все дело в том, что вот этому самому „бюргеру“ совершенно не нужен, прежде всего, сам поэт Широпаев. Он будет выброшен как нечто использованное — в лучшем случае. Добавим и еще одно. „Новоязычник“ Широпаев, отвергший историческое Русское Православие, в своей апологетике демократических свобод и „буржуазных ценностей“ оказывается чисто „христианским персоналистом“, только уже западного, и даже не католического, а протестантского толка…».

Когда это протестанты так хотели что-нибудь расчленять? По-моему, оказывается он тем, кем он оказывается, но это мое личное мнение, — предателем, ликвидатором России. Протестанты построили великую Америку и совершенно не собирались ее на части расчленять.

«Само же по себе осуществление целей национал-демократии, якобы спасающей русских от „ментовско-поповского государства“ и „засилия черных“, будет означать конец русского народа (это пишет Карпец, я с ним полностью согласен. — С.К.). Как бы ни складывалась судьба „русских субэтносов“, это будут уже другие народы. Они станут частями других империй — европейской, американской, китайской, исламского халифата. На правах резерваций (поддерживаю каждое слово, каждую букву из того, что здесь говорит Карпец. — С.К.). Сегодня создаются и пересоздаются большие империи, и кто не созидает свою, работает на чужую (абсолютно согласен. — С. К.).

А теперь главное. Национал-демократию выпустила „из бутылки“ сама медведевская администрация. Не в последнюю очередь через затеянную ею „десталинизацию“».

И вновь Карпец дает слово Алексею Широпаеву: «Широпаев: „Подлинная, глубокая десталинизация неизбежно выходит на критику исторической России как таковой… Подлинная десталинизация предполагает последовательную историософскую и культурологическую ревизию вплоть до эпохи Ивана Грозного и даже дальше — до уничтожения Московией Новгородской демократии“.[48].

Зачем запущен этот процесс? (спрашивает Карпец, приводя вот эту убийственную цитату из Алексея Широпаева. — С.К.). Тем более, накануне выборов? Для „жадною толпой стоящих“ у Старой площади — ради новой конвертации власти в собственность — через сепаратизм. Ну а для тех, кто в свою очередь стоит уже за ними — по обе стороны границы — „без лиц и спин“ — агентов „ничто, которое ничтожит“».

Я зачитал Карпеца. Зачитал, помимо всего прочего, и потому, что он подробно цитирует Широпаева и, кроме того, он представитель той идеологии, которая должна отстаивать национализм от псевдонационалистов типа Широпаева. А их будет очень много. Сейчас очень важно, как начнут определять себя сами националисты, к числу которых я, например, не отношусь. Но которых на этом этапе, если речь идет о борьбе с широпаевщиной, я готов поддержать всячески.

А теперь я от широпаевской десталинизации с расчленением России перехожу к другой десталинизации, демократической, чтобы показать, как этот псевдонационализм, эта пародия на национализм, это уродливое образование, созданное так, как в лаборатории создают вирусы для бактериологической войны, смыкается с либероидными настроениями. Как они смыкаются на теме десталинизации и как это все немедленно перебрасывается в расчленение России.

Лев Гудков, который руководит после смерти Юрия Левады институтом «Левада-центр» и который публиковал в «Новой газете» какие-то псевдоопросы, пытаясь доказать, что у нас население не любит Сталина и что поэтому десталинизация возможна, теперь в «Die Welt» несет другую околесицу. Мечется из стороны в сторону. То утверждает, что население не любит Сталина, то — нечто другое. Причем про нелюбовь к Сталину — это нужно написать в нашей газете, для русского «пипла», а вот в «Die Welt» надо написать следующее.

Вот высказывание Льва Гудкова, приведенное в статье «Бессмертный Homo sovieticus». Повторяю, это «Die Welt», Германия (цитирую по inоСМИ.Ru)[49]: «У нас тогда (имеется в виду конец 80-х годов. — С.К.) была иллюзия, что все пройдет быстро и без осложнений. Молодые люди в крупных городах были настроены либерально и прозападно. Мы полагали, что каждое новое поколение будет еще больше меняться и мы будем только регистрировать эти изменения…».

Они так полагали. И все вроде правильно поначалу: действительно прозападные настроения были во всех университетах страны. Но, после того как на стране отоспались либероиды по-настоящему и показали свой оскал, эти настроения канули в Лету. А что по этому поводу говорит Гудков?

«Однако тип советского человека оказался очень стойким (понимаете? Он „оказался“ очень стойким! — С.К.). В последнее время проводимые в институте исследования направлены на изучения того, как Homo sovieticus (советский человек) (это омерзительное название книги Зиновьева, за которую он потом каялся; иное название — „совок“. — С.К.) постоянно себя воспроизводит и проникает в те поколения, которые родились уже после периода существовани я Советского Союза и уже ничего не могли усвоить из его пропаганды…».

А как же это он «проникает», господин Гудков? Он проникает? Или вы создали ад под видом реформ? И теперь эта молодежь понимает, что загнана в ад без всякого шанса на выход из него при абсолютно тромбированных каналах социальной мобильности, при абсолютном отсутствии будущего. И тогда она начинает присматриваться к прошлому и начинает находить в нем нечто, знаете ли, очень даже «лакомое» во всех смыслах. Как в материальном — все-таки как-то можно было жить и бесплатные квартиры получать, так и в идеальном — был великий проект, великая страна, было счастье участия в каком-то великом общем деле. Ко всему этому присматриваются, потому что вы создали ад. Но вы-то хотите извратить все это… И смотрите, как извращает Гудков:

«Этот тип человека (Homo sovieticus. — С.К.) был сформирован обществом, устроенным строго иерархически. В его сознании границы возможного зависят не от индивидуальных талантов и квалификации, а от места в иерархии…».

А сейчас возможности от чего зависят?.. Это у Гагарина они «зависели» от места в иерархии? У Королева они «зависели» от места в иерархии? А сейчас они от чего зависят? От того, сколько наворовал и кому зад облизал? Это можно сравнить одно с другим? Тогда простые люди становились академиками, и эти академики занимали высшие ступени в иерархии, а теперь простой человек не может ничего, а если даже он и станет академиком, то будет люмпеном или должен будет воровать?

«…Поэтому универсальные ценности и этические нормы не возникают…».

Ах, понятно! Они не возникают не потому, что все бросили в воровство, в оргию потребления, в беспредел… Не потому, что разрушили идеалы… А потому, что «такой» был советский человек, у него «не было» универсальных норм и ценностей… У Зои Космодемьянской «не было» универсальной нормы самопожертвования, да? Она есть у Гудкова, наверное… Александр Матросов или Гастелло «не готовы» были патриотически погибнуть за Родину, да? Такая же норма, как в любом американском патриотизме. Зато господин Гудков «обладает» этими нормами… Вот что пишет Гудков о «Homo sovieticus» (или о «совке», или об «антропологической катастрофе», как это называет его подельник Пивоваров):

«Советский человек подозрителен и поэтому лицемерен и циничен. Одновременно он обнаруживает бесконечный ресурс терпения, а также способность к приспособлению. (Это он о наших отцах и дедах пишет, да? Вот так он пишет. — С.К.) Его жизненная стратегия (советского человека. — С.К.) в целом состоит в том, чтобы приспособиться к давлению извне и выжить. Доверяет он только семье и друзьям. Более сложные социальные связи он встречает с недоверием, что затрудняет создание политических партий. Воспитанный в тоталитарной системе человек готов к тому, чтобы демонстрировать свое согласие с властью, хотя он в нее не верит. У него нет оснований для гордости (сравните с Карагановым, вы чувствуете, как они дудят в одну дуду? — С.К.) И это чувство собственной слабости выражается в форме агрессии — по отношению к Западу или к другим группам, которые вновь и вновь демонстрируют идеализм или веру в ценности».

Поняли, да? Маресьев, Гастелло, Зоя Космодемьянская, Гагарин, Королев и другие не демонстрировали «идеализм или веру в ценности». Идеализм и веру в ценности монопольно демонстрируют Гудков, Пивоваров, Сванидзе, Млечин и другие… Они создали социальный ад, демонстрируют в нем беспредельный цинизм, плюют в лицо народу. И при этом говорят о том, что советский человек, который построил все, что разворовывают и никак не могут разворовать до конца, который победил в Великой Отечественной войне, спас мир, вывел человека в космос, — вот этот человек ненавидит других за то, что у них, у других, у этих воров и их приспешников, есть «идеализм и вера в ценности»… В какие ценности?

Итак, с одной стороны — и в этом актуальная политика — существует широпаевщина… И вы не думайте, что это мелочь. Это одна из очень крупных угроз. А с другой стороны — гудковщина, пивоваровщина, карагановщина, федотовщина… И они существуют вместе.

Поэтому (говорил и повторяю) каждый, кто любит Россию, кто не хочет ее расчленения, кто любит империю, Московское царство или что-нибудь еще, каждый — белый он или красный — должен понимать, что сегодняшняя десталинизация, она же десоветизация, она же детоталитаризация, — это не вопрос о Сталине, не вопрос о «коммуняках», не вопрос о красном. Это по русскую душу пришли. С тем, чтобы все уничтожить до конца. И уже прямо говорят об этом, кто в Госдуме, кто в «Die Welt».

Почему это все возможно? Почему об этом надо говорить всерьез? Почему мы не можем относиться к этому как к частным проявлениям каких-то маргинальных суждений? Тут я перехожу к политической теории.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ.

Мы потому не можем так к этому относиться, что процессы, внешние и внутренние, двигаются в определенном направлении. И до тех пор, пока они будут двигаться в этом направлении — а они пока что двигаются в нем неумолимо, — все будет именно так. Будут и 8 русских республик, и резервации, и гетто, и восстания мятежных окраин, и десталинизация, и окончательное озверивание русского человека — все будет, если процессы будут двигаться в этом направлении. Поэтому нам надо найти в себе силы. Больше нам рассчитывать не на кого. Силы для чего? Для того чтобы повернуть процессы, как внутренние, так и внешние. Заблокировать самые разрушительные, а потом повернуть все остальные тоже. Если мы их не повернем — мы страну не спасем. Никогда.

И сейчас можно говорить только об одном — о том, что люди из народа займутся этим спасением всерьез. Вот с чем мы обращаемся к «Сути времени». Мы к вам обращаемся. Не к отдельным, больше или меньше стухшим элитариям, а к вам. Потому что больше не к кому. Нет больше никого, кто любит и хочет спасти Россию. Или мы вместе с вами — или никто. Вот так распорядилась судьба. И нет у нас другого выбора.

О каких процессах идет речь? Почему они требуют политической теории (и мы эту теорию уже предоставили и в дальнейшем будем предоставлять более развернуто и детально)? Речь идет о том, что есть мегапроект переустройства человеческой жизни вообще. Мегапроект переустройства того, что именуется человеком. Мегапроект, частью которого является наша перестройка. Этот мегапроект развертывается в несколько фаз.

Сначала возникла перестройка-1, в ходе которой демонтировали Советский Союз, мировую коммунистическую систему. И глубоко повредили нашего человека — советского, русского человека. Ведь ему нанесли глубочайшую травму. Его хотели убить, должны были убить. Он должен был быть убит. Он не убит. Он еще жив, и он сопротивляется этому повреждению. Он зализывает раны. Но повреждение глубокое, и ставка сделана на него. Это была перестройка-1.

Теперь, поскольку этот человек не добит, шевелится, зализывает раны и пытается снова каким-то образом обрести подлинность, идентичность и мировоззрение, по нему наносится второй удар — широпаевско-гудковская перестройка-2, десталинизация, доходящая до отрицания всего нашего исторического самосознания. Глубочайшая травма должна быть нанесена на этом этапе так, чтобы кончились все дерганья, чтобы этот человек не пробовал восстать, чтобы он не мог восстанавливать себя. По нему должны быть нанесены удары директивно, оккупационно, на убой — до полного паралича, до самоотрицания, до судорог суицида. Вот тогда, на фоне всего этого, можно будет начать расчленение страны. И это перестройка-2 с ее основными компонентами, которые важны только в том смысле, что они сочетаются вместе.

Сама по себе демократия — чем плохо? Давайте. Человек, которого вы уничтожали, проснулся. Вон, Гудков говорит: он как стоик. Так дайте ему право выбирать! Но он же «нелюдь», он «совок», он «ублюдок». Поэтому ему нельзя давать право выбирать. Его надо беспощадно подавить, а всем остальным дать это право. Чтобы они — поскольку он-то, этот «нелюдь», «совок», еще любит Родину и хочет ее защищать, а другие ее не любят, ненавидят и не хотят защищать — чтобы эти другие, которым будут даны все демократические права, могли эту Родину развалить окончательно.

Развитие. Кто против развития? Кто-то хочет деградации, застоя? Естественно, если мы не будем развиваться, причем ускоренно, то другие страны, которые развиваются, нас уничтожат. Просто поглотят, раздавят. Конечно, развитие нужно. Но приравнивание развития к Модерну — это перестроечная провокация. Это ложь. Развитие не тождественно Модерну.

А почему осуществляется это ложное отождествление, а также воспевание Модерна в момент, когда Модерн отбросил копыта? Почему? Потому что если уцелевший русский человек оседлает русскую «козу развития», то мало никому не покажется. Кроме того, мир будет спасен от неразвития. А те силы, которые добивают Россию и осуществляют все эти акции, хотят неразвития. Они делают ставку на неразвитие. Они очень глубоко преобразуют человечество. Они создают многоэтажное человечество. Они проблематизируют единство вида человеческого. Они создают такую непроницаемую иерархию, по отношению к которой любой Египет эпохи фараонов покажется демократическим обществом. Вот что они создают с помощью этих своих перестроек.

С точки зрения международной — сначала разрушили Советский Союз, теперь преобразуют определенным образом арабский мир, потом чем займутся и кем? Неужели непонятно, что все это по русскую душу?

Итак, политическая теория состоит в том, чтобы объяснить, что такое перестройка. Что перестройка — это глобальное явление. Что это не одна перестройка, а перестройки. Что цепь этих перестроек должна построить абсолютно новый, неслыханно антигуманный порядок. И что посягательство идет на все на свете: на гуманизм как таковой, на человека как такового. Абсолютное зло, невероятно напоминающее гитлеровский оккультный фашизм с его волей к смерти, с его отрицанием развития, с его абсолютно непроницаемыми иерархиями, с его изощренно мерзкой элитарностью, прикрывающей себя словами о любви к немецкому народу. А на самом деле грезящей концом истории, окончательным порабощением человечества, возвращением этого человечества к самым страшным временам непроницаемо антидемократических иерархий. В которых не будет места ничему: ни любви, ни счастью, ни свободе, ни гуманизму, ни развитию, ничему. Раздавливание человека. Вот это все снова смотрит на нас сквозь прорезь оптического прицела. С этим нельзя не воевать интеллектуально, информационно, политически и иначе.

Для этой войны мы и собираем армию на основах жесткой дисциплины, на основах проектной демократии, на основах меритократии, которая создает возможности для каждого, и одновременно на основах беспощадного отбора всего, что полезно для дела и отсечения всего, что делу не нужно.

А теперь о том, что делу нужно и не нужно. То есть здесь мы переходим уже от политической теории к политической философии.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Обращаю внимание на то, как осуществляются различного рода кульбиты на этой теме.

У господина Крылова есть такая статья «Старопатриотизм»[50], в которой он сначала опять абсолютно твердо говорит: «В плане историческом русский национализм является ответвлением традиционной русско-патриотической идеологии, а в плане содержательном — ее отрицанием. Это двойственное положение до сих пор недостаточно осознано, прежде всего — самими националистами. Многие до сих пор испытывают что-то вроде чувства вины перед породившим их течением мысли, и пытаются как-то оправдать свой отход от догматов традиционного русского патриотизма всякими извинительными причинами — например, „тактикой“.

…Противоположная сторона понимает ситуацию куда лучше и воспринимает националистов как „вышедших от нас, но не наших“. Этим объясняется то растущее раздражение, которое вызывают у „патриотов“ националисты, даже когда они говорят „вроде бы те же самые вещи“ (а какие те же самые вещи? Широпаев говорит те же самые вещи? — С.К.), и уж тем более — когда они говорят что-то другое. Впрочем, раздражение — слабое слово: сейчас дело уже дошло до открытой ненависти…».

И дальше — ссылка на меня: «Например, широко известный Сергей Кургинян, всегда считавшийся пусть и левым, но патриотом, недавно открыто объявил русских националистов врагами, с которыми „шутки кончились“, а началась война на уничтожение. То же, по сути, сказал недавно еще более известный Проханов, наш главный государственник. Несколько мягче стелют другие патриотические деятели, но тенденция очевидна. …Как, например, Леонид Бородин, бывший политзэк, отсидевший два срока именно за „русскость“, а ныне ставший последовательным противником русского национализма». (Значит, они называют русским национализмом убийство России, ее расчленение, поглощение ее другими империями. И имеют наглость говорить о том, что их ненавидят «за то, что они националисты»! — С.К.).

«Неприятие старопатриотами русского национализма сейчас выкристаллизовалось в особую идеологию, почему-то называемую „имперской“. Речь идет о системе взглядов, согласно которой „русский национализм губителен для России“, „полиэтнический характер России — данность, с которой националистам надо смириться“, „русские должны терпеть любые унижения ради сохранения единства страны“, „русские должны служить нерусским и обустраивать их жизнь“…».

Это откуда все? Когда Проханов или Кургинян говорили, что «русские должны служить нерусским и обустраивать их жизнь»? Это что за бред? Это когда мы говорили, что «русские должны терпеть любые унижения ради сохранения единства страны»? Это грязный пиар, рассчитанный на то, что все, что есть подлинного в национализме и патриотизме, надо обгадить, а русскую смерть надо выдать за национализм. Это постмодернистская подтасовка. Это грязная пиаровская мерзость. Она прямо говорит о том, кто стоит за спиной. Это не честный разговор. Так разговаривают тогда, когда уже полностью запродались и прекрасно знают, кому и ради чего.

«Ладно бы Кургинян или Проханов, но ведь многие из тех, кто сейчас клянут националистов последними словами, были и остаются честными людьми, заплатившими за свои убеждения немалую цену…» (далее идет ссылка на Бородина).

Завтра все, кто называл себя националистами, всё поймут, если они любят Россию. И встанут в наши ряды. Завтра все, кто называл себя антикоммунистами и антисталинистами и проклинал «коммуняк», поймут, что десталинизаторы пришли по русскую душу. Завтра образуется широкий фронт против псевдонационалистов и либероидов. Псевдонационалисты, националисты-уменьшители, а теперь уже и ликвидаторы — это враги. Настоящие националисты — это друзья. Граница проходит между ними, как когда-то она прошла между теми, кто шел с Гитлером уничтожать Россию, и теми, кто стал воевать с Гитлером за Россию, откинув все идеологические расхождения. Вот какой наступает момент.

Мы работаем на одну великую цель — на то, чтобы это было осознано до конца и вовремя. И чтобы успело сформироваться достаточно широкое движение, которое нечисть сметет поганой метлой, которое врага остановит. А это — враг. Кривляющийся, пытающийся перекладывать все с больной головы на здоровую.

Мы восхищаемся русским народом, величием его исторической судьбы. Это мы, оказывается, хотим, чтобы он кому-то там служил? Чтобы он кому-то там «ноги мыл и юшку пил»? Это господин Крылов хочет, чтобы русские девушки стали проститутками, обслуживающими китайцев. Это он отдает на разграбление территорию. И все уже это понимают. А кто еще не понял — поймут.

И тогда очень важно, чтобы с одной стороны стояли только враги, а не заблудшие люди. А с другой стороны формировалась настоящая широкая коалиция.

Примечания.

1.

Пользователь № 3000 зарегистрировался на сайте Виртуального клуба «Суть времени» (http://eot.su) 8 апреля 2011 года. На момент записи передачи «Суть времени» № 11 о готовности распространять анкеты заявило около 1500 человек.

2.

Овчинский В. Инженеры хаоса // Завтра. 06.04.2011.

3.

Http://www.regnum.ru/news/1391505.html.

4.

3 июля 2009 года на сессии ПА ОБСЕ в Вильнюсе была принята резолюция «Объединение разделенной Европы: защита прав человека и гражданских свобод в XXI веке в регионе ОБСЕ», в которой уравнивалась «тяжесть преступлений, совершенных двумя мощными тоталитарными режимами, нацистским и сталинским». В резолюции предлагалось сделать 23 августа — годовщину подписания пакта Молотова-Риббентропа — днем памяти жертв нацизма и сталинизма. См. http://lenta.ru/news/2009/07/03/osce/

5.

Http://www.president-sovet.ru/treatment/?PAGEN_1=2.

6.

Весной 2011 года миллиардер Михаил Прохоров предложил модернизировать рынок труда и Трудовой кодекс в пользу снижения прав и социальной защищенности работников. В частности, он предложил ввести 60-часовую рабочую неделю. В ответ на это глава ФНПР Михаил Шмаков раскритиковал эти предложения, заявив, что Прохоров ничего не понимает в трудовом законодательстве. См. http://www.rg.ru/2011/04/08/trud-site.html.

7.

Из интервью Анатолия Чубайса Te Financial Times, 13.11.2004: «У коммунистических руководителей была огромная власть — политическая, административная, финансовая… Нам нужно было от них избавляться, а у нас не было на это времени. Счет шел не на месяцы, а на дни… Мы не могли выбирать межу „честной“ и „нечестной“ приватизацией, потому что честная приватизация предполагает четкие правила, установленные сильным государством, которое может обеспечить соблюдение законов. В начале 1990-х у нас не было ни государства, ни правопорядка… Нам приходилось выбирать между бандитским коммунизмом и бандитским капитализмом».

8.

12 февраля 2011 года на юбилейном вечере газеты «Завтра» писатель Владимир Личутин заявил: «Прозвучала сентиментальная нота: „кто-то виноват в развале СССР“…Недавно я перечитал свои записи и увидел, что переворот был тогда, в конце 80-х, практически подготовлен. Этого хотела наша душа. Она тосковала по национальному. Мы боялись забыть себя, русских. Проклятый космополитизм, который внедрился в существо самой партийно-коммунистической идеологии, выедал всю сочность, духовность и здоровье государственного организма. Мы невыразимо хотели перемен! „Скорей бы случилось“, — думал народ. Поэтому никто и не вышел на улицы защищать СССР». См. http://zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/11/900/21.html.

9.

Весной 2011 года СМИ освещали сюжет о том, что воронежская пенсионерка Нина Мартынова скончалась после задержания охраной супермаркета, обвинившей ее в краже двух глазированных сырков.

10.

Http://www.president-sovet.ru/structure/group_5/materials/vote_on_a_nationwide_program.php?sphrase_id=282).

11.

Http://www.president-sovet.ru/structure/group_5/response/statement_of_pain_ea.php.

12.

Http://www.online812.ru/2011/04/12/023/

13.

Http://www.regnum.ru/news/1395093.html.

14.

Чеснокова Т. «Русскость» — тормоз или опора нации? // Росбалт. 13.04.2011.

15.

См. также Осс Н. Интеллектуалы в вопросах и ответах // Известия. ру. 11.04.2011.

16.

Ракитов А. Из России нужно сделать Родину // Новая газета. 15.08.2005.

17.

Стенографический отчет о заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека. 01.02.2011. См. http://kremlin.ru/transcripts/10194.

18.

Общенациональная государственно-общественная программа «Об увековечении памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении». См. http://www.president-sovet.ru/structure/group_5/materials/the_program_of_historical_memory.php.

19.

Общенациональная государственно-общественная программа «Об увековечении памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении». См. http://www.president-sovet.ru/structure/group_5/materials/the_program_of_historical_memory.php.

20.

Http://axio.eot.su/index.html.

21.

Кургинян С, Крижанская Ю. Ловушка // Завтра. 04.05.2011.

22.

Http://www.5-tv.ru/programs/broadcast/506280/

23.

Http://www.kurginyan.ru/publ.shtml?cmd=add&cat=3.

24.

Http://www.inosmi.ru/video/20110427/168833364.html.

25.

Http://newtimes.ru/articles/detail/38107.

26.

Http://www.politstudies.ru/universum/esse/9pvv.htm.

27.

Www.kremlin.ru/transcripts/11191.

28.

Борис Межуев в заметке «Кургинян и перестройка» заявил, что его поражает бескомпромиссное отношение Кургиняна к перестройке, поскольку Кургинян — порождение этой эпохи. Он, как и Яковлев, был ее главным идеологом. «Робеспьер победил Дантона, а Дантон победил Лафайета — но каждый из них олицетворял альтернативный сценарий одной и той же революции. Было бы странно, если бы Лафайет в 1830 году стал осуждать революцию как таковую», — пишет Межуев. Кургинян, по словам Межуева, расцвел в эпоху «перестройки-1» и снова цветет в эпоху «перестройки-2». См. http://magic-garlic.livejournal.com/338129.html.

29.

Пастернак Б. Лейтенант Шмидт.

30.

Радищев А. Путешествие из Петербурга в Москву.

31.

Http://magic-garlic.livejournal.com/339743.html.

32.

Http://magic-garlic.livejournal.com/338129.html.

33.

Http://magic-garlic.livejournal.com/339743.html.

34.

Уоррен Р. П. Вся королевская рать.

35.

Http://eot.su/axio-result.

36.

Http://www.svobodanews.ru/content/backgrounderfullpage/1768840.html.

37.

Http://www.inopressa.ru/article/24May2011/nytimes/kompromiss.html.

38.

Глава Левада-Центра Лев Гудков сообщил «Независимой газете»: «Наши опросы говорят, что тандему давно следует определиться, что должны быть проведены открытые и честные выборы, в которых и Путин, и Медведев представляли бы свои программы». См. Самарина А. Неопределенность в тандеме создает новые риски для страны // Независимая газета. 24.05.2011.

39.

Гудков Л. Мы ему не братья и не сестры. А он нам не отец. (Подзаголовок: «Сенсационное исследование: вранье, что россияне любят Сталина. Им навязывают это чувство») // Новая газета. 23.05.2011.

40.

До 2010 года в бумажной версии «Новой газеты», а с 2010 года в электронной версии выходила вкладка с материалами из The New York Times.

41.

Http://www.inopressa.ru/article/02jun2011/time/medvedev_libya.html.

42.

Http://www.ej.ru/?a=note&id=10931.

43.

Http://www.youtube.com/watch?v=R64IEOBWFQc488FD6E0E77CE2C.

44.

Http://www.zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/11/915/print24.html.

45.

Http://shiropaev.livеjоurnаl.com/66673.html.

46.

Http://3dway.org/publications/natsionalisty-vragi-imperii.

47.

Http://www.jerusalem-temple-today.com/maamarim/drugie/10/Shiropaev.html.

48.

Http://shiropaev.livejournal.com/65304.html.

49.

Http://www.inosmi.ru/russia/20110606/170356650.html.

50.

Http://www.apn.ru/publications/article24317.htm.

III.

Выпуск № 21. 21 июня 2011 года.

На этом этапе нашего интеллектуального и политического марафона хотелось бы очень доверительного разговора. Даже не знаю, возможен ли сейчас такой доверительный разговор. Но, поскольку он очень нужен, я все-таки попробую его начать — с глубокой надеждой на то, что это получится.

Некоторые из тех, кто очень внимательно смотрит передачу «Суть времени», реагируют на это понятным, но уж слишком простым и прямолинейным способом. Они говорят: «Вот Вы говорите о каких-то там повреждениях. Считаете, что те, с кем Вы разговариваете, повреждены. А это значит, что Вы стоите в позе высокомерия, смотрите на нас, как на какой-то поврежденный материал, и назидаете по поводу того, как именно этот материал должен исправляться».

По-моему, это не честно. По-моему, все, кто обладает хоть какой-то психологической чувствительностью, понимают, что я разговариваю не с позиций невероятного высокомерия и не с позиций обладания некой абсолютной истиной, которая глядит в долину, видит, как там что-то копошится, и пытается как-то этим манипулировать.

Я разговариваю с позиций настоящей человеческой боли за то, что происходит, за то, что сделано с людьми. Ведь с ними действительно что-то сделано в ходе так называемой перестройки, когда с невероятной силой было разгромлено их Идеальное. Когда, в ответ на этот разгром, люди действительно поддались. Когда потом произошли криминализация страны и создание преступного класса-монстра, который теперь беспощадно пожирает страну и обязательно дожрет ее до конца, если что-то не сделать. Я не назидаю, я делюсь с другими своей болью и своим пониманием ситуации — и не более того.

Когда я заговорил о «кривой козе», на которой русские «ехали» столетиями, в ответ вдруг начался возбужденный разговор: «Что за кривая коза? Почему такой неопрятный и некрасивый образ? Лучше Конек-Горбунок или какой-нибудь огнедышащий конь…».

Ну что на это можно ответить? Мы с вами находимся в катастрофически тяжелой ситуации. Мы очень сильно залетели, страшно залетели. И если мы не поймем, насколько мы залетели и в какой катастрофической ситуации мы находимся, то мы из этой ситуации не выйдем, понимаете? Мы никогда из нее не выйдем.

Первое условие — это адекватное понимание состояния дел, как бы плохи они ни были. Чем бы вы лично или ваши близкие ни были больны, вы хотите, прежде всего, одного — правильного диагноза. Как бы тяжел, ужасен ни был этот диагноз — он лучше лжи. Из любого, самого страшного заболевания есть шанс выйти выздоровевшим. Это может быть одна тысячная, одна миллионная, одна миллиардная процента. Но шанс есть всегда. И чем меньше этот шанс, тем больше должна быть воля и разум того, кто пытается выйти из тяжелейшей ситуации. Я видел людей, которые выходили из невероятно сложных, тяжелейших, безвыходных ситуаций, потому что у них хватало для этого ума и воли. Им удавалось стянуть волю в такой лазерный жгут, который может резать бронированные толстые листы, пробивать любые препятствия, уничтожать все, что стоит на пути к желанной цели.

Наверное, каждый понимает, что такие ситуации существуют. И что в этих ситуациях одни люди выходят победителями, а другие оказываются побежденными.

Всем памятен Маресьев, который без ног летал на военных самолетах. Об этом герое написана «Повесть о настоящем человеке» Полевого. Но ведь, наверное, все понимают, что Маресьев летал, а другие героически воевавшие люди — сильные, смелые люди, — оказавшись в ситуации Маресьева, с ампутированными конечностями, кончали жизнь в артели инвалидов. Чем отличается Маресьев от этих людей? Ситуация-то одна и та же: ноги ампутированы, страшное несчастье произошло. Но Маресьев преодолевает этот страшный вызов, а другие пасуют. И ведь тоже не слабые, сильные мужики, герои, а пасуют.

Как сделать так, чтобы наш народ, мы все в этой ситуации оказались коллективным Маресьевым, способным нечто преодолеть, а не спасовать перед огромным, чудовищным вызовом? Согласитесь: нельзя понять, как реагировать на вызов, нельзя даже волю-то по-настоящему мобилизовать, если не понять, каков масштаб вызова.

Представьте себе, что вы почему-то вообразили, что стоите на высокой горе. Но вы это вообразили. А на самом деле вы находитесь внизу. У вас совсем другая позиция, реальность состоит в том, что вы находитесь не на вершине горы, а у подножия, но вообразили себе, что вы находитесь наверху.

Что происходит с каждым, кто приходит к вам и говорит: «Слушайте, вот это ваше воображение, а реальность такова»? Этот человек вас оскорбляет, потому что вы уже твердо уверовали, что вы высоко-высоко, о-го-го где находитесь — в плане интеллектуальном, волевом, любом. А вам вдруг говорят, что вы находитесь ниже. Но если вы станете сопротивляться, отбрасывать реальность и отстаивать это воображаемое, то, во-первых, вы большую часть энергии затратите на то, чтобы эту реальность вытеснить. А во-вторых, вы никогда в реальности на эту высоту не попадете. Вы просто в мечтах будете видеть себя кем-то другим.

Герой «Записок из подполья» Достоевского рассказывает, как в мечтах он видел себя то на балу «на вилле Боргезе, что на берегу озера Комо», то «чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке». Когда-то моя мать мне говорила, что Достоевский очень точно отразил определенные черты национального характера — к сожалению, не лучшие.

Для того чтобы вы могли что-то делать, вы должны эту свою воображаемую конструкцию демонтировать (ученые говорят «элиминировать»), испарить… И сказать: «Да, я нахожусь здесь вот. Реальность состоит в том, что я нахожусь вот здесь». В ловушке. Прошу прощения за резкое выражение, в полной заднице. Признав это, вы можете планировать подъем. Вы скажете: «Сейчас я нахожусь вот на этой ступени, а потом я поднимусь на ступень выше. И еще выше. И вот я уже дошел до того самого уровня, на котором я себя ранее воображал. Но я не в снах своих «на озере Комо» и «в лавровом венке» себя здесь обнаруживаю, а в реальности. А это огромное счастье, потому что я преодолел эти ступени. Я оказался здесь. А передо мной еще одна ступень, и я могу оказаться еще выше. Если я захочу двигаться дальше, то, может, я напрягу силы и прыгну на новую ступень. Но я же прыгну на нее из точки реальности — оттуда, где нахожусь».

Зачем же подменять все это фантазиями, игнорируя реальность и лишая себя возможности действительно из низкого и пагубного состояния перейти в состояние высокое или даже высочайшее, вложив в это соответствующие усилия? Зачем нужна эта фикция, если она препятствует тому, чтобы вы двинулись хоть куда-то? Вы никуда не двинетесь, если есть эта фикция! Потому что вам уже хорошо. Вы там, в своем воображении, как бы всего достигли.

Возвращаюсь к козе, на которой русские ехали несколько веков. Которая кривая, косая, упрямая, неловкая и все прочее. Чем такая коза отличается от Конька-Горбунка или от огнедышащего коня? Тем, что Конек-Горбунок — это изобретение достаточно позднее, гламурное. Это как шкатулки Палеха. Это красивая-красивая живопись. А кривые, вонючие, дикие козы — это глубины настоящего народного фольклора.

Есть известная притча, в которой могущественная сила говорит герою или героине: «Ты приезжай ко мне не одетым и не голым, не верхом и не пешком». И, мучительно обдумывая, как это сделать, герой или героиня (кажется, героиня) в итоге надевает рыболовную сеть на голое тело, садится на козу и едет. И вдруг оказывается, что действительно: и не одетая, и не голая, и не верхом, и не пешком, а едет на этой самой козе.

В фольклоре вообще и в русском в особенности есть понятие «самоумаление», после которого начинается восхождение. Так вели себя русские юродивые, так ведет себя вообще наша культура. Когда из определенного типа самоумаления начинается неумолимый подъем, неумолимое восхождение. И когда в осознании, видении собственной ситуации концентрируется одновременно и очень мощное чувство того, что ты к чему-то призван, и чувство собственной недостаточности, недоделанности, уродливости. Так вот, если нет и того, и другого одновременно, то нет фольклора, а есть гламур.

Я рассмотрел сейчас эстетический аспект того, что касается кривой козы, на которой ехали столетиями. Но есть другой аспект, который мне представляется еще более важным. Если ехали не на кривой козе, упирающейся, мекающей, иногда убегающей куда-то в сторону, а на таком замечательном коне скакали, то куда ж прискакали-то, а?

Прискакали в чудовищную ситуацию невероятного сокращения собственной территории, невероятного падения собственной промышленности, невероятного обнищания собственного населения, наркомании, беспризорности, падения нравов. И бог знает еще чего.

Но разве вы эту ситуацию не чувствуете? Разве она не страшна, не чудовищна? Разве у вас это все не болит? Но если это все не болит, какая политика? Какая борьба, если не увидеть то, что ты в реальности находишься вот здесь, в этом ужасе?

Блок по этому поводу говорил:

На непроглядный ужас жизни Открой скорей, открой глаза…

— и дальше добавлял:

Но только — лживой жизни этой Румяна жирные сотри.

Зачем нужен этот Палех сегодня, эти Коньки-Горбунки, эти огнедышащие кони, этот гламур а-ля рус, эта патриотическая сентиментальность? Зачем они нужны в столь беспощадной ситуации, в таком уже состоявшемся ужасе и перед лицом таких страшных угроз?

В моем спектакле «Izнь» по этому поводу звучат строчки:

Ах, что за героизм, зараза! Я колебал твои проказы, Твой блуд, романтику пустую! Кого сие интересует В момент, когда грядет она?..

Героиня спрашивает: «Кто, Отче?».

Он отвечает: «Черная Весна».

Так кому нужен «Палех», сентиментальность, патетика, сусальные романтические образы «в момент, когда грядет она»? Или «она» не грядет? Или мы здесь занимаемся выдумками по поводу каких-то страшных сценариев, которые будут разворачиваться? Так давайте еще и еще раз подумаем: мы нечто выдумываем, мы создаем некую театрализацию в виде каких-то искусственных страхов? Или ситуация на самом деле страшна донельзя? Мы в аду или не в аду?

Одна за другой выходят газетные правдивые статьи и телевизионные передачи по поводу того, как именно телевидение растлевает детей, маленьких детей. О девчонках 12-летних, которые грабят в городах, раньше считавшихся оазисами научной и культурной жизни, о каких-то детсадовцах, которые фотографируют друг друга в порнографических позах… Детей не жалко? Мы же понимаем, что речь идет не об отдельных случаях, а о том, что все это ад, в который брошены люди. Мы же понимаем, что они в ад брошены, а не куда-то еще! Значит, мы страшно залетели.

О каком тогда Коньке-Горбунке, о каком тогда огнедышащем коне нужно говорить? Разве непонятно, что если так сильно залетели и при этом пускаем розовые сладкие пузыри, то просто смешны донельзя? Скажите же сами себе настоящую правду. Может быть, она пробудит что-то, может быть, она включит какие-то дополнительные, резервные человеческие возможности? Может быть, тогда эта коллективная личность, это соборное целое, оказавшееся в ситуации Маресьева, не в артель инвалидов пойдет, а сумеет взлетать в воздух и сбивать чужие поганые «мессеры»? Ведь такая возможность есть. Но она есть только тогда, когда реальность признается, когда на нее смотрят открытыми глазами. Когда на весь этот бесконечный ужас, в котором мы оказались, действительно открываются глаза. И когда понятно, что после этого гламур, сусальность, патетика, романтическая живопись неуместны. А уместно что-то другое — то, что дышит этой последней силой одновременно самоуничижающего и самоподнимающего фольклора.

Вот такие мы. Да, залетели. Да, тащились черт знает как. Но это наша историческая судьба. Это наша историческая личность. И еще посмотрим, кто быстрее доскачет до конечной цели — вы на ваших лошадках или мы на этой кривой козе.

Неужели непонятно, что внутренне, морально, человечески это единственный шанс на то, чтобы выйти из нынешнего ничтожества в какое-то настоящее самопреодоление? И что никакого другого шанса просто не существует? Так зачем дурачить себя и других, зачем цацкаться с собой? В предельных ситуациях надо быть с собой беспощадными!

Может, Маресьев еще и потому начал летать, что внутренне чувствовал: «Сдохнуть, умереть, но только не в артель!», потому что он без полета не мог. Потому что в нем не было какого-то повреждения, какой-то слабины, из-за которой ты вдруг и оказываешься в артели для инвалидов. Или пьяненьким милостыню просишь, вспоминая о том, каким ты был вчера… Ведь это же реальная возможность. Вот-вот — и она наступит, вот-вот — и она станет необратимой. Неужели это непонятно? Почему это непонятно? Почему?

Я езжу по стране. Приезжаю в один город — не буду говорить, куда, чтобы никто не обиделся (потому что, видит бог, я меньше всего хочу кого-то обидеть). В этом городе все не так уж хорошо с «Сутью времени». Растерянные люди, они не собрались пока, они не точно знают, что им делать… Некоторые из них настроены, мягко сказать, не вполне конструктивно. Они сидят, слушают по многу часов, спрашивают, мучаются по поводу того, как же выйти из этой ситуации и так далее. Иногда они проявляют какую-то беспомощность, иногда неполную адекватность. Ну, это жизнь. Это так построено. Это и есть реальность, в которой мы живем.

Не будучи восхищенным тем, как происходит эта встреча, с тяжелым чувством прихожу в гостиницу. А на следующее утро назначена большая конференция, на которой собирается бизнес-элита очень серьезного города — политическая элита, деловая, разная. Я не люблю элиту вообще. И особенно не люблю тех, кто называет себя элитой в той чудовищной ситуации, в которой мы оказались. Но тут как-то бросилось в глаза, что люди собрались серьезные, лишенные гедонистических пороков, самовлюбленности — то есть всего того, что на блатном языке называется «понты дороже денег».

Люди сухие, конкретные, крупные, цепкие, серьезные. Говорят: «Вот катастрофа, вот она, приходит». И ты понимаешь, что они говорят об этом искренне и серьезно. Они не пытаются на этом нажиться каким-то образом, не разыгрывают такую странную вампуку (это определенный театральный жанр, где себя пугают и испытывают при этом некое театрализованное наслаждение)… Это не театр ужаса. Не фильмы ужасов. Это реальность. Я вижу, что на меня смотрят честными глазами и говорят: «Все, катастрофа! — вот она, наползает».

Потом с одним из самых ярких людей, произносивших эти слова, мы продолжаем разговор уже вдвоем. И он еще более доверительно говорит о том же… Я отвечаю ему тогда: «Слушайте, но ведь Вы такой сильный человек, Вы много знаете, много умеете. Ну, разъясните что-то местной группе «Сути времени», которая как-то подрастерялась, не все понимает. Придите к ней, поговорите, помогите. Давайте работать вместе». Человек — довольно молодой, гораздо моложе меня — на это отвечает: «Ой, знаете, с какой бы радостью я всем этим занялся лет десять назад! А сейчас уже столько жизненных обязательств…».

И вдруг все, что я увидел перед этим, все эти умные, сильные лица бизнес-элиты, политической элиты, весь этот сухой рационализм, вся эта недюжинная воля, разум, все то хорошее, чем я успел восхититься, — вдруг оно все предстало как рассыпающаяся глина… Только что казалось, что все это живое и очень цельное, настоящее, подлинное. А оно вдруг берет и сыпется. И на этом месте образуется какая-то груда песка.

И тогда ты вдруг понимаешь, что, может быть, полурастерянные люди, которые собрались и жмутся друг к другу в группе «Сути времени»… (это в данном городе, в других городах все происходит совсем не так, я подчеркиваю: в Москве, в Ленинграде, Красноярске — это все не так; но вот в том конкретном городе, где я оказался, они жмутся друг к другу чуть-чуть растерянно и неловко)… может, те люди и лучше…

Потому что, вдумайтесь… Если человек — крупный, сильный, волевой, настоящий — без всякой театрализации всерьез говорит о катастрофе, то он же должен заняться каким-то ее преодолением. Ну, не знаю… бункер на случай ядерной войны должен для себя вырыть… А если он мыслит категориями целого, то он должен страну спасать от катастрофы. Какие у него в этой ситуации могут быть жизненные обязательства, даже перед близкими? Может быть одно обязательство, а не обязательства. У него может быть обязательство эту катастрофу не допустить, спасти от нее, если он сильный, крупный, волевой, умный человек с возможностями. У него других обязательств нет.

Они у него были бы в другом случае в огромном количестве, если бы он смотрел на меня и говорил: «Сергей Ервандович!.. Да что Вы выдумываете! Да какая катастрофа! Всё в шоколаде, все очень здорово. Идем к возрождению России. У нас скоро все будет лучше, чем где бы то ни было на Земле. И, извините, у меня много конкретных жизненных обязательств на этом великом, счастливом пути. Я должен заниматься своими близкими, своими детьми, своими родителями. Я должен заниматься своим бизнесом, я должен заниматься еще чем-то. У меня много целей, они у меня размечены в соответствии с определенными жизненными планами». Этот человек был бы прав в таком случае. Как только он говорит: «Да, всё в шоколаде, все хорошо. Мы идем не в пропасть, а по великому, счастливому пути на Фудзияму (или на Эльбрус, или на Джомолунгму). Все хорошо», — он дальше имеет право говорить об огромном количестве жизненных обязательств. И было бы странно даже, если бы он об этом не говорил.

Но если он «в первых строках сего письма» (в рассказе Бабеля было так сказано: «В первых строках сего письма спешу Вас уведомить») говорит, что надвигается чудовищная катастрофа, если он об этом говорит серьезно, целостно, подлинно, то как он может дальше говорить о том, что у него до фига каких-то там жизненных обязательств? Кто из нас двоих сошел с ума? Я или он?

Мне-то кажется, что это такое специальное состояние ума и души, в котором один очаг, одна часть мозга и сердца говорит об этой катастрофе и крутится в одном направлении, а другая часть тех же мозга и сердца говорит о том, что у нее много жизненных обязательств, и крутится в другом направлении. Но это знаете, как называется? Это раздвоение личности, потом расчетверение и так далее. Шизофрения, прошу прощения, это называется. Постмодернисты об этом писали — шизокапитализм…

Я в данном случае говорю не о частной психиатрии, а о синдроме, который охватывает целое сообщество, группы. Обязательства у них, понимаете? С одной стороны — катастрофа, а с другой стороны — обязательства. И времени у них для того, чтобы протянуть руку как-то сжавшимся, прижавшимся друг к другу, чувствующим беду, растерянным, тоже ведь неслабым и хорошим людям, нет. А может быть, эти-то люди и есть последний шанс на преодоление катастрофы? Может, другого-то шанса и нет? Этот — крохотный, слабый, а другого нет вообще.

Проходит второй день. Я уезжаю из города. Очень много было разговоров, встреч… И в полубеспамятном состоянии падаю на полку вагона СВ, который едет в Москву, и хочу заснуть. В этот момент за стенкой вдруг начинается невероятно грязный женский и мужской мат. Ну, я в геологических экспедициях поработал, в театрах провинциальных и иных тоже достаточно много чего поставил и, вообще, никак ханжой не являюсь. Но это был невероятно грязный и одержимо-животный, скотский мат. То барышни объясняют, как это будет происходить… то мужики… почти хрюкают, рычат… Включена еще очень громко американская музыка, но они орут еще громче…

12 часов ночи. Со мной вдруг что-то происходит, и я точно понимаю, что я этих мужиков, орущих за стенкой, просто уложу. А если они еще дернутся, то сделаю что-нибудь и похуже. И я начинаю вставать и одеваться. Жена моя это видит и бежит за проводницей, что-то ей объясняет (видимо, достаточно доходчиво), и проводница идет в этот зверинец. И начинает говорить: «Сынки, сынки…» (а проводница — простая русская женщина)… «Сынки, ну, что ж вы делаете? Тут же немолодые люди, они же отдыхать хотят, они же как ваши родители. А вы тут что?».

Рычание этого коллективного зверя вдруг чуть-чуть затихает. Потом еще больше, потом еще больше…

Эта простая женщина оказывается намного умнее меня. Она совершает некое волшебство… Вот здесь где-то находился человек. Он уже пошел в сторону зверя. А она его возвращает назад простыми-простыми словами. Потом выходит из соседнего купе и говорит, что это 12-й вагон, а 13-й полностью набит болельщиками, и они все пьяные. Это их руководство тут гудит, говорит проводница. А там (в 13-м вагоне) гудят сами болельщики. Уже весь вагон набит милицией, и, вообще, бог знает что творится…

Но главное не в этом. А главное, что она возвращает то, что уже от человека далеко ушло в сторону зверя, в человеческую точку. Но если она вернула ненадолго, оно опять начнет уходить. Даже если кто-то опять вернет… Когда именно оно, это человеческое, уйдет до конца?

Мы все говорим: «Катастрофа, не катастрофа… Римский клуб… то, се… геополитический ужас…» А катастрофа — вот она. Она уже за стенкой в вагоне ревет. Она завтра выйдет на улицу, и ей на все наплевать: четвертый проект, пятый, седьмой, десятый… Она уже рычит, она лезет к тебе изо всех щелей. Ты можешь сколько угодно замазывать эти щели, она снова и снова их пробивает. И в каком-то смысле она, конечно, носит всемирно-исторический и даже более сложный, всемирно-контристорический характер. Что, разве не так?

Но если это так, то единственный способ что-нибудь сделать — это осознать, что это так, и сказать себе самому: «Дорогой друг, ты находишься вот здесь. И это полный абзац. Собери силы, встань. Тебе трудно. Ты на исходе, на пределе, но сделай еще шаг наверх. А потом снова набери силы и сделай еще шаг наверх. И еще».

Всегда хочется быть добрым. Всегда хочется быть мягким. А этот пример показывает, что иногда таким и нужно быть. Но только я бывал в разных ситуациях в жизни. Бывал в ситуациях, когда в экстремальных походах или геологических экспедициях у меня было две возможности: или проявить эту окончательную и неприятную жесткость, или погибнуть вместе с другими, а главное — погубить других, за которых ты отвечаешь. Отвечаешь — слышите это слово? От-ве-чаешь. Поэтому я буду говорить о неприятных вещах. Не потому, что мне кого-то хочется обидеть, а потому, что иначе нельзя. Иначе не получается.

То, о чем я говорю, это феномены. Есть такой феноменологический метод, он оперирует не понятиями. (Понятиями я тоже буду оперировать, но чуть позже.) Он оперирует идеальными типами, живыми ситуациями, которые одновременно являются и образами, и понятиями, и конкретикой, и абстракцией… Такая конкретика, которая, будучи безумно концентрированной, не превращается в абстракцию до конца, уже не является только конкретикой. Она является чем-то большим.

Такой метод существует.

Я не буду читать лекции о том, кто и когда этим занимался. Наиболее великое имя, наверное, — Гуссерль. Но занимались этим очень многие, противопоставляя этот метод понятийному, научному. Так вот, для меня то, что я обсудил перед этим, и то, что я буду обсуждать сейчас, это феномены. Это не конкретные люди, не конкретные жизненные ситуации. Это некие конкретные квинтэссенции.

В числе тех людей, которые пришли в «Суть времени» — и не просто пришли, а активно работают, и работают хорошо, качественно, — есть одна очень милая, умная женщина из-за границы, которая много сделала полезного. И, как мне говорят, и теперь делает. Честь ей и хвала за это.

В какой-то момент она разочаровалась и… даже не прекратила работу, а просто выразила в некотором бурном монологе всю степень своей разочарованности. Она написала очень острый, нервный текст, в котором сказала: «Как же так? Ну как же это все так?! Нас же все обманывали! Мы пришли на площадь к Ельцину. Мы его поддерживали, и он нас обманул. Потом поддерживали Лебедя, и он нас обманул… Поддерживали Путина, и он нас обманул… Мы поддерживаем Кургиняна, а вот, оказывается, у него что-то там не так с КПРФ. И это тоже все обман. И все это тоже нехорошо. Как же так? Нас все время обманывают!».

В этом, казалось бы, нормальном, остром, больном тексте есть одна закавыка, требующая беспощадного обсуждения. Эта женщина не считает себя виновной в том, что она все время обманывалась, она в этом не виновата. Согласно ее позиции, она ни в чем не может быть виновата. Но это же ненормально. Если она все время обманывается, значит, у нее где-то внутри сидит такая вот «увлекалка», «обманка». И пока она не обращает свой взгляд на себя, а не на Ельцина и прочих и пока она эту вот «увлекалку-обманку» не вырвала из себя клещами, пинцетом, ногтями, зубами, она же и превращается в гибель своей страны.

Подумайте! Увлекались, увлекались… Решили, что нужно создать капитализм. Сокрушили все, что делали отцы и деды. Организовали жуткую катастрофу. Растоптали, наплевали на колоссальные жертвы и мечты. На все! Теперь разочаровались в капитализме. Опять начнут что-то строить… Потом опять разочаруются… Но это же чистая гибель страны.

А что вы прикажете делать тем, кто использует эту «увлекалку»? «А, увлеклись? Тогда тащите меня наверх, во власть… Притащили, да? А теперь вы разочаровались? А потом вы разочаруетесь в чем-нибудь еще? И так все время будете шарахаться из стороны в сторону? Уж извините, мои дорогие, притащили меня туда, а я по вам пальну».

Именно так рассуждал Ельцин. Именно так. То, что это мерзко, отвратительно, цинично, — согласен. Но это вина Ельцина. А вины этой «шарахалки», этой «увлекалки» нет? Вообще нет? Все время виноват кто-то другой? Но это же путь к иллюзорному существованию в каком-то пространстве фантазий «на озере Комо и чуть ли не в лавровом венке». Это же не путь в реальность.

Что вообще можно сделать с этой энергией шараханий? Использовать ее, чтобы она тебя куда-нибудь приволокла, а потом растоптать эту энергию? Что с ней можно сделать еще?

Другой милый молодой человек говорит: «Мы сели играть за стол с мошенниками… Мы хотели сыграть в карты, а сели за стол с мошенниками. И если эти мошенники с помощью мошеннической игры нас обыграли, то мы-то в чем виноваты? В чем мы виноваты?» Как в чем? Как в чем? Ему же так очевидно, этому молодому человеку, что ни в чем.

Извините, пожалуйста. Допустим, вы принесли свои деньги в «МММ» — была такая пирамида. Пирамида — это что такое? Деньги собираются с определенного количества людей и раздаются как дивиденды. Прибегает большее количество людей. Их деньги снова собираются и раздаются как дивиденды. Прибегает еще большее количество людей. Так пирамида раздувается и надувается до тех пор, пока количество прибегающих людей не становится критическим и, достигнув максимума, не начинает уменьшаться. Тогда пирамиду закрывают, оставшиеся деньги делят и разбегаются. Но если человеку говорят: «Дорогой друг, это „МММ“. Это мошенническая акция, это пирамида. Она устроена вот так», — а человек несет в нее деньги, то в чем-нибудь он, наверное, виноват?

Нет, то, что мошенники, которые играют в эту игру, негодяи, это понятно. В чем их вина, понятно. Но и обманутый в чем-то виноват. Или нет? Он виноват или в том, что недостаточно сообразителен (ему объясняли, объясняли, а он так и не понял), и тогда его вина в неразвитости ума. Или в том, что считал, что успеет наварить и соскочить раньше, чем эту «МММ» закроют, и тогда у него не ущербность ума, а ущербность морали. Одно из двух. А как иначе?

Я обсуждаю все это не потому, что конкретные частные случаи ранили мне душу, а потому что это невероятно важные феномены, не осознав значения которых мы не сдвинемся с мертвой точки.

Ведь все же понимают, что 20 лет оппозиция топчется на месте. Надо же объяснить, почему она топчется на месте. Почему меньшинство, ее оседлавшее, так бойко едет к своим грязным, корыстным целям, несовместимым с жизнью страны? Почему? На этот-то вопрос какой-нибудь ответ у кого-нибудь есть?

И вот здесь давайте от феноменов перейдем к понятиям.

Что такое политика?

Мы договорились, что в этой серии передач, да и в целом в нашей деятельности, мы будем заниматься политикой, а не академической научной деятельностью и не моральными сентенциями. Так что такое политика?

Политика — это управление общественной энергией (или общественными энергиями, это уж как сказать). Никакого другого определения реальной политики не существует. Невероятно трудно запихнуть это определение в мозг нашей элиты, потому что элита наша на нынешнем этапе чурается энергии. Она почему-то считает, что можно обойтись без нее, что можно энергию обнулить, и именно поэтому нет места политике. Возвращение политики воспринимается как ужас. Застой — как идеал. Отсутствие энергии, то бишь этот самый застой, — как «мечта поэта». Но застоя не бывает.

Есть закон сохранения энергии. Энергии не становится ни больше ни меньше. Она просто уходит на какую-нибудь глубину. Вы отсекаете ее с поверхности, а она уходит на глубину и там меняет свое качество к худшему. А когда она выйдет снова на поверхность в этом — худшем — качестве, то вы как политик окажетесь заложником того качества энергии, которое соорудили ваши предшественники. Вы окажетесь заложником этого зверя, рычащего у вас за стенкой. Вы можете либо вести его к деструктивным целям, потому что он мечтает только о них, либо оказаться им раздавленным. И ничего больше вы не можете.

Реальный политик не занимается ни добычей новой энергии, ни изменением качества этой энергии. Реальный политик получает энергию в виде данности. Такая-то энергия в таком-то количестве… Шараханье? Пусть шараханье, наплевать. Он эту энергию собирает и на ней въезжает во власть. А дальше он с ней что-то делает…

Этот тип политической деятельности в той ситуации, которую мы переживаем, в той катастрофе, которая развертывается у нас на глазах, обречен. Причем обречен дважды. Во-первых, когда пытаются избегать энергии вообще. Во-вторых, когда используют энергию имеющегося качества и количества.

А нам нужны другое качество и другое количество. Какой выход?

Выход состоит в следующем. Эта общественная энергия может менять качество.

Таким образом, на повестке дня стоит одна стратегическая задача — изменение качества и количества общественной энергии. Это, строго говоря, не политическая задача. Это задача стратегическая и, в каком-то смысле (возьмите это слово, если хотите, в кавычки), даже метафизическая. Но это одновременно единственная задача, с помощью которой можно спасти ситуацию. И работать надо только на это. Только в этом окончательная цель и спасение. Не будет этого — не будет ничего.

В последнее время вновь ожили прогнозы разрушения России. Некоторые из них носят спекулятивно-непонятный характер. Но есть совсем другие разговоры…

Недавно в Россию по приглашению Консервативного клуба «Единой России» приехал с серией лекций некий Эдвард Люттвак. Это очень крупная величина. Крупная реальная величина, обеспечивающая в интеллектуальном плане интересы Республиканской партии Соединенных Штатов Америки. Приехал он не абы куда. Не в какое-нибудь кафе попить кофейку, а в Консервативный клуб (консервативный, обратите внимание) правящей партии «Единая Россия».

К чему сводится теория Люттвака?

Чтобы помешать России снабжать Китай ресурсами, США готовы (добавлю, теперь готовы) отделить от России Дальний Восток и Восточную Сибирь, передав их в ведение Японии. По мнению Люттвака, геополитическими полюсами современного мира являются находящиеся в конфликте США и Китай, а России уготовано место союзника одного из полюсов. Американо-китайский конфликт в будущем неизбежен, считает Люттвак, так как китайская экономика продолжает расти быстрыми темпами, а США не готовы расстаться со своими лидерскими позициями.

Здесь все правильно. Как уже говорилось, англосаксы власть не отдают под давлением объективных обстоятельств. «Китай слишком быстро растет, поэтому отдавай-ка ты ему власть!» Нет, англосаксы уничтожают объективные обстоятельства, имея для этого соответствующие возможности, как военные, так и иные, которые мы тоже обсудим.

Люттвак не ставит под сомнение, что в итоге Россия примкнет к США. Не целиком, говорит он, так по частям. В какую-нибудь еще страну, кроме России, иностранный политолог может приехать с такими прогнозами? Я могу приехать в Китай и рассказывать, как именно Китай к кому-то примкнет «не целиком, так по частям»? Или в африканскую страну? Но в России это все выслушивают.

«Видимо, — пишет автор статьи в газете „Наша Версия“, которая обсуждает этот приезд Люттвака, — аргументы американского политолога кажутся вескими представителям российской власти, раз его принимали на столь высоком уровне».[1].

Люттвак не дает какие-то паленые прогнозы «в стиле Нострадамуса». Он политолог, выступает с сухой лекцией в клубе главной политической партии страны и там говорит: «Ничего, по частям войдете, ребята. А что нам делать?».

В самом деле, а что делать? Одна из возможностей для США заключается в том, чтобы разыграть какой-нибудь крупный конфликт, взвинтить цену на нефть еще в 10–12–15 раз, постараться удержаться за счет своих внутренних ресурсов, которых хватит на несколько лет, и окончательно «опустить» Китай, Индию и другие страны. Но Китай-то в этом случае стремительно будет захватывать Сибирь, а американцы будут противодействовать этому. Вот вам уже война. Вот вам уже коллапс. Вот вам уже конец. Вот вам уже эта катастрофа.

Георгий Малинецкий, заместитель директора Института прикладной математики им. Мстислава Келдыша РАН (специалисты знают, что это очень серьезный институт, всегда сильно работавший на нашу армию, военно-промышленный комплекс и так далее), считает, что при существующих тенденциях более 10, максимум, 15 лет на существование у единой России (не партии, а страны) уже не остается. Что дальше начнут отпадать отдельные части. Что Дальний Восток разделят Китай и Япония. К Америке отойдут Камчатка, Чукотка и Сибирь. В европейской части, в Поволжье, появится мусульманский анклав. Северо-Запад станет отдельным. На Кавказе будет вообще бог знает что… И так далее. Он говорит, что это произойдет в силу хотя бы одних только внутренних причин.[2].

Теперь сложите вместе прогнозы Люттвака и Малинецкого. Оба люди более чем серьезные.

Есть еще масса таких же прогнозов, аналитических бумаг и пр.

Есть невероятно тревожные сведения, говорящие о том, как именно надо готовиться к большой крупномасштабной войне в Европе. Как именно проходят учения в Балтии и в других регионах.

Что, этих сведений мало? Они кричат, воют, ломятся в дверь, в окна, лезут во все щели. И что делает сознание, воспринимающее эти сведения? Оно все это отпихивает. Почему оно это отпихивает? Потому что оно считает, что если оно поймет, что ситуация настолько плохая, то ему будет дискомфортно жить?

Значит, идет страшная, огромная машина зла, неумолимо идет, приближается к вашему дому, а вы там сидите и чаи распиваете? И это правильное, адекватное, мужское поведение?

Вам нужно 24 часа в сутки думать о том, как эту машину отразить — не одному, так вместе с другими. И если это нельзя сделать, коль скоро общественная энергия находится в нынешнем качестве (во всех этих шараханьях, растерянностях, в неготовностях к самоочищению, к самопреобразованию), значит, эту энергию надо заставить быть готовой к этому или умереть, но с честью.

Вот уже «Коммерсантъ» пишет о том, как «демократию скачают из интернета»[3], как создаются глобальные сети для борцов с авторитарными режимами, как создается чемоданчик с интернетом, как будут создаваться новые сотовые сети. На этот вызов есть ответ? А ведь это все один единый огромный вызов…

Могут спросить: «А как вообще на это можно ответить?» А я вам отвечаю, как можно. Так, как Каддафи ответил. Ведь он ответил!

Сейчас говорят о том, что «президенту США поставили условие военного времени»[4]. Что Конгресс потребовал «завершить американское участие в операции в Ливии» до конца недели. Вывернется еще раз Обама или не вывернется — он получил очень серьезный ультиматум: «Знаешь ли, ты Конгресс не предупреждал о том, что будешь начинать эти военные действия. Или, точнее, только предупредил, а не согласовал с ним свои действия. Теперь прошло время, и, будь добр, убирайся, на днях убирайся из Ливии».

Представим два варианта: Обама уберется или не уберется. Если он уберется, Каддафи победил? Но даже если Каддафи не победил, он последний рыцарь. Он посмотрел в лицо этой гигантской, несоизмеримой с его страной, военной машине и сказал: «Да идите вы… Если мой народ со мной, то я сокрушу вашу машину. А если мой народ покинул меня, то лучше умереть, чем жить, будучи покинутым своим народом».

Он поступил как рыцарь, как мужчина, как воин.

Я всегда был восхищен Сербией. Я на всю жизнь запомню замечательные поездки по Югославии. Сербы, черногорцы — это мои братья, я искренне, всей душой их люблю. Но уже тогда, во время этих поездок, была заметна там эта поврежденность современным потребительским обществом: кава, джюс, ресторанчики, отдых, разговоры… Такое полупотребительское расслабленное состояние.

Сербы говорили: «Да ладно, если будет какая-нибудь угроза, мы мигом соберемся». Сербские генералы говорили: «Пусть хоть один немецкий танк заползет снова на нашу территорию — мы ракетами ударим по Бонну!».

Потом наступил момент истины. Начались бомбардировки. Сербы вели себя благородно. Те мерзавцы, гангстеры, которые их бомбили, — это зло, а сербы вели себя благородно. Но в решающий момент, когда была возможность всей своей военной силой ударить по сухопутным частям, ответить по-настоящему, на всю катушку, нанести урон, избыточный для этого очень изнеженного, «надутого», резинового противника… Нанести этому противнику предельный урон и после этого продемонстрировать, что Сербия и сербские руководители не слабее Каддафи… В этот момент Милошевич сплоховал.

Это не значит, что его судили справедливо. Это не значит, что можно поставить знак тождества между ним и теми мерзавцами, которые посадили его в тюрьму. Милошевич — это жертва, а те, кто его посадил в тюрьму, — негодяи. Но Милошевич дал слабину. И все это вместе было слабиной этого, уже вкусившего от комфорта, от потребления, от этих всех соблазнов «глобального», «цивилизованного» общества.

Когда все эти соблазны входят внутрь, в душу — теряется последнее волевое усилие. И тогда страну раздавливают.

Хусейн — жертва, а те, кто вторгся на его территорию с ложными обвинениями, палачи. Но Хусейн дал слабину, а Каддафи нет. Мубарак дал слабину, тунисский лидер дал слабину, а Каддафи нет.

Маленькая страна… Бедуины собрались и смотрят на то, как над их шатрами летают тяжелые американские самолеты, и грозят им кулаком, говоря: «Смотрите, американцы, если вы на нас посягнете, то великий ливийский народ закончит войну в Нью-Йорке». Откуда эта сила духа, этот «коллективный Маресьев»? Откуда этот настоящий дух войны, чести? И как вернуть его на нашу землю в этот момент беды?

Скажут: «Это невозможно». Не верю. Это реальная проблема. И нам всем вместе предстоит ее разрешать.

Каждый должен заглянуть в себя и помочь другим сделать то же самое. Это повреждение можно исправить и нужно исправить.

По народу был нанесен удар чудовищной силы. По Идеальному народа был нанесен удар чудовищной силы, избыточной. При десяти процентах этой мощности любой другой народ был бы уничтожен. Русский народ выстоял. Он только поврежден. Это повреждение можно исправить и нужно исправить. Но для этого надо признать реальность. Признать во всем ее безобразии, а не прятаться за гламур. Прятались 20 лет. 20 лет утешали себя красивыми сказками. Хватит! Слишком серьезна ситуация.

Давайте я чуть-чуть вам покажу, насколько она серьезна.

Директор ИНИОН РАН, академик Юрий Пивоваров, а также сотрудница ИНИОН РАН приезжают вместе в Венгрию и заявляют о том, что Великая Отечественная война — это «так называемая» Великая Отечественная война, а победа — это «миф» и так далее[5]. Венгры прямо ликуют.

Мы говорили о том, что вся эта «десталинизация» означает только одно — выведение России из числа жертв и победительниц во Второй мировой войне? Мы говорили об этом? Вот вам подтверждение. Этого подтверждения мало? Спросите — кто такой Пивоваров?

Далее… Глава Литвы обвинила СССР в спланированном геноциде. «Президент Литвы Даля Грибаускайте во вторник (14 июня) на церемонии памяти жертв репрессий, оккупаций и геноцида назвала массовые ссылки граждан своей страны, происходившие 70 лет назад при советской власти, „спланированным геноцидом“».[6].

Это не по русскую душу все? Это Пивоваров? Это глава одного из государств, входящих в НАТО.

Президент Эстонии Тоомас Хендрик сказал, что Россия должна извиниться за преступления СССР. Что Россия, как правопреемница Союза, должна попросить прощения за преступления тоталитарного режима. «Европейские государства, в которых в XX веке захватили власть тоталитарные или авторитарные режимы, попросили за эти преступления прощения и выразили сожаление по поводу прошлого. Одно государство до сих пор этого не сделало и вместо этого обвиняет других в том, что называет пересмотром итогов Второй мировой войны. Их Вторая мировая война началась после депортации, после оккупации Эстонии, Латвии и Литвы, после нападения на Польшу <…> У них же действительно не было войны. Было двое союзников — Сталин и Гитлер, Советский Союз и Германия».[7].

Есть протест МИД РФ по этому поводу или нет?

Но какой же может быть протест, если вдруг руководитель центрального исполкома «Единой России» Андрей Воробьев называет слова депутата-единоросса Владимира Мединского, который предложил принять постановление Госдумы о геноциде русского населения большевиками, его личной инициативой. И подчеркивает, что партия без тщательного изучения и обсуждения вопроса не может говорить на столь серьезные темы!

Господин Воробьев, мы что же, не знаем, какая дисциплина существует в партии «Единая Россия»? Мы что, не знаем, что господин Мединский подобную затею организовать не может? «Я обязательно постараюсь инициировать принятие постановления Госдумы, в котором сам факт подавления Тамбовского восстания с применением химического оружия — а это оружие массового поражения — было бы приравнено к безусловному акту геноцида русского крестьянства, проведенного большевиками», — подчеркивает Мединский[8].

Значит, с одной стороны, прибалты говорят о геноциде. А с другой стороны, об этом говорит господин Мединский. И все это сходится на одном единственном историческом горле. Зачем? Чтобы массажик сделать? Или чтобы придушить, наконец, «гадину» — ненавидимую страну под названием Россия?

По-моему, это достаточно ясно.

Все, о чем мы говорили раньше по поводу «Братьев-мусульман», которых Соединенные Штаты постараются использовать как радикальный ислам в мировом процессе (причем использовать несовместимым с нашей жизнью образом), сейчас уже подтверждено. «Братья-мусульмане» готовятся стать главной партией в парламенте и думают о том, избираться ли их представителю в президенты. Это уже факт. А Соединенные Штаты по этому поводу причмокивают, сюсюкают, восхищаются. Они все это устроили. Они сделали это затем, чтобы мы жили?

Германское посредничество между представителями главы талибов муллы Омара и американским правительством — это факт. Американцы изобразили какой-то паскудный спектакль по поводу смерти бен Ладена и сразу стали обниматься с муллой Омаром, который пострашнее любого бен Ладена. Это зачем делается? Неужели это не наша беда лезет во все мировые щели? Неужели есть какие-то вопросы по этому поводу? Мне кажется, что никаких вопросов нет.

И вот на фоне всего этого в игру вступают наши псевдонационалисты. Много раз говорил и снова повторяю: ПСЕВДОнационалисты. У нас нет на сегодняшний день противоречий ни с какими нормальными националистами, стремящимися к сохранению территориальной целостности или к воссозданию великой державы. Противоречия могут касаться типа государственного устройства, отношения к конкретным эпизодам нашей истории. Но если только речь идет о сохранении территориальной целостности или восстановлении великой державы, то никаких фундаментальных противоречий на текущем этапе политической жизни нет.

Недаром мы разбирали статью господина Карпеца, который стоит совсем не на тех позициях, на которых стою я. Я солидаризировался с мнением господина Карпеца и других националистов, которые не занимаются подрывом нашей государственной целостности.

Есть ли люди, которые занимаются чем-то другим? Конечно, они есть. Вот вам текст Белковского: «Что касается Северного Кавказа, то я считаю, что, действительно, в недалеком будущем вполне реальна ситуация, когда России будет гораздо выгоднее, причем не только и не столько в экономическом смысле, а и в политическом смысле, и в смысле безопасности, и в цивилизационно-культурном плане, действительно согласиться с отделением Северного Кавказа».[9].

Это позиция. Мы называем это ликвидационный, уменьшительный национализм, псевдонационализм, либероидный национализм, либероидный псевдонационализм, национал-оранжизм. Ничего общего с настоящим национализмом это не имеет.

Эта позиция С.Белковского аутентична? Да или нет?

А вот еще один текст господина Белковского. Текст, в котором он смыкается полностью с Пивоваровым и прочей проамериканской нечистью, грезящей о разрушении нашей страны: «Националистическая парадигма несет с собой определенные издержки, к которым элитное сознание сегодня, может быть, и не готово. Прежде всего, это пересмотр результатов Второй мировой войны»[10].

Опа! Здесь — литовцы, латыши говорят о пересмотре. Здесь — Пивоваров в Венгрии подвывает о пересмотре. А здесь — Белковский говорит о пересмотре результатов.

«…Потому что с развенчиванием Сталина, — говорит Белковский, который подчеркивает, что этого надо добиваться, — выяснится, что победа была не нужна и война была не нужна. И, может быть, лучше было помириться с Гитлером. Кроме того, победа националистической парадигмы так или иначе должна оправдать генерала Власова, потому что если Сталин плох, то Власов — по умолчанию хорош. С другой стороны, придется признать (и такие попытки уже предпринимаются — возьмите фильм „Поп“ и другие вещи, которые проявляются сейчас в культурной сфере), что на оккупированных территориях русские жили лучше, чем под властью большевиков. Это значит, что победа вообще не отвечала интересам русской нации, а отвечало им свержение большевизма, которое могло быть достигнуто в союзе с Гитлером»[11].

Об оккупации Белковский говорит как о благе. А вот новый текст, уже по поводу Буданова. «Выход, похоже, остается один, — говорит Белковский. — Надо официально дать Чечне то, к чему она так давно стремилась и уже фактически обрела, — независимость. Пора прекратить двухсотлетнюю войну за Северный Кавказ, которая в конечном счете не дала нам ничего, кроме крови и слез»[12]. Это прямая цитата.

Господа Широпаев, Крылов и другие эту позицию поддерживают или не поддерживают? Да или нет?

Далее. «Русские националисты подготовили свое решение кавказского вопроса», 18 апреля 2011 года: «Презентация доклада „Кавказ-2011: русский взгляд“ состоится 19-го апреля в кафе „Огород“». Александр Севостьянов, Валерий Соловей и другие авторы доклада в пресс-релизе заявляют о том, что «кавказский вопрос назрел настолько, что многие граждане готовы поддержать немедленное отделение Северного Кавказа от России на любых условиях, видя в нем лишь дотационную „черную дыру“, рассадник преступности и терроризма».[13].

Так, значит, план по отделению Кавказа уже созрел? Он созрел у всех сразу — у господина Люттвака, у прибалтийских лидеров, у проамериканских либероидов и у националистов?

Меня спрашивают: «А где это Белковский говорит об оккупации? Отделим — будет все нормально…». Вот что он говорит об оккупации: надо установить в России конституционную монархию (после отделения Северного Кавказа), сделать монархом Майкла Кентского. И все это должно быть осуществлено «при участии и под давлением со стороны внешних сил».[14].

Формула «при участии и под давлением со стороны внешних сил» — это не оккупационная формула? Вы не чувствуете, как эта машина зла приближается?

Тут все готовят вместе: и расчленение, и оккупацию. Когда почувствуете в полную меру? Тогда, когда это будет уже осуществлено? И сетовать тогда будете на других? И говорить: «Что же мы могли сделать, раз нам ноги отрезали?».

Но Маресьев смог сделать одно, а люди, которые пошли в инвалидную артель, — другое.

Теперь несколько слов по поводу того, что касается стратегического диалога с националистами и их разделением на национал-либероидов, оранжистов, уменьшительных националистов, националистов-ликвидаторов и нормальных националистов.

Это настолько важный вопрос, что я все перечислю по пунктам.

Пункт первый. Об отношении к истории.

Если эти господа заявляют (а они заявляют) «долой имперскость», «долой навязанную нам русскую историческую судьбу», «долой нашу историю как проклятие», «долой историческое предназначение» (то есть то, что собирает народ), то что такие господа говорят по сути?

Что народ этот надо рассыпать. Да или нет? А чем иначе может кончиться проклятие исторической судьбы, кроме как рассыпанием народа, капитуляцией и оккупацией? Ничем другим.

Вот господин Широпаев обиделся на господина Карпеца, что тот его плохо процитировал. И сказал о том, что выступал за федерализм… С этого места нельзя ли поподробнее? Какой это федерализм? Что, нужно семь русских республик, для того чтобы русские по-настоящему себя выразили? А почему семь, а не двадцать? Или, может быть, чем их будет больше, тем лучше русские себя выразят? А если каждый уезд будет республикой, так они и совсем хорошо себя выразят?

Но ведь господин Широпаев объясняет, что он имеет в виду. Он сетует на то, что господин Карпец процитировал его не полностью. А он должен был бы руки Карпецу целовать и в ножки кланяться за то, что он его процитировал не полностью. Потому что, когда он цитирует сам себя полностью, вот тогда-то по-настоящему все и проясняется.

«Русский народ весьма велик и весьма многообразен в регионально-субэтническом плане»[15], — говорит он. Поэтому по всем субэтносам надо строить республики. Все это субэтносы: Дальний Восток, Сибирь, Урал, Поволжье, Центральная Россия, Южная Россия, русский Север… Это все субэтносы, которые должны обрести территориальную государственность!

А дальше-то что?

Когда-то мое сердце потрясли слова одного из националистов, который очень давно процитировал с трибуны Съезда народных депутатов СССР: «Не упрекай сибиряка, что у него в кармане нож, ведь он на русского похож, как барс похож на барсука» (стихи Л.Мартынова). На вопрос, арестуют ли этого гражданина, выведут ли его в наручниках со съезда, мне сказали, что у него иммунитет. Я сказал, что этот иммунитет надо снять, иначе русскому народу конец.

Дальше эти субэтносы начнут враждовать. У Сибири ресурсы, в Центральной России их нет. Мы же знаем, что дальше происходит. Происходит развал.

Пункт второй. Этот федерализм в каких условиях будет реализовываться? Он будет реализовываться в условиях краха власти. В других условиях он не может быть реализован. Так вот, в этот момент займутся не новой властью, а новой государственностью. А иначе говоря — расчленением страны. Потому что как только этот крах произойдет… А при существующих процессах он обязательно произойдет. Снова и снова подчеркиваю: существующие тенденции несовместимы с жизнью России. Существующие тенденции преступны. Класс, который обезумел в своей алчности и эти тенденции расширенно воспроизводит, преступен. И не надо говорить, что мы что-то там защищаем из наличествующего… Мы защищаем страну, вне которой русский народ будет уничтожен незамедлительно.

Так что это за федерализм, нельзя ли поподробнее?

Пункт третий. Идет дискредитация самого принципа империи в XXI веке. Между тем единственный способ выживания в XXI веке — это создание полюсов силы с численностью населения не менее 500 миллионов. Это рассчитано математически. Кто не знает — может по этому поводу познакомиться с данными.

Соединенные Штаты Америки хотят объединяться с Канадой и Мексикой. Европейцы создали свой полюс силы. Китай — это вполне полюс силы. Индия — полюс силы. Исламский мир стремится к халифату, потому что стремится создать полюс силы. И если мы не создаем свой имперский (а иного не может быть) полюс силы, то в какой именно полюс мы интегрируемся? Назовите, пожалуйста. В ком мы растворяемся? Говорите, а не нойте про то, что империя чему-то там мешает. Мы знаем, что мешает плохому танцору…

Пункт четвертый. Полный хаос в том, что касается национализма вообще. Когда национальную идею, идею нации (например, индийской полиэтнической нации и других) заменяют субэтнической, то возникает даже не этническая, а субэтническая каша. Понятно, чем это чревато? Это уже не расчленение, это рассыпание в пыль.

Пункт пятый. Идет прямой призыв к сепаратизму. Зачитал я этот призыв, да или нет? Что вы отвечаете по этому поводу — конкретно, сухо, на политическом языке, без всякой там хулиганской акробатики?

Якобы мы говорим, что русские должны терпеть любые унижения ради сохранения единства, что должны служить нерусским. Это что за фокусы в духе грязного пиара? Вы отвечайте на политические вопросы. Потому что эти вопросы вам задает не кто-то конкретно, их вам задает жизнь — и надвигающаяся катастрофа. И очень скоро вам нужно будет определить, где вы. В рядах сражающихся или в американском обозе?

Пункт шестой. Идет восхваление оккупации. Вы слышали это: «…при участии и под давлением внешних сил».

Пункт седьмой. Идет собирание дурной энергии. Люди справедливо раздражены по поводу того, как ведут себя кавказские (северокавказские и другие) элитные бандитские группы. Им говорят: «Вы видите, вы видите, как они себя ведут? Вы же недовольны. Идите к нам. А теперь мы вас приведем к разрушению страны». Вот так собирают дурную энергию. (Потому так важно очищение энергии, потому так важно менять ее качество)… И бросают на разрушительные цели. Точно так же бросали недовольство номенклатурой на уничтожение Советского Союза и на ту катастрофу, плоды которой мы сейчас пожинаем.

Пункт восьмой. Всегда и во всех случаях люди хотят разрушать страну, используя две разрушительные энергии: сепаратизм окраин и некий уменьшительный национализм ядра. Так же разрушался Советский Союз, когда Распутин предложил, чтобы РСФСР вышла из состава СССР, а потом Ельцин это и осуществил. Теперь надвигается новый этап того же самого — нужно разрушить русское ядро. Нужно подорвать силы народа-держателя. Нужно его протестную энергию обрушить на его же ликвидацию — вот в чем суть этой подлой затеи.

И, наконец, последний: пункт девятый. При чем тут национал-демократия? Когда и в какой стране мира национал-демократия грезила всякими там федерализмами, которые у нас немедленно превращаются в конфедерализм? Конфедераты, рабовладельцы юга, были демократами? Демократом был Авраам Линкольн, который «мочил в сортире» этих конфедератов на свой американский манер.

Якобинцы были конфедератами? Часть жирондистов, маленькая группа, во время Великой Французской революции пыталась дернуться в эту федералистскую сторону… Потом оказалось, что нужно либо снюхиваться с роялистами и ехать в немецко-английском оккупационном обозе, либо гибнуть. И они гибли с честью.

Якобинцы никогда не посягали на целостность страны. Подлинная демократия, если бы она была в России, всегда бы служила целостности страны.

Так вот, вместо демократии — ложная либероидная гниль. А теперь гниль ищет гнили. Ложная псевдонационалистическая гниль ищет другой гнили.

Вот перед лицом какой катастрофы мы все находимся.

Это только малые симптомы. Поэтому наша главная задача, которую мы будем обсуждать в следующем, третьем цикле наших передач, заключается в том, как найти спасение от этой катастрофы, как изменить качество энергии, как реально объединить все то, что хочет, чтобы страна жила, как найти другую энергию.

Как сделать так, чтобы люди, поняв весь ужас сегодняшней ситуации, не сломались, а мобилизовались и, преодолев этот ужас, вышли на те самые высоты в реальности, о которых они сейчас грезят во снах?

И тогда окажется, что эти высоты в реальности гораздо более святые, великие и настоящие, чем то, что грезится в подпольных снах за 10 минут до конца страны.

«…Тяжкий млат, дробя стекло, кует булат».

Мы куем булат этой победы.

Победа куется в умах и сердцах. Там же куется и поражение.

Мы куем победу в умах и сердцах людей. И мы свою задачу решим.

Выпуск № 22. 28 июня 2011 года.

В конце 1980-х годов я приехал в Баку в составе антикризисной группы, которую сам же и создал, чтобы противопоставить что-то версии событий, которую тогда раскручивали демократы. А также официальной тупой версии, в которой уже не было ничего живого и про которую было ясно, что она создается только для того, чтобы оттенить собою всю «блистательность», всю «тонкость» и «правдивость» лживой демократической версии, или либероидной, как сейчас мы это называем.

Для примера — тогдашний официоз выдавал такие перлы: «Ну, что же вы, два братских христианских народа — армяне и азербайджанцы, — режете друг друга?» На фоне этого официоза все, что говорили представители демократического лагеря, казалось верхом ума, тонкости, четкости, правдивости и так далее. А это была абсолютная ложь.

Мы тогда приехали для того, чтобы все-таки этой умной, коварной лжи противопоставить что-то конкретное и не столь элементарное, как то, что делал официоз. В этом смысле мы давно уже работаем на ниве противостояния существующим демократическим мифам. Тогда эти мифы были невероятно привлекательны. Заглатывались они на раз, приводили людей в состояние безумия… Люди бегали с вытаращенными глазами и требовали немедленного сброса номенклатуры ради того, чтобы замечательные демократы и творцы вот этих вот лживых мифов побыстрее пришли к власти и создали светлое будущее.

Итак, я приехал в Баку, где разворачивались события, совершенно не имеющие никакого отношения ни к официозу, ни к тому, что пропагандировала наша демократическая оппозиция.

Что именно сотворялось?

К примеру, могу вам со всей ответственностью сказать, что когда зверски убивали армян в Сумгаите и, издеваясь над ними, осуществляли некие ритуальные действа, то делали это не азербайджанцы, а делали это вообще люди со стороны — нанятые представители частных международных структур. Мы этих представителей просто знаем по именам. Мы знаем, к каким структурам они принадлежали тогда и к каким структурам они принадлежат теперь. Эти люди убивали армян, подключая к этому делу азербайджанцев. Потом убивали азербайджанцев, подключая к этому делу армян. Потом сталкивали азербайджанцев и армян — и начиналась вот эта управляемая напряженность, при которой с двумя довольно образованными народами, учитывая их непростую совместную историю, играли так, как с племенами, не знаю, зулусов, — как с африканскими племенами.

Мы это все увидели с ходу. Увидели все, что за этим стоит. Картина ужасающая. Но самое ужасающее было другое — то, что не имеющие к этому всему никакого отношения демократоидные, либероидные мифы уже воспринимались как истина в последней инстанции, как нечто самоочевидное, как нечто абсолютно правильное. Они уже управляли сознанием. Все эти вирусы уже вгрызлись в сознание, и толпы бежали в нужном направлении — по направлению к собственному концу, к собственной беде, к собственному предельному неблагополучию, в котором они и оказались впоследствии.

В этот момент мы уже понимали, какова настоящая ситуация, видя ее, что называется, fасе to fасе, вплоть до конкретных лиц и структур. Тогда была полная возможность это делать и действительно понимать все, вплоть до деталей. И находились люди (они найдутся и сейчас, уверяю вас), которые детали этой ситуации излагали с жесткой и сухой конкретностью. Я видел, что происходящее настолько мало имеет отношение и к официозу, и к демократоидной версии, настолько это происходящее безжалостно, настолько преисполнено презрением к любимому мною обществу, что состояние психологически было тяжелейшее.

И вот в этом тяжелейшем состоянии я встретился с одним из блестящих азербайджанских аналитиков, с которым у меня была длинная беседа. Сам он собирался уехать в Израиль, куда уехал уже его брат. Оба они боготворили Сталина. В кабинете у него на стене висел портрет Сталина. Он так никуда и не уехал, умер в Азербайджане. Он очень известный человек с блестящей биографией, военно-морской офицер и один из лучших аналитиков Советского Союза.

И этот человек, вдруг поверив в мою искренность и в мое желание действительно попытаться что-то изменить, отложил в сторону дежурный скептицизм, который тогда уже овладел сердцами всех, кто пытался защитить Советский Союз и понимал, что в Кремле сидят одни предатели, и начал подробно со мной разговаривать — днем, ночью.

Когда я уезжал в Москву — а у него уже было несколько инфарктов, он находился в очень тяжелом физическом состоянии, и не было ясно, увидимся ли мы еще раз, — ему хотелось что-то передать в Москву, в которую он верил, которую любил, которой он служил, ради которой он воевал и которая так безумно, с его точки зрения, как и моей, вела себя в момент этой самой пресловутой перестройки…

И он мне сказал: «Ну, вот я не знаю, почему я верю чему-то, но вот вроде ты настоящий, вроде бы ты не кукла засланная, не засланный казачок; вроде бы ты что-то хотя бы понимаешь… У тебя как-то мозги двигаются. И вроде бы есть искреннее желание что-то изменить. Ну, кто-то же тебя послал?! Ну, вот так ты передай тем, кто тебя послал…» Дальше он остановился, и видно было, что он хочет в одной фразе выразить все то, что сжигает его сердце и мозг. Он сам не знал твердо, что скажет. Потом произнес фразу, оставшуюся в моей памяти навсегда: «Это общество „ням-ням“, которое может зарезать один волк». Он посмотрел на меня и сказал еще раз: «Ты понял? Один волк».

С тех пор эта фраза меня преследует, потому что суть ее заключается в том, что до тех пор, пока общество является обществом «ням-ням», волк найдется.

Волка я видел много раз. И далеко не всегда в овечьей шкуре. Иногда и с оскаленными зубами.

Практически те же люди, которые устроили резню в Сумгаите и разыгрывали этот двухсторонний армяно-азербайджанский конфликт, потом упражнялись на крышах Вильнюса, стреляя по двум сторонам тогдашнего политического конфликта: по прорусской, промосковской оппозиции и антимосковским силам. Они упражнялись в этом.

Это были те же холодные люди. Они не имели отношения ни к русским в Прибалтике, ни к прибалтам, которые хотели изгнания русских. Они находились над этим конфликтом. Их конкретно привез с собой господин Шарп — руководитель института Альберта Эйнштейна, который и был тогда консультантом Ландсбергиса, то есть всей этой литовской оппозиции. Он потом хвастался тем, что является консультантом Ландсбергиса. Он еще только не рассказал пока (может, в конце жизни расскажет), как именно в его движении морального неповиновения, в его таком мягком, теперь бы сказали — оранжевом — мятеже действовали снайперы, привезенные им и его друзьями. Причем отчасти буквально те же снайперы, которые «работали» в других регионах, в том числе и в Закавказье. Это были те же спецгруппы, действовавшие практически теми же методами. Это называется «управляемый конфликт».

Это конкретная, расписанная до инструкций технология.

Теперь я вижу эту же технологию здесь, в Москве. Описать вкратце, как это выглядит?

ВЫЗОВЫ, КОТОРЫЕ МОГУТ ДОБИТЬ СТРАНУ В «РЕКОРДНО КОРОТКИЙ СРОК».

Давайте я объясню вкратце, что такое управляемый конфликт.

Есть две враждующие силы — «Монтекки и Капулетти» это называется в инструкциях. Считается, что Шекспир впервые описал, как это делается, хотя на самом деле Шекспир описал чуть-чуть другое, но идет это всегда под кодовым названием «Монтекки и Капулетти».

Итак, есть две враждующие силы — совершенно неважно, какие. Две банды, например, которые надо стравить. Например, полицейские хотят их стравить по тем или иным причинам. Банды находятся в состоянии вражды. И тогда третья сила — каковой могут быть, повторяю, полицейские или какая-нибудь нефтяная компания, или иностранная разведка, или частные специалисты, нанятые иностранной разведкой (чаще всего бывает именно так; и в Сумгаите, и в других местах было именно так), — убивает члена одной из банд. Причем таким способом, что создается впечатление, что это убили члены другой банды. Банда, член которой убит, взбудораживается, и тогда этой банде (неважно даже, банде или племени какому-нибудь африканскому, или азиатскому племени, или крупному народу) объясняют, что ее героя или ее знаковую фигуру убила другая банда, другой народ, представители другого племени, другая враждующая сторона. И что за этим последуют другие убийства.

Банда мобилизуется, оплакивает убитого и начинает готовиться к сражению.

Вновь подчеркиваю, что это может быть банда, племя, народ — неважно, кто. Идет подготовка, идут заклятья в адрес врага, врагу угрожают, мобилизуют силы на то, чтобы дать отпор. В этот момент третья сила спокойно убивает представителя соседней банды (племени, народа — неважно). И делает это так, что очень похоже на то, что это сделали представители взбудораженной банды, чей знаковый лидер только что пострадал.

Понятно, что происходит дальше?

Другая сторона тоже переходит в состояние возбуждения и мобилизации.

Еще одно убийство со стороны X, потом убийство со стороны Y. Потом, наконец, начинается конфликт.

В этом конфликте силы уничтожают друг друга. Это очень часто делают полицейские, и тогда это действительно — банда на банду. Два племени могут завязать на территории нефтепровода долговременный конфликт. Два народа могут, столкнувшись друг с другом, создать горячую точку. И эта горячая точка может начать процесс отторжения целого региона от страны, которая не может этому противостоять.

Это бывает по-разному. Но это всегда одна и та же схема — «Монтекки и Капулетти». Она известна специалистам. Она подробно описана. Она многократно применялась тогда, когда распадался Советский Союз. Она применяется во всех странах мира. По этому поводу написаны тома как открытых мемуаров (в основном различного рода деятелей спецслужб), так и закрытых инструкций. Все специалисты прекрасно знают, как это происходит.

Теперь я предлагаю, вооружившись пониманием технологии «Монтекки и Капулетти» (это ее кодовое название, повторю еще раз), рассмотреть историю Буданова. Буданов — это одна из знаковых фигур русской античеченской партии, которая является раздражителем для чеченской партии. Почему он знаковая фигура для русской партии? Потому что он уже пострадал от чеченцев и чеченцы обещали его добить. Они ему угрожали неоднократно, они его проклинали. Он для них действительно является реальным раздражителем! На пустом месте управляемые конфликты не создаются. Ищется реальный раздражитель. Дальше этого человека убивают, причем таким образом, чтобы выглядело, что это сделали чеченцы.

А теперь давайте разберемся, что дальше произошло. Ведь не просто убили Буданова, взбудоражив этим русскую партию, которая хоронила своего героя и так далее и проклинала чеченцев. А немедленно после этого определенные средства массовой информации (очень знаковые, очень понятные по своей гнилой сути) начали раскручивать «залепуху» по поводу того, что чеченские следователи рассылают некие бумаги и ищут всех участников контртеррористической операции в Чечне. А этих участников, как вы понимаете, достаточно много, и они достаточно консолидированы как в плане противодействия чеченцам, так и просто между собой по факту участия в этой операции. Как есть афганское братство, так есть и братство русских военных, проводивших контроперацию в Чечне… И всех их якобы разыскивают сейчас чеченцы, для того чтобы, разыскав, опознав место их нахождения, начать их убивать.

Представляете, как сила, которая уже взбудоражена тем, что убили Буданова, начинает мобилизовываться в ответ на подобный мессидж, создаваемый средствами массовой информации?

Но и это не все. После того как создан этот мессидж и участники контртеррористической операции в Чечне начинают мобилизовываться для того, чтобы дать ответ тем, кто хочет их находить и убивать, выясняется, что какой-то один военный уже случайно (как вам нравится это слово — «случайно»?) получил некий документ. Из документа следует, что этого военного разыскивает чеченский следователь, чтобы его в дальнейшем покарать.

Никто не интересуется, а достоверно ли это? А действительно ли существует тот, кто получил подобного рода мессидж от чеченцев? Есть ли этот военный, проживает ли он в том городе, о котором говорят, на указанной улице? Никто это не исследует.

Это свойство подобного рода слухов. Но поскольку данные слухи никто не опровергает, никто не исследует даже сложившуюся информационную коллизию, то слухи начинают приобретать статус правды. «В самом деле, вот Буданова убили, теперь нас, каждого по отдельности, будут убивать. Давайте объединимся и дадим отпор всему этому».

Дальше все это растет, как снежный ком, или разгорается, как пожар в лесу (это точнее), непрерывно подогревается, обрастает деталями. В огонь непрерывно льют масло соответствующее.

Теперь представим себе следующую фазу.

Ситуация уже разогрета, а тут убивают еще одного военного. Причем опять якобы чеченцы. Понятно, что тогда температура возрастет просто скачкообразно. Дальше эта же третья сила имитирует убийство чеченца со стороны русской партии. Во-первых, не так трудно найти отдельного представителя, который на это согласится. Во-вторых, это можно имитировать, как и в случае с Будановым. Это ведь не так важно: подбил кого-то на это или сымитировал это. Чаще всего это имитируют.

Если нужно сделать это профессионально, то это имитируют. В случае с Будановым — его убили так профессионально, что понятно, о чем идет речь. И по многим другим признакам понятно, о чем идет речь. И, честно говоря, я просто знаю, что речь идет именно о действиях этой третьей силы. Знаю вплоть до деталей.

Представим, что дальше процесс будет развиваться в этом же направлении. Вы понимаете, как сильно можно столкнуть в уже достаточно нагретом обществе полярные силы этих «Монтекки» и «Капулетти», и какой огонь займется, и что именно будут варганить те, кто зажег этот огонь. А они будут варганить свое любимое блюдо — шашлык из человечины. Он же отчленение от страны, от России, еще одной части — теперь Северного Кавказа. Это будет вписано вообще во всю ажитацию вокруг кавказского вопроса, это прекрасно в нее впишется.

Действия официоза в этом случае будут вялыми, как они были вялыми в Сумгаите и везде, по многим причинам. Бюрократия, включая силовую, находится в достаточно размагниченном состоянии. Если она чем-то занимается, то отнюдь не национальными интересами, а своими клановыми распрями. Ну и, так сказать, разного рода экономическими лакомствами, а также размышлениями на тему о том, «что день грядущий нам готовит» в политическом смысле, а это очень серьезные размышления.

Значит, она этим делом не занята. Даже если она им займется, она может заниматься им только вяло и официозно. С какого-то момента она будет так скомпрометирована, что даже если она этим и займется, то лучше бы она этого не делала… Так уже было, когда Москва пыталась вмешаться в армяно-азербайджанский конфликт и становилась предметом всеобщей ненависти. Честно говоря, бюрократия уже скомпрометирована именно в этой степени. И тогда огонь этот начнет возгораться, и никто не станет его тушить, если этим не займутся граждане.

Как они должны этим заняться? Как этим могут заниматься гражданские силы? Они должны тщательнейшим образом исследовать каждую ситуацию, так же, как мы исследовали другого рода ситуации в Кузбассе, ознакомив потом общество с деталями и предоставив обществу наш фильм «Комната». Вот так же сейчас надо исследовать ситуацию с Будановым. Исследовать все ее аспекты, почерк убийства, информационную кампанию, которая последовала за этим убийством, этапы развития конфликтности. То, кто и как этой конфликтностью управлял. Нужно внимательнейшим образом всмотреться в детали произошедшего, с тем, чтобы видеть, где мы имеем дело с очевидной дезинформацией. И нужно ответственно, спокойно и доказательно знакомить с этим общество, обезвреживая то, что уже сделано этой третьей силой, и то, что она попытается сделать в ближайшие месяцы. Нужно гасить этот пожар, вырывая спички губительного конфликта из рук поджигателей.

Хватит ли у гражданских сил мужества, компетентности, стойкости, тактичности, чтобы все это правильным образом сделать?

Я прошу задуматься над этим тех, кто обеспокоен защитой территориальной целостности и вошел в этот первый узел нашего проекта, а также всех остальных, кто может помочь нам как с информацией, так и с ее освещением, потому что, согласитесь, дело это очень серьезное. И это только один элемент в некой системе, которая создается для того, чтобы страны больше не было. Для того, чтобы осуществить перестройку-2.

Антикавказские настроения плюс будановская эпопея, плюс масса других эпопей, плюс все то, что происходит сейчас на Северном Кавказе и никого не интересует, а там происходит нечто чудовищное, плюс «десталинизация» и так далее, и так далее. Это все слишком напоминает перестройку.

Убийство Буданова в Москве напоминает то, как работали в Сумгаите и потом в армяно-азербайджанском конфликте. Это очень похожий почерк. И дело не только в том, что почерк похож. Если бы речь шла только о похожести, то, поверьте, я бы не стал гадать на кофейной гуще в столь ответственный момент. У меня есть гораздо более серьезные основания для того, чтобы это утверждать. И все эти основания будут предъявлены обществу. В этом суть гражданской альтернативы.

Но если вызовы именно таковы, а я, разбирая ситуацию с Будановым, просто показал еще на одном элементе происходящего, еще на одном компоненте выстраиваемой системы, каков именно масштаб вызова, то вопрос и в том, каков должен быть масштаб ответа. Не только в том, как именно люди в их нынешнем состоянии должны на это отвечать, но и в том, как именно люди должны выходить из своего нынешнего состояния, переходить в другое состояние и в этом состоянии адекватно отвечать на происходящее. Обсудив на примере убийства Буданова вызовы, я перехожу к обсуждению ответов.

ОТВЕТЫ, С ПОМОЩЬЮ КОТОРЫХ МЫ МОЖЕМ ИЗБЕЖАТЬ НАДВИГАЮЩЕЙСЯ ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ.

По этому поводу есть известный юмористический сюжет… не знаю — анекдот, притча. Я ее когда-то рассказывал в 2008 году, когда Владимир Путин решил стать национальным лидером партии «Единая Россия».

Зайчикам в лесу стало совсем плохо… Волки их заедают, болезни какие-то, вирусы специальные — вообще жить невозможно. И они решили, что надо что-то делать, и самый мудрый старый заяц сказал: «Пусть посланцы заячьего племени пойдут к филину. Филин мудр, он обязательно скажет, что нам надо делать».

Посланцы — выбранные самые умные и тактичные зайцы — пришли к филину и говорят: «Филин, только ты можешь нас спасти. Скажи, пожалуйста, заячьему племени, что же надо делать, ведь беда-то так велика…».

Филин сказал: «Я знаю твердо, что надо делать. Надо переделаться в ежиков, тогда волки вас не тронут, вирусы перестанут действовать, в лесу тогда найдется пища для ежиков, и, вообще, будет все идеально».

Зайцы восхитились и побежали к своим собратьям рассказывать, что именно надо сделать. Прибегают… Сидят старики, собралось вообще все заячье племя. И рассказывают: «Знаете, филин сказал гениальную вещь — нам надо переделаться в ежиков». Все аплодируют: «Гениально! Фантастически! Правильно! Да, да, нам надо переделаться в ежиков, в ежиков!».

Наконец, самый старший из зайцев говорит: «Скажите, пожалуйста, а филин сказал, как это сделать? Я понимаю, сколь умна и глубока эта мысль. Но он сказал, как это сделать?».

«Да как-то не сказал. Мы его не спросили. Мы так увлеклись…».

«Ну, хорошо. Идите к нему снова. Извинитесь перед ним, побеспокойте еще на 10 минут. Он наверняка расскажет, как переделаться в ежиков».

Те же посланцы приходят к филину, говорят: «Филин, извини, еще раз побеспокоим. Все, что ты сказал, принято на ура. Мы восхищены твоей мудростью, но просто добавь еще вот малость — скажи, как нам в этих ежиков-то из зайчиков переделаться?».

Филин отвечает: «Ну, знаете, я стратег, а это вопросы сугубо тактические, я ими не занимаюсь».

Может показаться, что призывы перестать быть «ням-ням», изменить качество и пр. — это такие вещания пророка-филина по поводу того, что надо переделаться из зайчиков в ежиков, а неизвестно, как. Но на самом-то деле мне кажется, что я достаточно точно понимаю, как. Что я, в отличие от этого филина, готов отвечать на тактические вопросы вплоть до деталей.

И определенные рекомендации по этому поводу дают не только истории, свидетельствующие о том, как человек в критических ситуациях перестраивается фундаментальным образом, меняет все программы своего поведения, как он действительно становится другим, как в нем просыпаются эти возможности, как он начинает вести себя иначе. Есть много книг, которые описывают технологии, направленные на процесс просыпания, как религиозные (скажем, суфийские или иные), так и вполне светские, психологические.

Но есть также художественная литература, есть искусство, которое иногда говорит больше, чем любые инструкции. Есть такой известный американский фильм «Три дня на побег». Суть этого фильма заключается в том, что жену одного американского школьного учителя арестовывают по ложному обвинению и заключают в тюрьму на очень долгий срок. Ясно, что она не выдержит этого срока. Чувствуя, что она или сойдет с ума, или сломается, или умрет, учитель вдруг осознает, как именно он любит свою жену, что он не может без нее жить. У учителя есть маленький сын…

Учитель понимает, что его шансы доказать невиновность жены равны нулю. И начинает готовить побег жены из тюрьмы, из которой никогда никто не сбегал. Это считалось невозможным. Он находит человека, который ему за деньги рассказывает, что нужно делать, как именно себя вести. Он впитывает рекомендации этого человека и начинает их исполнять. Он прорабатывает до деталей некий план, но он понимает при этом, что у него практически нет шансов. И еще он понимает, что он простой школьный учитель, что против него будут работать блестящие специалисты-полицейские, которые начнут загонять его, как зверя, в ловушки. И он не сможет им противостоять.

Но каждый раз, встречаясь с женой, он понимает, как ее любит и что он не сможет жить без нее. Он просто все более и более точно и конкретно понимает, насколько он ее любит. И с каждой новой встречей, с каждым новым приливом остроты и ясности понимания, что без этого жить невозможно, что это нельзя потерять, он становится чуть-чуть другим.

Он до деталей, безжалостно, точно прорабатывает план. И вдруг понимает, что времени осталось совсем немного, что потом жену куда-то переведут, а у него все только наполовину подготовлено. И он осуществляет побег вопреки воле жены, которая вначале боится, кричит, что он сошел с ума, и так далее. Он тянет ее за собой и проходит через все ловушки, которые выставлены очень опытными полицейскими. Он находит в себе силы для того, чтобы обмануть всех этих полицейских. Он невероятно точен, как Джеймс Бонд. Школьный учитель, он ничего этого не знает, но вдруг становится Джеймсом Бондом. И, как Джеймс Бонд, проводит всех полицейских, которые гоняются за ним. Когда же, наконец, шеф полицейских понимает, кто именно их провел и как именно, у него происходит глубокая ломка. Ему хочется, чтобы за спиной у этого школьного учителя кто-нибудь стоял — какие-нибудь могущественные силы или сам Господь Бог. Хоть кто-нибудь… Ему невыносима мысль, что его может обыграть простой школьный учитель, не владеющий никакими профессиональными навыками.

Это происходит очень часто в жизни. Есть матери, которые, осознав, в какой степени болен ребенок и как они его любят, совершают чудеса. И, помимо прочего, становятся блестящими специалистами. Я видел таких матерей не раз. Тут все определяет преобразующая сила любви и способность человека открытыми глазами смотреть на бесконечный ужас происходящего. Открыть глаза вовремя, увидеть весь этот ужас, всю его непристойность, предельность, бесконечность. Это называется «встать на краю бездны». Если в этот момент есть любовь, то найдется и все остальное. Поэтому, как переделываться из зайчиков в ежиков, в общем-то, известно.

По этому поводу есть еще разного рода рекомендации, которые можно почерпнуть из открытой литературы, в том числе из песенного фольклора. Я не очень люблю «Наутилус Помпилиус» и никоим образом не являюсь поклонником этой группы, но я все время вспоминаю один из текстов:

С причала рыбачил апостол Андрей, А Спаситель ходил по воде. И Андрей доставал из воды пескарей, А Спаситель — погибших людей. И Андрей закричал: «Я покину причал, Если ты мне откроешь секрет!»

(Того, как переделываться из зайчиков в ежиков. — С.К.)

И Спаситель ответил: «Спокойно, Андрей! Никакого секрета здесь нет. Видишь там, на горе, возвышается крест: Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем. А когда надоест, возвращайся назад, Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной…»

Есть масса людей, которые за всем хотят видеть секреты. Вот как это — нет секрета? Секрет обязательно есть… пока не будет этого секрета, мы с места не сдвинемся!

Но никогда не понятно, действительно ли люди верят в то, что за каждым сюжетом подобного типа, в том числе и за тем, который не без умной иронии описан в песне группы «Наутилус Помпилиус», стоят какие-то секреты. Есть книги, в которых секреты данной ситуации тоже описываются, как «Священная загадка», и пр. Есть такая конспирологическая туфта на данную тему.

Верят ли люди, которые ищут секретов, в то, что за каждым сюжетом мировой истории стоит секрет, то есть что на все исторические свершения всегда назначают: Ленина — немцы или англичане, Наполеона — масоны? Всех — назначают. Что такая жизнь. Верят ли они в это действительно или ищут в этом себе оправдание за бездействие? Потому что все время возникает такое ощущение, что если я маленький человек, что если за мной не стоят силы, то и «чё ловить-то, ловить нечего». А все, кто пытается со мной разговаривать и убеждать, что я что-то могу, это тоже ставленники каких-нибудь сил. Ловцы, которые ручками машут, машут, а потом в нужный момент все это упакуют и куда-нибудь переведут или сольют.

Пагубность данного очень популярного мировоззрения (а это очень популярное мировоззрение: конспирология сейчас — одна из самых популярных теорий; теория заговора, как говорят в таких случаях, цветет и пахнет) состоит в том, что оно почти правильное. И, опять же, как в тех ситуациях, которые я вам описывал, была тупая версия официоза — и лживая версия, кажущаяся убедительной. Так вот, как в тех случаях, о которых я говорил перед этим, так и в данном случае беда-то заключается в том, что конспирологической версии противостоит официальная версия, согласно которой заговоров вообще нет, все, кто о них говорит, идиоты, параноики и все прочее.

В связи с этим тоже расскажу анекдот.

Стоит стадо коров. И одна из коров говорит другой: «Знаешь, у меня какие-то странные подозрения. Мне кажется, что люди нами питаются. Сначала они доят наше молоко, а потом, когда они все выдоят, они забивают нас на мясо». Товарка ей отвечает: «Слушай, молчи, не смей никому об этом рассказывать. Это же конспирологическая теория! Тебя засмеют».

Я вспоминаю еще тексты последнего времени, в которых справедливо говорится, что конспирологической теорией сейчас называют все, что не отвечает официальной версии американской пропаганды. Американская пропаганда, да и пропаганда вообще, настолько тупая, что люди тянутся к конспирологическим теориям. Тянутся потому, что там больше правды. Там действительно больше правды. И в мире есть огромное количество заговоров и огромное количество сил, которые манипулируют очень, и очень, и очень многим. Все это вместе называется «игра элит». Игры элит.

Так вот, в мире этого очень много. И когда люди понимают, что этого очень много, они и начинают верить в конспирологию. А разница между конспирологией и правдой состоит в том, что этого очень много, но к этому все не сводится, а конспирология говорит, что к этому сводится все.

Как только вы попадаете в ловушку, согласно которой к этому сводится все, вы уже никогда не превратитесь из зайчика в ежика. Вы уже никогда не станете альтернативой тому «ням-ням», которое уже погубило однажды страну и которое готовится погубить страну в очередной раз. Вы никогда не станете альтернативой тому, о чем писал Бертольд Брехт:

Шагают бараны в ряд, Бьют в барабаны, — Кожу для них дают Сами бараны.

А вы должны стать этой альтернативой. Почему этому мешает конспирологическая теория, которая, подчеркиваю, чуть-чуть преувеличивает наличествующее, чуть-чуть искажает наличествующее, но в любом случае является гораздо более правдоподобной, чем тупой официоз: американский, общемировой, наш отечественный — понимаете? В конспирологии больше правды, но тем ядовитее ложь. И это вопрос, который надо обсудить с теоретической точки зрения, — о чем здесь идет речь?

Здесь речь идет о двух категориях: история и игра. Вот та самая игра элит, упрощенным, профанным вариантом исследования которой является конспирология. Конспирология не лжет напрямую — она утрирует, извращает, упрощает и затягивает в свою ловушку. Добро бы только в ловушку интеллектуальную — вы теряете след, реальный след происходящего. Вместо него появляются совсем не те следы, и вас уводят в сторону. Но это еще и ловушка моральная, экзистенциальная и так далее. Вот это — игра.

Существует ли игра элит, искаженным, лубочным описанием которой является конспирология? Да, она существует. Она есть, и она имеет огромное значение. Но, кроме нее, есть история. А героем истории является маленький человек, человек из народа, который вдруг перестает быть «ням-ням». Который сам себя в отчаянных ситуациях переделывает из зайчика в ежика. Который открывает глаза, встает на край бездны, чувствует бесконечную любовь к тому, что у него хотят отнять, и побеждает вместе с другими.

Вот это и есть история. История — это когда новой великой мечтой, новым великим идеалом воспламеняется большое количество людей, которое начинает это воплощать и движет человечество вперед. Как только это движение начинается, к этому движению примазывается все что угодно и, прежде всего, та же самая элитная игра. Но, пока горит великий огонь истории, игра не может господствовать. Она может подстраиваться, греться у огня, жарить на нем свои вонючие шашлычки, ухмыляться, сжигать в огне великих людей. Но она не может оседлать окончательно человечество, превратив его в послушный скот, в это «ням-ням» навсегда. В этом суть истории.

Порой огонь этот остывает. В последний раз он, конечно, всерьез зажегся в ходе Великой Октябрьской социалистической революции, когда русский народ, все народы империи, действительно воспламенившись, двинули человечество вперед.

Иногда, чтобы погасить этот огонь, используют его альтернативу. «Весна-красна», — поется в песнях, но есть еще «черная весна» («black spring»). Вот такой черной весной был фашизм, с помощью которого хотели погасить огонь навсегда. Но оказалось, что с помощью фашизма огонь, по крайней мере на нашей территории, погасить не удается. И тогда изобрели другое: вот это самое «онямнямывание», «озайчикование», этот консьюмериат общества потребления, дешевых соблазнов, мещанства, атомизацию, войну всех против всех — все эти блюда предложили в виде великого счастья. На них польстились, и сейчас мы пожинаем плоды.

Значит ли это, что история закончилась совсем? Известный американский политолог и философ Фрэнсис Фукуяма написал давным-давно, лет двадцать назад, статью «Конец истории», в которой никакого особенного содержания не было, но она очень увлекла всех, потому что всем хотелось этого конца истории. Потому что конец истории — это и есть начало игры.

У Гессе есть такой роман «Игра в бисер». Когда кончается история, начинается игра, игра элит. И нет ничего, кроме этой игры. Не так давно еще казалось, что игра и будет нашим всем, ибо народ уснул или оказался онямнямлен окончательно. Но это была иллюзия.

Страшный удар, нанесенный по Идеальному народа, по его внутренней истории, тому, что Мигель де Унамуно называл интраисторией, по его ядру культуры, которое так хотелось раздробить господину Ракитову, одному из советников Ельцина, и всем, кто стоял за господином Ракитовым, — этот страшный удар не смог уничтожить наш народ до конца.

Совершены определенные преступные действия, налицо определенные повреждения, иногда очень глубокие, но окончательного уничтожения не произошло. Это вызывает страшную ярость. Поэтому, в частности, поднимается новая волна ненависти и новое желание уничтожить все окончательно.

Конспирология есть страшная ловушка, согласно которой ничего, кроме игры, нет вообще, есть только игра. Значит, нет маленького человека как героя истории. Нет у него никакого шанса стать чем-либо, кроме «ням-ням». Его просто нет. И достаточно внушить ему, что его нет, вообще нет…

В моем театре шел когда-то спектакль «Воспитание по доктору Споку» (сценарий был написан по одноименному произведению Василия Белова). Герою этого спектакля все время говорили: «Побольше юмора, старик, будь спок», — то есть будь зайчиком. Постепенно он спивается и по любому поводу хочет юморить. Так вот, там в какой-то момент вспоминается ранняя история этого человека. Эта история состоит в том, что он мальчиком-детдомовцем пытался получить на себя какие-то документы в каком-то ведомстве… Перед ним — страшная тетка, он плачет, просит документы, а тетка ищет все по каким-то ящикам, потом поворачивается, как Баба-Яга, и говорит ему: «Нигде тебя нет».

И он как-то запоминает, что его просто нет. Ему раз и навсегда внушают: «Ты маленький, и ты никогда не будешь другим. Ты зайчик, и ты никогда не станешь ежиком, ты „ням-ням“, и это навсегда, это forever. Ничего другого быть не может».

К сожалению, приходится констатировать, что вызовы, стоящие перед нашей страной, столь велики на сегодня, а желание ее добить столь неистово и носит столь изощренный характер, что нет другого выхода, кроме как технологизировать все, что касается превращения из зайчиков в ежиков, из «ням-ням» в нечто противоположное. Это надо технологизировать. Нельзя быть филином и не говорить, как именно это делается: «Это тактика, а я стратег, и меня это не касается». Нет, нет и нет! Только тактика здесь и важна. То, как это делается, намного важнее констатации того, что это надо делать. Но ведь и констатация необходима.

Технология-то и заключается в том, что ты вдруг понимаешь, что нет альтернатив этому. Что так надо. Что это твой жизненный путь, это твоя судьба и что это хорошо.

В связи с тем, что мы начали уже конкретную политическую борьбу с противниками, весьма опасными и ставящими перед собой весьма масштабные политические цели, мы удостоились захаживания на наш сайт и вполне грязнотехнологических структур с очень ясными адресатами. Уже очень ясно, кто это.

В частности, все время говорится: «Кто стоит за спиной Кургиняна, чей он проект?» И так далее, и тому подобное. Конспирация… А что это за конспирация? Какие силы, какие могущественные структуры? «Ну, ведь вы же все понимаете, что иначе не бывает». Это, например, обсуждается в связи с программой «Суд времени».

Так вот, программа «Суд времени», замысленная определенными тележурналистами, достаточно крупными, была мне предложена в таком формате, что, если бы этот формат был принят, никто бы ничего не обсуждал. Была бы очередная потеха, и ничего больше. Я воспротивился, у журналистов хватило ума вступить в диалог. Они сами были высокопрофессиональны и могли предлагать что-то новое. В результате, в ходе этого диалога, родилась качественно другая передача. Возникли структуры, серии, был скорректирован состав участников. Поэтому смешно и противно слушать о том, что это было «придумано, запущено». Уж моим ли коллегам, которые в этом во всем участвовали и преобразовывали эту передачу из одного формата в другой, этого не знать.

Далее, это нужно было все выдержать. Нужно было, чтобы люди, находящиеся рядом с тобой, освоили для себя фактически новую профессию — полемику по ключевым конкретным вопросам истории. Нужно было выдержать это самому и так далее. Нужно было что-то сделать.

Начните что-то делать. Конкретно. Шаг за шагом. И постепенно заячья природа превратится в природу ежика. Если, конечно, эти действия будут носить характер тотальной жертвы на алтарь великого дела. Будут, будут эти преобразования. А когда они будут — вам начнет что-то удаваться, то пошляки и идиоты будут рассуждать о том, какие за вами стоят силы и как эти силы к чему-нибудь пристраиваются.

Что является первым шагом на этом пути? — отказ от тех форм жизни, которые неизбежно делают тебя «ням-ням», которые засасывают тебя, как болото, которые заворачивают тебя в какие-то определенные нисходящие воронки. Вот ты чувствуешь уже, что если поживешь так еще пару — тройку лет, то потом тебе и не будет никуда хотеться. Потом ты будешь всем говорить: «Ну и что, что я зайчик? Зайчик — это самое лучшее существо на свете. Ну, съедят и съедят, в конце концов. Не надо меня пугать. Это все торговля страхом. Бизнес на катастрофе. Все мы рано или поздно умрем. Уж побегаю как следует, повиляю хвостиком».

У каждого человека есть период, когда его еще не засосало. Когда он понимает, что еще может из зайчика стать ежиком, когда он понимает, что может выйти из «ням-ням», что может начать этот свой, как говорят в исламе, джихад (там говорят, что джихад внешний, джихад меча, малый джихад — это только часть большого джихада — джихада духа). Вот человек еще готов к этому. Он еще понимает, что в нем что-то есть такое, что требует реализации и отказ от чего есть капитуляция. Что после капитуляции жизни не будет. Счастья не будет. Будет удовольствие. А это разные вещи.

Счастье — это одно. Радость великая, которая существует, когда ты движешься к тому, что является твоим же идеальным, — это одно. А удовольствие — это другое. Когда потеряна эта радость, это счастье, то потом начнут срывать цветы удовольствий, запутываться, особенно если люди к чему-то большему предназначены судьбой. И окончательно скурвятся, будут смотреть на других и говорить, что они все чей-нибудь проект, у них за спиной кто-то стоит. Злопыхать, поплевывать, похихикивать. Достоевский это очень хорошо описал в «Записках из подполья», в «Бобке», в других произведениях. Почитайте, что происходит с теми, кто сначала сам себя предает, а потом смотрит на других и фыркает. Очень жалкая, стыдная роль.

У меня у самого была в жизни развилка, когда я был режиссером самодеятельного театра и уже заканчивал МГРИ. Мне было понятно, как дальше будет разворачиваться моя жизнь: как я защищаюсь, что дальше со мной происходит… Было понятно, что находящиеся рядом со мной люди тоже пойдут каждый по своей дороге, которая задана им выбранными константами профессии… Как-то после одного из спектаклей мы пошли в парк. Друзья мои завалились на травку, а я сел сбоку на скамейку. И вдруг с ослепительной ясностью увидел, во что именно превратятся эти друзья через 10 лет и во что превращусь я сам.

Мне это «ням-ням» стало ясно вдруг, сразу. Я испытал глубокое отвращение, а затем довольно быстро явлено мне было и нечто другое: как в этом самодеятельном театре пренебрегают всем, что касается работы, творчества, как это приносится в угоду вечеринкам, жизненным удовольствиям. Когда мне это было явлено, я разогнал свой самодеятельный театр. И предложил тем, кто готов идти за мной, создать нечто другое, невозможное тогда в Москве, немыслимое — паратеатр, профессиональный, да еще который будет влиять на идеологию. Шансов на это было ровно 0,0% и даже 0,00 и даже, наверное, 0,000.

Но нашлось несколько людей, которые в это поверили, пошли до конца. Они и сейчас рядом со мной. Их четверо. Это было в конце 70-х годов. Если я являюсь чьим-то проектом, то я являюсь проектом этих людей, а также моих учителей, моих родителей и той публики, которая пришла в мой театр в поисках смыслов, в поисках истины, в поисках желания не быть «ням-ням». Не было бы всего этого — не было бы ничего. Это и есть микроистория.

Каждый, наверное, из вас попадал когда-нибудь в такие ситуации и знает их по себе. Просто сейчас их очень важно осмыслить. Каждому свои. Свои ключевые события, свою ключевую драму этого типа. Самим.

Кто только не пристраивался, не хотел погреть себе руки на волнах этого успеха, сыграть в свою игру… Где эти люди? Как сказал герой Киплинга: «В чем могли, они подражали, но им мыслей моих не украсть — Я их всех позади оставил потеть и списывать всласть».

Любая история складывается из микроисторий. Нельзя, чтобы потух великий огонь — тот самый, про который так гениально сказал Фет:

Не жизни жаль с томительным дыханьем, Что жизнь и смерть? А жаль того огня, Что просиял над целым мирозданьем, И в ночь идет, и плачет, уходя.

Этот огонь не должен плакать, уходя. Это и есть главная задача человечества — не превратиться окончательно в «ням-ням», не позволить игрокам расчленить род человеческий на некие разновидности. И не позволить этим элитным негодяям установить на земле порядок, по отношению к которому и проект «Великий инквизитор», описанный Достоевским в романе «Братья Карамазовы» (где Иван Карамазов рассказывает об этом брату Алексею), и гитлеровский проект окажутся просто небольшими гуманистическими эскизами, потому что все это померкнет перед тем, что будет создано.

Вот этого позволить нельзя.

У нас здесь огромная роль. А главное, что первыми, кого уничтожат, сотрут в порошок, превратят в рабов, в слизь, в обитателей ада, будут русские. Это начнется здесь. Это главный плацдарм. Здесь попробуют совершить это окончательное уничтожение человека. С этой точки процесс начнет разворачиваться по земному шару. Я мог бы много рассказать о том, что эта точка действительно является таковой, и не только в геополитическом, но и в ином, метафизическом, историософском плане. Но об этом хотелось бы чуть позже. В следующей серии передач.

Здесь же важны две вещи: вызовы и ответы. Вызовы носят абсолютно конкретный характер. А люди не хотят этого понимать и, когда им на это указывают, обижаются. Вот обижаются националисты: как можно так разговаривать с нашими авторитетами… А как сейчас разговаривать-то, ребята? Чего вы обижаетесь? Не надо обижаться. Ситуация слишком серьезная.

Давайте с вами порассуждаем, как именно разваливают любые большие государства.

Вот есть государство, называется империя. Тут надо уточнять, какая империя. Потому что империя Британская построена по принципу острова и колоний. А империи типа Австро-Венгерской, или Османской, или Российской, или Советского Союза, или Китайской, да и Индийской (что бы ни говорила нам о себе Индия, она ведь тоже империя) — такие империи строятся по другому принципу. Там всегда общежитие (общая жизнь): есть компромисс очень многих племен, народов, этносов. Не будем сейчас даже углубляться в то, как именно называются эти монады, из которых собирается большое целое.

Вот Австро-Венгерская империя. Она собиралась определенным образом. Или Османская, или Российская. Каковы основные черты подобного устройства государств? У них всегда есть некое ядро — народ-держатель. И периферия — это народы, интегрированные, как планеты, в его орбиту.

Это напоминает всегда планетарную систему с неким солнцем. Османская империя — это империя с турецким ядром. Между прочим, это очень оспаривалось арабами и многими другими. Российская империя — это империя с русским ядром. Или Австро-Венгерская империя — империя, по большому счету, с немецким ядром, австрийским. Ее же назвали Австро-Венгерской: она постепенно была построена на компромиссе Австрии и Венгрии.

Между ядром и перифериями (или периферией) строятся сложные отношения, более или менее гармоничные, более или менее равноправные. Да, речь идет о единстве и о каких-то правах, которыми наделяются слагаемые. И всегда есть некое солнце, которое согревает этот мир, и есть планеты… Идет жизнь.

Что нужно, чтобы убить подобного рода государство? И что постоянно разбирается в теориях, связанных с подобным убийством?

Надо, во-первых, зажечь сепаратизм окраин. Неважно — кавказских, азиатских, украинских (У-край-на), прибалтийских… Но если только поджечь окраины, начинать по краям эту империю поджигать, бунтовать малые народы (можно разбудить чувство, что они находятся под игом большого народа), то этого недостаточно, потому что большой народ — вот это ядро — подавит подобный сепаратизм окраин и не даст развалиться. Обязательно нужно заслать вирус в ядро.

Что такое вирус? Вирус — это такое тело, которое обманывает иммунитет. Оно сторожу, стоящему на воротах этого иммунитета, говорит: «Да ты что, я же не враг, я же свой, я настоящий». И сторож пропускает вирус в ядро. После чего вирус расправляется с ядром, как повар с картошкой.

Нужно обязательно одновременно с поджиганием окраин (возьмем для примера чеченскую) поджечь и ядро: запустить в ядро вирус, заставить это ядро выполнять ту программу, которая содействует распаду. Вот такой вирус уменьшительного национализма, псевдонационализма, управляемого национализма бесценен для противника. И противник столетиями тренировался в том, как создавать такие вирусы.

Когда ты говоришь вирусам, что они вирусы, они очень обижаются. Но ведь все так просто: нужно пройти тест на невирусный характер, и все.

Можно негодовать сегодня по поводу неравноправного положения русских в микроимперии, которой является Российская Федерация. Можно и должно негодовать по этому поводу. Да, по очень многим параметрам русские являются весьма и весьма фрустрированным народом и имеют все основания для того, чтобы предъявлять по этому поводу счет. Говорим ли мы, что люди, которые предъявляют этот счет, — это негодяи, посягатели на национальное равноправие? Нет, мы этого не говорим.

Граница между справедливыми негодованиями (иногда носящими очень радикальный характер, а иногда сдержанный) и вирусом проходит в совершенно другом месте.

С того момента, как наши националисты начинают требовать распада России или отделения от нее окраин, они становятся вирусом. Причем вирусом, в нынешней ситуации очень модным. Ведь что они говорят-то, по существу, эти националисты, о чем они рассуждают? Они рассуждают о том, что ситуация очень пагубная. Так мы тоже говорим, что она пагубная. Мы регресс обсуждаем в каждой передаче… Архаизация рождает желание всех племен, всех элементов системы обособляться.

Система — это совокупность элементов, связанных между собой целью и внутренними связями. Наличие связей и целей делает систему чем-то большим, чем сумма ее элементов в отдельности. Развалить систему надо, разрушая связи и демонтируя цель. Именно так разрушали СССР. Цель — построение коммунизма, коммунистическая идеология и все прочее? Это все надо обгадить! Связи надо разрезать с помощью вот таких игр, которые я описывал: сумгаитских или сейчас — чечено-московских. После этого система разваливается. Враг торжествует.

Так вот, вирус — это псевдонационализм, который грезит расчленением России через отпадение от нее тех или иных окраин. Согласием на это отпадение, утверждением того, что это отпадение есть благо.

Либо (и это более сложный вирус, более мощный и вредный) речь идет еще и о внутреннем распаде самого русского народа как народа-держателя, о членении самого ядра на субэтнические части: дальневосточную, сибирскую, уральскую, поволжскую, южнорусскую и т. д. Тогда уже речь идет не о том только, чтобы еще раз обкромсать Россию, что уже невозможно, но и о том, чтобы превратить ее в пыль. Национально-территориальное обособление по субэтническому принципу (а именно об этом говорят уменьшители) — это чудовищная провокация. Потому что это означает, что стравливаются уже даже не русский этнос с другими этносами, слагающими систему, а субэтносы.

Вы понимаете, что это — на убой? Все, к кому я обращаюсь, должны знать, что для того, чтобы превратиться из зайчиков в ежиков, нужно еще и шевелить мозгами, нужно понимать, что именно происходит, что именно предлагают.

Так как с пониманием-то? Кто-нибудь считает, что можно отделить Северный Кавказ, как железно утверждает Белковский? Из раза в раз он кричит о том, что только это нужно сделать. А все остальное останется? Что, по Волге не полыхнет соответствующий пожар? Что, через этот шлюз, каковым всегда являлся Кавказ, не вывалится сюда все большое исламистское море? Что, этому не помогут дальше развиться? Мы ведь это уже проходили: уже делали уступки в Хасавюрте и после этого столкнулись с соответствующими набегами и с соответствующей идеей отделения всего Северного Кавказа. А дальше уже в Астрахани и других местах поджидали необходимые подрывные силы, чтобы распространить этот пожар на Волгу. И все.

Мы в одном шаге от этого. Уже спецмероприятия конкретные, которые я описывал, проводятся, уже упаковываются в одну когорту одни разрушители, а в другую — другие. А мы среди этого всего будем смотреть на происходящее и поглаживать всех по головке, никого не обижать, со всеми общаться максимально деликатно? А зачем нам эта деликатность? Для того чтобы «ням-ням» элегантно зарезали?

Мы обращаемся к людям, говорим: «Откройте глаза. Ну, посмотрите, что происходит. Есть очень мощная тенденция, укорененная в неблагополучии нынешней ситуации, вот в этом самом регрессе, в бандитизации, во многом другом. Есть очень мощная тенденция на отделение Северного Кавказа. Но это суицидальная тенденция, которую одни оседлывают, потому что им хочется оседлать модные, так сказать, перспективные тенденции, энергии этой хочется мутной, чтобы куда-нибудь она их приволокла. А другие это делают сознательно, холодно, с тем чтобы окончательно добить страну. И уже не скрывают это, говорят обо всем открыто, потому что всех считают «ням-ням».

В первый момент, когда люди хотя бы откроют глаза… «На непроглядный ужас жизни открой скорей, открой глаза…» В первый момент, когда глаза откроют по-настоящему, начнется выход из состояния «ням-ням». Как только начнется этот выход, «ненямнямное» начнет объединяться и притягивать к себе все больше другого, того, что еще из «ням-ням» не вышло (в ком человеческое содержание тоже сохранилось, ибо сохранилось оно в каждом). Чем больше при этом так называемый маленький человек ощутит себя творцом истории и поймет, что это тяжкий труд — ее творить, что это требует выхода из «ням-ням», но что это возможно, тем больше народ реально начнет подниматься на борьбу за свою страну.

Когда он по-настоящему поднимется на эту борьбу? Поднимется он, только выйдя из этого «нямнямного» состояния, а этот выход надо начинать каждому с себя. Считаешь ты, что уже вышел, уже встал на путь борьбы, уже реально решил, что вот она, развилка, и по этой развилке ты пойдешь трудным путем, путем бесконечных жертв, путем бесконечных, невероятных трудовых усилий.

Да, мы создали театр тогда, когда его нельзя было создать в Москве, и мы превратили его в профессиональный тогда, когда это было практически невозможно. Но на это были положены жизни людей, невероятные трудовые усилия, люди отказывались, совершая эти усилия, от всего того, что сулит им молодая жизнь. Они ради этой радости, этого счастья отказывались от удовольствий.

Вот только тогда, когда этот поворот происходит, произойдет следующий шаг.

Только тогда, когда в душе будет восстановлена любовь к тому, что у тебя хотят отнять (а это требует погружения в свою историю, в смысл, в смысл своей исторической судьбы), — произойдет еще один шаг, потому что ты окажешься тогда над бездной утраты, но ты будешь в этот момент вооружен любовью. И тогда начнется твоя трансформация. Только тогда, когда ты встанешь на путь конкретного дела, начнешь объединяться с другими, когда ты поверишь в то, что ты это дело сможешь довести до конца, ты окончательно превратишься из «ням-ням» во что-то другое, из зайчика в ежика.

Это возможно, это часто происходит. Это технология. Позиция филина отвратительна. Вопрос не в том, чтобы сказать всем: «Надо сделать вот это», но не сказать, как. Вопрос в том, чтобы обсуждать это «как» до деталей, понимать, что это «как» и есть ответ. И что это ответ на страшные вызовы.

Вообразите себе, что мы как общество, как народ не даем ответ на вызов, связанный с Будановым и всем, что за этим последовало. Вы подумайте, как разгорится пламя и во что превратится ситуация. А ведь этих вызовов будет очень много. Все уже подготовлено.

Все уже подготовлено.

Подготовлены и официальные беспомощности, и антиофициальные двусмысленности. И задача сейчас состоит не в том, чтобы чему-то противопоставить анти-. Этого только и ждут. Есть глобализм и антиглобализм. Антиглобализм для глобалистов очень желанен, потому что, практически, это игра в две руки. Эти антиглобалисты своими экстазами только подчеркивают безальтернативность глобализма.

А есть альтерглобализм. Мы не зря все время говорим обо всем альтернативном, вплоть до альтернативного государства. Есть альтерглобализм, и его-то боятся больше всего. Сейчас боятся не анти-«Селигера», а альтернативного «Селигера». Альтернатива не есть анти-. Альтернатива гораздо сильнее и гораздо глубже.

Мне ничего не стоило объединяться с либероидами в конце 80-х годов в проклятиях Коммунистической партии и идти от триумфа к триумфу, превращаясь в очередного пожинающего плоды олигарха. Но я с отвращением это все отверг, потому что я понимал, что это и есть испытание. Что достаточно принять этот искус, и ты будешь еще одной разновидностью этого самого «ням-ням» — жирной, самодовольной, тупой, купающейся в удовольствиях, пустой. А по ночам тоскующей по поводу того, что были ведь другие возможности, что ведь жизнь-то одна, а счастье-то упущено и разменено на эти вонючие удовольствия…

Отказ от подобных соблазнов — это и есть тот тест, который стоит сейчас перед так называемыми националистами. Это очень разные люди, многим из которых мы с радостью протягиваем руки. А по отношению ко многим из которых, коль скоро речь идет о защите целостности страны, мы снимаем даже самые глубокие противоречия.

Но есть вирусы, и что именно эти вирусы делают, понятно. И как они устроены, понятно. И какова их история, понятно. И это было всегда. Поймите! Ознакомьтесь внимательно не с вонючей конспирологией, а с историей! И вы это увидите. Вы увидите, как тюрок поднимали против Османской империи. Как именно вставала против нее Анатолия. Как тюркский фактор использовали для разрушения империи наряду с арабским или сирийским. Вы увидите, как одновременно с польскими мятежами или мятежами на Кавказе пытались что-то сгоношить в России. Как поднимали тост «за нашу и вашу свободу». Вы увидите, как сеялись противоречия между ханьцами и маньчжурами в Китае. Вы увидите, что происходило в Австро-Венгерской империи.

И вы увидите, что происходило в СССР, когда ведь соблазнили народ-держатель на то, чтобы сказать: «А не выйти ли РСФСР из состава СССР?». Это сказал Валентин Распутин и подхватили многие другие. Они даже сейчас по этому поводу не сокрушаются, а любуются своим тогдашним поведением, называя себя при этом националистами. 26,5 миллионов русских не досчитались! Породили этот самый демографический «русский крест», когда за счет слишком ранних смертей и обрушения рождаемости народ сократился чуть ли не на 15%. Вот это все сделали, науку свою разрушили, культуру разрушили и радуются, гордятся. Ведь это тоже есть. Это же не мы выдумываем. Оно же налицо.

Но это не конец. Если мы допустим еще один виток того же самого, если еще раз вирус окажется в ядре, то мы потеряем даже то прискорбное, тягостное, неправильное существование, в котором сейчас находимся. И никто это существование не восхваляет.

В том, что страна распадается, виновата власть. Власть, которая не смогла переломить регресс. Власть, которая купается в гедонизме в тот момент, когда требуется аскетизм и решимость действительно выводить страну из чудовищного состояния. Власть, которая не видит ни внутренних, ни внешних угроз. Она виновата в том, что возникли эти тенденции.

И что? Мы еще больше будем усугублять тенденции или преодолевать их? Мы подумаем над тем, что происходит с нами и с другими народами, как эти народы ввергают в катастрофу за счет примерно одной и той же технологии, и постараемся катастрофу преодолеть? Или мы будем плыть в потоке событий, двигаясь в сторону этой катастрофы? Конечно, так удобнее, проще. Но ведь это стыдно, это отвратительно! И это абсолютно пагубно.

Мы постоянно в этом цикле передач будем обсуждать вызовы, осмысливать эти вызовы. И обсуждать ответы. Потому что мы убеждены, что с помощью тех или иных конкретных шагов, которые мы намерены делать и уже делаем, надо выводить общество из состояния «ням-ням». Те, кто из него вышел, должны объединяться и выводить других. Это нужно делать шаг за шагом. Это самая тяжелая и самая нужная политическая работа.

В романе Сенкевича «Потоп» описана ситуация, когда весь польский народ впал вот в это состояние «ням-ням» и шведы делали с ним, что хотели. И вдруг однажды прозвучал колокол в Ченстохове. Ясногорский монастырь в Ченстохове стал сопротивляться. И к Ченстохове начали подтягиваться поляки, скидывая с себя этот морок «ням-ням». Одни, другие, третьи. Возникло огромное народное движение, которое ту ситуацию переломило.

Так вот, грядет час нашего колокола. И мы должны этот час всячески приближать.

Выпуск № 23. 5 июля 2011 года.

У великого немецкого драматурга XX века Бертольда Брехта есть такая пьеса «Кавказский меловой круг». В ней в современном стиле изложена древняя китайская легенда. Суть легенды в том, что есть ребенок. Есть женщина, ставшая ему матерью, которая его воспитала и ужасно любит — Груше Вахнадзе, если мне не изменяет память (все происходит в каком-то грузинском селе). И есть княгиня, которая когда-то этого ребенка кинула, а теперь хочет завладеть ребенком и кричит, что она его подлинная мать.

Короче, есть мать — женщина, которая действительно любит ребенка и готова ради него на все, которая этого ребенка воспитала, вырастила, вынянчила. И есть некая псевдомать, которая появляется вдруг на сцене и требует, чтобы ребенка отдали, что она в своем праве. А судья должен вынести решение, какая же из этих двух матерей настоящая.

Этот судья, не желая копаться в казуистике и понимая, что в ней-то он как раз истину скорее погубит, чем найдет, предлагает простое физическое действие, в чем-то сходное с божьим судом. Он приказывает начертить мелом круг на земле (пьеса называется «Кавказский меловой круг») и поставить в центр круга ребенка. И говорит женщинам: «Возьмите ребенка за руки, одна за левую, другая за правую. У настоящей матери хватит сил перетащить его к себе».

Мамаши берут ребенка за руки. Но эта Груше Вахнадзе отпускает руку и отдает ребенка ненавистной ей псевдоматери. Она говорит: «Я его вскормила! Что же, мне его разорвать, что ли? Не могу!» И тогда судья при полном негодовании победительницы отдает проигравшей Груше Вахнадзе ребенка: «Итак, суд установил, кто настоящая мать. Бери ребенка и уходи с ним».

В чем смысл этой притчи по отношению к нашей актуальной политике, к тому, в чем мы все живем, что разлито в нашем воздухе, что с каждым днем все более и более ощущаемо всеми рецепторами, как аналитическими, так и иными? В том, что любая борьба имеет смысл до тех пор, пока страна не будет разорвана на части. Потому что если она еще раз будет разорвана на части или даже от нее будет оторван кусок, то любая борьба бессмысленна: это борьба, у которой нет предмета. Бороться можно за то, куда пойдет страна, как изменить ситуацию в стране. Но если страны нет, то нет предмета, не за что бороться.

Поэтому все, что делается, делается с оглядкой на угрозы, как внешние, в череде которых явно прослеживаются те, что связаны с посягательством на нашу территориальную целостность, так и внутренние. Потому что очень часто силы, которые эту целостность хотят нарушить, либо находятся под внешним патронажем, но выдают себя за вполне автономные, либо действительно являются автономными, но, прошу прощения, дурными — это же по-разному бывает.

Итак, с одной стороны, мы понимаем, что действительность чудовищна, что процессы носят деградационный характер, что мы каждый день, каждый час ощущаем, как действительность еще, еще и еще проседает. Мы наблюдаем отвратительные, ничем не объяснимые действия: приватизация огромного количества предприятий… ну, зачем даже перечислять все, что происходит сейчас в сфере образования, обороны и так далее. Все это несовместимо с жизнью страны. Мы это все наблюдаем.

С другой стороны, мы в каком-то смысле должны защищать некие рамочные условия. И в этом — трагическая антиномия нашей политики, как сказал бы Кант. А наши философы так называемого Серебряного века говорили, что Россия разрываема такими антиномиями, как никакая другая страна в мире. Однако надо сознавать, что противоречие — это некий двигатель. И, быть может, где-то внутри этого чудовищного, неразрешимого противоречия, которое наполняет нашу политическую жизнь, и есть механизм, который позволяет куда-то двигаться.

Можно задуматься о том, а зачем длить состояние страны, которая фактически разлагается, которая приобретает все более и более монструозный характер? Почему это надо длить, в чем такое удовольствие, если эта страна становится гробницей для населения, концлагерем и так далее?

Ответ такой: может быть, какая-то женщина наделена всеми самыми гнусными свойствами, она больна, она разлагается, но она беременна. И главная задача заключается в том, чтобы она родила ребенка. Если она сейчас, в этом своем отвратительном и ужасном качестве, погибнет, то ребенка не будет. А вот если она родит его, то, наверно, потом она погибнет, но родится этот самый ребенок. И дитя может быть совсем не ужасно, а великолепно. В этом суть истории.

Великая роженица — это и есть символ исторического процесса как такового. Вся наша надежда — на историю, как всегда. Как всегда в истории России… Что-то доходит до маразма. Но внутри этого маразма уже зреет что-то совсем другое. И это «что-то совсем другое» рождается раньше, чем маразм добивает все до конца. Или в момент, когда маразм добил все до конца. Но тем не менее вырывается наружу в жизнеспособном виде, и наша история движется куда-то дальше… Поэтому, может быть, в этом символе есть преодоление антиномии… С одной стороны, все так мерзко, а с другой стороны, это надо не просто длить или наблюдать за тем, как оно длится, это иногда надо и защищать.

Мысли эти в очередной раз посетили меня в тот момент, когда я наблюдал, как американцы готовят против нас новые репрессивные законы, связанные с тем, что они будут определять, кто у нас тут коррупционер, кто тут нехороший человек, как его им надо наказать[16] …А с другой стороны, как наши пытаются защититься от этого какими-то своими регулятивными мерами, какими-то своими законами, согласно которым мы будем наказывать американцев и всех прочих, так что им неповадно будет лезть в наши дела.[17].

Я знаю, что есть люди, которые скажут: «Да и пусть американцы накажут эту вороватую сволочь! Пусть ее накажет кто угодно! Нам неважно, кто. Американцы — значит, американцы». Но, во-первых, американцы всегда исповедовали известный принцип: «Сукин сын, но наш сукин сын». Наказывать они будут не тех, кто больше воровал или кто является большей сволочью. Наказывать они будут совершенно по другому принципу — тех, кто им оказывает сопротивление. А поскольку их окончательная задача сейчас, безусловно, состоит в том, чтобы страну разрушить, то этот закон для них есть средство разрушения страны. Только это и ничто другое.

Если американцам будет надо, то в разряд «ужасных коррупционеров» попадут вполне приличные люди. И, наоборот, если им будет надо, то самые омерзительные воры окажутся «проводниками демократических идей», свобод и чего угодно еще, как уже оказались ими «Аль-Каида» в Ливии или «Братья-мусульмане» в Египте. А ведь еще не вечер… Мулла Омар тоже скоро станет светочем свободы…

Поэтому никаких иллюзий здесь питать не надо. И, конечно, отвечать американцам надо, потому что аппетит приходит во время еды: сегодня будет один закон против элиты, завтра будет какой-нибудь еще закон, который коснется более широкого круга людей. А в сумме все это, конечно, есть способ побудить нашу элиту к окончательному предательству.

А окончательное предательство в условиях слабости всех остальных политических сил будет необратимо.

Поэтому какая-то борьба на этом фронте необходима. Пусть лучше наши элитарии огрызнутся (хотя бы когда это их заденет), чем они согнутся и выполнят приказы американцев. Потому что приказы американцев будут состоять не в том, чтобы они, как плохие мальчики, ушли и оставили страну хорошим мальчикам. А просто надо, чтобы страны не было.

Почему американцам на данном этапе это так надо? На моей памяти, в 1991 году (я знаю, что говорю, клянусь) американцы страшно боялись распада России вслед за Советским Союзом. Большинство боялось… Скажем так: Бжезинский и Чейни не боялись, а Эрмарт, Райс, Бейкер, Мроз и многие другие лица, которых я хорошо помню по тогдашней политической жизни, боялись. Бейкер больше всех, видимо. И он ездил по союзным республикам, прежде всего на Украину, с выражением лица, знакомым мне по выражению лиц секретарей ЦК. То есть с таким испуганным недоумением. И говорил разным лидерам, прежде всего Кравчуку: «Леня, Леня, отдай ракеты русским, иначе ты мне не друг!» И Леня отдавал ракеты. Ситуация была такая, потому что американцы не хотели, чтобы возникло несколько крупных стран с ядерным оружием. Но одновременно они не хотели, чтобы Россию «случайно хапнул» Китай, которого они боялись уже тогда. Хотя тогда, в сущности, бояться было, казалось бы, и нечего.

Прошли годы. И я просто вижу, что американцы сейчас работают на развал России. Конечно, можно принять классическую патриотическую логику и сказать: «Они всегда работают на зло. И тогда работали на зло, и сейчас работают на зло. Поэтому они и хотят распада. И тогда хотели». Но это не вполне так. Произошло что-то новое. И, в общем-то, понятно, что.

Американцы не считают нашу страну жизнеспособной. Они понимают, что все катится вниз. По чуть более пологой кривой, но вниз. И они понимают, что именно пологость этой кривой, постепенность, гладкость этого процесса угасания дают китайцам фору. Дают Китаю возможность медленно, но верно перехватить власть в Евразии, продвинуть свои позиции, особенно в Сибири и на Дальнем Востоке, и после этого стать фактически непобедимым, никоим образом не устраняемым со сцены игроком, способным взять главный мировой приз XXI века и рвущимся к тому, чтобы этот приз взять.

Американцы страшно боятся этого и считают, что если «гладкий» процесс просто оборвать, привести в обвальное состояние, то, может быть, это даст им некоторые возможности что-то тут хапнуть раньше, чем это сделают китайцы. Мне кажется, что такая модель, с практической точки зрения, наиболее правдоподобна.

В любом случае, если наша элита огрызнется — как с геополитической точки зрения, так и с персональной (когда ей говорят: «А вот мы тебя к нам, за границу, не пустим…», она начинает огрызаться: «Ах ты, козел! Кого ты не пустишь? Ты с кем дело имеешь? С великой державой…»), — то это лучше, чем если она пригнется. Поэтому как бы несовершенны ни были законы, касающиеся того, что если наших каких-нибудь граждан (читай — VIP-персон или супер-VIP) вдруг сделают «неприкасаемыми», то мы в ответ такое сотворим на законном уровне, что мало не покажется, — их надо поддерживать, и это действительно так. С одной оговоркой, очень существенной: это как мертвому припарка.

Возможно, часть нашей элиты понимает, что американцы натурально хотят отправить их в кутузку и ограбить по списку, который сейчас заменит поправку Джексона — Веника, — списку «плохих мальчиков», в который будут вносить всех, кто не откупился или кто не работает на развал России. Что, если это так (а это так), надо учитывать очень многие процессы, очень многие мелкие и, возможно, не заслуживающие здесь обсуждения симптомы… Вот, например, если новым послом США в России станет Майкл Макфол, то либеральная эскалация усилится: силы подсоберутся, обретут второе дыхание и начнут работать на развал еще серьезнее. Тем более, что тема Макфола и есть организация подобного рода революций… Если Макфол будет сюда десантирован, да список «плохих мальчиков» заработает, да элита не огрызнется — тогда просто быстрее все рухнет. Не успеют собраться никакие здоровые силы, не успеет, так сказать, больная мать родить здоровое дитя. А обрушение может похоронить под своими обломками все. В том числе и все то, что мы делаем.

Но если американцы хотят сделать этот список, то вопрос не в том, какие ответные меры против них предпримет российская власть. Вопрос не в том, как именно эта власть кого-то вышлет из России или на чьи-нибудь состояния покусится. Если американцы это увидят — они еще больше закусят губу, а потом еще больше.

И поэтому выводы таковы.

Первый. Ребята, которые меня слышат и которые понимают, что американцы натурально посадят и ограбят… Ребята, деньги — в страну — быстро, любыми способами! Сюда, в Россию. Не в том дело, как именно вы прижмете американские деньги в России. А в том дело, чтобы вас не за что было прихватить там, чтобы деньги или, как вы любите говорить, «бабки» пришли сюда в количестве не менее четверти триллиона долларов. И быстро.

Дальше надо разбираться, что с ними делать. Но сначала их — сюда, а американские, если надо, — отсюда. И это будет первая фаза.

Далее, поскольку это только разбудит агрессию (а под деньгами я, разумеется, имею в виду и стабфонд, и частные капиталы), надо быть готовым к тому, чтобы спокойно и не доводя дело до крайностей, произвести ряд других шагов. Не в Сбербанке арестовывать чьи-то там вложения, которых почти нет, а выходить из ПРО, перегруппировывать войска, прекращать дурить с армией, восстанавливать то, что можно еще восстановить, и строить заново то, что было разрушено. Менять военную доктрину, менять политическую систему, прекращать воровство.

Государство, ребята, это штука довольно простая. Это как суп из топора. Знаете? Солдат обещал бабке сварить суп из топора, положил туда топор и сказал: «Теперь добавь немножко перловки, немножко мясца». И был хороший суп.

Государство — это то же самое. Сначала возвращаются «бабки», и их нужно спрятать здесь. Потом оказывается, что тогда здесь надо построить государство. А государству, как минимум, нужна сильная армия. А сильная армия — здоровый солдат. Это не дистрофик, это парень, который и техникой может владеть как-то, и здоровье у него о-го-го. Значит, для этого уже надо много изменить: парень должен быть образован, то есть должны быть учителя, всем надо платить, техника нужна, военно-промышленный комплекс нужен и прочее. А дальше нужно все остальное. Нужно восстановить нормальную социальную логику жизни.

И вдруг получается, что так, понемножечку… Как говорила одна великая русская поэтесса: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»… Так вот, из этого сора привезенных сюда «бабок» может сварганиться какая-то очень несовершенная и, с моей точки зрения, ничего по-крупному не решающая, но все же реальность. Потому что то, что сейчас есть, это антиреальность, это маразм. А так, понемножку, какая-то реальность образуется.

Как только выяснится, что платить-то людям надо по-другому и надо менять уровни зарплат и социальных иерархий и приоритетов, окажется, что опыт-то у нас один — советский. И что его надо суметь правильным образом использовать. Для этого не надо восстанавливать все константы СССР эпохи 1933-го, 1935-го или 1948 года. Не в этом дело. Всегда есть специальности, по отношению к которым действует коммунистическая модель: врачи, учителя и кое-кто еще всегда живут при коммунизме. Вопрос в том, кому еще мы можем разрешить в нынешних условиях жить при коммунизме.

А кто-то обязательно должен… Если учитель или врач работает на рынок, то это уже не учитель и не врач, а что-то совсем другое. Да и с ученым, как вы понимаете, то же… Значит, должны сложиться национализированное ядро суперкрупной промышленности с достаточно жесткими методами управления и полным вытряхиванием коррупции (как именно, я здесь подробно описывать не буду, все примерно понимают, как это делается) и периферия. Рыночная периферия, которую надо освободить от налогов. В противном случае огромное количество обиженных и вкусивших нынешней сладкой жизни людей просто раздавят систему раньше, чем она сумеет мобилизоваться. Значит, их надо освободить от большей части налогов, переложив все налоговое бремя на ядро.

А если нужны какие-то крупные концессии, в том числе и ввезенным в страну деньгам, то милости просим: есть новое и неосвоенное, есть Восточная Сибирь, мало ли еще что. Вперед, с песней! Нужно дать гарантии, что все это будет защищено. Родится такая «китайская модель», а куда она разовьется — это вопрос другой. Я не могу сказать, что я об этой модели мечтаю. Я знаю, что это лучше, чем то, что есть сейчас. То, что есть сейчас, несовместимо с жизнью, а это как-то совместимо. Хотя это не ахти, не высший класс. Мечтать-то можно только о чем-то другом. А это приемлемая реальность. Мать продлит свое существование, и ее болезни удастся стабилизировать, а отчасти и излечить.

Возникнет вопрос, какая нужна идеология, но это все возникнет потом, когда у части правящего класса, которую забугорные друзья, натурально, хотят посадить за решетку и ограбить, а то и убить, родится здоровый инстинкт самосохранения. Это очень важно. В этом смысле могу сказать словами Пушкина: «Пора, мой друг, пора». Надо понять, что происходит, а не думать, что можно отделаться паллиативами.

Паллиативы лучше, чем ничего. Если не хватает духу на то, чтобы огрызнуться как-нибудь иначе, чем сказать: «В ответ на „черные списки“, которые будут делать американцы, мы свой список составим», — то это, конечно, уже что-то… Но если при этом деньги-то свои не вывезти назад, на родину, то что кулаком-то стучать?

Разве я не прав? Я же по-дружески говорю, с позиций добра и желания, чтобы страна сохранилась, желания продлить срок всех нынешних паллиативов с тем, чтобы что-то новое успело сформироваться. Подстегивание катастрофы отвратительно всегда, а в нашей ситуации — в особенности. Надо сделать все, чтобы ее преодолеть. Но ничего другого сделать нельзя.

Это к вопросу об омерзительных действиях американцев по составлению тут у нас «черных списков» на манер Мубарака, Каддафи и прочих. А они к этим действиям приступили и, поверьте мне, не отвернут, будут продолжать их дальше.

Теперь буквально несколько слов о других вызовах. Я имею в виду дело Буданова, которое я начал обсуждать в прошлой передаче и которое в дальнейшем предлагаю обсуждать очень осторожно. В таких вопросах только осторожность, тактичность, спокойствие являются правильным способом даже обсуждения наличествующего. Тем более исправления наличествующего. Вопрос заключается не в том, чтобы вещать по этому поводу. Вопрос в том, чтобы думать вместе с другими и предлагать другим для осмысления некий фактор.

Я заранее исхожу из императива позитивности. Я хочу верить (и даже не так, как Лермонтов, который писал: «Я верю, обещаю верить, хоть сам того не испытал», а действительно хочу верить), что люди, которые стали беспокоиться по поводу возможных «зачисток» военных чеченцами — сначала чеченскими следователями, а потом чеченскими военизированными отрядами, напоминающими «эскадроны смерти», — действительно беспокоятся о военных.

Я знаю, что Евгений Кириченко, начавший эту кампанию — очень авторитетный в НТВ Гусинского журналист, — тем не менее в какой-то момент отказался поносить русские войска с той оголтелостью, которая была свойственна другим журналистам НТВ, и встал на их защиту. В том числе на защиту Буданова. Я все это знаю. И я призываю всех быть очень осторожными в оценках и всегда исходить из императива добра. Из того, что если журналист что-то пишет, то он хочет просто сказать правду о событиях. Что если кто-то бьет тревогу, так он бьет тревогу.

Давайте посмотрим на конкретный список изданий, которые вдруг встали на защиту Буданова и русских военных, воевавших в Чечне. Посмотрим спокойно, открытыми глазами на этот список изданий…

«Свободная пресса» — вполне либеральное издание — сделала это два раза как основной вброс. Это перехватила «Газета». Затем «Эхо Москвы». Дальше — Newsru.com. Читаю о сайте Newsru.com: «На сегодняшний день сайт Newsru.com и его сателлиты остаются частью медиацентра Владимира Гусинского, которые также включают международную телевещательную компанию RTVi»… Я даже не хочу сказать, что господин Кириченко когда-то был в империи Гусинского, а Newsru.com — это часть империи Гусинского. Мало ли кто когда был в чьих империях. Не в этом вопрос. Я просто перечисляю: дважды «Свободная пресса», «Газета», «Эхо Москвы» и Newsru. com… «Московский комсомолец», снова «Свободная пресса», которая задает уже новые обертона всему происходящему (это такой запускающий генератор)… Дальше «Комсомольская правда» и «Красная звезда» пытаются отбиться, вяло или нет… Дальше снова Newsru.com переходит в наступление… Дальше огрызается «Грозненский рабочий»… Дальше снова Newsru.com. И «Рен ТВ».

Когда я говорю, что хочу исходить из императива позитивных намерений тех, кто это делает, то я не издеваюсь. Это не фигура речи. Я действительно из этого хочу исходить. Я только хочу подчеркнуть, что героизацией Буданова и защитой русских военных, проводивших контртеррористическую операцию в Чечне, занимаются в точности те издания и силы, которые ранее называли Буданова «упырем», «убийцей», «негодяем», «мерзавцем» и требовали его распять, четвертовать (говорю, конечно, фигурально), требовали для него высшей возможной меры наказания. Я не прав? Не этого требовали наши либералы по отношению к Буданову? Я заблуждаюсь? Это не истина, очевидная каждому? Это первое.

И второе. Это те силы, для которых русские войска, проводившие контртеррористическую операцию в Чечне, были карателями, злодеями, мерзавцами, упырями. Может быть, я чуть-чуть сгущаю краски по необходимости (я не могу описывать все это в деталях и рассматривать все нюансы). Но в целом (in general, как говорят наши друзья-англичане) это именно так. Это факт. Вот у меня дайджест — я не поленился, взял и подряд все это расписал: кто, за кем, когда, что говорил. И после этого я вам говорю: «Это вот такой список. Вместе с пикантной подробностью, что, как только это начинает делать „Свободная пресса“, это сразу перекидывается в ДПНИ». Вот так силы перебрасывают мяч между собой.

Это мое замечание. Я не собираюсь подменять в этом вопросе гражданское общество. Я просто хочу думать вместе с другими. И надеюсь, что другие помогут мне думать — информацией и много еще чем, потому что проблема-то действительно сложная. Она очень сложная, понимаете? Это факт.

Далее — следующий факт. «Свободная пресса» сообщает, что полковник Буданов после досрочного освобождения из заключения тщательно скрывал, где он живет. Однако киллер сумел его вычислить[18].

Опять же хочу оставаться при факте. Никаких окончательных выводов делать не хочу. Никаких окончательных картин рисовать не буду. Это эскизы, которые называются «точки безусловности». Это не я что-то выдумал. Это не я «шью кому-то дело». Я только перечисляю факты, которые каждый из вас может проверить. А факты — вещь упрямая. Перечислив эти факты и обозначив одну точку безусловности, я обозначаю следующую.

Итак, утверждается, что после досрочного освобождения из заключения Буданов тщательно скрывал, где живет. Как именно киллер его выследил? Значит, его сдали… И кто его сдал?

Я просто хотел узнать апропо, где же живет Буданов. Я сам захотел это узнать, я не сыщиков послал это выяснять. Я не побежал ни в какие органы для того, чтобы они мне дали совсекретную информацию… Я начал читать прессу. Я всегда считал, что базовые аналитические суждения можно сделать на основе открытой информации, если только сидеть над ней и голову ломать по-настоящему, без дураков, себя не жалея.

Так вот я вам читаю. Наверное, вам будет всем это интересно…

«Собеседник. ру» от 16 июня 2011 года[19]. Статья называется «За что Буданову дали квартиру?». Пишет ее Тыквин Захар. То, как пишет Тыквин Захар, пусть будет на совести у Захара, но мне кажется, что он не ошибается и что мы только должны проверять то, что он говорит. Потому что то, что он говорит, достаточно интересно. В любом случае, это говорит Тыквин Захар, а не Сергей Кургинян. Я читаю «Собеседник. ру». Я не выводы делаю, я из секретных источников ничего не выволакиваю, я только факты сообщаю людям, которые умеют и хотят думать. И я надеюсь, что таких людей большинство, потому что дело-то действительно серьезное.

Так вот что пишет Тыквин Захар:

«Собеседнику. ру удалось установить последнее место жительства убитого полковника. Оказалось, что сразу после освобождения (Понятно? Сразу после освобождения из тюрьмы, а не в последнюю неделю в виде конспиративной квартиры, то есть на все время жизни, когда Буданов вышел из тюрьмы. — С. К.) Буданову дали квартиру в элитном доме в Москве, где его соседями, помимо всех прочих, стали президент Медведев и руководитель МВД Рашид Нургалиев.

Адрес этого „непростого“ дома — Тихвинская улица № 4. Красивый красный кирпич, кондиционеры и спутниковые тарелки. Территория вокруг здания огорожена. У ворот — будка охраны — внутрь только „с ведома жильцов“.

Жильцы сплошь непростые. Квартира № 35 числится за Дмитрием Медведевым — президентом Российской Федерации. № 29 за министром внутренних дел РФ Рашидом Нурга лиевым. Еще в этом доме живут: бывший министр информационных технологий и связи Леонид Рейман, бывший заместитель главы президентской администрации Игорь Шабдурасулов и другие, не менее интересные личности, включая целую когорту судей Верховного и Конституционного судов РФ и штатного президентского психоаналитика Аллу Радченко.

Сразу возникают вопросы: за какие заслуги разжалованному военному, задушившему чеченскую девушку (оценки оставляю на совести Тыквина Захара. — С. К.), дали квартиру и кто за нее заплатил? Самая скромная жилплощадь в этом доме стоит около миллиона евро. Неужели он был единственным российским офицером, нуждающимся в собственной квартире?

Или, быть может, это была некая компенсация за неудобства, пережитые за время отсидки?

Так или иначе, днем 10 июня Юрия Буданова застрелили».

Дальше он описывает, где шло отпевание.

Что из этого следует? Что сообщение «Свободной прессы» не вполне точно, если Тыквин Захар прав. Потому что Буданов не менял конспиративные квартиры, скрываясь так, чтобы его надо было выслеживать. Буданов жил в VIP-доме, все жильцы которого, как минимум, знали, что он там живет. И все прекрасно понимают, что возможность поселиться в этом доме зависит не только от миллиона евро, по поводу которого так переживает Тыквин Захар и по поводу которого лично я никак не переживаю. (Мне неважно, откуда взялись деньги. Взялись? — Слава богу!) Обозначенная возможность зависит от того, что человеку дали возможность там жить. Он прошел все необходимые процедуры, интегрирующие его в данное жилищное VIP. И если человек хочет скрываться, то он не в этом VIP будет жить, а в какой-нибудь арендованной хатке на окраине. И менять он эти хатки будет соответствующим образом.

Значит, никто не скрывался. Подчеркиваю, никто не скрывался. Ничего из этого высасывать не собираюсь, хочу просто ознакомить вас с этим фактом и попросить — пусть каждый, кто хочет, прочитает «Собеседник. ру». Может, окажется, что все это обстоит не так. Но почему-то мне кажется, что изложено верно. И написано это было 16 июня.

Можно также подробно просмотреть, кто именно и в какой последовательности раскрутил информационную кампанию — возможно, с очень хорошими целями (в этом вопросе хочу быть крайне осторожен — так осторожен, как это можно).

Можно также поинтересоваться, что такое «Newsru.com» et cetera, почему «Эхо Москвы» так взволновалось Будановым. И почему вообще, говорю еще раз, все наши либералы, которым он был отвратителен, а русские военные были отвратительны еще больше, вдруг так обеспокоились их судьбой и ужасностью чеченцев. Парадоксально, правда?

Там, где парадоксы, там и начинается аналитика.

Теперь еще один факт. Я внимательно ознакомился с теми документами, которые были недавно обнародованы в СМИ, — документами, посылаемыми Следственным комитетом Российской Федерации, Главным Военным следственным управлением, Военно-следственным управлением по Южному военному округу и так далее в Архив Министерства обороны с тем, чтобы он выдал совсекретные данные[20].

Каким же образом данные документы стали достоянием гласности? В частности, сообщается, что в почтовый ящик жителя Подольска, проживающего по адресу: ул. Калинина, 74, неоднократно по ошибке попадали запросы, направляемые Следственным управлением СК по Чеченской Республике в Архив Министерства обороны, который расположен в Подольске по адресу: ул. Кирова, 74… В качестве доказательства приводятся отсканированные документы… На сайте интернет-издания «Свободная пресса» выложены документы, направленные как на ул. Калинина, так и на ул. Кирова… Я смотрю на них и вспоминаю, что вообще-то, по норме, все запросы, содержащие сведения, составляющие гостайну, пишутся на номерном бланке и имеют гриф. Здесь грифа нет. Возможно, современность так опрощена, что можно на бумаге, где нет грифа секретности, писать запрос о предоставлении секретных сведений. Я осторожен в суждениях и не хочу забегать вперед. Может быть, это и так. Но вопрос есть.

Так же, как есть вопрос о том, почему сведения, составляющие гостайну, должны передаваться по факсу. «Прошу вас направить факсимильной связью на телефоны»… И даются телефоны. Это тоже, знаете ли, упрощение такое, что дальше некуда. Я не кричу: «А, попались!» Я этот след, может быть, и неверно беру, но на всякий случай его все-таки отмечаю. Отмечаю, как и все остальное. И образуется некий пунктир, не правда ли?

Евгений Кириченко рассказывает некую историю о том, как договорился с только что вышедшим из тюрьмы Будановым о встрече 18 января 2009 года. Но Буданов на встречу не пришел, а 19 января был убит адвокат Маркелов, представлявший на процессе Буданова интересы семьи Эльзы Кунгаевой. Убийство произошло в двух шагах от места встречи, на которую Буданов не пришел. Значит, говорит Кириченко, его «кто-то предупредил»[21]. Моя бабушка в таких случаях говорила: «А нельзя ли дальше поподробнее?».

Что именно, утверждая это, говорит господин Кириченко? Я просто ставлю вопрос. Мне кажется, что в таких вопросах надо быть достаточно детальными…

Я лично, например, совершенно не понимаю, почему, в силу каких таких таинственных обстоятельств, если бы Буданов встретился с Кириченко, все было бы совсем по-другому? И не понимаю, почему, приди Буданов на эту встречу, ему было бы так плохо. Ну не понимаю, и все. Если Кириченко понимает, то пусть он объяснит. И заодно скажет, кто же предупредил Буданова. Не кто лично, а кто? Ведь он говорит достаточно страшную вещь: люди знали об убийстве Маркелова, предупредили Буданова, чтобы он не ходил на встречу, но не предотвратили убийство. Он это говорит. А что он имеет в виду?

Очень неприятная история. Но, помимо этого ее аналитического слоя, есть ведь еще и другой слой.

Антикавказские настроения растут в силу объективных причин, в том числе и связанных с поведением северокавказской элиты и общей ситуацией в стране. Антикавказские настроения растут. Кавказское противодействие этим настроениям тоже растет. Напряженность между этими двумя полюсами нарастает. Разрядится ли она сама… Подтолкнут ли ее к этому третьи силы… Не выдержат ли нервы у какой-то из сторон… Какая разница? Напряженность нарастает! Долбанет это через три месяца или через полгода? На фоне бездействия власти (а здесь я полностью согласен со всеми, кто говорит, что власть в этой ситуации преступно бездействует, она теряет инициативу) это обязательно долбанет, и нам всем мало не покажется! — опять к вопросу о ребенке, двух женщинах: подлинной матери и псевдоматери — и «Кавказском меловом круге». Между прочим, кавказском… В нашем случае — северокавказском…

Мало никому не покажется… Что же делать? Надо разряжать это напряжение. Его нельзя не разряжать.

Власть должна понимать следующее. Если она бездействует (а «Рен ТВ» и пр. говорят, что ее бездействие — это предательство русских военных), то власть (если кто читал книги господина Шарпа, руководителя Института Альберта Эйнштейна) теряет базу поддержки. А когда, как говорит Шарп, власть теряет часть базы поддержки, а потом другую часть базы поддержки, а потом третью, то сковырнуть ее становится легче.

Когда в конфликте (например, армяно-азербайджанском) и та, и другая сила обращались к Москве, а Москва бездействовала или действовала тупо, то рано или поздно эти силы начинали действовать помимо Москвы. И тогда ситуация становилась безысходной. Если бы события на Манежной обернулись ответом другой стороны (что, слава богу, удалось предотвратить) и в дело было бы пущено какое-нибудь оружие, то мы бы уже жили в ситуации полной потери стабильности. Той иллюзорной, декоративной стабильности, в которой мы живем. Значит, власть должна проявлять инициативу. Какую?

О чем речь идет, без всякой конспирологии? Речь идет о том, что в Чечне есть без вести пропавшие люди. И их семьи хотят знать, что случилось с людьми. Хотят их увидеть, если они живы, или хотя бы оплакать, если они где-то похоронены. И они обращаются к своей власти и к власти вообще с тем, чтобы им ответили на эти вопросы.

Для власти это крайне неудобные вопросы, потому что нужно ведь назвать тех, кто допустил эти исчезновения людей. Если таких запросов много, то не отвечать нельзя. Кроме того, нынешняя ситуация такова, что, если не будешь отвечать, все эти запросы пойдут в Европейский суд, в Страсбургский суд по правам человека. И там ими начнут заниматься. А власти это совсем не с руки.

Значит, Следственный комитет, в который обращаются граждане, начинает писать запросы. А что, надо сказать гражданам: «Заткнитесь!»? На каком основании?

Тут имеются предложенные основания. Ряд парламентариев говорит примерно следующее: если мы амнистировали чеченских боевиков, то почему мы не можем, не должны амнистировать участников контртеррористической операции? Сразу всех, разом, чтобы такой возможности как-то обратиться больше не было. И чтобы не началась эта вся заваруха с печальным концом[22]. В принципе, это разумно, с одной оговоркой: армия не может не наказывать своих насильников и мародеров. Иначе это уже не армия. Армия, которая полностью отказывается от подобных наказаний, перестает быть армией. Это касается любой войны. Это невозможно. И все военные это знают… Если только отпускаешь поводья полностью, то происходит чёрт-те что.

Да, прошло сколько-то лет. Да, ситуация совершенно особая. Но ведь эту ситуацию проходили многие страны мира. С Вьетнамом было нечто подобное. Правда, Вьетнам находился не вплотную к Соединенным Штатам и не был частью Америки, не был одним из ее штатов. С Алжиром сходные вещи случались, и тоже приходилось заниматься чем-то, выходящим за некие рамки. Ничем не заниматься нельзя. Поэтому взять и просто амнистировать всех подряд невозможно. И все понимают, что это невозможно.

Задача состоит не в том, чтобы амнистировать всех подряд. А в том, чтобы немедленно при высшей власти создать специальный орган, состоящий из людей, которые устроят и русскую, и чеченскую сторону, который будет безусловно авторитетен для русской армии. И одновременно безусловно авторитетен в Чечне, что крайне трудно, но, видимо, еще можно. Создать этот высший орган, а не какой-то там Следственный комитет. Да еще его местное отделение, которое хотя формально и находится под федеральной властью, но все понимают, что это в значительной степени формально.

Создать этот высший орган — Суд чести. И быстро, в короткие сроки амнистировать решающую часть людей, по которым идут запросы. А тех, кто действительно выходит за все рамки — мародеров и преступников, настоящих и стопроцентных, а не проблематичных, — тем не менее наказать. Не откладывая это в долгий ящик и закрыв дело окончательно. И подведя черту. Сказав, что «разбирать это все будем 3–4 месяца, и после этого дело будет закрыто — всё, забыли, никаких дел дальше не будет». И ответить каждому родственнику, каждой чеченской семье. Потому что это не Вьетнам, это часть нашего государства, хотя и проблематичная. И, с другой стороны, дать абсолютную, надежнейшую гарантию русским военным, героически воевавшим в Чечне. И прекратить эту панику — немедленно!

Задача состоит в том, чтобы этот орган создать. А не в том, чтобы бездействовать и смотреть, как против тебя играют все кому не лень. Но в том-то и беда, что процессы катятся в таком направлении, при котором это разумное очевидное действие, скорее всего, осуществлено не будет, хотя лично я сделаю все, чтобы помочь его осуществлению. Потому что ситуация чудовищная.

Если же это не будет сделано, то остается только одно: по-настоящему, не декларативно, не риторически воззвать к разуму и чувству обеих сторон, предъявить окончательные данные по этому сюжету, привлечь к нему такое внимание, после которого все следующие хулиганства (еще одного военного тяжело ранили[23], и это сразу начинают приплетать к делу, хотя понятно, что это к делу отношения, скорее всего, не имеет, — опять буду осторожен) окажутся невозможны.

Чтобы после этого и русское военное братство воевавших в Чечне, и чеченская сторона задумались над тем, кто и зачем играет в эту игру. Почему вдруг те, кто когда-то играл на чеченском поле с соответствующими пагубными результатами для чеченцев, теперь играют на русском поле, видимо, желая получить те же самые результаты?

Так вот, суть заключается, с моей точки зрения, в том, что либо все-таки удастся пробудить какие-то здоровые рефлексы у части правящего класса… И тогда можно будет разрешать как крупные ситуации, связанные с внешними вызовами, так и мелкие ситуации, связанные с эксцессами вроде вышеописанного. При том, что это мелочи из разряда тех, чеховских, «убивающих». Страна может погибнуть из-за этих мелочей.

Итак, либо надо пробудить какое-то чувство в части правящего класса, потому что другая часть безнадежна, а возможно, и злокозненна… Либо нужно рассчитывать действительно на гражданское общество. И, скорее всего, рассчитывать надо на него.

Тогда — комиссии по компромиссам. Тогда — прямой диалог сторон. Тогда — независимые гражданские расследования. Тогда — постоянная способность держать все это в поле общественного внимания (и именно общественного внимания) и гасить тупую истерику. Потому что за всеми этими арабесками маячит не «чеченский враг», а совсем другой. И гораздо более серьезный.

Так вот, теперь к вопросу об этом маячащем за спиной другом, его игре, общей ситуации. Потому что вызовы и ответы, которые я рассмотрел в этой части данного выпуска, конечно, меркнут перед общей проблематикой, требующей от нас еще более серьезных ответов. Как говорил когда-то, по-моему, Анри Барбюс, история сейчас выкликает каждого из нас по имени.

Так вот, каждого из нас она выкликает. До тех пор, пока будут продолжаться все те тенденции, которые продолжаются, мы не удержим Кавказ. Тенденции надо менять. Терпеть, не дать всему этому разорваться до конца, не дать погибнуть матери, не дать разорвать на части ребенка и одновременно понимать, что эти тенденции с жизнью несовместимы.

Кавказ и Россия, а точнее Кавказ и Москва, на долгое время никакого позитивного консенсуса не сохранят. Ибо Москва идет в одну сторону, и достаточно чудовищно, а Кавказ в другую, причем не менее чудовищно. Значит, вопрос о том, чтобы они шли на сближение, а не на расхождение, — это вопрос полного изменения движения страны.

И опять-таки это либо дело части правящего класса, если он образумится, либо дело гражданского общества. Того самого катакомбного общества, которое сможет как бы отстраниться от этой скверны. Но для того чтобы гражданское общество и сформировалось, и мобилизовалось… Точнее, наверное, надо было бы назвать это общество «катакомбным», потому что «гражданское» в строгом смысле слова замещено у нас криминалитетом, и это можно доказать… Так вот, для того чтобы это вот катакомбное общество, этот контррегрессивный субъект, как мы говорим, сформировался и отмобилизовался, нужно, чтобы человек увидел ситуацию.

Если бы сегодня все люди поняли, что они находятся на войне, всё сформировалось бы очень быстро. Как это всегда очень быстро формируется в русском обществе, если речь идет действительно о войне. Все быстро стряхивают с себя эту расслабуху и начинают воевать. Но в том-то и беда, что в 1941 году враг пришел зримо и потом очень явными и грубыми способами стал доказывать, что он враг абсолютный, несовместимый с жизнью. И тогда русский воинский дух, советский воинский дух мобилизовались. Полностью. Не сразу. У нас не умеют мобилизовываться сразу. Но неплохо мобилизовались даже на начальном этапе, а потом мы мобилизовались так, что мама не горюй. И ситуация была разрешена. Страна была спасена, и мир тоже.

Сейчас никто не видит наступающего врага. Враг движется в тишине и под такими дымовыми завесами, что глаза его не различают. Говорят, что есть просто фронт, а есть невидимый фронт. Так вот это совсем невидимый фронт. Вся трудность нынешней ситуации заключается в том, что это совсем невидимый фронт. И для того чтобы этот фронт увидели, чтобы он стал видимым и чтобы врага увидели по-настоящему, нужна аналитическая, мировоззренческая оптика.

Нужно сформировать достаточно большое — я бы сказал, очень большое, колоссальное — число политически образованных, патриотичных людей. Так, чтобы это образование было достаточно когерентно. И это тоже задача гражданского общества (или катакомбного), никто не будет решать за нас эту задачу.

Мне это напоминает радиационное излучение. Стоит человек, у которого нет ни радиометра, ни чего-то другого. Ему говорят: «Ты же в смертельной опасности!» Он отвечает: «В какой опасности? Солнце светит, взрывов нет, деревья не ломаются. Какая опасность, в чем дело?» Через какое-то время человек заболевает и умирает. И если врачи ему не расскажут, что с ним происходит, он так и не поймет.

Сейчас происходит что-то в этом же духе. Очень трудно мобилизовать людей на противодействие тому, чего они действительно не могут понять, потому что этого не видят. Наше общество колеблется между паникой и героизмом. Вообще, в критических ситуациях очень легко шарахнуться из одного в другое. Я видел бывших спецназовцев, которые сначала кричали: «Это омерзительная страна, „Рашка“! Мы никому не нужны! Как мы здесь будем жить? Скорее! — куда-нибудь в Испанию, во Францию, в маленькие домики, Монтенегро, только бы отсюда, только бы не видеть этой пакости!» — и так далее.

Потом была передача по Ливии, я там что-то сказал про Каддафи и про то, что отсутствие его поддержки нашей страной есть грубая политическая ошибка. И те же спецназовцы уже на следующий день говорят: «Так! Значит, едем туда: бабки собираем, оружие транспортируем (не помню) через Тунис, начинаем хотя бы там воевать!».

Такое шараханье от паники к героизму — это, вообще, свойство неустойчивых систем. На самом деле, между паникой и героизмом один шаг. Паника очень легко превращается в героизм в случае, если люди вдруг видят врага и понимают, что задачи такие-то и такие-то. Страшно то, что непонятно.

«А я, — говорит герой в каком-то советском фильме, — вдруг потом подумал: немец, он же тоже и в школу ходил, и мамкину сиську сосал, значит, бить его можно. А раз можно, то и нужно…» То есть у него вдруг возникло ощущение, что с этим надо бороться, потому что с этим можно бороться, с этим понятно, как бороться, и это абсолютное зло. Если это состояние возникнет, тогда все проблемы будут решены. Но для того, чтобы оно возникло, никаких средств, кроме интеллектуальных, нет. Интеллектуальная эмоциональная оптика — вот что такое сейчас главное оружие борьбы.

В связи с этим совсем не лишне обсудить, что такое фашизм, с которым воевали, физическая война, которая была выиграна… А вот иная война — нет. Это очень серьезный вопрос.

Я с большим вниманием прочитал серию статей Игоря Шафаревича «Гадания о будущем», посвященные развитию. И я понял, что ситуация в невероятной степени усложняется следующим: все, что давало в теоретическом смысле марксистское знание, и все, что находилось рядом с марксизмом (а там рядом-то находилась большая часть философии XX века), — все это было отвергнуто с порога людьми, которые презирали Советский Союз и советское. Они справедливо презирали советско-коммунистическое начетничество (начетничество всегда отвратительно), банальщину и все прочее. А заодно они откинули все остальное. Остались некие либеральные возможности и — иные… Иные кажутся иногда безумно соблазнительными, но они, конечно, не панацея, мягко говоря.

«Существует несколько точек зрения на историю, — пишет Шафаревич. — Все они носят религиозно-мифологический характер. То есть не могут быть рационально аргументированы или проверены сопоставлением с какими-то историческими фактами».[24].

Но тогда чего они стоят?

Шафаревич: «Древнегреческий поэт Гесиод, живший в VII или VIII вв. до н. э., в произведении „Работы и дни“ излагает концепцию, которая доминировала практически всю античность».

Не всю. Я с глубочайшим уважением отношусь к тому, что наша естественнонаучная интеллигенция двинулась в гуманитарную область, но двигаться туда все-таки надо осторожно. Если бы эта концепция абсолютно доминировала, то не было бы античности как таковой.

«История, согласно его (Гесиода) точке зрения, является историей упадка человечества, друг друга сменяет Золотой век, Серебряный, Медный, Железный и т. д. Но по названиям их видно уже, что люди деградируют». А также, продолжает Шафаревич, Мирча Элиаде в книге «Миф о вечном возрождении» говорит о том, что вообще все деградирует. Об этом же говорит буддизм, джайнизм и пр.

То есть история, по Шафаревичу, это не прогресс, а регресс.

Что такое фашизм? Это не «зиг хайль», не лагеря смерти, не военно-агрессивная машина, это нечто другое.

Когда французская буржуазная революция состоялась и началась эпоха того, что Игорь Шафаревич сводит к прогрессу, к линейной теории прогресса (и что на самом деле является чем-то совсем другим, гораздо более сложным)… Так вот, когда этот исторический рывок состоялся, то разворачивающаяся буржуазная действительность сразу очень многих разочаровала. Она оказалась очень пошла, очень груба. Несмотря даже на то, что все очень быстро развивалось в смысле техническом. Сразу обнаружились ее колоссальные недостатки. И сразу возникло два типа критики этой действительности — у нас это все называлось «революционный романтизм» и «реакционный, консервативный романтизм».

Один из этих романтизмов сразу сказал: «Назад, в средневековье, насколько лучше было при феодализме! Мы хотим туда, назад!» Другой — из песни слов не выкинешь, марксистский — стал критиковать буржуазную действительность совершенно на других основаниях и взывать к новому историческому рывку.

Так вот, тот романтизм, который все время хотел вернуться назад, в «блаженное средневековье» (стоит почитать хоть романы Вальтера Скотта, а если уж «озерных» романтиков прочитать, то у них упоение этой стариной и всем прочим еще виднее), политически очень плотно сошелся с политическими движениями, желающими реставрировать монархию.

Никто не понимал, как феодализм можно реставрировать… Во-первых, потому что вернуть назад сословное общество уже невозможно. Народ будет сопротивляться, он вкусил это, он это не отдаст. Во-вторых, даже если вернешь, то затормозится развитие, и тогда тебя завоюет соседняя страна.

Поэтому, каким именно образом восстановить этот самый монархический феодализм, было непонятно. И потому все движения, направленные на монархическую реставрацию: реставрацию Бурбонов, а то и еще чего-нибудь поглубже — всегда были слабыми. И тем не менее они всегда были, потому что буржуазная действительность была отвратительно пошлой, так что этот взгляд назад был очень естественным, и огромные силы тянули назад.

Но эти силы не могли сформулировать свою политическую программу, потому что прямая программа реставрации монархии и феодализма была слишком грубой и малоосуществимой. И для того, чтобы возникла другая концепция, нужен был фашизм. Без фашизма ничего сделать было нельзя. Это не проблема еврейского вопроса, это не проблема ритуалов. Это проблема сути — как вернуть средневековье, изменив его настолько, чтобы оно заработало. Это и называлось не «реставрация», а «консервативная революция». И вот это-то и сработало по-настоящему. Но для этого пришлось делать очень глубокие преобразования: тут нельзя останавливаться на середине, тут надо доходить до конца. И дошли до конца: отбросив христианство, вернув язычество, вернув оккультизм, восславив все эти «примордиальные традиции» и объявив войну истории и развитию как категориям — войну абсолютную.

Вот тут-то и понадобились Гесиоды и все прочие. Гесиоды и пр. — это естественное явление своего времени, потому что никакой линейной теории прогресса вообще не существует как работающей парадигмы, описывающей действительность сколь-нибудь адекватно. Потому что все уже понимают (и это исторически доказуемо), что была, скажем, крито-минойская культура — цивилизация, которая потом рухнула; что были очень большие возвышения в древности, которые потом сменились дикостью; что существуют некие циклы; что человечество движется по принципу американских горок: вверх-вниз, вверх-вниз… Но оно же движется куда-то!

Хорошо, допустим, оно не движется.

А живое? Разве мир не двигался от одноклеточных к более сложным существам, потом к позвоночным, потом к разуму? Он не двигался? Этого не было? Надо отменить все это? И геологию тоже? И теорию Канта, касающуюся Солнечной системы и всего прочего, тоже надо отменить? И Большой взрыв надо отменить? И историчность вещества надо отменить? То, что атомы возникли не сразу, даже элементарные частицы возникли не сразу, — это все тоже надо отменить? Но это можно отменить, апеллируя к мифу. Отказавшись полностью от научного сознания. Не преобразуя науку в нечто новое, а просто ломая ее к чертям и ставя на ее место миф, который будет действовать по принципу «верую, ибо нелепо».

Но ведь нельзя сделать только это. Для того чтобы разорвать с развитием и назвать историю мерзостью, надо разорвать с христианством и со всеми мировыми религиями. Не зря же говорят о буддизме и джайнизме… Так мы переходим в буддизм, в джайнизм? Во что мы переходим? Нет христианства без стрелы времени…

Есть несколько впавших в странное состояние, так сказать, наших ученых, которые хотят так скрестить христианство с античностью, чтобы исчезла стрела времени. Это, знаете ли, очевидным образом попахивает Василидом, Валентином и кем-то еще. Так недалеко и до других вещей.

Значит, от христианства тоже тогда надо отказаться, и еще от очень, очень многого надо отказаться. Ради чего?

Ради того, чтобы окончательно победила модель, в которой развитие — это враг, абсолютный враг. И тогда…

Смотрите, как интересно все это происходит: с одной стороны — либералы, которые говорят, что Модерн тождествен развитию, а значит, да здравствует развитие, да здравствует Модерн! Но Модерн этот, как конь, лежит, откинув копыта, и никак не совместим с нашей традицией.

А с другой стороны — их кажущиеся оппоненты, которые тоже говорят, что развитие тождественно Модерну, а Модерн тождествен линейной теории прогресса. Но это же не так! Это не так даже просто на уровне Маркса, который говорил о какой-то спирали. Конечно же, формы движения гораздо более сложные, но это не значит, что движения нет. Что нет движения от клетки к разуму. Конечно, есть!

Есть великая тайна усложнения форм, тайна во многом иррациональная. Потому что даже на уровне классической физики не всегда можно объяснить, почему сколько-то протонов и нейтронов, собравшись вместе с каким-то количеством электронов, более экономичны, чем эти частицы в отдельности. А для многих более сложных форм можно, напротив, доказать, что это неэкономично.

Можно либо восславить развитие — либо проклясть его. Никакого третьего пути не существует.

И тогда развитие начинают приравнивать к Модерну, Модерн — к линейной теории прогресса, линейную теорию прогресса — к вырожденной модели, а вырожденную модель — к гедонистически потребительскому обществу, главная черта которого заключается в том, что оно не развивается. С помощью этих ложных приравниваний пытаются отменить развитие вообще. И… чем его заменить? Далее — что делать с мировыми религиями при отказе от идеи развития? Семи дней творенья — нет. Лестницы восхождения человека к Идеальному — нет. Седьмого неба (как неба, лежащего выше рая) — нет. Священного времени — нет.

Либо развитие есть то, чему мы поклоняемся, чем мы восторгаемся и к чему мы рвемся. Но только вся разница заключается в том, что русское развитие не есть Модерн, это именно альтернативное развитие (и к этому есть глубочайшие основания). И мы поклоняемся этому развитию и идем к нему, постигаем его тайну и движемся в эту сторону.

Либо надо проклясть развитие, приравнять его к Модерну, а потом отменить по причине русской непригодности к Модерну.

И тут получается, что в политической проекции все удивительно ясно, до обидного ясно. Против коммунизма и Советского Союза всегда воевали очень разные силы, как либеральные, так и консервативно белые. Эти силы всегда ненавидели друг друга — как по этническим, так и по другим основаниям, — но они всегда работали вместе. Это был антикоммунистический консенсус и построен он был так, начиная с эпохи белой гвардии и через все перипетии и действия Центрального разведуправления, — объединение разных групп антисоветчиков в единое целое. Они должны были соседствовать на радиостанциях, работать вместе, ненавидеть друг друга, но больше всего ненавидеть коммунизм и развитие. Они разрабатывали разные теории с тем, чтобы это уничтожить.

Что уничтожить? Альтернативную концепцию развития, историческую, явленную вплоть до настоящего времени, извините, пожалуйста, только в одном — в советском коммунизме и ни в чем больше. Кого это не устраивает, я не виноват. Явлено исторически — не в теоретических доктринах, а как исторический факт — это только в советском коммунизме.

В этой практике — невероятно ценный опыт. Она не потому только драгоценна для русской души, что, если ее нет, значит, русские были идиотами, когда все это делали. Но, если они были идиотами тогда, значит, они были идиотами и перед этим, когда создавали Империю. Потому что от Империи родилась эта практика. И если они были идиотами в Империи, то они были идиотами всегда. Надо проклясть судьбу и умереть.

Значит, этот опыт безумно ценен не только для России. Он и для мира существует как ценный.

Человек потерял деньги, хлопает по двум карманам, кричит: «Нету, нету!» Ему говорят: «В третьем посмотри!» А он: «Боюсь. А вдруг и там нет?».

Так сейчас все человечество боится притронуться к этому «советскому карману» и понять, что там-то, может быть, — единственный шанс на решение не решаемых никак иначе проблем XXI века, шанс на альтернативное развитие. И этот шанс, эту логику борьбы развития с неразвитием мы обязаны обсудить ничуть не менее детально, чем то, какие именно угрозы территориальной целостности и нашему государству вырастают у нас на глазах. Потому что если мы это все фундаментально упустим, то, может, мы конкретные локальные угрозы как-то и преодолеем, но страну мы все равно не спасем.

Выпуск № 24. 12 июля 2011 года.

Существуют крупные вызовы — жесткие, однозначные, очевидные, — по отношению к которым сознание мобилизуется быстро.

И существуют вызовы другого типа — рассеянные. Бывают такие болезни… например, рассеянный склероз. Это такие вызовы, при которых на некоторой доске расставлены точки: в одной клеточке — одна фигурка, в другой клеточке — другая.

И клеточки неоднозначные, и фигурки неоднозначные… и нужно просто, чтобы сложилась некая композиция. В тот момент, когда композиция складывается окончательно, наступает смерть. А до того как она сложится, ничего не наступает. В этом и заключается вся опасность.

Пока хотя бы в одной из всех этих клеточек не размещена должным образом фигурка (ее еще не поставили), организм ничего не ощущает. Он, может быть, чувствует некоторую усталость, какой-то неявный дискомфорт. Но это не то же самое, как если бы подошел к вам какой-нибудь громила и стукнул вас железной палкой по плечу. Если он не сломал вам при этом руку, то вы ему сразу же ответите кулаком в физиономию. Вам в этой ситуации все будет понятно. А если даже он руку сломал, вы постараетесь другой схватить какой-нибудь предмет и закатать ему в голову. Потому что вы понимаете, что он сейчас с вами тоже будет драться.

Это ситуации очевидные — ситуации жестких лобовых столкновений, классических, если можно так выразиться. К такой классической войне русское сознание прекрасно готово. Оно великолепно держит удар, оно просто терпит, оно при росте количества наносимых ударов не ломается, оно выдерживает болевой шок, оно каким-то образом способно защитить себя, оно копит энергию, скажем так, борьбы (или злобы — в данном случае слова не так важны). Наконец, оно переходит в контратаку и доделывает все до конца.

Мои друзья, занимающиеся историей войн, говорят, что немцы всегда что-то не доделывали до конца: останавливались где-нибудь в трех километрах от победной точки, иногда 200 метров не доползали, иногда не могли никак Волгу форсировать и так далее.

А русские доделывают все до конца. Они приходят в Берлин, ставят Красное знамя над Рейхстагом и вешают преступников, осуждая их на Нюрнбергском процессе. В этом случае все в порядке. И высшей классикой подобного типа поведения является Великая Отечественная война, она же Вторая мировая. При этом, если верить корреспонденту Te New York Times, русские должны быть лишены статуса (там это названо еще более отвратительно — «амплуа») жертвы-победителя в этой войне[25]. Но это отдельный вопрос.

Здесь я хотел бы разобрать другое — понятие классической войны. Это классика: вот он, враг; вот он, друг; вот он, фронт; вот они, страшные повреждения, которые враг тебе наносит; вот твое осознание того, что враг абсолютный; вот твоя консолидация с другими для борьбы с этим врагом («наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами»). Все. Это та идеальная война, к которой русские подготовлены столетиями, в которой они всегда показывали невероятно высокие качества, особенно когда были вдохновлены великой идеей.

Наступило время совершенно других войн — диффузных, рассеянных, в которых никогда не понятно, что значит та или иная фигурка (точка) в клеточке на доске, и почему ее туда поставили, и почему рядом с ней находится другая фигурка (в огороде бузина, в Киеве дядька), и какая связь между одним элементом этой композиции и другим (рис. 1).

Так вот, наступило время таких — композиционных, диффузных, интеллектуальных, изощренных — войн. Как мне лично кажется (я не готов отстаивать это утверждение и предлагаю рассмотреть его в качестве гипотезы), специально изобретенных во многом для того, чтобы победить именно русских. После того как во Второй мировой войне выяснилось, что в обычной классической войне их победить нельзя.

Фактически, это было учтено и сделано в ходе так называемой перестройки: к 1991 году Советский Союз распался — и ни один самолет не взлетел, ни один танк не двинулся, чтобы атаковать противника. Противник победил. Никсон называл это «победой без войны». Победа без войны — это победа в чем-то другом.

Что значит «без войны»? Если даже «холодной войны» нет, а есть что-то другое… Что же?

Это игра. Игра, когда фигуры расставляются по довольно сложной системе ячеек сложным образом. И когда они, в конечном итоге, будут расставлены так, что все фигурки окажутся на нужных местах, наступает смерть. А до этого ничего не наступает: нет противника — нет реакции. Как говорили мои друзья из спецназа: «Враг нас предал».

Мы сейчас имеем дело именно с этим видом почти нераспознаваемых интеллектуальных изощренных войн, к которым сознание народа не подготовлено. Могу сказать больше: сознание ни одного народа в мире не подготовлено к подобного рода войнам, но элита обычно ведет их (не зря такие термины, как «игра», очень тесно связаны с элитой — «большая игра», «великая игра», «великая шахматная доска» и т. д.) и защищает народ. В сущности, в этом — ее служение народу.

Наша элита в значительной степени или предала народ и играет на стороне противника, или капитулировала и не хочет играть вообще. Или — в той степени, в какой она есть, — это уже ультрапсевдоэлита (то есть сообщество вчерашних ларечников, воров, не способных ни к чему, кроме как воровать, и не имеющих в мозгу даже сотой доли извилин, необходимых для того, чтобы видеть «великую шахматную доску»), и такая псевдоэлита просто находится вне всего этого.

Соответственно, народу, его представителям — тем, кто в подобных супертрагических обстоятельствах называется контрэлитой, — придется участвовать в войнах, в которых народы еще никогда не участвовали. Потому что в данной ситуации альтернатива подобному участию — гибель.

Отсюда — колоссальная важность задачи политического образования. Отсюда такая же важность всего того, что мы называем сложностью. Это же не сложность ради сложности («Тебе как?» — «Чем сложнее, тем лучше!») — это вопрос о том, что именно так будут до определенного момента с нами воевать, добиваясь подавляющего позиционного преимущества в сложной игре. И после этого — «кладите вашего ферзя на бок». Как только ферзь будет положен на бок, начнутся процессы, по отношению к которым весь сегодняшний ужас меркнет.

Итак, надо играть, рассматривая одновременно малые и большие поля, большие и малые фигуры, полуанекдотические эпизоды и крупнейшие концептуальные коллизии — все это вместе именно потому, что так устроена та самая диффузная война, игра в многомерном пространстве с множеством недоопределенных переменных. То есть та специальная война, которая обрушилась на голову нашего народа и первый тур в которой, первую фазу в которой мы уже проиграли.

Надо отдавать себе отчет, что мы ее проиграли. Бессмысленно по этому поводу надувать щеки, надо просто делать из этого выводы. Тогда следом за проигрышем «под Нарвой» будет «Полтавская битва». «И за учителей своих/ Заздравный кубок подымает»… Тогда мы выиграем решающую схватку в этой войне и всю войну в целом. Потому что пока мы проиграли первую страшную схватку. И оказались страшно наказаны за этот проигрыш.

Дойти до Бискайского залива Советская армия могла ровно за то время, которое нужно было, чтобы танки могли доползти до этого места. Шутили по этому поводу, что если офицеры очень огорчатся от отсутствия нужного женского белья, то они могут съездить за ним в Париж, на прогулку. Все понимали, что западному миру противостоит колоссальная мощь. Почему эта мощь оказалась обесточена? Потому что игра велась по другим, очень сложным правилам, в которых все инструменты классической войны уже не означали ничего. Или, как говорят математики в таких случаях, они были необходимы, но недостаточны.

Если бы у нас сейчас не было ядерного оружия, то с нами бы никто и играть не стал. Нас бы просто долбанули ядерной дубиной по голове, и все бы кончилось. Но у нас есть ядерное оружие. И вести с нами классическую войну все еще представляется неэффективным. Вот поэтому и начинается другого типа война, и она идет полным ходом на всех полях, на всех клетках, на всех уровнях, в единстве большого и малого.

Сейчас я начну с некоторого фактически трогательного эпизода и от него перейду к серьезным вещам. Делая такое утверждение, я вовсе не говорю, что данный эпизод несерьезен. Он та микроскопическая клеточка, на которую тоже нужно правильно поставить фигуру.

Речь идет о конфликте сначала некоего персонажа Сергея Карнаухова с Алексеем Навальным, а потом о подключении к этому конфликту Марии Гайдар и других персонажей. Конфликт начался с интервью Карнаухова на сайте «Русский репортер», затем появились реакции на него. Затем отреагировала Мария Гайдар. И, наконец, с господином Карнауховым произошли неприятности.

Вся эта катавасия была бы совсем не важна, если бы не некое утверждение Марии Гайдар, которая опровергает высказывание Сергея Карнаухова в интервью «Русскому репортеру». В этом интервью Карнаухов утверждает, что «один из ближайших друзей Алексея» (Мария Гайдар подтвердила, что это она) сказал ему (Карнаухову): «Вы с кровавой гэбней сломаете зубы о Навального».[26].

Мария Гайдар пишет в «Живом журнале»: «Поскольку это моя цитата, то хочу сказать, что Сергей приводит ее неточно. А звучала она примерно (подчеркиваю, «примерно». — С.К.) таким образом: „Сергей, отстань от Навального, у него большое будущее. Ты не сможешь ему помешать, займись лучше делом“…».[27].

До этого на «Радио Свобода» Мария Гайдар отвечала на вопросы радио[28] и говорила о том, как она видит свое будущее. Я цитирую:

«Уезжаю учиться в Гарвард, в школу Кеннеди. Это программа, рассчитанная на один год, и здесь учатся люди из разных стран, которые занимаются благотворительностью, правозащитой, работают чиновниками, бизнесменами. Это люди, заинтересованные в демократических переменах в своих с транах».

На вопрос корреспондента «Радио Свобода», будут ли востребованы в странах с авторитарным режимом знания, полученные в школе Кеннеди, Мария Гайдар ответила: «Там не учат на демократического лидера. В программе обучение микро- и макроэкономике, эконометрике, предусмотрен обмен опытом людей из разных уголков мира, в том числе абсолютно недемократических стран Африки и Азии».

«Радио Свобода» явным образом спрашивает: если речь идет о людях, которые заинтересованы в демократических переменах, то как именно они должны эти перемены осуществлять? На что Мария Гайдар говорит: «Там не учат на демократических лидеров». Там учат, как «недемократические» ситуации менять на «демократические».

Но не в этом дело. И не в том, что именно произошло между господином Карнауховым и Марией Гайдар. И не в том, сказала ли Мария Гайдар про «кровавую гэбню» или она сказала так, как она сама желает себя интерпретировать. Но она же не говорит, что она точно сказала именно это. Она говорит: «Примерно таким образом я сказала: „Сергей, отстань от Навального, у него большое будущее. Ты не сможешь ему помешать, займись лучше делом“…».

И, наконец, дело совершенно не в том, правильно ли повел себя по отношению к Алексею Навальному Сергей Карнаухов, если трактовать его поведение как желание посадить господина Навального за решетку за экономические преступления. Карнаухов повел себя, видимо, сам того не желая, в точности по рецептам господина Шарпа, ибо ничто не нужно господину Навальному в такой степени, как посадка в тюрьму по каким-то выдуманным экономическим обвинениям. И даже не очень выдуманным. Вот именно это и есть для господина Навального идеальный вариант развития ситуации. Или, точнее, почти идеальный. Потому что идеальный звучит так: господин Навальный должен заняться некоторыми проектами, столь мягкими, что авторитарный или квазиавторитарный российский режим не сможет его за них наказать, не оказавшись в глупейшем положении.

Господин Джин Шарп как раз и учит тому, как выбирать — в зависимости степени авторитарности и жесткости режима — такие ситуации, по которым можно вступать с режимом в антагонизм, не оказавшись за решеткой. Или если тебя посадят, то режим окажется в глупейшем положении, а ты — в статусе героя.

Поэтому господину Навальному Сергей Карнаухов просто, как говорят сейчас, абсолютно в жилу. Вот он и есть то, что ему нужно. Это почти самое лучшее. Самое же лучшее… Что же есть самое лучшее?

Вот если бы господина Навального посадили за решетку, то, согласно инструкциям господина Шарпа, это была бы, образно говоря, «очень вкусная котлета». Но это все же не «устрицы», не «ананасы в шампанском», не самые вожделенные блюда в мире… не «баранина с трюфелями»… Это так — средней вкусности блюдо. Что же является самым упоительным?

Упоительная ситуация такая: возникает ограниченный, беспомощный и достаточно «злобный негодяй». Это роль номер один (в каковой, к моему сожалению, я совершенно не знаю этого человека, в точности выступил Сергей Карнаухов) — «злобный негодяй», который терзает «демократического лидера». Этот «злобный негодяй» должен мобилизовывать силы авторитарного режима, после чего «добрый человек», находящийся рядом с терзаемой «жертвой», должен сказать: «Ты отвали от этой жертвы, отвали. Она тебе не по зубам». Неважно, какие будут использованы слова: «у этого человека большое будущее» или «он тебе не по зубам». Это неважно. «Ты в это не лезь!» А человек должен продолжать лезть и быть наказанным:

«Губернатор Калининградской области Николай Цуканов сообщил сегодня об отставке своего заместителя Сергея Карнаухова. <…> По информации „РР“, интервью Карнаухова было крайне негативно воспринято в Администрации президента. <…> Вчерашний день Сергей Карнаухов провел в Москве. Не исключено, что как раз в АП. Затем он вылетел в Калининград, где состоялась его встреча с губернатором Цукановым, на которой он и подал заявление об отставке».[29].

Вот это, согласно инструкциям господина Шарпа, и является наилучшим развитием ситуации. Если бы то, что госпожа Гайдар называла (или не называла) «кровавой гэбней», могло раздавить Навального, то Навальный приобрел бы статус жертвы. Но все остальные стали бы чесать репу и думать: «Елки-моталки, а если и мы то же самое сделаем, то ведь и нас раздавят, потом еще и нас, и нас…». Внутреннее недовольство все равно нарастало бы и когда-нибудь выплеснулось бы наружу. Но в первый момент оно бы могло и поутихнуть.

Если господин Навальный просто делает свои дела и никто этого особенно не замечает, то господин Навальный не может собрать энергию под свои дела. Но если господина Навального хотят обидеть и не могут обидеть, то это и есть в точности то, что нужно господину Шарпу.

Я понимаю, что в России Шарпа подробно читали, может быть, десятки (мне хочется верить, что сотни) людей, и уж отнюдь не из Администрации. Но мне кажется, что Мария Гайдар и некоторые еще люди (такие, как Алексей Навальный), безусловно, Шарпа читали.

Считаю, что это надо читать с карандашом, внимательно. Вот такие книги, как «Освободительная борьба. Руководство по стратегическому планированию действий, направленных на свержение диктаторских режимов и борьбу с другими видами притеснений». Джин Шарп при содействии Джамила Рахип. Институт Альберта Эйнштейна.

Вот такие книги — а их штук десять — надо не просто читать и учить наизусть. Их надо осмысливать по-настоящему, потому что они-то и учат игре на этой многомерной доске. Они-то и учат распознавать, когда очередную фигуру поставили на новую клеточку, как выглядит эта клеточка, как она вписана в нелинейную системную архитектуру планируемой композиции.

Поясняю по 1991 году. Горбачев после того, как дал согласие на действия Соединенных Штатов против Ирака Саддама Хусейна, решил, что он получил какой-то такой неявный карт-бланш по действиям в Прибалтике. Ему что-то там было сказано. Он двинул туда войска. И если бы он додавил до конца, то хотя ярость литовского народа возросла бы, и это не дало бы никаких радикальных позитивных результатов, но временное затишье возникло бы. Потому что все бы сказали: «Это опять русский бронированный кулак, это русский медведь вылез из берлоги, и он заревел!» Это вызвало бы ненависть и страх, как пишет Шарп, а это плохо, с точки зрения Шарпа. Это не идеал. А вот если Горбачев туда вошел и тут же по приказу американцев вышел назад, то это идеальная композиция.

Если он туда не входит, идет политическая борьба между общественными силами в Литве, которые хотят выйти из состава СССР, и общественными силами в Литве, которые не хотят выходить из состава СССР. И в этой борьбе можно подыгрывать нужным силам, помогать им, учить эти силы действовать. В любом случае ни одна из сторон не может тотально проиграть при фактическом равенстве позиций. Особенно, скажем, в Латвии. Нужно играть в тонкую юридическую игру и так далее.

Если уже пришло время бронированного кулака, то этот кулак должен войти как нож в масло, как он входил во времена Сталина, и решить свое дело в считанные часы. И наплевать на все остальное. Или — не входить. Как пелось в известной песне Галича: «Ты ж советский, ты же чистый, как кристалл. Начал делать, так уж делай, чтоб не встал». Но войти и тут же выйти, дернуться и тут же отойти — это и есть то идеальное, что нужно Шарпу. Это и есть классическая композиция на тему о ненасильственных действиях, о «планировании действий, направленных на свержение режимов». Это идеальная система действий: вы сначала напугайте людей, войдите, а потом своим бездействием рассмешите людей. И соединение сначала страха, а потом смеха создаст конструктивную ярость, которая вас сметет. А все остальные, кто надеялся на вашу поддержку, будут в этот момент сломлены и подавлены.

То же самое — ГКЧП. Либо вы входите, и тогда вместо демонстрации танца маленьких лебедей (и вообще «Лебединого озера») ведете соответствующую пропагандистскую, идеологическую и иную программу, доделываете свое дело до конца… И тогда наступает страх или подавленность, но возникает результат. Либо вы вообще не входите и даете работать тем политическим силам, которые хотели работать, снимая Горбачева на очередном съезде Компартии, поднимая большинство на Съезде народных депутатов СССР, активизируя массы. Но если вы входите и создаете этот импульс страха, а потом отъезжаете и порождаете хохот, то все силы, которые могли бороться, оказываются полностью парализованными. А возможности противника достигают максимума, и он получает максимально возможную общественную поддержку.

Конечно, смешно сравнивать маленькую историю с Карнауховым и Навальным, о которой я говорю, с этими большими историями. Но и те, и другие истории объединяет инструкция Шарпа.

И я не говорю, что в данном случае все персонажи, включая неясных мне «лиц из Администрации», действовали по одной инструкции Шарпа. Я этого вовсе не говорю. Я как раз стремлюсь не создавать никакой теории заговора. Я говорю, что это произошло ТАК, КАК ЕСЛИ БЫ господин Шарп добивался оптимального результата своей стратегии. Вот за эти слова я отвечаю. Я хорошо знаю работы Шарпа и доказать это свое утверждение могу. Просто мне жалко на это времени, чтобы делать это развернуто. И так, по-моему, всем все понятно.

Либо господина Навального хотят посадить — тогда его сажают без интервью господина Карнаухова и без прочих этих помп: тихо, жестко, с ним что-то случается и так далее (упаси бог). Это все равно в стратегическом смысле помешает. Но это хотя бы создает временное приобретение при отсрочке всех негативов на очень отдаленное будущее.

Либо надо вести правильные политические действия. Если в игре расставляются фишки, то в контригре фишки расставляются тоже. И выставляются быстрее и лучше. Но так, чтобы сначала замыслить что-то против Навального, потом эту затею озвучить, потом получить плюху в виде того, что «тебе не по зубам», а потом решение АП, доказывающее, что действительно «не по зубам»… Это в точности то, что нужно Шарпу!

А я понимаю, как это строится. Это складывается из самых разных аспектов. Один из них состоит, например, в том, что Мария Гайдар убеждена, что если уж на стороне Навального всерьез стоит некая западная элита, то он никому не по зубам. Потому что она-то сама не верит ни в какую «кровавую гэбню», она прекрасно понимает суть нынешней политической власти. Эта суть складывается из нескольких компонентов, как стратегических, так и тактических, как политических, так и экономических.

Простейший заключается в том, что нынешняя власть продолжает осуществлять западный проект (проект глубочайшей интеграции России в западный мир), мечтает только об этом, подзаложилась на это полностью, не может этого выполнить, находится в связи с невозможностью это выполнить в трагическом состоянии, но продолжает упорствовать. И это есть политическое, стратегическое слагаемое.

Тактическое или экономическое слагаемое заключается в том, что под этот проект подзаложились так, что назад ходу нет: деньги размещены на Западе, семьи перемещены на Запад, недвижимость куплена на Западе, отвести войска с западного направления назад, на нашу территорию, безумно трудно.

Я говорил в предыдущей передаче, что нужно, нужно это сделать, ребята. Ничего другого сделать нельзя. Но одно дело — сказать что-то и даже доказать это логическими и эмоциональными способами. А другое дело — переломить инерцию, которая движет и движет в этом пагубном направлении.

Это поток, который волочет туда. И выбраться из него никто поодиночке не может. И никогда не будет так, что все захотят из него выбраться. Из него может захотеть выбраться часть элиты, оказавшаяся на Западе в наиболее сложном положении. У нее может хватить ума и воли на то, чтобы отказаться от западного соблазна и вернуться домой. Если она это не сделает — значит, вся элита несовместима с жизнью страны. Это очень трагическая, горестная констатация, но другой быть не может, потому что процессы-то продолжают двигаться именно в этом направлении. Навальным больше, Навальным меньше — это один вопрос. Мария Гайдар, Сергей Карнаухов… А Джина Шарпа-то никто не отменит, и людей, стоящих за его спиной, тоже.

Итак, невидимая война. Игра. Диффузная война. Размещение фишек на очень сложной доске с множеством ячеек, в каждой из которых каждая фишка должна стоять в нужном положении: вот эта маленькая фишка — это одно, вот эта разводка вокруг Буданова — это другое. И таких ячеек будет 150–200. А когда по ним будут расставлены фишки «как надо», страна будет кончена. А значит, нужно, чтобы фишки не были расставлены «как надо».

Поскольку всякие там «администрации» фактически могут только мешать (с благими или неблагими намерениями — неважно)… Ясно, что они уже испугались. Когда Карнаухов начал орать, как пастух на выпасе, про свои грозные планы и ссылаться на силовую элиту и всем стало ясно, что сейчас из этого Навального сделают героя, Администрация решила убрать Карнаухова… Но она этим, отреагировав на один вызов, мягко говоря, тут же загнала себя в другой угол. Ход вперед, ход назад — максимум проигрыша. Вот что свершилось. Правда же?

Так вот, пусть лучше играют общественные силы. Самое главное — сформировать такие общественные силы, которые могли бы играть, обладать интеллектуальной оптикой такой игры и волей, желанием ее выиграть, а также каким-то эмоциональным чувством необходимости реванша. Уж больно унизительно был проигран предыдущий раунд, уж больно тяжело было предыдущее поражение.

Не надо по этому поводу ломаться: под Нарвой тоже все было не лучшим образом. Но не понимать степень унизительности произошедшего и утешать себя различными парадно-патриотическими песнями не надо. Надо новую игру выигрывать, руководствуясь строчками из хорошей песни Цоя: «Дальше действовать будем мы».

В связи с этой нелинейностью, в связи с тем, что в предыдущей передаче названо радиационным излучением, в связи с невидимостью угроз, которые надо сделать видимыми, и так далее — я продолжу обсуждать крупный сюжет. Гораздо более крупный сюжет, чем сюжет с Навальным.

Это сюжет с Модерном. Или с тем, что излагается в серии статей Игоря Ростиславовича Шафаревича в газете «Завтра». Статьи интересные. В них сказано много концептуальных вещей. А сейчас, конечно, время этого концептуального разговора.

Не могу сказать, что для меня этот разговор может быть полностью лишен полемической ноты, но я хотел бы сочетать полемичность и уважительность. Мне кажется, что это всегда есть наилучшее из всего, что можно сделать.

Итак, как мне кажется (и мне бы хотелось, чтобы по этому вопросу рано или поздно в патриотическом движении был достигнут консенсус), говорить о том, что гуманизм или развитие — это морок чудовищного Запада, во-первых, стратегически бесперспективно, а во-вторых… Мягко говоря, это не вполне соответствует очевидной истине.

Можно проследить борьбу гуманистических и негуманистических сил в расширительном, разумеется, смысле этого слова. В любом эпосе — хоть шумерском, хоть в древних египетских сказаниях, хоть в греческих мифах, хоть в Африке — всегда есть боги, стоящие на стороне человека, и боги, которые против человека. Боги, которые считают, что человек заслуживает возвеличения, и боги, которые считают его ничтожным.

У Пелевина, если вы помните, в «Generation П» есть фразы про «бусины бога Энкиду». Неважно, насколько это соответствует реальности Шумера, Аккада или Ассирии, дело не в этом. Дело в том, что на самом деле это всегда так. Всегда есть силы, которые считают человека богоравным и адресуются к нему в своей борьбе с любыми противниками. Как Геракл, человекобог, помогает олимпийским богам в борьбе с титанами. И так это существует в любом эпосе.

Поэтому гуманизм не есть выдумка светского сознания. Гуманизм не есть выдумка Запада. Гуманизм не есть выдумка Просвещения. Гуманизм — это вечный инвариант всех культур и народов. В тот момент, когда мы приравниваем гуманизм к Западу, а Запад — к негативу, мы уничтожаем свой гуманистический потенциал. Это первое.

Второе. Развитие есть мечта всех народов мира. О развитии говорят древнейшие легенды и сказания, о развитии говорят величайшие тексты мира. Нельзя по причине того, что линейная модель развития является ложной, отказаться от развития вообще.

Да, существовали величайшие взлеты и падения. Да, после этих падений людям казалось, что позади Золотой век. Но нельзя в целом отказаться от развития, не отказавшись от Бытия как высшего принципа. Отказавшись от Бытия как высшего принципа и присягнув Небытию, то есть смерти, мы оказываемся в ловушке гностицизма. В чистом виде. Поэтому всегда были и всегда будут великие противопоставления: развитие — деградация, гуманизм — антигуманизм.

Линейная теория прогресса — упрощенный и неверный вариант развития. Марксистский вариант никогда ни о какой линии речи не вел. Для этого (и об этом говорили все учителя марксизма, начиная с первого курса института, а то и ранее) был выдуман принцип диалектической спирали, по которой это все восходит. На самом деле все еще намного сложнее.

Существуют страшные срывы, страшные падения. Человечество может упасть куда угодно, но это не значит, что развития нет. И это не значит, что оно не является благом.

Жизнь есть один из триумфальных этапов на лестнице развития. За ними следуют следующие этапы — разум. За ними будут новые этапы… И все это восхождение и есть высшее благо, стремление к высочайшему идеалу.

В чем разница между Россией и другими странами мира? Разница заключается в том, что Запад действительно создал определенный вариант развития. ВАРИАНТ развития. Он не развитие изобрел вообще, а создал определенную модель развития. И назвал ее «Модерн». 500 лет он действительно реализовывал эту великую модель — Модерн.

Русские никогда не хотели реализовывать эту модель. Они всегда считали, что у них есть альтернативная модель развития. Модель, отличающаяся от западной и при этом являющаяся развитием. Русские не проклинали развитие во имя некой примордиальной традиции или чего-нибудь еще. Это делали восточные народы. Русские считали себя альтернативным Западом, и они объективно являются им и только им.

В той мере, в какой Россия православная страна, она является страной христианского, то есть западного, мира. Но она является страной альтернативного христианского мира, правопреемницей Византии, которая была альтернативой папскому Риму.

Эта альтернативность уходит в бездны истории, ибо, когда римляне мстили Греции в античную эпоху (притом, что у них было с Грецией глубочайшее переплетение, у них была и ненависть), они, разрушая греческие непокорные города, писали: «Месть за Трою». Они считали себя троянцами, а греков — ахейцами, воевавшими с троянцами. Так говорили мифы и художественные произведения, которые в данном случае важнее, чем историческая правда.

«Энеида» Вергилия для западного, да и мирового, сознания важнее, чем историческая правда, ибо именно по этой «Энеиде» веками и веками училась западная элита, да и мировая в целом: «Да помнил, хоть не без греха, из Энеиды два стиха».

Так вот, повествование «Энеиды» об Энее и его отце Анхизе, отсылающее к Криту, есть следующая ступень схождения в то, что Томас Манн называл «колодцем истории». Есть еще более древние ступени. И когда начинается обратное движение, когда ты дошел до конца, оказался у бездны и поднимаешься назад, ты видишь всю эту лестницу. И понимаешь, что Запада всегда было два. Что Запад Александра Македонского и Запад классического Рима — это два разных Запада, но это два Запада.

Никогда нельзя лишить Россию статуса альтернативного Запада. И более того, именно потому, что Россия является альтернативным Западом, основной Запад не любит ее больше, чем всю Азию, вместе взятую. Даже если вся Азия будет воевать с Западом и пытаться его уничтожить, классический Запад, не только англосаксонский, но и мировой, никогда не признает Россию. Потому что, признав ее, он соглашается на альтернативу. В условиях же действительного собственного исчерпания — а эти условия (и тут Игорь Ростиславович абсолютно прав) возникли еще в XIX веке и зафиксированы Шпенглером и многими другими — он должен передать России пальму первенства. А он не хочет.

Он этого не хочет сделать именно потому, что Россия — «альтер эго», «второе Я» Запада. Это нечто близкое и одновременно бесконечно далекое. Католицизму православие ненавистно больше, чем дзен-буддизм или индуизм. Потому что то — чужое. А это — конкурент на одном поле. И так на любых этапах истории.

Да, марксизм был западничеством. Но он был альтернативным классическому Западу западничеством. И именно его альтернативность и была принята Россией и трансформирована ею в соответствии со своей глубочайшей традицией или тем, что называется ключевыми социокультурными кодами. Так устроена Россия.

Теперь немножко о том, что не нравится больше всего нашим нелиберальным антикоммунистам.

Я-то считаю, что история России начнет поворачиваться в нужную сторону тогда, когда нелиберальные (я не знаю, как их назвать: консервативные, ультраконсервативные, любые другие) антикоммунисты перестанут быть антикоммунистами и антисоветчиками. И признают простейшую вещь: сначала возникает союз сил, демонтирующих Сталина; потом возникает союз сил, демонтирующих советское вообще; затем немедленно возникает союз сил, демонтирующих имперское. Все события последней истории просто в очередной раз прояснили, в какой степени это все связано друг с другом. А потом все это приходит по русскую душу. Выясняется, что вообще русский дух есть мерзость.

Нельзя разорвать эту цепь в действиях противника. Никогда ни один противник, если он не притворяется, не кривляется, не надевает на себя маски, не оторвет одно от другого. Никому Сталин и этот советизм сами по себе не нужны. Все хотят окончательной разборки с русским духом.

Значит, каждый белый или любой другой патриот, который действительно верен России, на этом этапе должен отказаться от антисоветизма, антикоммунизма и всего, что их породило. Он должен переосмыслить для себя советизм и коммунизм в любом, сколь угодно близком ему, духе. Но он отрицать это уже не может, не оказавшись в совсем другом лагере, совсем не в том, в который зовет его дух патриотизма. Не оказавшись по другую сторону баррикад.

Что же касается самых глубоких вещей, связанных с развитием, то тут гипноз антизападничества (а именно антизападничество есть код наших почвенных сил, и, к сожалению, это не первое столетие длится) просто мутит голову, мутит разум. Как только принимается концепция альтернативности, концепция того, что Россия есть альтернативный Запад, а не анти-Запад, по отношению ко всему остальному — к гуманизму, прогрессу, развитию в целом — должна быть принята совершенно другая система критериев. Нельзя называть все это злом потому, что классический Запад называет это добром. Тем более что он сейчас — в своем постмодернистском виде — уже отказывается называть это добром.

И тут возникает парадоксальная связь между постмодернистским западничеством и нашими антизападниками (они же почвенники, они же контрмодернисты, или, как им кажется, премодернисты). Здесь наиболее тонкая коллизия, конечно, связана с Хантингтоном. Хантингтон — это серьезно. К сожалению, мне кажется, что это серьезно-то в основном в политическом, а не концептуальном смысле, но в связи с этим я что-то расскажу.

Как-то так произошло в моей жизни, что меня никогда не тянуло в одну из стран мира под названием Соединенные Штаты. Так сложилась жизнь. По многу раз бывал в некоторых странах, но дорога моя как-то никак не пролегала туда. Это не значит, что я никогда не вел с ними никакого диалога — всегда вел его и буду вести. Но как-то меня туда не манило. На что сами США справедливо отвечали сдержанным негативизмом в мой адрес, и это было совершенно правильно.

Но один раз произошло нечто другое. В самом-самом конце эпохи Ельцина одна из крупнейших впоследствии фигур западного истеблишмента, занимавшая официальное положение в Москве, а потом в руководстве Соединенных Штатов, стала заигрывать с людьми, которых трудно отнести к классическим западникам, в том числе и с вашим покорным слугой.

Так состоялся мой единственный за все это время визит в Спасо-Хаус, в резиденцию американского посла, где на меня с ужасом смотрели наши западники, приходящие туда… я не знаю… каждый день (шучу). Это не к вопросу о том, кто у каких посольств шакалит, нет. Это просто к вопросу о том, что, являясь ревнителями Запада вообще и Соединенных Штатов в первую очередь, они, естественно, оказались гораздо ближе к самим американцам, чем те, кто выражал и продолжает выражать глубокие сомнения по поводу искренности американских намерений дружить с Россией, а также искренности намерений США вести мир по ступеням прогресса и гуманизма.

Итак, я оказался в посольстве. Почему? Потому что там нужно было заслушать лекцию Хантингтона. Еще не было того, что американцы называют nine/eleven, то есть 11 сентября 2001 года. Еще Буш не заявил о крестовом походе, после чего сразу же «проглотил язык» — ему сказали: «Никогда больше об этом не говори». Еще ничего этого не было. Но уже был Хантингтон.

И высокое должностное лицо мне говорило, что за Хантингтоном будущее, что Хантингтон «наше все», что на базе Хантингтона можно установить новые связи… «Знаете, Вы подумайте, может быть, это все очень и очень нужно».

Я сильно встревожился, потому что мне показалось, что это может иметь еще более серьезные последствия, чем классическая «поступь демократии» в варианте Клинтона. И стал просто наблюдать за Хантингтоном.

Хантингтон вел себя как очень встревоженный профессор, совершенно не понимающий, почему из него делают крупную политическую, концептуальную фигуру. Он тоже чувствовал в этом, как и я, подвох. Он не понимал, почему его извлекли из академических глубин, в которых он мирно проживал, и выдвинули на политическую авансцену.

Он вел себя безумно робко. И когда я начал спрашивать (не помню, на этой встрече или в какой-то другой беседе с Хантингтоном), откуда он вообще берет цивилизации, он очень изумился. Но вынужден был признать в ходе дискуссии, что цивилизаций-то нет. Что некому конфликтовать.

Основная концепция Хантингтона — конфликт цивилизаций — предполагает существование цивилизаций. А цивилизаций нет. Нет в XXI веке цивилизаций.

Почему их нет? Потому что цивилизация есть макросоциальная общность, имеющая в качестве стержня религию. Не религиозно обусловленную культуру, а религию. Цивилизация должна оформить себя в религиозных понятиях и поднять религиозное знамя.

Если ислам и готов это сделать… Но что такое ислам? Где эта макросоциальная общность? Есть умма, но нет халифата. Для того чтобы исламская цивилизация появилась, должен возникнуть халифат. Тогда, возможно, он и пойдет под зеленым знаменем Пророка. И одна цивилизация сформируется. Но нет других цивилизаций.

Соединенные Штаты Америки не поднимают христианское знамя. Никто не адресует к словам Н.Гумилева:

Завтра мы встретимся и узнаем, Кому быть властителем этих мест; Им помогает черный камень, Нам — золотой нательный крест.

Другая эпоха. Очень много светских людей. Для них религия не является флагом.

В каком же мире живут эти люди, если не в мире цивилизаций (по Хантингтону)? В нем они, очевидно, не живут. Индийцы больше всего боятся, когда их называют индусами, потому что Индия — это страна, а индусы — это религия. Так в каком мире живут все эти люди? Чем они занимаются? Китайцы — это какая цивилизация? Даосская, конфуцианская, буддийская? Какая?

Это все части проекта «Модерн». Это и есть национальные государства. И пока существуют национальные государства, осуществляющие проект «Модерн» (а нация есть и субъект, и продукт модернизации — та классическая светская нация, которую создала Великая Французская революция), нет цивилизаций. И нет их конфликта. Конфликт цивилизаций возникнет только тогда, когда наций не будет, а это еще надо суметь сделать.

Вот когда мир погрузится в Контрмодерн, возникнут цивилизации. И они начнут воевать друг с другом. Но пока мир в это не погрузился. Весь Восток от этого яростно отказывается, Запад к этому не готов абсолютно. Готовности к этому одного исламизма недостаточно. Потому что есть национальные государства в исламском мире, которые не отказываются от того, что они являются национальными — с умеренной исламской спецификой. Нет этого мира, о котором говорит Хантингтон.

Но после nine/eleven, после 11 сентября 2001 года все перешли на позицию Хантингтона. Все присягнули Хантингтону. Мой собеседник, который говорил, что за Хантингтоном будущее, понимал, что за Хантингтоном, действительно, будущее. Что как только Республиканская партия в США придет к власти и все эти клинтоновские заморочки кончатся, начнется другая эпоха. Это будет эпоха Хантингтона. Хантингтон нужен был как флаг.

Теперь возникают вопросы.

Первый. Если мира цивилизаций нет, то о чем мы говорим? О каких цивилизациях?

Второй. Какой цивилизацией, даже если она есть, является Россия?

Третий. Какое место Россия занимает в мире? Она Восток, а не Запад? Но ведь сказано было: «Каким же хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?» Так вот, Восток Христа и есть альтернативный Запад. Значит, надо стать Востоком Ксеркса? А там все места заняты. Там надо тоже сменить религию и религиозно обусловленную культуру, что намного больше. Ибо Модерн предполагает религиозную обусловленность культуры.

Да, мы живем в христианском мире в культурном смысле. Часть наших сограждан исповедует религию под названием православие, а также другие виды христианства. А также другие виды религий. Как мы это совместим?

Кто мы — мост между Востоком и Западом? Но Востоку не нужен сейчас мост с Западом. Восток без всякого моста напрямую прекрасно с ним ведет диалог. Мы же все видим. Эта роль моста исчезла. И мы можем оказаться между Западом и Востоком только как между молотом и наковальней. Мы должны быть поглощены Востоком по принципу, что раз Запад — это ужас, то Восток — это хорошо? Но вряд ли кто-нибудь будет считать себя счастливым, если его оккупируют не Соединенные Штаты Америки и НАТО, а Китай. Небольшое счастье тоже.

Это вовсе не значит, что я считаю оккупацию НАТО счастьем. Я считаю, что это омерзительная пакость. Но это не значит, что можно шарахаться из огня в полымя.

Так где же нам есть место? Где? Практически! И не видят ли наши патриоты, как этот практический вопрос намертво состыковывается с определенными образами, концептуальными представлениями, заимствованными из прошлого? И не понимают ли они, что вся концепция как Тойнби, так и Хантингтона — это, в конечном итоге, и есть классические построения Британской империи, которая с помощью этих монад под названием «цивилизации» хотела управлять миром? Но в то время, когда Британская империя строила такие концепции для управления колониями (колониями, подчеркиваю: каждый, кто принимает эту концепцию, становится колонией!), «монады» в виде этих, не дошедших до Модерна, цивилизаций, еще не имели «окон» (как говорит Лейбниц, у монад не должно быть окон). А теперь эти «монады» имеют «окна».

Так о чем идет речь?

Цивилизаций нет. Что есть? Модерн есть, Контрмодерн есть, Постмодерн есть. Есть ли Сверхмодерн — нам предстоит обсуждать. И в какой степени он связан с Россией?

Все остальное, о чем говорят, оно, конечно, есть. Пассионарность есть. Только китайцы — один из самых старых народов мира. Он уже пять раз должен был пережить все эти надломы и все прочее. Почему этого не происходит? Потому что пассионарность есть, и геополитика есть, и национальные интересы есть. Все есть. Но над всем этим стоит история. Социокультурные проекты. Великий исторический дух. Дух исторической новизны. Он движет народами, их исторической судьбой. И если на пути своей исторической судьбы народы могут творить чудеса, то, уходя с пути, заданного им их исторической судьбой, они превращаются в слизь.

Я абсолютно разделяю идею, что мы будем наследниками рухнувшего классического Запада. И что Западу лучше бы нас в этой роли признать. Конечно, в том положении, в котором мы сейчас находимся, нам будет безумно трудно сыграть эту роль. Трудно, как никогда. Но, может быть, если мы ее не сыграем, мир погибнет. Весь мир.

Но только я хочу спросить об одном: наследниками чего мы являемся? Чего? Мы тоже будем, шарахаясь от Модерна, который несовместим с нашим духом и нашей душой, присягать Контрмодерну? И что из этого выйдет?

Ведь как именно на это все напоролась Британская империя? Она ведь и хотела бесконечно жить в мире, где она есть светоч прогресса, а все остальные есть эти самые цивилизации, то бишь колонии. Но возник капитализм. Неравномерность развития. Принцип издержек. И она оказалось перед необходимостью эти колонии развивать. Рядом с нею были конкуренты. И если бы она все время везла хлопок дальними путями к себе, перерабатывала его у себя, а потом вывозила ткань назад теми же судами в Индию, то она бы разорилась. А разорившись, стала бы жертвой западных конкурентов. Значит, она должна была развивать в Индии переработку хлопка, а также другие виды производства. И этим создавать своего могильщика — индийский рабочий класс, индийскую интеллигенцию. И этим выводить Индию из состояния индусской цивилизации, конфликтующей с исламской цивилизацией, и переводить ее в разряд хоть и несовершенного, но Модерна. И этим обрекать себя на национально-освободительную борьбу, национально-освободительную революцию. И за счет этого терять самое драгоценное для классической британской души — колониальную империю.

Каждый, кто видел любую египетскую набережную, по которой должны гулять дамы в кринолинах, или жил в любой египетской гостинице, в которой в свое время жили настоящие джентльмены, понимает, что джентльмены и дамы в кринолинах хотят там гулять всегда. И чтобы туземцы находились на том месте, где им полагается. А туземцы уже не хотят находиться на этом месте, потому что британцы их развили. А развили они их не потому, что они добрые или «несли бремя белых», а потому, что рядом были Германия, Франция и другие. Если бы британцы не стали развивать колонии, привнося туда капитализм, то они бы проиграли конкуренцию другим странам.

Теперь нужно сделать так, чтобы Контрмодерн никому не проиграл? А вы понимаете, как это можно сделать? Давайте договаривать до конца. Это же не такая сложная мысль, тут же все понятно. Это можно сделать только одним способом. Одним-единственным. Остановив развитие в мировом масштабе. В мировом! Превратив весь мир в Британскую империю. Раз и навсегда. Forever. Остановив развитие вообще.

Тогда возникнет следующая картина: есть один очаг, в котором нечто продолжается. Во всем остальном мире это (то есть развитие) остановлено. Там возникли цивилизации («монады»). Там все вернулось назад — в феодализм, рабовладение и дальше. Колесо истории повернули вспять. Олигархия — она же «Железная пята» — в мировом масштабе правит этой мировой колонией. Глобальный город правит глобальной мировой деревней. И эта деревня уже никогда не станет ничем другим. Там всегда будут рабовладельцы и рабы, феодалы и крепостные.

И тогда я хочу спросить наших господ-почвенников.

1. Согласны ли они на любую, самую почетную, роль в мире, где Россия окажется на этой периферии?

2. Понимают ли они, что Россия менее любой другой страны в мире пригодна на эту роль периферии?

3. Кем они себя видят в пределах этой модели?

Они-то себя видят помещиками. И кого они предлагают в виде крепостных? Кто есть те мужики, которых будут пороть на конюшне, и чьих дочерей эти баре будут портить, как портили в предшествующие эпохи? Куда это все должно вернуться? Мозг домысливает эту картину до конца? Он выводит ее из интеллигентской кухни — такой антисоветско-антилиберальной кухни — в большую политику? И понятно ли, что никакими православными и прочими цивилизациями там дело не кончится? Там все будут добивать до конца. Там совсем другие архетипы начнут работать — в этом беспредельном, окончательном и бесповоротном рабстве.

И совершенно понятно, почему это все так происходит. Потому что буржуазия была прогрессивным классом три века назад. Тогда она подняла великий лозунг «Свобода, Равенство, Братство». Который уже тогда страшно не понравился антилиберальным силам с феодальной направленностью. Но буржуазия тогда боролась с феодализмом.

А в XXI веке она, эта буржуазия, с удовольствием феодализируется. Но только с одной оговоркой. Она изгонит гуманизм из феодализма. В феодализме — в эпоху Ренессанса, Преренессанса Джотто и классического Средневековья — был гуманизм, был все время. Там все время было восхождение. И там было место и гуманизму, и прогрессу в их непросветительском смысле.

А вот в том, что должно прийти на смену (как мы это ни назовем: Контрмодерн, интегризм или как-то еще), никакого места ничему такому уже не будет. Это будет страшная штука. И Христом тут даже и не пахнет, это должно быть изгнано. Вот тогда-то и возникнет фашизм. Я уже говорил в предыдущий раз, в чем разница между классическим контмодернистским реставрационизмом и фашизмом. В том, что фашизм работает в подобных ситуациях, а реставрационизм отдыхает. Он может подпевать фашизму, но работать-то будут другие.

Так в чем смысл почвенничества сегодня? В XIX веке оно защищало феодализм в России. Что оно защищает сейчас? «Железную пяту»? Это же принципиальный вопрос. И мне кажется, что пора его задать — настолько тактично, насколько это возможно. Пора хотя бы начать дискуссию по этому поводу. И не дискуссию людей, которые заведомо ненавидят друг друга так, что не могут разговаривать, а дискуссию людей, которые открыты, благожелательны. Готовы получать ответы на любые вопросы. Готовы спорить. Я приглашаю к этой дискуссии, ко всем ее формам.

Это не конфликт. Победить мы можем, повторяю, только тогда, когда все «белые» силы, не вставшие окончательно на путь национальной измены, признают советское. Признают единство русской истории. Признают развитие как маркер русской исторической судьбы. Признают величие развития и альтернативное развитие как русскую миссию. Признают гуманизм. Признают ту новую великую весть, которую сейчас только Россия может принести миру. Потому что, честно говоря, ее приносить больше некому. Желающих нет продолжать историю в том великом смысле, в котором это только может быть. Признают историю. И откажутся во имя жизни и блага страны от примордиально-гностических заморочек, несовместимых с Россией и ее историческим бытием. Ибо именно Россия всегда этим заморочкам и противостояла. Величайшее противостояние в ее истории — это Великая Отечественная война.

Я понимаю, как трудно все это признать. Потому что антисоветский яд копился десятилетиями. И, конечно, к этому были свои основания.

Я понимаю, как это трудно признать. Но наступают воистину последние времена. Когда от всего можно отказаться ради того, чтобы на мир не обрушилось нечто совсем уж страшное. На мир и на страну — в первую очередь. Чувство исторической ответственности, интуиция истории должны помочь освободиться от того интеллектуального груза, который взращивался десятилетиями и который теперь не работает. Он перестал работать.

Это нельзя сделать ни методом жесткой полемики, ни методом интеллектуального насилия. Это можно сделать только любовью и добром. Только на основе глубочайшего синтеза. Время эклектики прошло. Великая заслуга патриотического движения на предыдущем этапе заключалась в том, что оно пыталось соединять несоединимое. И продолжает пытаться это делать. И это правильно. Ибо ничего нет хуже нашего раскола. Но время это в прошлом. Наступает время нового великого синтеза. Вопрос не в том, что кто-то хочет взять на него монополию. Упаси Бог! Вопрос в том, чтобы это происходило одновременно в колоссальном количестве ячеек той самой великой доски, на которой наш противник — историософский, окончательный противник — расставляет свои фишки.

Давайте протянем друг другу руку. Давайте поймем, что наступили эти самые последние времена. И говорить в эти времена надо по-другому. Я много раз цитировал Достоевского: «Оставьте ваш тон и возьмите человеческий». Я не говорю сейчас, что чей-то тон не является человеческим. Я только говорю про эти самые последние времена, в которых надо объединяться совершенно на другой основе. Это объединение каждый должен осуществлять в меру своих крайне скромных сил. У каждого из нас силы очень скромны. Вопрос заключается в том, чтобы возникла когерентность. Чтобы силы были объединены. И чтобы это было не объединение против какого-то абстрактного врага — Запада, либералов и пр.

Видит Бог, когда понимаешь, что они делают, то многие проблемы, связанные с несовместимостью твоей идеологии и идеологии кого-то, кто рядом с тобой, пропадают. Потому что возникает поистине экзистенциальный, моральный ужас перед лицом того, что содеяно и продолжает делаться. Перед лицом всего этого по каким-то отдельным позициям я готов внимательно присматриваться к тому, о чем говорил Солженицын. Но только по отдельным позициям. Я же большего не хочу. Я не хочу переделывать белого в красного. Я хочу, чтобы этот белый увидел, как это все устроено. Увидел!

Маленький круг — антисталинизм. Большой — антисоветизм. Еще больший — антиимперскость. Еще больший — война с исторической судьбой. С русским духом. Эти круги не отделишь один от другого. Они уже существуют вместе. Они спаяны волей нашего врага. Они и есть орудие его беспощадной войны с нами. Если мы это понимаем, мы можем что-то этому противопоставить. Или заученно будем продолжать говорить все то, что говорили на диссидентских антилиберальных кухнях?

Я только к антилиберальной среде адресуюсь в данном случае. Адресуюсь, протягивая ей руку — антилиберально-почвенной среде. Эти песни ушли в прошлое. Там есть неточности. Там есть дефекты. Там есть уязвимости. Там есть то, что было взращено в связи с необходимостью борьбы с СССР. И то, что было привнесено международными силами. Все это надо сдуть. Отодрать, как иногда корки отдирают с кожи. Во имя жизни. Во имя спасения народа. Потому что времени на это осталось очень немного.

На официальном сайте Всероссийского общественного движения «Народный собор» вывешено мое интервью «Почему нельзя допустить распада России». Обратите внимание на то, в какой степени это все вызывает ярость, неистовую ярость в определенном круге людей. Что же именно вызывает такую ярость?

Я думаю, что об этом мы должны поговорить в следующем выпуске данной программы.

Выпуск № 25. 19 июля 2011 года.

Итак, на официальном сайте Всероссийского общественного движения «Народный собор» было размещено мое интервью «Почему нельзя допустить распада России», и это уже окончательно взбесило людей, которые называют себя национал-демократами. Почему же это их так взбесило? Взбесило их то, что некое «чудовище» под названием «Кургинян» начинает снова осуждать национализм.

Ни в коем случае! Если бы я начал осуждать национализм и говорить, каким национализм является преступлением, как он близок к фашизму и так далее, эти люди не только не возмутились бы, а восхитились. То есть они бы, наверное, при этом дежурно возмутились… Они бы сказали: «Вот, смотрите, какие негодяи на нас наезжают… Какие мы хорошие… Как они нас топчут… Учитесь, люди русские, вставайте плотными рядами для того, чтобы отражать эти проклятые силы!».

Но произошло-то другое. Бешенство, доходящее до визга, вызвали правильные слова.

«Мы не воюем с националистами», — сказал я и говорю это еще и еще раз. Возможно, у меня существуют по каким-то вопросам достаточно существенные расхождения с «Народным собором», но это сейчас неактуально. Намного актуальнее другое: что и «Народный собор», и «Суть времени», от лица которого я веду диалог с «Народным собором», одинаково привержены единству русской исторической судьбы и, главное, представлению о неделимости нашей территории и категорической непозволительности еще одного уменьшения того обрубка, в который превращена историческая Россия. И люди из «Народного собора», и все те, кто объединились в «Сути времени», одинаково понимают, что этого допустить нельзя. Что это будет историческим концом России. Что территориальная целостность есть сейчас аксиома любого патриотического движения. Что этим нельзя пожертвовать в очередной раз, без того чтобы Россия не кончилась вообще. Мы это понимаем. Мы объединились. И в этом смысле мы протянули руку националистам, а они эту руку приняли. И мы будем работать вместе.

Вот это-то и вызывает ярость.

Во-первых, потому что нашлись силы, которые готовы работать вместе хотя бы в защиту территориальной целостности (что сейчас представляется крайне важной задачей).

Во-вторых, потому что были сказаны правильные слова. Как говорил Конфуций, нужно давать вещам правильные имена и называть их на всех базарах. Так вот это я и делаю: даю вещам правильные имена.

И тех, кто называет себя национал-демократами, называю (в соответствии с их же собственными представлениями) уменьшительными националистами, национал-либероидами, ликвидационными националистами, противопоставляя их нормальным националистам, которые никогда не будут грезить об очередном разрушении России. Об очередной — якобы освободительной — катастрофе, которая станет историческим концом страны, что понимает каждый разумный человек.

Вопрос к каждому националисту не в том, кого он любит и кого не любит. Вопрос этот («люблю — не люблю», «негодяй — не негодяй») — это бытовщина, а настало время политики. Политика же предполагает оценку лозунгов, призывов, стратагем и всего остального.

И вот я вчитываюсь в стратагемы и лозунги, которыми начинено интервью господина Белковского «АПН Северо-Запад» под названием «Не надо трястись над территориальной целостностью РФ»[30].

Итак, мы «трясемся», то есть говорим, что территориальная целостность РФ должна быть защищена. А также говорим о том, что нужно изменить и курс страны, и все его стратегические константы. И что только тогда можно спасти территориальную целостность. А также говорим, что Россия должна превратиться в страну, которой она была до последнего позорного двадцатилетия. И что это будет страна, в которой единство исторических периодов будет обеспечено высшим идейным синтезом. Вот что мы говорим.

Что же говорит Белковский? Мы не требуем, чтобы все вслед за нами в унисон говорили то же, что говорим мы. Мы просто спрашиваем: «Территориальная целостность должна быть защищена или не должна?» «Не надо трястись», — это парафраз на тему о том, что наплевать на территориальную целостность, что территориальную целостность надо нарушить. Белковский говорит о том, что ее надо нарушить.

Теперь мы спрашиваем остальных националистов… Как бы они к нам ни относились и какими бы ругательными словами они нас ни называли, мы к этим ругательным словам относимся с теплой иронией и не более того. Нас не интересуют ни похвалы, ни ругань. Нас интересуют политические оценки и ничто другое.

Мы спрашиваем: они — остальные националисты — тоже считают, вслед за Белковским, что не надо защищать территориальную целостность Российской Федерации?

Мы понимаем, что они, как и мы, недовольны проводимым курсом. Это понятно.

Мы понимаем, что они считают, что надо изменить курс. Но мы же считаем то же самое.

Мы одинаково констатируем пагубность существующего курса — того курса, которым Россия шла на протяжении двадцатилетия. Мы по-разному можем оценивать, в чем эта пагубность, однако одинаково признаем этот курс пагубным.

Но какое отношение к пагубности курса имеет территориальная целостность? Почему для того, чтобы вы шли в другом направлении, я должен, образно говоря, обрубить вам ноги и руки? Если я вам обрублю ноги и руки, вы будете ползти — и не обязательно в другом направлении, а может быть, в том же самом… Или вас поволокут на аркане… Что дурака-то валять по этому вопросу? Территориальная целостность есть высший императив? Да или нет?

Мы защищаем ее, понимая, что она а) может быть обеспечена только при изменении курса и б) курс надо менять?

Или же территориальная целостность может быть принесена в жертву невесть чему — некоему химерическому «благу русского народа», который однажды уже пожертвовал территориальной целостностью, будучи соблазненным идеями некоего «блага»? Мы же это помним…

Мы никоим образом не хотим сказать, что это только какие-то там «зловещие русские силы» соорудили эту русскую катастрофу. Но, во-первых, часть этих сил до сих пор говорит о том, что она участвовала в этом, и гордится этим. Мы же не можем помешать им гордиться. И, во-вторых, мы все помним, что слова эти произносились: РСФСР должна выйти из состава СССР. Это было сказано не либералами, а почвенниками. Конечно, основная роль в развале принадлежала либералам и национальным окраинам. Русский народ в целом держался до конца. Но это было или не было? Было сказано о выходе РСФСР из состава Советского Союза? Было сказано.

Было сказано (уже потом, гораздо позже), что при Советском Союзе крестьяне, может, жили и сытнее, но как-то тосковала душа, и мы это все грохнули?[31] Было. Это называется «русский крест» — за двадцатилетие 26,5 миллионов слишком рано умерших и неродившихся. Десятки миллионов, оказавшихся в жутких условиях на территориях расчлененной империи. Потеря техники, культуры и всего остального.

Теперь нужна очередная катастрофа якобы во благо русского народа. Так нужна катастрофа? Нужно опять расчленять страну невесть ради чего или не нужно? Да или нет? Простой политический вопрос: вы за отделение Северного Кавказа, вы вместе с Белковским или по другую сторону? Ну, ответьте и ругайте нас дальше. Но если вы при этом говорите, что вы против Белковского, то в вопросе о территориальной целостности мы союзники. Вы говорите, что для вас территориальная целостность есть как бы стратагема. Вы будете ее защищать. Вы становитесь в ряды защитников территориальной целостности. Это могут быть ряды, состоящие из очень разных людей с разными представлениями, крайне не любящих друг друга и называющих друг друга любыми ругательными словами. Ради бога!

Но вы ответьте на простой политический вопрос: вы в лагере Белковского или в лагере тех, кто будет ему противостоять? Вот и все. Все те, с кем мы разговариваем, должны ответить на этот вопрос, потому что Белковский-то очень ясен. Он все говорит прямо.

«Скажите, Станислав, вы хотите развала России, в чем вас нередко обвиняют оппоненты?».

Он отвечает «да» — значит, это не обвинение. Это он сам говорит: «Да. Я, безусловно, хочу, чтобы Северный Кавказ, по крайней мере, мусульманские его регионы, покинули состав России».

Спрашивают: «Какие конкретно регионы?».

Белковский отвечает: «Как минимум, Чечня, Ингушетия и Дагестан. Про остальные готов дискутировать».

Его спрашивают: «Как вы видите механизм их выхода из состава Российской Федерации?».

Белковский отвечает: «Сначала нужно перекрыть им федеральное финансирование. Это обессмыслит их присутствие в составе РФ, поскольку оно является главным и единственным мотивом их пребывания в России. После этого создается международная рабочая группа под председательством какого-нибудь мощного экс-президента США (может быть, к тому времени таким человеком уже будет Барак Обама), формулирует сценарий развода, и мы в строгом соответствии с Конституцией РФ этот развод осуществляем».

«Я считаю, что не надо трястись над территориальной целостностью РФ, — говорит Белковский. — <…> Снявши голову, по волосам не плачут».

Имеется в виду Украина, Белоруссия, потеря которых является, естественно, чудовищной катастрофой для России, кто ж спорит. Но теперь ее надо усугубить: снявши голову, по волосам не плачут.

«Вам не кажется, — спрашивают Белковского, — что после отделения Чечни и Дагестана независимости захотят поволжские республики — Татарстан с Башкортостаном?».

Белковский отвечает: «Это зависит от того, насколько они будут заинтересованы в нахождении в составе России».

Я не понял — вопрос идет об инородных частях? Или о том, кто как заинтересован? То есть им тоже надо перекрыть финансирование? И что еще им надо перекрыть? Тут же рассматривается сценарий отталкивания территорий. Каждому можно что-нибудь перекрыть, и он окажется «не заинтересован».

«Допустим, [они] не будут [заинтересованы в нахождении в составе России]. Их надо тоже отпустить?» — спрашивает интервьюер.

Белковский отвечает: «Я считаю, что если существует регион со сформировавшейся национально-культурной идентичностью и он хочет выйти из состава страны (как, например, Каталония или Страна басков в Испании), то это рано или поздно произойдет».

Все понятно, все сказано. Вы это поддерживаете? Ну, тогда вы в одном лагере! Причем тут вопрос не о том, кто из людей вам нравится или не нравится, чьи философствования вам по сердцу или, так сказать, против шерстки. Какая разница? Не об этом же речь идет. Не о бытовщине. Белковский только что тут сказал, что Татария и Башкирия тоже должны быть отделены.

Интервьюер: «Но в России пока такой регион только один — это Чечня. Даже Ингушетия даже в 90-е годы такого желания не изъявляла…».

Белковский: «Посмотрим, что будет в перспективе».

Ну, это смотря в какой перспективе, не правда ли?

Дальше Белковский говорит: «Я думаю, что у России есть возможность удержать Татарстан и Башкортостан, во многом за счет возвращения к реальному федерализму». Вот тут, с этого места, нельзя поподробнее?

Ну, и дальше все остальное…

Белковский: «Я думаю, что к новой войне с Чечней Россия сегодня не готова. Надо признать, что мы проиграли войну, причем ту, которая началась не в 1994-ом, а в 1817-ом. (В 1817-м! — С.К.) Что касается унитарного государства, Россия сегодня, по сути, им и является. Причем движение в сторону унитаризма в ходе строительства вертикали власти приводило к укреплению именно института неформальной сетевой власти на местах (он имеет в виду кланы. — С.К.). Потому что ответом на выстраивание вертикали было то, что власть уходила из рук формальных глав регионов, губернаторов, в руки всяких неформальных структур».

Интервьюер: «Вам не кажется, что отделение регионов Северного Кавказа не решит существующих с ними в отношении многочисленных проблем? В XXI веке невозможно отделиться от них бетонной стеной и пропустить по ней электрический ток…».

Тут Белковский, отвечая, адресует к опыту Израиля: они же оградились стеной — вот и мы оградимся, и так далее. Но Израиль сейчас воет от всего происходящего. Он понимает, что это конец.

Дальше Белковскому говорят, что тибетцы с уйгурами не выходят из Китая, то есть Китай не дает им выхода.

Он отвечает: «Китай — тоталитарное государство с соответствующей машиной принуждения, и я ни в коем случае не считал бы его образцом для России. <…> Китай — сверхдержава, пока США позволяют ему таковой быть, пока всемирная фабрика находится там, а не во Вьетнаме, Индонезии или, скажем, Мексике, где стоимость рабочей силы уже сопоставима с китайской (а с Мексикой у США — и транспортное плечо гораздо короче)».

Ну, так что же — может, Мексика станет Китаем? Мы ждем. Когда? Какие признаки? Если бы речь шла только о том, что это США кому-то что-то позволяют, так, наверное, Мексика бы стала… там транспортное плечо короче…

Белковский: «Над нами довлеет комплекс территории, который нужно изжить».

До какой степени его «нужно изжить»? До нуля, до чего? Это именно то, к чему призывают крайние либералы, которых мы называем либероидами. Все уже сомкнулось, господа. Мы в финале некоей игровой композиции.

Вопрос: «Ваши слова насчет изжития комплекса территории — это, по сути, ниспровержение основ русской мысли. Вы идете против Данилевского, Леонтьева, Льва Гумилева…».

Белковский: «Да, я вообще противник евразийства. Я считаю, что это романтическая доктрина. <…> Русский человек не хочет быть азиатом. <…> Мы хотим быть европейцами, а не азиатами. И даже войны, которые мы вели против европейских держав, имели своей важнейшей целью доказать Европе, какие мы крутые».

И так далее, и тому подобное.

Вот здесь опять начинается то, о чем я говорил в прошлой передаче, — дьявол в деталях. Мы не азиаты. И мы не хотим ими быть. Мы — альтернативный Запад. Но именно наше положение альтернативного Запада и является для нас сейчас мессиански выигрышным. Мы не хотим входить туда, куда уже входить невозможно, мы хотим вести мир за собой. Да, мы находимся в ситуации невероятного разгрома и унижения, но мы находимся в ней ПОЧЕМУ-ТО. Ведь надо же объяснить себе, ПОЧЕМУ. И как из этого выходить. И нельзя это объяснить себе, играя приблизительными понятиями, каковыми по отношению к России, безусловно, являются понятия Азия, Европа, Восток, Запад. «Каким же хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?».

Вы готовы к союзу с Белковским? Мы спрашиваем по-простому, по-политически: да или нет? Тем, кто готов к союзу с Белковским, рано или поздно придется оформить сам этот союз, декларации, на которых он стоит. Белковский все это маркирует двумя ценностями: национализм и демократия. Если бы ценностями здесь были действительно национализм и действительно демократия — это было бы замечательно!

Но только национализм в сочетании с демократией — это Робеспьер, а не Белковский. Повесьте рядом портрет Робеспьера и портрет Белковского (который мог бы написать кто-нибудь: Сафронов или Шилов). Посмотрите на эти два портрета — и вы увидите разницу.

Робеспьеру была отвратительна любая мысль о потере даже пяди французской земли. Пяди! Потому что у него был проект, у него была великая мечта. Он строил нацию, новый мир, национальное государство. А Белковский, как и все демократы у нас в стране, начинает с того, что залезает в американский обоз и грезит об оккупации. Он прямо говорит: «…создается международная рабочая группа под председательством какого-нибудь мощного экс-президента США (может быть, Обамы)».

А перед этим Белковский говорил о Майкле Кентском. Белковский все ищет, кому продаться, какие оккупационные войска завести на нашу территорию. И это не обвинение — это констатация. В его статьях, которые я перед этим разбирал, прямо сказано: Майкл Кентский должен прийти в Россию при участии и под давлением внешних сил. Это формула оккупации.

Значит, как только демократия, так оккупационизм и расчленение территории. Как только национализм, так опять-таки оккупационизм и расчленение территории. То есть конец страны.

Вот в этом и разница между Белковским и Робеспьером. Робеспьер грезил демократией и национализмом. А у нас за все 20 лет не нашлось ни одного Робеспьера, ни одного человека, который грезил бы и тем, и другим одновременно, никого, кто любил бы Россию по-настоящему. Все любят Америку, некоторые Германию, кое-кто Китай, но никто — Россию. Нет той великой любви, которая была у Робеспьера, нет масштаба личности. Это и есть блеск и нищета нашей демократии и нашего псевдонационализма, уменьшительного национализма. И как только эта демократия прикасается к национализму, он сразу превращается в либероидную чуму. Разве не так? А что не так?

В том же самом «АПН» («Агентстве политических новостей») есть такая очень интересная, трогательная статья про вашего покорного слугу. Она называется «Кургинянище»[32]. Кургинянище… Даже с эпиграфом: «Он рычит, и кричит, и усами шевелит. К.Чуковский». Поскольку написанное когда-то: «Покорилися звери усатому. (Чтоб ему провалиться, проклятому!)» — это было ясно про кого, то это очень трогательная статья.

Ее автор меня цитирует: «Перестройка дала мне, как творческому человеку, все. Защита перестройки — для меня не социальный заказ, а жизненная необходимость».[33].

Это было написано в 1988 году, к этому моменту слово «перестройка» не приобрело еще негативного оттенка, в нем не было еще ничего. Была только необходимость придать соответствующее ускорение советской системе, придать ей второе дыхание и вывести ее из некоторого состояния сна и полураспада — вот и все. Тут много на этом не наиграешь…

Автор: «Бизнес Кургиняна по защите перестройки — давний. Уже СССР рухнул, и перестройка сгинула, а Кургинян все защищает. Впрочем, сие неудивительно. <…> Перестройка хоть и кончилась, но продолжается, ибо Кургинян — типичный ее продукт, коммунистический оккультист, готовый принести русский народ в жертву „общему делу“. Какому-такому „делу“? А вот какому (дальше он меня цитирует. — С.К.): „Мы заявляем о метафизической открытости необогостроительства всем гуманистическим религиям, новым религиозным веяниям (от учения Н.Ф.Федорова об Общем Деле до концепций Тейяра де Шардена, Вернадского, Леопольда Сеа (теология освобождения), философской антропологии, гуманистического психоанализа и других поисковых направлений, ориентированных на познание человека и мира)“».[34].

Я обращаю внимание на то, что тут сказано о метафизической открытости. Тут не сказано, что мы присягаем всему сразу. Мы развиваем коммунистический проект — это именно то, чему я хочу посвятить четвертый, завершающий цикл лекций. И мы действительно хотим его развивать. И мы говорим о том, что этот проект должен быть открыт всему, что грезит о предельных целях человечества, — развитию. Тому самому развитию, которое идет и идет. Человеку, который восходит по лестнице этого развития — выше, выше и выше, до космических высот, до тех высот, на которых этот человек сможет совершать любые, самые неслыханные дела. И тут, конечно, есть место и Федорову с его «Общим делом», и Тейяру де Шардену, и Вернадскому, и Леопольду Сеа, и очень-очень многому другому, потому что именно это следует впитать для того, чтобы Красный проект не был римейком, не был ретро.

Реставрация обречена всегда. Если наши враги хотят придать Контрмодерну некое живое состояние, переводя его в активно-агрессивный неофашизм, то мы можем придать делу СССР и делу советского живое состояние, только включив «мотор». Они включают гностический, мы — хилиастический. Но если «мотор» не будет включен, то все эти песни об обычной примитивной реставрации не приведут ни к чему и мы не спасем страну, кому бы чего бы ни хотелось.

Итак, все сказано: о метафизической открытости, об этих благородных именах, о высших целях человечества. Автор статьи берет эту цитату и дальше говорит: «В топку коммунистического оккультизма и хочет перестройщик Кургинян бросить русский народ. Действительно, только русским не позволено создать собственное национальное государство и нацию. Их судьба — быть топливом для мерзкой сектантской оккультной идеологии».

Представляете, как задело то, что мы начали строить диалог с националистами? До какой степени задело! Мы же его не сегодня начали строить. Мы строим его давно. И Белковского мы задели не сейчас, а годами ранее. Я подчеркиваю, годами ранее! Потому что уже тогда вся его гнилая сущность была ясна.

В пользу того, что я хочу бросить «в топку коммунистического оккультизма» несчастный русский народ, приводится следующая моя цитата: «Русский народ, отстаивающий себя как народа-творца мировой истории, — это мета-нация. Может ли он стать чем-то другим? Чем? Народом, вписывающимся в первую модель, т. е. нацией, возглавляемой националистами? Наверное, может. И упрекнуть его за это нельзя. Но шанс на выживание в этом качестве с потерей первородства и статуса народа-творца мировой истории — меньше, чем при отстаивании этого статуса»[35]. (Это цитата из очень давней моей работы «Русский вопрос и институт будущего», опубликованной в сборнике у Сергея Чернышева.).

Вот это называется «бросить в топку оккультизма»?

А от лица какой религии это все говорится? Я уже запутался. Одни националисты — язычники, другие — вообще непонятно кто. Мы считаем, что творец мировой истории — народ. Это мета-нация. Русские — это народ, который способен быть локомотивом мировой истории. Он был им. И он может им стать вновь. И, может быть, без этого мировая история не будет продолжена.

Но ведь вопрос заключается не в том, чтобы бросить его в эту топку. Вопрос заключается в том, что только таким образом он может спасти себя. Потому что, действительно, в XXI веке выживать будут только центры сил с населением более 500 миллионов человек.

Намерение затащить таким способом Россию в Европу — это понятное намерение. Но только затащить ее туда невозможно, очень скучно. И затащить вдобавок надо в заканчивающийся проект «Модерн», то есть в никуда. Но это хоть в какие-то ворота лезет.

А вот создать некое обособленное целое с меньшим населением, изолировать это целое, имея с одной стороны миллиарды китайцев, с другой стороны — миллиард с лишним исламского халифата, с третьей стороны — всю западную враждебную цивилизацию… Так сдавить себя и еще развивать идею о том, какие именно субэтносы тут надо создать, как это все еще надо расчленить внутри самого русского этноса, могут только самоубийцы.

Ни одному малому и даже среднему народу не выжить в XXI веке — он должен будет войти в какой-то центр сил. Все эти химеры абсолютных суверенитетов просто уже не работают. Эта эпоха кончилась. Впереди век империй. Он впереди, а не позади. Русские выпрыгнули из имперского статуса тогда, когда все в него впрыгивают, по всему миру. Так называемые национальные государства Китай и Индия — это тоже империи. А уж Соединенные Штаты просто грезят статусом Четвертого Рима. А уж Евросоюз — точно империя.

Итак, я говорю еще раз, что русский народ, отстаивающий себя как народа-творца мировой истории, — это мета-нация. Может ли он стать чем-то другим? Может. Народом, вписывающимся в первую модель, то есть нацией Модерна. Присягнуть Модерну, быть возглавляемым националистами он может, может. «Упрекнуть его за это нельзя. Но шанс на выживание в этом качестве с потерей первородства гораздо меньше», — говорил я 17 лет назад. Что, теперь этого не видят все? Этот шанс сейчас не меньше — он нулевой.

Так вот, после приведенной цитаты следуют такие слова автора статьи на АПН: «Так что пахать русским не перепахать на оккультного дядю. В лице Кургиняна недобитая идеология перестройки вновь протянула щупальца к горлу русского народа. Оккультное лжеучение никак не слезет с нашей шеи. Впрочем, посмотрим ниже, к чему зовут…».

Дальше выясняется, что почему-то мы зовем к интернационализму.

Автор пишет: «Кургинян — это Интерфронт. Это попытка подписать русских, особенно представителей старшего поколения, на защиту антирусских интересов. Понятно, что русские — лишь дрова в топке имперского паровоза».

Извините, но имперский паровоз был сооружен не Кургиняном. Имперский паровоз был сооружен… так, по-крупному, видимо, Иваном Грозным, но уж точно — Петром Великим. Так что же, все, кто веками расширял Россию, вел ее к невероятным культурным, историческим высотам и пр., — все они бросали народ в топку паровоза?

Но автор продолжает: «Если найдется другой народ, кандидат на порабощение, кургиняны с радостным воем пересядут ему на шею, бросив русских подыхать на помойке. <…> такой кандидат появился. После того, как Мао Цзэдун победил в гражданской войне, китайцы всерьез рассматривались в качестве нового центра <…>. Перепрыгнуть с русской на китайскую шею «интернационалистам» не удалось».

Я бы такой спектакль поставил — так интересно. Так интересно, если бы не было совсем грустно оттого, что это же всё и есть белковщина. Понятно всем, что это белковщина. Это они так визжат оттого, что мы назвали их псевдонационалистами, уменьшительными националистами. Так вы не говорите про имперский паровоз, а все то же самое — про Кургиняна галдите сколько угодно.

«Впрочем, мы отвлеклись, — продолжает автор. — В 90-е годы русским навязали жупел империи. Никогда ранее, при Советской власти, СССР „империей“ не именовался. (А раньше? — С.К.) Точнее, империей его обзывали враги. Термин „империя зла“ принадлежит президенту США Рональду Рейгану. (Так, а мы говорим об империи добра. — С.К.) Однако в начале 90-х эту отрыжку американского агитпропа радостно скормили просоветским патриотам. Надо отдать людям должное, они не просто слопали ЦРУ-шную разработку, но и потребовали добавки».

Я не понял. Мы хотим добиться синтеза единого понимания разных этапов нашей истории. Мы видим в империи империю — особую форму существования народа, связанную с историософской миссией. Мы видим, как каждый раз, когда народ становится на этот путь, он совершает чудеса, он спасает себя и мир, он двигает вперед историю, он достигает фантастических высот развития. И каждый раз, как он сходит с этого пути, он впадает в ничтожество, неслыханное ничтожество. Мы призываем снова вернуться на дорогу, которая ведет к этому величию во всех его смыслах: к счастью исторической судьбы, к развитию, к улучшению уровня жизни, к сохранению геополитических параметров, при которых можно выжить в XXI столетии и не стать рабами других народов при беспощаднейшей конкуренции за ресурсы и не только.

Это все называется «на шею прыгнуть»? Оказывается, что это «навязанный жупел империи»: «Возникло целое идеологическое направление, называвшее себя „имперцами“. Правда, имперцы эти были странными. Они не требовали восстановления Российской империи (как можно было бы подумать по неопытности). Нет, они восхваляли Советский Союз, самым ценным свойством которого полагали порабощение русских».

Цитату! Кто, где сказал, что самое ценное свойство Советского Союза было порабощение русских? Вот сейчас зато русских освободили! Их же освободили от Советского Союза. Да? Они тут же попали в плен «эРэФии», теперь их освободят от «эРэФии» — они попадут в плен «Руси». Их освободят от плена «Руси» — они попадут в плен субэтнических государств. Их «освободят» от этого «плена» китайцы и другие народы, поработив их окончательно и ликвидировав русский народ вообще. И вот это будет «триумфом» русскости! По Белковскому и его коллегам.

Автор продолжает: «Теория имперства, если изложить ее по-простому, такова. Все народы мира имеют свои собственные государства, в которых они хозяева. Национальные государства дозволены всем. И армянам, и азербайджанцам, и украинцам, и финнам, и казахам, и немцам, и французам, и испанцам, и китайцам, и бразильцам, и итальянцам, и всем-всем. Но есть на свете один-единственный народ, которому не позволено иметь своего государства. Этот народ — русский, вечно обреченный быть рабом в некой „империи“. Но эта империя — не русская, свят-свят-свят».

Не понял… Империй, как мы знаем, было много. И народы страстно хотели их иметь. Французы хотели иметь империю Наполеона, поляки хотели иметь свою империю, турки хотели иметь Османскую империю, китайцы хотели иметь свою «срединную империю», Чжун Го… Я могу перечислять империи бесконечно… Габсбургов и так далее. Все хотели иметь империю, просто одним удавалось ее создать, а другим — нет. Другие попадали в орбиту тех или иных империй. Так это было до недолгого периода, который стремительно заканчивается. В этом-то и трагедия. Если все эти шорохи-то убрать, трагедия-то именно в этом. И мы все время говорим нашим собратьям, отпавшим от Советского Союза: «Вы опомнитесь, вы куда впадаете-то? Вы, отпав оттуда, впадаете куда?» Это и есть главный политический вопрос.

Итак, есть империя. «Империя эта управляется конгломератом счастливых народов, историческое предназначение которых — сидеть на русской шее», — утверждает автор.

Это вся русская история такая? Ну, тогда конец… Ну, тогда понятно, что надо сказать о народе, который тысячелетиями держал мерзавцев на своей шее. Нету этого народа. И нет гимна «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь». И нет тоста Сталина за русский народ. И нет ранних текстов Сталина, в которых он говорил о том, что именно русский народ является держателем, хранителем Советской империи, называя ее, естественно, Советским Союзом, а имея в виду именно это. «Сидеть на шее»…

И дальше: «Сами же русские не должны требовать ни прав, ни свобод, ни даже материального благополучия. Русские должны практиковать некий „аскетизм“, беспрерывно пахать на дядю, а если „дядя“ соблаговолит убить немножко (или не немножко) русских, то земно кланяться ему, приговаривая: „Спасибо тебе, Дядя!“».

Россия подошла к бездне. Она находится в сантиметре от этой бездны. Одни кривляются, говоря о том, что ее надо освободить от обременения — от Татарии, Башкирии, а также Северного Кавказа. Другие кривляются еще более круто. Придет ли, наконец, момент, когда все эти кривляния окажутся, как говорят в науке, элиминированы, то есть обнулены? Когда это все превратится в большую кучу никому не нужного мусора, на который можно будет смотреть, как и полагается смотреть на мусор, не испытывая по этому поводу никаких особенных переживаний? Пора смести его в совочек и убрать, пока не поздно, потому что это-то, кривляющееся, хочет другого. Оно хочет все добить до конца.

Почему «русские не должны требовать ни прав, ни свобод, ни даже материального благополучия»?.. В каком смысле? Они должны «пахать на дядю» и говорить дяде «спасибо»… Какому дяде? Как это может великий народ, если он великий, держать на своей шее какого-то дядю и непрерывно на него пахать, ему кланяться? Какое же презрение внутри, в душе, должно быть по отношению к русскому народу, чтобы это говорить? Чтобы губы выговаривали все это, чтобы язык выговаривал?! Вы понимаете, что должно быть в душе, разуме и в сердце?

«Русские должны вечно бесплатно работать на „кургиняна“. Такова их природа. Работать же русские должны во имя волшебной „территориальной целостности“. (О-па! — С.К.) Наконец-то, воскликнет наивный читатель. Да, конечно, территориальная целостность! Мы должны быть едины с нашими братьями — украинцами и белорусами! Как бы не так! Как раз насчет Украины и Белоруссии вы сильно ошибаетесь, дорогой наивный читатель. Эти народы должны находиться ВНЕ России».

Где, когда говорилось, что эти народы должны находиться вне России? Кто-нибудь говорит о том, что это не единый народ: Белоруссия, Малороссия, Великороссия? Вы только докажите это галицийцам или кому-нибудь еще, а нам-то это доказывать не надо. Мы-то в это свято верим. И оплакиваем потерю этих народов как величайшее (именно величайшее) поражение России. Но произошло-то это в тот момент, когда закричали о том, что РСФСР должна выйти из состава СССР! Никто же не говорил, что вместе должны выйти братские славянские народы. По-другому говорили тогдашние почвенники, в унисон с либероидами, демократоидами. «За нашу и вашу свободу», — так ведь говорилось? Или я что-нибудь неверно интерпретирую?

И опять — то же самое: «Уже сейчас Чечня фактически находится за пределами российского правового поля».

Находится. И это безобразно. И что? Поскольку она находится за пределами этого поля, ее надо просто выкинуть?

А следом за ней и весь остальной Северный Кавказ, чтобы побыстрее заполыхала Волга и тогда надо было сравнить Татарию с Басками, а Башкирию с Каталонией? Ради этого все нужно сделать? Не проще ли восстановить пределы правового поля?

«Российские законы не соблюдаются, Россия платит огромные деньги на „восстановление республики“. При этом „выходцы из Чечни“ пользуются неограниченными правами на территории остальной РФ».

И это безобразно, а кто-нибудь спорит? Говорятся вещи, с которыми мы вполне согласны, после чего говорится: «А поскольку это так, то…» То что? — То надо развалить Россию! Почему? Это же типичное предложение лечить головную боль методом отсечения головы. Почему самоубийство является единственным решением проблемы?

«Современная Россия есть, таким образом, колониальная периферия Кавказа. Право убить безнаказанно — право господское, восходящее к раннему Средневековью. Дворянин мог убить мужика, и ему за это ничего не было. Сегодня кавказцы стали господами для всей России. Проблема эта может быть решена через отделение Кавказа как региона».

Все! Это классический метод, даже Шарпа не надо. Это примитивная подрывная деятельность. Примитивная! Называются реальные болевые точки процесса, вызывается рефлекс — неотработанный разумом рефлекс на происходящее. А рефлекс именно таков — отторжение. Надежда возлагается на то, что следующая за рефлексом стадия — то есть осмысление ситуации — не сформируется, что на рефлексе отторжения все и кончится. Что этим рефлексом можно будет воспользоваться и разрушить страну. Вот мы и доходим до главного.

«Кургинянище, ого-го-о, оккультизм»!.. Ладно, ради бога. Сколько людей — столько и мнений. В конце концов, XXI век. Но дальше-то начинается политика.

«Волшебная территориальная целостность» — Белковский.

«Отделение Кавказа как региона» — Белковский.

«Тогда русские могли бы заняться собой, своими реальными интересами и целями. А также объединением с реально дружественными народами — белорусами и украинцами».

Я не понял — почему «тогда»? Ну, хоть один здравомыслящий человек может объяснить, почему именно «тогда» они могут заняться объединением? Почему они сейчас им не могут заняться?

Они 20 лет им не могут заняться — почему? Потому, что в Кремле сидит Рамзан Кадыров? Они не могут заняться потому, что в Кремле сидят друзья господина Белковского (они же либероиды), которые отчаялись тащить дальше Россию по губительному пути только с помощью одной лишь либероидной риторики и хотят добавить в нее псевдонационализм. Но волочь-то они ее хотят туда же, по тому же псевдозападническому пути, к тому же самому распаду, к той же самой модели, которую они называют демократической, и так далее. Вот почему нельзя объединиться с Лукашенко. А не потому, что в Кремле сидит Рамзан Кадыров.

Лукашенко на сегодняшний день беспокоит не Рамзан Кадыров, чьи свойства я обсуждать не хочу. И с этими констатациями: «за пределами правового поля», «неограниченные права» — я согласен. Но Лукашенко беспокоит не это. Лукашенко беспокоят Чубайс и олигархи, которые хотят сожрать белорусские ресурсы и создать на территории Белоруссии тот же бардак, который создан в целом в России, и превратить засеянные белорусские поля в незасеянные. Его же это беспокоит. Разве нет? Неужели Рамзан Кадыров?

С Украиной же вопрос еще сложнее. Там имеет место раскол. Поэтому вопрос заключается не в том, отделять или не отделять Северный Кавказ для того, чтобы объединяться с Украиной и Белоруссией. Это что за язык? Это на кого рассчитано? Вопрос в таком изменении курса, после которого и Кавказ не отпадет, и Закавказье присоединится, и Украина с Белоруссией присоединятся, а я надеюсь, что и Прибалтика. Присоединятся, присоединятся. И образуется новое великое государство, преемственное по отношению ко всем существовавшим Российским империям, включая Красную, которая была апофеозом имперского строительства по очень многим структурно-функциональным принципам.

Далее — вернемся к статье в АПН. Об империи нужно «поговорить всерьез» — это здорово. Ничего больше не ценю, чем серьезные разговоры: «Что такое империя? Она существует не только как пропагандистский конструкт. Империи бывают двух видов. (Так что же она такое? Я так и не понял. — С.К.) Первый — империя колониальная. В центре ее находится национальное государство. Оно присоединяет и эксплуатирует окраины. Так были построены Британская и Французская колониальные империи. Французы и англичане имели все права, как жители метрополии, стояли неизмеримо выше жителей провинций. (Все правильно. — С.К.) Никто не мог сомневаться, что Англия — государство англичан (кроме ирландцев. — С.К.), Франция — французов (кроме вандейцев и многих других. — С.К.). Впрочем, российские „имперцы“ подобной империи не хотят (что значит не хотят? — давайте переселимся на остров и создадим такую империю или начнем завоевывать колонии за океаном. — С.К.), ибо она подразумевает господствующее, а не рабское положение русских».

Подразумевается и приписывается одно желание — русских загнать в рабское положение. Ничего другого не хочется, да?.. А, честно говоря, они в нем еще не находятся? Усилиями либероидов, к которым сейчас присоединятся псевдонационалисты, они не в нем находятся? А если это все распадется на части, они не будут находиться в рабском положении почище нынешнего?

«Второй тип империи — империя территориальная. В ней есть главный, стержневой народ, на который ложатся все тяготы содержания империи, есть присоединенные народы, и есть имперская элита. Эта элита состоит, как правило, из представителей подчиненных народов, стержневого народа и, что важно, „управляющего народа“. Это такой народ, который, будучи одинаково далек от населяющих империю народов, обеспечивает управление ею. В Российской империи таким народом были немцы, в СССР начального периода — евреи».

Во-первых, начального периода. Значит, потом они не были? Но тогда тоже было плохо, потому что был — кто? Кавказцы, да? А в Российской империи это были немцы. А перед этим это были еще какие-нибудь монстры. И все. Нет русской истории. Никакой разницы между всем этим и тем, что говорит Пивоваров, по сути, нет. Никакой. Это близнецы. Это просто второе издание того же самого, которое необходимо для того, чтобы можно было продать первое издание, потому что первое перестали покупать. Совсем. И сюда надо что-то антикавказское впарить. Для продажи. Но это тот же товар под названием «распад страны».

«Большевики разделили единый русский народ на русских, украинцев и белорусов»…

Вы это расскажите галицийцам, они очень порадуются. И вам много другого расскажут. На протяжении всего этого времени реальная система существования страны, реальные, сложнейшие, трагические проблемы (все эти перипетии, которые описывал Гоголь: Остап, Андрий, две Украины, эта великая борьба за империю, против нее) — все это выдается в качестве одного комикса. Ну, это даже не «Гарри Поттер», это не «Мурзилка», это какая-нибудь сказка про гусыню. И на этом языке надо говорить с одним из самых образованных до сих пор народов мира!

«Имперско-советская пропаганда приписывает русским роль бессловесных и бесправных рабов в коммунистической империи. Будьте аскетами, говорит русским Кургинян, миллионер с хорошим загаром и в дорогом пиджаке, из автомобилей, по слухам, предпочитающий „Бэнтли“».

«Имперско-советская пропаганда приписывает русским роль бессловесных и бесправных рабов в коммунистической империи», — это слова Гитлера. Это, натурально, фразеология Гитлера. Только он дальше говорил: «И русские этого заслуживают». Это определенная оценка СССР, но Российская империя, в этой логике, предписывает русским быть рабами в руках немцев.

«„Кургиняны“ любят визжать об угрозе распада русского народа на несколько наций. Каких-нибудь „сибиряков“ или „поморов“…».

Это, по-моему, Широпаев предложил. Субэтнический принцип государства. Или нет? Или он это не предложил? Я обсуждал чужую идею.

«Однако нужно четко понимать, откуда берутся „сибиряки“ или „поморы“. (Они берутся оттого, что в Советском союзе плохо, да? — С.К.) <…> Русские глядят на опоганенное и измазанное „имперской“ идеологией рабства и терпильства русское имя. И… некоторым хочется назвать по-другому, чтобы только избавиться от навязываемых кургинянами рабских цепей».

То есть от русскости хочется избавиться, которую мы навязали. Моя прабабушка — княжна Мещерская. Это, видимо, она навязала рабские цепи. Вместе с Карамзиным и другими своими предками.

«Очевидно, что региональные нации на этнической базе русского народа могут возникать только для того, чтобы не быть рабами „кургинянов“, „выходцев с Кавказа“ и прочих имперских сущностей. (Но быть рабами китайцев. — С.К.) Чтобы быть просто хозяевами на своей земле (возникнет субэтническое государство рядом с Китаем, оно будет «хозяином на своей земле», оно потеряет ядерный статус, потеряет все — но будет «хозяином на своей земле»! — С.К.), самим выбирать правительство и свою судьбу. Самим решать, быть аскетами или „кушать курочку“ (Кургинян, впрочем, лично для себя предпочтет „курочку“). (Я кашу ем, кашу. Успокойся, милай, что ж ты так нервничаешь? — С.К.) Если русское национальное государство возникнет, все эти региональные идентичности станут неактуальными. (То есть Широпаев отменит их, что ли? — С.К.) Сегодня же, пока русские бесправные рабы в „РФ“, актуальность этих идентичностей (равно как и желания (внимание!!! — С.К.) призвать на помощь США, ЦРУ, черта лысого, лишь бы избавиться от коммунистических рыл) будет только расти».

Все! «О чем любят визжать „кургиняны“?..» Так это неважно! Все сказано: «…призвать на помощь США, ЦРУ, черта лысого, лишь бы избавиться от коммунистических рыл…».

Итак, о чем мы говорим в данный момент? О нападках каких-то людей? Никоим образом! Мы говорим о концепции. В очередной раз мы видим некую концепцию и продираемся к ней сквозь все остальное. И мы видим, что действительно формируется, с каждым днем все больше, именно то, о чем мы предупреждали. Формируется союз: псевдонационалисты либероидного образца должны подпереть совсем уже обессилевших либероидов и общими руками развалить остатки страны. После чего эта страна перейдет под патронат или под оккупацию (как хочет Белковский) разным внешним силам. И все.

То есть за всеми этими страстями, негодованиями по чужому поводу стоит очень серьезная попытка добиться того, чтобы все-таки состоялся конец русской истории, чтобы страна была добита.

И здесь я снова возвращаюсь к тому, о чем говорил. Это сложная шахматная доска, на одной клеточке которой может стоять какой-нибудь Навальный (Белковский, кстати, говорит, что он его друг), на другой — Белковский, на третьей и четвертой — еще кто-то (рис. 2).

Когда фишки будут расставлены, все это действительно развалится. Поэтому задача только в одном — ставить фишки самим, чтобы это не состоялось. А это и называется «давать вещам правильные имена и называть их на всех базарах». Для этого и создано движение «Суть времени».

Назовите слова «уменьшительный националист», «националист-либероид», «националист-ликвидатор», «псевдонационалист» — националист умрет политически. Начните воевать с такими националистами — и они окрепнут и не будут говорить о «патриархате-кургинянхате», «тараканище-кургинянище». Они забудут все. Они возликуют, потому что им только и нужно собрать под себя национальную энергию. Это не им самим нужно, это нужно хозяевам.

Что же сделать для того, чтобы этого не случилось? Нужно назвать правильные слова, превратить их в идеологию и управлять общественной энергией. То есть создать националистический поток энергии, который не был бы заражен всем этим дерьмом уменьшительства. Другой поток. Дерьмо отдельно — поток отдельно. В этом задача. Это и есть политика. И чем больше мы будем ею заниматься, тем больше будет вой.

Говорят: «Ах, зачем Вы их обидели?».

Я никого не обижаю. Я всех люблю. Особенно тех, кто так ярко выражает свои страсти по моему поводу. Я продираюсь сквозь все эти страсти к сути, сути времени, а она заключается в том, что момент нехороший. И эту фишку ставят в нужную точку. И тут вам что Белковский, что все остальное, что мы уже перечисляли… Пусть каждый из тех, кто входит в националистическое движение, скажет про себя: он за территориальную целостность или против. А то, что процессы надо менять, мы понимаем.

2 июля 2011 года в телепередаче «Национальный интерес» канала РТР директором Института социологии РАН, доктором философских наук Михаилом Константиновичем Горшковым был представлен доклад «Двадцать лет реформ глазами россиян».

Я хочу, чтобы вы ознакомились еще раз и подумали вместе со мной над данными, которые приведены в этом докладе.

Выбор между моралью и успехом: в 2011 году людей, которые говорили, что можно переступить через моральные принципы и нормы, стало 43%, а в 2003 году, 7 лет назад, их было 34% (рис. 3).

А давайте теперь подумаем: когда 51% скажет, что для того, чтобы добиться успеха, надо переступать моральные принципы, — что будет? Общества-то уже не будет. Общество же существует только тогда, когда работают моральные регуляторы. Когда перестанут работать моральные регуляторы следом за таким регулятором, как закон, — все, конец.

Теперь другой тезис: «Я лучше не добьюсь успеха в жизни, но никогда не переступлю через моральные нормы и принципы». В 2003 году эту позицию занимало 65% опрошенных, сейчас — 57%. А когда их станет 49% — что будет? Вот это и есть конец страны. Это же уже не общество. Это не социум. Это зооциум, в котором победит все, что угодно. В том числе и вся эта высоколобая и высококультурная ерунда.

Это данные Горшкова — директора Института социологии Академии наук, работавшего вместе с Фондом Эберта. Понятно, что это «абзац»? Или непонятно? Или нужно, чтобы черта 51% и 49% была проведена?

Следующий график (рис. 4):

Количество тех, кто хочет «перестрелять всех, из-за кого жизнь в стране стала такой, какова она сейчас», падало и падало с 1995 по 2008 год, а затем резко выросло с 2008-го по 2011 год. К 2011 году процент людей, у которых это желание есть, становится больше, чем процент людей, у которых его нет.

Это что такое? Это стабильное общество, «стабилизец»? Это аут!

Тут вопросы не к либероидно-националистическим группам и не к либероидам как таковым, а к тем, кто отвечает за страну.

Это же аут! И это материалы Института социологии Академии наук и Фонда Эберта. Уверяю вас, что наши материалы тоже точны. Но вы можете нас заподозрить в какой-то тенденциозности. А это материалы, сделанные совместно с международными организациями.

Дальше речь идет о типах государства (рис. 5).

«Государство, которое полностью восстановит централизованное регулирование экономики, контроль над ценами»: в 1994 году за него было 16%, в 2001-м — 18%, а в 2011-м — 28%… Вы понимаете, какая это кривая? Это парабола. Но это же не социальное государство. Это не шведская модель. Это СССР.

«Государство, которое свое вмешательство в экономику сведет к минимуму…» К 2011-му за этот тип государства осталось всего 9%.

«Государство, которое восстановит государственный сектор экономики и одновременно расширит частные инициативы» — главное, на что все надеются, — в районе 40%.

Есть также те, кто считает, что «тип государства не имеет значения». В 2011 году их 22%…

Третий тип государства — «государство, которое восстановит государственный сектор…» — это такой китайский вариант. Этот тип хотя и доминирует в сознании как идеал, но количество людей, поддерживающих его, фактически не растет.

Что же касается «государства, которое полностью восстановит централизованное регулирование экономики», то здесь идет рост.

Теперь — представления россиян о целях экономических реформ Ельцина — Гайдара (рис. 6).

Из «горячо поддерживающих реформы» считают, что эти реформы были «спасением страны», 45%. А 55% говорят, что подлинная цель реформ — наворовать и захватить власть.

Из тех, кто «скорее поддерживает реформы», 41% считает, что реформаторы хотели спасти страну, а 58% — что хотели наворовать.

Из «скорее не поддерживающих» 23% говорят, что реформаторы хотели спасти страну, а 77% — что они хотели наворовать.

Из «противников реформ» 14% говорят, что проводившие реформы хотели спасти страну.

Если все это просуммировать в целом, то получается, что подавляющая часть населения говорит о том, что двадцатилетие шло под флагом воровства и властолюбия. Двадцатилетие шло под этим флагом. И никакого другого флага не было.

Это не исчерпанность 20 лет? Вот эти 20 лет без СССР — это не исчерпанность предложенной 20 лет назад модели? А что такое тогда исчерпанность?

И, наконец, самое серьезное (рис. 7).

Не имеют желания жить за рубежом сейчас, в 2011 году, 25% молодежи.

Хотели бы уехать в другую страну и жить там 21% молодежи.

Хотели бы поехать на стажировку, учебу 20%.

Хотели бы поехать «на заработки» 34% молодежи.

Что это все значит? Я же не говорю, что все эти люди, которые хотят уехать, уедут. Кто-то, наверное, и уедет. И тогда уже в эмиграции будет доказывать себе всю оставшуюся жизнь, что он совершил правильный выбор, испытав все прелести реальной эмиграции, которая не имеет никакого отношения к романтическим иллюзиям. Но речь не о них. Это будет меньшинство, а большинство останется. Оно хочет уехать, но не уедет. И будет жить в России с чувством жизненного поражения. Понимаете? Весь этот балаган, все эти кривляния оставим в стороне. И задумаемся все вместе, как серьезные люди, что вот эта подавляющая часть будет жить с ощущением жизненного поражения.

Что это за поражение? Как человек живет в состоянии жизненного поражения, то есть в состоянии капитуляции? Когда он признает поражение, перестает бороться, он капитулировал.

Что такое жизнь в состоянии капитуляции? Это жизнь? Герой Достоевского по этому поводу говорил, что «это уже не жизнь, господа, а начало смерти». То есть он будет жить в подполье, да? Будет сходить с ума внутренне теми или иными способами.

И что этому можно противопоставить? Вот ведь главное.

Идут процессы, совершенно несовместимые с жизнью страны. Абсолютно несовместимые. И это совершенно ясно. Возникают настроения, связанные с тем, чтобы эти процессы поменять, но это пока только настроения. В этих настроениях слишком много еще театрально-богемного и слишком мало еще живой страсти и воли.

Нам нужно, чтобы этот настроенческий сдвиг превратился в сдвиг волевой и настоящий, эмоциональный. То есть в то, что можно обратить в действие.

А теперь давайте хотя бы на одну минуту подумаем о том, что тут можно сделать.

Любая геометрическая модель по отношению к социально-политическим процессам условна. Давайте рассмотрим эту модель (рис. 8).

Вот мы двигались в некоем направлении (жирная стрелка).

И вот в какой-то момент что-то произошло (пока не будем обсуждать, что). И удалось убедить, что движение должно идти в другом направлении (пунктирная стрелка) — в направлении, где светит некая звезда, которую я назову «звездой пленительной консьюмы».

Говорят: «Ну и ладно. Консьюма, консьюма… Ясно было, что это утопия, что при капитализме никогда не бывает, чтобы каждый получил „Мерседес-600“, три видака, четыре шубы, бриллианты и вертолет. Кто-то проигрывает, кто-то выигрывает».

Но, может быть, это привело к некоей нормальной западной модели, нормальному западному капитализму?

Во-первых, почему западному? Есть ведь и другие капитализмы, не правда ли? Колумбийский и прочие… Есть понятие «периферийный капитализм».

А во-вторых, помимо капитализма, есть и что-то другое. Есть еще страны на планете, где капитализма-то нет, а люди живут. Не правда ли?

Так что же реально произошло? Мы двигались в одном направлении (жирная стрелка), потом нечто произошло, и все двинулись к «звезде пленительной консьюмы» (пунктирная стрелка). А потом поволокло вот сюда (двойная стрелка) — рис. 9.

И вот здесь (на схеме — на пунктирной линии) сейчас находится западный капитализм, который тоже, между прочим, загибается. Вот здесь (ниже) находится периферийный капитализм. Вот здесь (ниже) находится какой-нибудь феодализм. А здесь (внизу) находимся мы.

И что теперь делать? Я спрашиваю серьезных, взрослых людей, которые не хотят жить со вкусом жизненного поражения на губах и червяком этого поражения в сердце и уме. И которые хотят жить. Что теперь делать? Куда надо возвращаться-то?

Что делать с этой картинкой? А она ведь именно такова. Надо вернуться назад на дорогу западного капитализма? А вы знаете, что по дороге есть много преград? И что к этому моменту тут все кончится. И что никто там места давать не хочет. И что получить его — гораздо труднее, чем быть самими собой. Что делать-то? Куда возвращаться?

Надо вернуться на ту площадку, с которой вышли? А там уже ничего нет.

Что делать со страной?

Поскольку геометрическая картинка практически почти ничего не дает, то могу показать, что на самом деле надо делать. Вот здесь, на плоскости, есть точка (рисует точку на листе бумаги, сложенном пополам). И поскольку это нелинейная модель, то нужно проткнуть вот эту точку и выйти вот сюда (протыкает карандашом бумагу). Вот что нужно сделать.

Теперь, когда я это разверну (разворачивает лист бумаги, на нем два отверстия: точка, в которую был воткнут карандаш, и точка выхода карандаша), то обнаружится, что мы окажемся вот здесь — на своем пути и впереди.

И ради этого нужно думать о метафизических смыслах Красного проекта, и о подлинном смысле советского наследства, и о единстве всей имперской традиции, и о русской судьбе, и о русской тайне, обо всем остальном, чтобы вернуться к себе. И не линейным путем (потому что его нет), а тем единственным, которого от нас не ждут. В топологии так бывает. В линейной геометрии нет, а в топологии бывает.

Скажете, что мало шансов. Конечно. А на что есть шансы? На что? На окончательное жизненное поражение для всех, кроме небольшого количества людей, которые курочек кушают и на «Бентли» ездят?

При чем тут курочки, при чем тут «Бентли»?

У Вебера и у других авторов, обсуждавших протестантизм, есть понятие «богооставленность». Так вот, я предлагаю ввести другое понятие: «смыслооставленность».

Есть некие смыслы. Возникает территория смыслооставленности — территория, на которой нет смыслов (рис. 10).

«Христос остановился в Эболи»… Смысл остановился… даже не знаю где… на Дунае и на Амуре. А на территорию между ними он не приходит. Нет тут смысла. Его вообще нет. А русские не могут жить без великого высокого смысла.

Одни просто откинули копыта и лежат.

Другие крутятся со своими «Бентли» и курочками, глуша великую боль души. Жизненное поражение можно испытывать и с миллионами, и с миллиардами долларов. Для этого не обязательно быть бедняком.

А третьи вместо смыслов устраивают театр (Станиславский когда-то сказал: «Люби искусство в себе, а не себя в искусстве»), кривляются на фоне тех или иных смыслов.

Но единственная возможность избежать поражения заключается в том, чтобы таким вот каналом (рис. 11) соединить себя с утраченными смыслами. А поскольку просто соединить мало, то еще и пробить этот потолок и выйти на новые уровни.

И вот, когда эта энергия пойдет сюда (рис. 12), то, прежде всего, проснутся те, кто лежит.

Те, кто крутится в отчаянии вокруг своих «Бентли» и курочек, возможно, отчасти образумятся, а возможно, будут искать «Бентли» и курочек за пределами данной территории. Это уж как кому придется.

А те, кто устраивает разными способами театры и остаются вокруг псевдосмыслов, рисуясь на их фоне в неких эгоистических позах, возможно, увидев серьезные, настоящие смыслы, придут в себя. И этот театральный экстаз, который ведь тоже нужен для того, чтобы заглушить боль настоящей смыслоутраты, превратят во что-то другое.

В этом смысле жалко всех: и тех, кто тебя поносит, и тех, кто всякой ерундой грезит, и тех, кто лежит без движения, и тех, кто крутится с этими «Бентли» и курочками. Всех жалко, кроме беспощадных, холодных врагов, которые сначала это все создали, а теперь всячески наращивают. Вот их не жалко.

И они это действительно создали.

Когда-то диссиденты говорили: «Мы поименно вспомним тех, кто поднял руку». Говорилось это о голосовании за исключение Пастернака из Союза писателей. Поименный список тех, кто убивал, должен быть холоден, объективен и абсолютно вежлив.

Что произошло вот на этом перегоне, когда шли по определенной траектории (жирная линия) и вдруг ломанулись в сторону (пунктирная линия)? (рис. 13).

Здесь хребет сломали. Здесь чечевичной похлебкой соблазнили. Здесь осуществили некое преступление расправы с Идеальным вообще.

Так вот, один из людей, который так ломал исторический хребет, — 74-летний философ и культуролог Борис Михайлович Парамонов, выпускник истфака Ленинградского университета, кандидат философских наук. До 1978 года преподавал в Ленинградском университете историю философии. С 1978-го живет в Нью-Йорке. С 1988-го работает на «Радио Свобода». Лауреат Пушкинской премии Фонда Тепфера 2005 года и премии «Либерти» за укрепление культурных связей между Россией и США.

Я приведу несколько цитат из его программы «Русская идея», выходившей в перестроечное время на «Радио Свобода».

Март 1989 года. Парамонов в своей программе заявляет о том, что необходима «мутация русского духа» от православия к «новому типу морали на твердой почве просвещенного эгоистического интереса».

«…Просвещенного эгоистического интереса»… Необходима «мутация русского духа…» — говорит философ, выступая на «Радио Свобода». И его слушают.

Декабрь 1989 года. «Нужно выбить русский народ из традиции».

То есть речь идет только об одном: нужно осуществить «мутацию русского духа» для того, чтобы началось вот это движение. И чтобы это движение привело нас туда, куда оно нас привело.

Вообще, вам само выражение «мутация русского духа» нравится?

В очень многом не согласен с Солженицыным, никогда он не был для меня авторитетом, но вот он пишет: «…радиостанция „Свобода“ в эти годы стала уже легальным, как бы внутрисоветским радио. Она завела серию передач „Русская идея“, где издевательски опошляла и русскую историю, и русскую мысль, прямо требовала „мутации русского духа“, сокрушала русские мозги в безнадежность, а в других слушателях наращивала неприязнь к русским. „Не являются ли русские народом прошлого, которого уже нет?“ (это Солженицын так цитирует Парамонова. — С.К.). Униженная и отчаявшаяся Русь могла слышать: „причина тоталитаризма — русский родовой соблазн“ (11.12.89); „у русских всё всегда на костях да на крови, а добром русский народ не умеет“ (27.10.89); „говорить о патриотизме русском в такой стране просто бессовестно, безнравственно“ (12.1.88)».[36].

Это цитирует Солженицын. Я же процитировал две вещи, главная из которых — что необходима «мутация русского духа» от православия к «новому типу морали на твердой почве просвещенного эгоистического интереса». С мутировавшим духом не только в западный капитализм не попадешь, но и вообще ни на какую точку карты жизни — только в смерть. Туда и попали.

К счастью, мутация оказалась неокончательной, неполной. Повреждения и мутация — разные вещи. Мы видим, что какой-то дух просыпается, что удар был нанесен и задел все слои периферии, но не попал в ядро и не сумел посеять туда то, что Парамонов называет мутацией, а Ракитов — сменой культурного ядра. А это одно и то же. Все они грезили об одном — о демонтаже, полном и окончательном демонтаже. О том демонтаже, к которому сейчас подходят процессы в стране. И альтернатива которому одна — создать этот вертикальный канал. Это не дело одного человека. Это дело сообщества людей, которые поняли, что только это может спасти их народ. Которые не хотят жить со вкусом жизненного поражения на губах, в сердце и уме. И которые готовы этот канал пробить — канал в смыслы.

Выпуск № 26. 26 июля 2011 года.

22 июля 2011 года в Норвегии произошли чудовищные события. Чудовищные, из ряда вон выходящие, исключительные. Премьер-министр Норвегии сказал о том, что эти события беспрецедентные для его страны. Это, впрочем, и для мира является чем-то достаточно беспрецедентным.

Тем не менее по существу эти события не обсуждаются. Смакуются детали, рассказываются ужасные истории, описываются некоторые подробности, но никакого смысла в происходящем никто найти не пытается. Вообще никакого. Ощущение, что смысл покинул мир: что бы ни произошло у нас на глазах, мы не можем понять смысл происходящего. Мы видим в этом только то, что есть, некоторую несомненность. Такая вот «песня акына» («степь, караван идет…» — описываю то, что вижу перед своими глазами). Подобное описание не может быть полезно ни для аналитики, ни для политики, ни просто для жизни, поскольку для того, чтобы идти куда-то, нужна карта, нужен компас. И тут неважно, в какую именно сторону пойдет человек. Он должен как-то ориентироваться на местности. Он должен быть проинструктирован по поводу того, что если перед ним овраг, то желательно действовать так-то, а если глубокая пропасть, то желательно действовать по-другому. И так далее, и тому подобное.

Если вы идете в сторону пропасти и вам говорят: «Вперед!», потому что вперед идти хорошо, но вы видите, что еще в одном метре обрыв и дальше вы летите и разобьетесь всмятку, то вряд ли вы сделаете следующий шаг «вперед» только потому, что хорошо идти вперед.

Вспоминаю у Вознесенского:

«„Вперед, к новому искусству!“ — призывал докладчик. Все соглашались. Но где перёд? Горизонтальная стрелка указателя (не то „туалет“, не то „к новому искусству!“) торчала вверх на манер десяти минут третьего».[37].

Где перёд-то? Если впереди пропасть, почему надо так к ней стремиться?

Все эти вопросы очень важны, потому что события, произошедшие в Норвегии, еще и еще раз показывают справедливость моего главного утверждения о том, что мир входит в фазу турбулентности.

Вот эта спокойная ламинарность, про которую я говорил: «Плыла, качалась лодочка по Яузе-реке», — вот это кончается. Каждый, кто когда-нибудь ходил по бурным рекам на лодочках (неважно, на байдарках, на плотах, на надувных лодках), знает, что если река бурная, то сначала долгое время поверхность воды может казаться очень гладкой, и создается впечатление, что река почти не движется. Но потом так тряханет, так тебя понесет по порогам, что мама не горюй.

Так вот, это называется «турбулентность» на научном языке — завихрения, вихри. Один из таких вихрей имеет место в Норвегии. Как мы можем его не осмысливать? Но ведь согласитесь, что, прежде всего, мы должны осмыслить главное — что никто ничего не осмысливает, что осмысления нет вообще.

Осмысление — процесс многоуровневый. Вы должны знать фактуру события, вы должны на аналитическом уровне увидеть странности и понять, что там именно происходит (как я не раз уже говорил, «дьявол всегда в деталях»), уточнить эти детали и пр. Дальше вы должны понять, что это может значить с точки зрения политики, с точки зрения экономики и т. д. Вы должны при этом не впасть в соблазн «теории заговора», то есть разговоров о том, что каждый раз, когда кого-нибудь кто-нибудь ударит по голове, это «происки мировой закулисы».

И, наконец, есть еще самый трудный уровень, адресующий к культуре, метафизике. Нужно понять, каков смысл событий с точки зрения самого смысла. Прошу прощения за тавтологию, но это может быть самое главное.

Итак, давайте разбираться в норвежских событиях, начиная с конкретики.

Уже взрыв в Осло показал, что имеет место нечто экстраординарное. Взрыв мощный, прекрасно смоделированный, нанесший тяжелые повреждения. И (все как-то проходят мимо значения этого очевидного факта) — приведший к гибели членов правительства. Когда в последний раз в Европе подобными способами убивали членов правительства? Значит, это безумно высокоэффективный взрыв, это политический терроризм, достигший своей цели. Это не взрыв дискотеки, это не взрыв в каком-нибудь супермаркете, — это взрыв в правительственном квартале, приведший к уничтожению членов правительства, как говорит премьер-министр.[38].

Ничего себе взрыв! Сообщается, что в правительственном квартале в Осло погибло столько-то и столько-то людей. Но вопрос не в том, больше или меньше людей погибло. А если бы взрыв в Осло убил не очень много людей, но уничтожил бы весь кабинет министров? Это что — не является гиперэксцессом?

Наверняка не все из тех, кто слушает эту передачу и смотрит ее, были в Норвегии. Но я в Норвегии был. Это не просто тихая и спокойная страна, это что-то такое застылое, сонное, лупящееся от благополучия, спокойствия и такого автоматического полусна. Люди как-то двигаются, выполняют какие-то действия, обеспечивающие жизнь в бытовом смысле, в производственном смысле, но это все делается как во сне. В таком ровно-сонном настроении.

Страна маленькая, с очень большим количеством природных ресурсов. Природные ресурсы распределены (и это очень важно подчеркнуть) достаточно справедливым образом. В этом смысле Норвегия — это страна с достаточно высокой степенью социальной защищенности. Это такой оазис Северной Европы, место идиллии. Норвегия — не Швеция даже! Швеция когда-то, еще в эпоху Карла XII, представляла собой нечто агрессивное, стремящееся к каким-то завоеваниям. Норвегия — вообще такое заснувшее место. Очень эффективно развивавшееся во второй половине и конце XX века, вышедшее на достаточно высокие социальные и прочие рубежи, но спокойное, хорошее. Для этого места — убийство 92-х людей… и это еще не вечер, потому что… Дай бог, чтобы все тяжело пострадавшие не умерли. Но обычно, когда говорят, что довольно много людей находится в крайне тяжелом положении, это значит, что кто-то из них, скорее всего (повторяю, не дай бог!), умрет.

Так вот, такое количество людей — это не то же самое, что где-нибудь в Индии, в Пакистане… То есть человеческая жизнь везде одинаково ценна, и все, что я буду говорить о произошедшем, вовсе не означает, что нет в душе предельного возмущения зверством, совершенным в Индии или Пакистане. Просто даже стыдно как-то тратить время на очевидные моральные оценки произошедшего. Это возмутительно, чудовищно, недопустимо и все прочее.

Но для Норвегии это еще и экстраординарно. Это такой гипервзрыв. Потому что все-таки уровень возмущения надо отсчитывать от фона. В Индии, Пакистане, в Африке, в Бангладеш фон очень высокий, и на таком фоне взрывы даже с большей интенсивностью (а это очень большой террористический взрыв, очень большой!) рассматриваются как средние.

Но Норвегия — это другое. Небольшое население, суперспокойствие… В Испании баски неоднократно устраивали взрывы. И вообще, страна довольно бурная. Здесь — маленькая, тихая, сонная. Это как гром среди ясного неба. Суперудар.

Далее. Мы знаем (судя по тому, что нам говорят масс-медиа, а пока что мы вчитываемся именно в это), что убийца, террорист — не исламский радикал. Потому что уже так привычно, что если тебе говорят, что человек много людей убил, то это какой-нибудь безумец-исламист.

За долгое-долгое время это первый суперсерьезный неонацистский эксцесс. Это ультраправые. Это не исламские радикалы. Конфликт цивилизаций, который все время навязывался мировыми масс-медиа общественному сознанию, тут явным образом не проходит. Только с отдельными нашими странными аналитиками дело обстоит так, что, увидев перед собой человека, который грезит викингами, арийца-неофашиста, противника мультикультуральности, христианского ультраконсерватора и так далее, который это все совершил, они говорят: «Это, наверное, за Ливию». При чем тут Ливия? Он фашист.

В процесс опять вошли неонацистские организации, о чем мы говорили очень давно. Они обязательно войдут в процесс. Премьер-министр всех успокаивает: мол, мы это все держим под контролем. Это они держат премьер-министра под контролем.

Под всей этой тонкой пленкой благополучия и успокоенности кипит огромная энергия. Не бывает так, чтобы она не кипела. Нельзя человечество усыпить до конца, европейское в том числе. Человек не может стать довольным домашним животным, овцой, которая будет кушать, писать, какать, спать, вставать, бекать, мекать… Не может так человек. Не может. Он либо больше этого, либо меньше. Если уж он зверь, то больной, уничтожающий себе подобных, совершающий безумства. А если он человек — так он человек. Либо у него есть высокий духовный смысл, утешение в жизни (то, что называется в метафизическом смысле «утешение»), либо он превращается в подобного рода животное — больное, озверелое, готовое на любые убийства.

И в этом онтологическая суть произошедшего.

Был ли второй стрелок? Говорится, что был второй стрелок, а одновременно с этим говорится, что это все безумец-одиночка. Пусть подрывники скажут, можно ли из химического удобрения сделать столько взрывчатого вещества? И можно ли, будучи непрофессионалом, так разместить взрывное устройство, чтобы нанести столь серьезное повреждение окружающим объектам?

Мне-то ясно (я не первый год занимаюсь контртерроризмом, вхожу в Международную Ассоциацию по контртеррористической деятельности), что действовала группа, большая организованная группа, хорошо разветвленная. Но все будут говорить, что это одиночка, потому что так удобнее, потому что тогда событию не надо придавать политического характера.

Теперь о том, в чем политическое, геополитическое измерение данного события. Оно в том, что благополучие Европы подходит к концу. Вот эта заснувшая, шоколадная трясинка: писаем, какаем, потребляем, спим, встаем, едим, как-то живем, развлекаемся… она подходит к концу. Ей нет места в мире. Об этом говорят и большая политика, и философия: ей места в мире нет.

Потому что все это социальное благолепие с высоким уровнем жизни для трудящихся (между прочим, не таким высоким, как принято думать, но достаточно высоким уровнем жизни), успокоенностью и всем прочим имело место только по одной причине — потому что был СССР.

Потому что эту густую, вкусную, замечательную чечевичную похлебку подарили рабочему классу Запада и всем эксплуатируемым слоям, чтобы они не возбухали, и под СССР не ложились, и о коммунизме не бредили. И вот им дали эту жвачку, им заплатили за это, сказали: «Возьмите, успокойтесь, укоротитесь. И засните!».

Они взяли и заснули. И казалось, что все хорошо. Но так не бывает. Когда берешь чечевичную похлебку, рано или поздно ее обязательно отберут.

Теперь возникает естественнейший вопрос, тупой, элементарный, которого никто не понимает, или делает вид, что не понимает, или даже понимает, но избегает думать об этом: почему капитал должен платить много, когда за то же самое можно заплатить меньше?

Дисциплинированной китайской женщине — очень чистоплотной, точно работающей, аккуратной, которую еще государство блюдет, которая ни на какие профсоюзы опереться не может и которая знает, что шаг влево-вправо, и ее выгонят и кинут в нищету — можно заплатить 400 евро в месяц, а то и 200, и она будет счастлива. Потому что где-то рядом с ней существует полмиллиарда собратьев, которые живут на суммы, в десять раз меньшие. Вот ей можно заплатить 200 — и она будет работать, вкалывать по 12 или 10 часов, да еще и поддерживаемая государством, да еще и имеющая конфуцианскую этику, китайскую привычку к точности и так далее.

Но тогда возникает вопрос: почему такой женщине можно заплатить 200–300 евро, а европейке капризной, которая чуть что — побежит в профсоюзы и чуть что — будет права качать, надо заплатить в 10 раз больше? Почему этой европейке надо платить в 10 раз больше? За что ей теперь платить, если СССР нет, за что? Чтобы она не возбухала? Пусть возбухает. Куда она денется?

Но главное даже не в этом, что жадность мучит, «жаба душит», а в том, что есть законы капитализма. Если стоимость рабочей силы 300 евро, 200 евро, то цена продукции соответствующая — и есть доходы. И есть выигрыш на рынке. А если цена рабочей силы 3000, то нужно произвести что-то совсем другое. А ведь ничего другого-то не производится или с каждым годом производится все меньше.

Да, есть какие-то очаги, где европейцы или американцы еще могут производить нечто, что китайцам недоступно. Но китайцы берут один барьер за другим, и их миллиард с лишним людей. Больше никто для этого не нужен. Это мировая фабрика. Чем должна быть эта Европа? Почему надо кормить этих овец сегодня? Вчера их надо было кормить, чтобы они не бесились на коммунистический манер. Почему их надо кормить сегодня и как их не кормить? Как их не кормить, если они привыкли к тому, что их сытно кормят, и амбициозны? Это же тупик. Это фундаментальный политэкономический и политический тупик, что в Соединенных Штатах, что в Европе.

Китай покорно выполняет в основном то, что хотят Соединенные Штаты, хотя на самом деле ведет себя, может быть, как последнее оставшееся на планете полноценное национальное государство. Он очень гибок, он со всем соглашается, улыбается, кланяется — и берет новую позицию, и берет новую позицию, и берет новую позицию, и берет новую позицию.

Но никаких фундаментальных ответов нет. Афроамериканец бойко лепечет ничего не значащие слова, а окружают его люди, говорящие не столь ретиво, но такие же мертвые, как он… На Европу просто страшно смотреть…

А все входит в зону турбулентности. Дефолт будет или не будет? Я-то считаю, что они будут в итоге печатать деньги, никуда они не денутся, но это же только значит, что еще через пару лет долбанет втрое более мощно.

То, что они делают, когда-то было описано у Жюля Верна, если мне не изменяет память, в детской книжке «Дети капитана Гранта». Надо войти в гавань, а там очень много рифов и буря. И матросов выставляют вперед с каким-то китовым жиром или чем-то еще, который выливают в море, и море на одну минуту становится спокойнее — они проходят в эту гавань, и дальше волны еще бурнее.

А они не китовым жиром, а деньгами напечатанными, пустыми бумагами залили мировой кризис. Но это значит, что волны снова начинают вздыматься. Ну, они его снова зальют — волны станут еще мощнее. Энергия-то эта никуда не исчезает. Она все та же. Это турбулентность. Это воронка, в которую все втягивается. Что делать?

Сколько Китай должен долларов скопить у себя? Не два триллиона, а сколько? Четыре? Шесть? Сколько надо скопить? Он их скопит. Дальше что? С ним надо воевать? По полной? На него надо кого-то натравливать? Что делать?

Кроме того, как уже много раз говорили (и нужно повторять это по многу раз, поскольку в сознание, особенно в сознание нашей более или менее высоколобой публики, это не заходит… так и хочется по-простонародному сказать: «не залазит»), доктрина США состоит в том, что любая страна, которая достигла уровня, с которого она может бросить вызов Соединенным Штатам, есть враг Соединенных Штатов. Это доктрина неафишируемая, но она главная. Я отвечаю за свои слова. Вот за этот «базар» я отвечаю. И плевать, какая у нее идеология, плевать, какой у нее уровень демократизма, плевать на все. Главное, что если она достигла уровня, с которого она может бросить вызов Соединенным Штатам, это уже плохо.

Европа — это реальное западное супергосударство, которое может бросить вызов, может. Поэтому эту Европу надо довести до состояния ничтожества. А главное, она не должна быть местом благополучия. Не должна! Потому что если она место благополучия, то деньги текут в Европу. Деньги ищут благополучия. А деньги должны течь в Соединенные Штаты, как в островок благополучия. Если ты не можешь сделать свою страну более благополучной, чем другие, то сделай другие страны менее благополучными.

Я не хочу сказать, что за спиной Андерса Беринга Брейвика, осуществившего в Норвегии эти теракты, стоят спецслужбы Соединенных Штатов Америки. Это все не так просто, и я не хочу таких голословных заявлений. Я просто говорю о том, что в ближайшие 2–3 года у Соединенных Штатов не будет никаких альтернатив тому, чтобы капитулировать или начать играть в мощнейшую «стратегию напряженности». Мощнейшую. Действующий фигурант к этому не готов. Он показал, что он вовсе не вегетарианец, в Ливии и вообще в арабском мире. Он все показал, на что он способен.

Но это не то, что нужно для того, чтобы развернуть полномасштабный процесс. А что делать-то, как его не разворачивать?

Ну, залили еще раз деньгами. Противоречия клановых интересов указывают на то, что кто-то уже не хочет заливать. По крайней мере, афроамериканцу предъявляют претензии, чтобы жизнь медом не казалась, является ли он афроамериканцем, или кенийцем, или каким-нибудь индонезийцем. И можно ли ему столько денег напечатать. У него проблемы появляются большие. Он ловкий человек, он, может быть, их как-то обойдет. Но дальше их будет появляться все больше. Он-то свои проблемы решит, а проблемы Америки он решить не может. Это не тот уровень, не та личность. Это не Рузвельт. Стыдно даже сравнивать.

У Рузвельта было какое-то отношение к Америке, он ее любил, он что-то в ней ценил. Он был готов на какой-то подвиг во имя нее.

А здесь только «я». «Я» на первое, на второе и на десерт. Для Обамы есть Обама, и только он, ничего больше в мире не существует. Есть одна ценность — он сам.

Американский политический класс не знает, что ему делать. Он, как очень жестокий, еще очень сильный и больной зверь, припертый к стенке, не знает, что ему делать.

И есть еще проблема ресурсов.

Норвегия — это место, где ресурсная проблема решается, как это ни покажется странным на первый взгляд, на манер, сходный с тем, как ее решал Каддафи. Норвегия достаточно прочно держится за ресурсы как за источник общенародного благополучия, а это криминальная позиция для международных сил, которым нужно эти ресурсы захватить, а страны ограбить. И это касается отнюдь не только стран третьего мира. Это касается всего мира, всех ресурсов.

В этом смысле произошедшее говорит нам об очень и очень многом.

Как в своих деталях, из которых вытекает, что это, конечно, организованная, большая спецоперация, а не действия одиночки-безумца.

Как в том, что касается простых смыслов произошедшего: нарушена стабильность Европы в одной из точек, где эта стабильность была наиболее высока.

Как в идеологическом плане — это сделали неонацисты. Они так крупно на территории Европы не работали очень и очень давно. Восстановлены, видимо, не только все структуры «холодной войны», как честно признаются нам ведущие деятели спецслужб Соединенных Штатов Америки и ведущие политики США, восстановлены и все структуры, работающие в режиме стратегии напряженности.

Дальше речь идет о политэкономическом смысле произошедшего: нельзя более держать овец в таком сытом состоянии, нельзя, неэффективно, нет смысла и нет возможности.

Нельзя, чтобы Европа бросала вызов Соединенным Штатам, она не должна быть оазисом спокойствия. А значит, она станет оазисом беспокойства! И это легко делается — вот так, как это было сделано в Норвегии! Это ведь еще и обучающий пример: «делай, как я».

Человек, который спокойно ждал, пока его возьмет полиция, написал 1200 страниц по поводу своих целей. Он изготовился заранее, он все продумал, он абсолютно холоден. И он не один, то есть настолько не один, что дальше некуда.

Значит, все это в целом вписывается в картину турбулентности.

Но вот здесь мне хотелось бы у всех любителей практической политики попросить извинения за то, что я сейчас рассмотрю еще один уровень, который для людей, чувствующих значение сложного и тонкого в политике, может, является и основным, но кому-то это может показаться не имеющим прямого отношения к делу.

Уже много лет назад известным западным драматургом Максом Фришем была написана пьеса «Граф Эдерланд», которая привлекла мое внимание где-нибудь году в 1968-м, а написана она была еще раньше.

Я всегда думал: почему место действия, пусть с натяжками, наверное, — все-таки Норвегия? Ну, может быть, и Швеция, вряд ли Финляндия, но именно Северная Европа, а ближе всего как-то к Норвегии. Почему Норвегия? Что так привлекает Макса Фриша в Норвегии, почему норвежские легенды он обрабатывает на свой новый манер и почему он выдвигает свою, не получившую подтверждения в то время, когда он это писал, версию терроризма?

Конечно, в этой версии есть что-то от Франкфуртской школы: от Маркузе, от Адорно, Хоркхаймера — от того, что витало в воздухе с 60-х годов. Но я неуловимо чувствовал, что Фриш идет куда-то дальше и что в этих его описаниях есть какой-то прогноз… Что он что-то предвидит.

Я несколько раз подбирался к этой пьесе, думал поставить ее, не поставить, что с ней делать? Облизывался на нее, как кот на сметану, не знал даже сам — почему. И в первый же момент, когда я услышал отчет своей аналитической группы о событиях в Норвегии, мне сразу вспомнилась эта пьеса.

И я просто не могу не зачитать здесь довольно длинного фрагмента из нее, потому что мне кажется, что именно это отвечает на какие-то онтологические вопросы.

Если кому-то покажется, что я тем самым хоть в малейшей степени оправдываю бесконечную омерзительность терроризма, то это никоим образом не так. Терроризм мне беспредельно отвратителен. Но, как говорят в таких случаях, одной моральной оценкой сыт не будешь — нужно осмысливать явления, осмысливать их полностью: и политически, и геополитически, и экономически, и специально (то есть в деталях), и онтологически, и метафизически (можете здесь назвать любое другое слово).

В пьесе есть некий господин прокурор, который вдруг начинает понимать террориста-убийцу. В первой сцене, которая называется «Прокурор устал», прокурор разговаривает со своей женой Эльзой. Эльза говорит ему: «Мартин, уже поздно, два часа ночи, надо ложиться спать».

«Эльза: Мартин, уже два часа. Прокурор: Знаю, знаю: через восемь часов я предстану перед судом в отвратительном черном облачении, чтобы вести обвинение, а на скамье подсудимых будет сидеть человек, которого я все больше и больше понимаю. Хотя он ничего не объяснил толком. Мужчина тридцати семи лет, кассир в банке, приятный человек, добросовестный служака на протяжении всей своей жизни. И вот этот добросовестный и бледный человек взял однажды в руки топор и убил привратника — ни за что ни про что. Почему? Эльза: Почему же? (Прокурор молча курит.) Нельзя же думать только о делах, Мартин. Ты изводишь себя. Работать каждую ночь — да этого ни один человек не выдержит. Прокурор: Просто возьмет однажды топор… Эльза: Ты меня слышишь? (Прокурор продолжает молча курить.). Уже два часа. Прокурор: Бывают минуты, когда я его понимаю… …Четырнадцать лет в кассе — из месяца в месяц, из недели в неделю, изо дня в день. Человек выполняет свой долг, как каждый из нас. Взгляни на него! Вот, по единодушному мнению свидетелей, вполне добропорядочный человек, тихий, смирный квартиросъемщик, любитель природы и дальних прогулок, политикой не интересуется, холост, единственная страсть собирать грибы, нечестолюбив, застенчив, прилежен — прямо-таки образцовый служащий. (Кладет фотографию.) Бывают минуты, когда удивляешься, скорее, тем, кто не берет в руки топор. Все довольствуются своей призрачной жизнью. Работа для всех — добродетель. Добродетель — эрзац радости. А поскольку одной добродетели мало, есть другой эрзац — развлечения: свободный вечер, воскресенье за городом, приключения на экране… …Он говорит, что я — единственный, первый человек, который его понимает. Эльза: Кто говорит? Прокурор: Убийца. Эльза: Ты переутомился, Мартин, вот и все. Расшатал нервы. Один процесс за другим! Да еще при твоей аккуратности, добросовестности… Прокурор: Да-да, конечно. Эльза: Почему бы тебе не взять отпуск? Прокурор: Да-да, конечно. Эльза: Человеку это необходимо, Мартин. Прокурор: Да-да, конечно. Может быть. А может быть, нет… Надежда на свободный вечер, на воскресенье за городом, эта пожизненная надежда на эрзац, включая жалкое упование на загробную жизнь… Может, стоит только отнять все эти надежды у миллионов чиновничьих душ, торчащих изо дня в день за своими столами, — и какой их охватит ужас, какое начнется брожение! Кто знает, может быть, деяние, которое мы называем преступным, — лишь кровавый иск, предъявляемый самой жизнью. Выдвигаемый против надежды — да, против эрзаца, против отсрочки…».

Следующая сцена — убийца разговаривает с адвокатом. Адвоката зовут Доктор Ган.

«Доктор Ган: Возвращаюсь к моему вопросу: что вы думали и чувствовали, когда в тот день, двадцать первого февраля, возвратились из известного места? Убийца: Да что угодно! Доктор Ган: Вспомните! Убийца: Легко сказать — вспомните. Доктор Ган: Когда вы направились в туалет… Убийца: Ну уж это зачем? Доктор Ган: Я опираюсь на факты, изложенные в деле. Убийца: Если верить тому, что изложено в деле, доктор, можно подумать, что я всю жизнь провел в известном месте. Доктор Ган: В деле изложены ваши собственные показания. Убийца: Я знаю. Доктор Ган: Так что же? Убийца: Пусть! Доктор Ган: Что — пусть? Убийца: Пусть это в некотором роде правда. Что я провел свою жизнь в известном месте. В некотором роде. Помню, у меня часто было именно такое чувство. Доктор Ган: Вы уже говорили, что всегда использовали для этой надобности служебное время. И этой шуткой рассмешили присяжных. Я не против того, чтобы их смешить, но сам этот факт несуществен — так поступают все служащие. Убийца: Несуществен — именно… Часто у меня было такое чувство, доктор, что все несущественно: и когда я стоял перед зеркалом, бреясь каждое утро, — а мы должны были быть безупречно выбритыми, — и когда зашнуровывал ботинки, завтракал, чтобы ровно в восемь быть у своего окошка, каждое утро… Доктор Ган: Что вы хотите сказать? Убийца: Лет через шесть я стал бы доверенным фирмы. (Курит.) И это бы ничего не изменило. Вообще я ничуть не жалуюсь на дирекцию банка. У нас было образцовое учреждение. Швейцар, я сам видел, завел даже специальный календарь, в котором отмечал, когда смазывали каждую дверь. И двери там не скрипели, нет. Это нужно признать. Доктор Ган: Возвращаясь к нашему вопросу… Убийца: Да, что же существенно? Доктор Ган: Я восстанавливаю обстоятельства дела: в воскресенье после полудня вы были на футболе; поражение нашей команды подействовало на вас угнетающе; вечером вы пошли в кино, но фильм вас не заинтересовал; домой вы отправились пешком, не испытывая, согласно показаниям, никакого недомогания… Убийца: Только скуку. Доктор Ган: Дома смотрели передачу по телевидению, которая вас тоже не заинтересовала; в двадцать три часа двадцать минут вы снова были в городе, в молочном кафе; вина не пили; незадолго до полуночи вы позвонили у черного входа банка… Убийца: Главный вход был закрыт. Доктор Ган: И когда привратник открыл, сказали, что вам нужно в известное место… Я все-таки не понимаю, почему с этой целью — ведь было воскресенье — вы направились именно в банк. Убийца: Я тоже не понимаю. Доктор Ган: А что дальше? Убийца: Сила привычки. Доктор Ган: Как бы там ни было, Гофмейер впустил вас. Убийца: Это был душа-человек. Доктор Ган: Не удивившись вашему ночному визиту? Убийца: Разумеется, удивился. Доктор Ган: И что же? Убийца: Я и сам был удивлен. Я понаблюдал, как он управляется с паровыми котлами, и мы еще минут пять поболтали. Доктор Ган: О чем? Убийца: Я сказал: убить бы тебя на этом самом месте! Мы рассмеялись. Доктор Ган: А потом? Убийца: Я направился в известное место. Доктор Ган: А потом? Убийца: Я это сделал. (Тушит ногой сигарету.) Не знаю, доктор, что тут еще можно сказать… Молчание. Доктор Ган: У вас было тяжелое детство? Убийца: То есть? Доктор Ган: Отец вас бил? Убийца: Что вы! Доктор Ган: Мать не обращала на вас внимания? Убийца: Напротив. Доктор Ган: Гм… Убийца: Я бы все сказал вам, доктор, но нечего, у меня действительно не было никаких мотивов… Доктор Ган: Гм… Убийца: Честное слово. Доктор Ган: Карл Антон Гофмейер, убитый, как явствует из дела, был женат на сравнительно молодой женщине… Убийца: Мне искренне жаль ее. Доктор Ган: Вы знали госпожу Гофмейер? Убийца: Она мне чинила белье. Доктор Ган: Гм… Убийца: Чтобы подработать. Доктор Ган: У Карла Антона Гофмейера, привратника в банке, не было оснований для ревности? Убийца: Этого я не знаю. Доктор Ган: Я хочу сказать: для ревности к вам? Убийца: Ко мне? <…> Доктор Ган: Через ваши руки прошли миллионы. Для вас дело было не в деньгах. На этом строится вся моя защита. Вы могли бы похитить миллионы и без топора. То, что вы совершили, — убийство, но убийство не с целью ограбления. На этом я буду настаивать! Убийца: Я не это имел в виду. Доктор Ган: А что же? Убийца: Если б я получше разбирался в деньгах, может быть, я бы не испытывал такую скуку все эти четырнадцать лет. Доктор Ган: Скуку? Убийца: Конечно. Доктор Ган: Вы что же, хотите заявить на суде, что убили старика привратника просто так, скуки ради?..».

Третья сцена. Прокурор берет в руки топор. (Этот прокурор убегает из дома, идет в норвежскую деревню дровосеков. Там избушка, в которой живут дровосеки.).

«У печи сидит Инга, юная светловолосая девушка. Ее пожилая мать ставит на стол три тарелки. Инга: Суп готов. Если отец сейчас не придет, все остынет. Мать: Ты опять за свое! Инга: И я снова буду виновата. (Мать выходит. Слышно, как она кричит: «Йенс! Йенс…»). Инга поет: Наша жизнь такова. Каждый день, и такой. Она будет, пока я не состарюсь. И не умру… (С улицы доносится ругань отца.). Такой она будет. Каждый день. Но нет, однажды. Я выйду кормить кур, Как всегда и всегда; Все начинается сначала, Отец запряжет свою лошадь, Позовет меня в лес помогать, Как всегда и всегда, И вдруг. Он появится здесь, Граф Эдерланд, С топором в руке. Горе! Горе тому, Кто станет у нас на пути, Горе вам всем, Вы падете, как лес, Под ударами топора!.. <…> Отец: Это еще что за парень слоняется возле нашего дома? Мать: Какой парень? Отец: Я ее спрашиваю. Инга: Меня? Отец: Что это за парень? Инга: Откуда мне знать? Отец: У меня он не послоняется! Инга: Я никого не видела. Отец: И соли на столе нет! (Инга встает и приносит соль.) Со вчерашнего дня он часами торчит в лесу, где я очищаю сосны от веток. Думает, я не вижу, как он стоит за деревьями и глазеет. Я за ним бегать не стану. Заблудился, так подойди и спроси дорогу. Мать: Со вчерашнего дня, говоришь? Инга: Где же он был всю ночь? Мать: В снегу? Отец: А нам что!.. (Инга перестает есть.) Куда опять уставилась? Мать: Оставь ее. Отец: Почему она не ест суп? (Родители продолжают есть.). Инга: Наша жизнь такова. Каждый день. Но однажды. Он будет здесь, Граф Эдерланд, С топором в руке, И горе тому, Кто станет у нас на пути, Горе вам всем, Вы падете, как лес, Под ударами топора…».

Дальше она встречается с прокурором, который и есть тот «парень», который маячит в лесу.

«Прокурор: Гороховый суп… Инга: Я рада, что вы пришли. Прокурор: Я? Почему же? Инга: Прежде, чем я состарилась и умерла. Прокурор: Ты? Инга: Возьмите меня отсюда! Прокурор: Почему? Инга: Разве вы не видите? Прокурор: Да… Инга: Здесь смертельная скука. Всегда. Просидите хоть десять лет на нашей кухне, ничего не изменится, за полчаса вы все и узнаете. Прокурор: Понимаю… Инга: Вы действительно возьмете меня отсюда? (Прокурор ест суп.) Меня зовут Инга. Прокурор: Инга? Инга: Почему вы так на меня смотрите?… <…> Прокурор: Откуда я тебя знаю? Инга: Говорите еще! Прокурор: Мне нечего больше сказать… (Инга садится к его ногам.). Прокурор: В глубине, на самом дне воспоминаний, всего два-три лица, повторяющихся снова и снова. Как ни ломай голову, других нет и нет. И постоянно одно лицо, похожее на твое. И неизменно другое — похожее на жандарма, которому непременно нужно знать, куда ты идешь и зачем. И всюду железные прутья… Инга: Что всюду? Прокурор: Прутья, решетки, ограды — прутья… (Встает и смотрит в маленькое окно.) Словно деревья в лесу, которые хочется срубить, если есть топор. Инга: Говорите еще, я слушаю… <…> (Возвращается Отец.). Отец: Сани готовы. (Инга встает.) А вот топор, если у господина есть желание, работы всем хватит.

(Перед этим прокурор говорит о том, что готов поработать вместе с отцом. — С. К.).

Прокурор: Спасибо. Отец: Меня зовут Йенс. А вас? Прокурор: Меня… Инга: Граф Эдерланд! Отец: Граф… (Прокурор смеется.) Граф Эдерланд? Инга: Да! Да! Прокурор: Что это вы дрожите… Вас трясет… Инга: …Горе! Горе тому, Кто станет у нас на пути, Горе вам всем, Вы падете, как лес, Под ударами топора… Отец: Смилуйся! Смилуйся! Смилуйся! (Прокурор смеется.). Инга: Пошли! (Отец падает на колени.)»

Дальше жена и доктор Ган (адвокат, который по совместительству является любовником жены) зовут ясновидящего для того, чтобы ясновидящий рассказал им, в чем дело, что произошло, куда исчез муж такой фрау — этой прокурорши — и друг доктора Гана.

«Ясновидец Марио: В общем-то, ничего особенного. Я вижу только черные обложки протоколов с белыми названиями… Доктор Ган: Да, а в чем дело? Марио: Я всюду их вижу. Я объездил с гастролями всю Европу и везде видел черные обложки протоколов с белыми названиями, везде, и везде за ними — страх. Доктор Ган: Что вы хотите этим сказать? Марио: Страх, дурман, кровь… Я говорю об этом на каждом представлении, люди бледнеют, но потом хлопают. Что поделаешь. Доктор Ган: Вы о войне? Марио: О цивилизации».

Дальше ясновидящий рассказывает им, где находится прокурор. А они с Ингой уже приехали в большой город и там наблюдают, как портье и жандарм разговаривают, и жандарм жалуется на жизнь портье в гостинице, где они остановились.

«Жандарм: Я ведь сам ничего не выдумываю, говорю, что слышал. (Наклоняется через пульт и шепчет.) Мой зять, почтальон, говорит, что в лесу уже целое войско прячется, понимаете? Портье: Какое войско? Жандарм: Поденщики, угольщики, работяги — все, кому не лень; их становится все больше и больше, уже целое войско. Среди них есть даже женщины — горничные, официантки, проститутки. (Портье смеется.) С завтрашнего дня бастуют докеры. Портье: Ну да? Жандарм: В вечерней газете пишут. (В холл входит мужчина в кожаной шоферской куртке и кепке с козырьком.). Портье: Что вам здесь угодно? (Шофер закуривает сигарету.) Что вам угодно? Шофер: Мне нужно подождать кое-кого. (Из бара доносится музыка.). Жандарм: Короче говоря, документы должны быть у нас. Завтра в это же время — крайний срок… Портье: Вы уже говорили. Жандарм: Я лишь исполняю свой долг. Портье: Я тоже…».

Дальше жандарм встречается с прокурором.

«Прокурор: У вас есть семья? Жандарм: И не малая. Прокурор: Мне это знакомо. Жандарм: Если б наш брат мог делать, что хочет, господин граф… Прокурор: А что бы вы хотели? Жандарм: В том-то и дело, что из этого ничего не выйдет… Прокурор: Почему же? Жандарм: Гм, почему… Прокурор: Жизнь коротка. (Берет сигару и обрезает ее.) Жизнь коротка, а ночь длинна; проклята надежда — на свободный вечер; день свят, пока светит солнце, и да здравствует всякий; пока светит солнце, он будет свободным и сильным. (Берет сигару в рот.) У вас есть спички? Жандарм: О… Прокурор: Почему бы вам не отправиться с нами?.. <…> Жандарм: Вот факты. А значки, которые люди прикрепляют под воротником? Прокурор: Значки? Жандарм: Тут уж не до смеха. Прокурор: Какие значки? Жандарм: Такие маленькие топорики. Из жести. Каждый может сделать себе такой, если хочет показать, что и он за них… Приходит вчера ко мне один знакомый, дрожит весь, заикается. Да что случилось, спрашиваю. А он — домовладелец. Продаю, говорит, дом. За любую цену! Ты, говорю, спятил, почему? И он рассказывает: зашел, говорит, к одному съемщику потребовать, чтобы тот съехал — не платил ведь, все законно, — а тот, представьте, поднимает воротник и ухмыляется».

(а там… там этот значок!!! — С.К.).

Фриш что-то предвидит. В тот момент, когда он это пишет, этого еще нет. Весь терроризм (группа «Баадер — Майнхоф» и так далее) страшно идеологизирован («Красные бригады»), а здесь речь о терроризме абсурда. И если неонацизм будет действовать сейчас для дестабилизации, то самое время для абсурда.

И никакой симпатии эта вся коллизия во мне не вызывает. «Оба хуже»: и те, кто доводит людей до состояния, в котором они начинают грезить о топоре и о бессмысленных убийствах, и те, кто грезит об этом. Потому что выход из всего этого только один — история, великий смысл.

Цивилизация, теряющая смысл, обречена. И, разумеется, тут речь идет не о Европе только, хотя это сейчас и общемировой процесс. Мы подошли к моменту, когда теряется утешение, утешение в высоком смысле. Потеря утешения — это вот и есть то, что описано здесь. Если утешение будет окончательно потеряно, помните, как там — надежда на это, на это, «на свободный вечер, на отдых за городом, пожизненная надежда на эрзац, включая жалкое упование на загробную жизнь». То есть он говорит здесь о том, что и религия умирает, все умирает. Все, уже ничего нет.

Дальше не овцы будут блеять на зеленой травке потребления, а с топориками люди будут ходить. И овцы превратятся в особых волков. Это гибель мира. Это воронка, в которую он будет втянут обязательно, непременно.

Значит, все, все, все зависит от того, будет ли великий большой смысл. Этот смысл был утерян вместе с крахом коммунизма и распадом СССР. Одновременно с этим стало непонятно, зачем кормить западных овец. Их продолжали по инерции кормить 20 лет, но тут подоспел Китай — и стало непонятно, зачем их перекармливать и тратить на это «бабки», зачем платить такие высокие налоги.

В капитале всегда есть что-то разбойное — это очень разбойная штука. Но на эту разбойную штуку была надета узда Модерна: морали, прогресса, гуманизма, еще чего-то… Теперь ее сняли. Как нигде ее сняли у нас, ее вообще даже не пытались надеть — не из чего соорудить узду. И материал совсем не тот, что будет этой узды слушаться.

На Западе все лучше, но оно также подходит к концу. А убить население удалось в гораздо большей степени, чем здесь.

Либо мы станем точкой, с которой восстановится мировой смысл, либо воронка бессмыслия затянет в себя все, и «графы Эдерланды» будут бродить по земле не только в Норвегии, как вот один из них, типичный «граф Эдерланд» — этот молодой парень Андерс Беринг Брейвик, типичный абсолютно, как будто Фриш смотрел на 50–60 лет вперед.

Они будут бродить по всей земле. И недолго будет мучиться старушка планета в этих руках, потому что орудий хватает. И топором все не кончится, есть гораздо более совершенные средства уничтожения. Сначала кто-то начнет наделять этими средствами Европу, для того чтобы спасти свой доллар, или что-нибудь еще, или чтобы забрать ресурсы, а потом уже будет хозяином только тот, кто ходит с этим топором. Его сначала захотят использовать, а кончится это именно тем, о чем идет речь. И цивилизация погибнет.

На этом месте, завершая обсуждение норвежской ситуации, я хотел бы перейти к ситуации другой.

Еще раз подчеркну, что, создавая «Суть времени» и начиная деятельность со всеми ее этапами, со всеми ее направлениями, мы ставим перед собой крайне амбициозную задачу. Мы говорим о том, что России надо вернуть роль мирового смыслового лидера, что Россия и сама никуда не двинется, пока эта роль не будет возвращена, и мир никуда не двинется. Мы говорим о том, что сделать это невероятно трудно, но нужно и можно.

Можно, потому что Россия гораздо более жива. Вот в это овечье благополучно-бессмысленное жвачное состояние население не перевели целиком. Очень пытались это сделать, очень старались, но не перевели. Во-первых, денег пожалели — жадность фраера сгубила. Во-вторых, устроен человек чуть-чуть иначе. В-третьих, слишком много наломали дров, слишком много нахулиганили.

И как-то вообще на этой земле такая вот идиллия — мертвая, бессмысленная и напоминающая тихий омут, в котором копошатся «графы Эдерланды», — не устраивается. «Протестантский прибранный рай», о котором говорил Гумилев, никак не устраивался. Все время хочется туда, где «разбойник-мытарь и блудница крикнут: „Вставай!“» Другой идеал, другое представление о жизни, гораздо более мощное. Жажда смыслов гораздо более мощная. Ну, просто гораздо. Это же видно каждому, кто побывал в Европе.

Значит, здесь место гибели — и здесь место спасения. Здесь точка, на которой все сходится. И сейчас момент, в который что-то можно делать.

А для того, чтобы начать что-то делать, надо с какими-то вещами хотя бы минимально разобраться. Мы начали разбираться с ними, создав АКСИО и проведя опросы. Сейчас закончился второй опрос, очень серьезный. По своей информативности он во многие десятки, а то и в сотню раз превышает первый. Он даже просто по количеству задаваемых вопросов, по объему ответов не сопоставим с первым.

Первый опрос был во многом политический. Нам нужно было дать одну цифру и сказать: «Вот что вы получите, если вы начнете идти этим путем. Вот что вы получите, понятно?» И все. Доказать, что это так, и на этом закончить.

Во втором опросе мы ставим гораздо более серьезные задачи, адресованные самим себе. Это не пропаганда — это политика. Это не академическая наука и не пропаганда. Это политика. Мы хотим знать общество, в котором живем, и менять общество сообразно нашему знанию.

«Knowledge itself is power» («Знание само по себе есть власть»), — говорил Бэкон. Если вы действительно что-то знаете, то вы можете эффективнее воздействовать на происходящее.

В таких передачах, как эта, я, естественно, не могу полностью излагать все, что касается социологического опроса. Мы совершенно не считаем, что огромный объем информации, который сейчас получен, должен быть немедленно предоставлен всем. Члены нашего клуба ознакомятся со всем объемом. Обществу мы предоставим достаточно для того, чтобы общество посмотрело на себя в зеркало. Но детали, которые там существуют, — это политика. И я совершенно не понимаю, зачем я должен знакомить с этими деталями всех подряд, в том числе и тех, кто может это использовать совсем не в тех целях, которые нам нужны.

Снова подчеркиваю: это совершенно другой объем данных. Это гора данных. Это бесценный материал. Еще раз спасибо всем, кто помог его добыть, все эти люди, а также все члены нашего клуба полностью ознакомятся с тем, что есть. Первый раз мы начнем полное и подробное ознакомление на летней школе, потом оно будет продолжено.

То же, что я расскажу, это очень много, больше, чем рассказывают обычно об опросах, но это 10–12% той бесценной информации, которую мы получили.

Итак, я начинаю рассказ. Потому что этого ждут.

Основной вопрос исследования: «Какое государство нам нравится?».

На вопрос «Что, с Вашей точки зрения, определяет международный авторитет в сегодняшнем мире?» даны такие ответы. За государство, которое проводит «независимую, самостоятельную политику, подкрепленную военной мощью и ядерным оружием», выступает 47%. А за государство «с гибкой позицией, готовностью договариваться со всеми, подкрепленной быстрым экономическим ростом», — 50%. 3% не отвечают на вопрос (рис. 14).

Что, с Вашей точки зрения, определяет международный авторитет в сегодняшнем мире?

Значит, мнения разделились примерно поровну. Это вопрос тестовый. Потому что те, кто говорит о независимой и самостоятельной позиции, подкрепленной военной мощью и ядерным оружием, — это люди, которые определились до конца. И очень важно понять, сколько их.

Следующий вопрос (рис. 15).

Если бы было можно за короткий срок, например, за 1 год, резко изменить ситуацию в стране, то какое направление изменений вы бы предпочли?

«Вернуться к тому экономическому и социальному порядку, который был при советской власти» — 53%.

«До конца довести начатое в 90-е годы, сделать настоящую капиталистическую экономику» — 41%.

6% не ответили.

Значит, уже больше половины опрошенных однозначно говорят о том, что можно вернуться к тому экономическому и социальному порядку, который был при советской власти.

Вопрос поставлен однозначно. Потому что альтернатива не такая: «Что вы хотите: вернуться в „совок“ или разориться до конца?» Мы же не так ставим вопрос. Мы говорим: «Вернуться к тому экономическому и социальному порядку который был при советской власти…», но при этом не даем оценку, замечателен он был или не замечателен. И мы говорим: «До конца довести начатое в 90-е годы, сделать настоящую капиталистическую экономику…» «Настоящую капиталистическую экономику» хотят сделать 41%. Вы понимаете значение этой цифры? Мы приводим абсолютно верные цифры. Вы меня слышите — в том числе и те, кто причастен к власти? Вы слышите? Вам в предвыборный год кто-нибудь, кроме нас, это может сказать? Никто. Потому что одни побоятся, а другие не знают.

Итак, 53% хотят вернуться к тому экономическому и социальному порядку, который был при советской власти, имея в виде альтернативы «построение настоящей капиталистический экономики».

На следующий вопрос дан очень интересный ответ, с точки зрения морального климата в обществе, обнадеживающий. Вопрос задан так (рис. 16):

Какое государство, по Вашему мнению, будет развиваться наилучшим образом, какой способ развития Вам больше нравится?

Ну, казалось бы, вот этот национализм агрессивный должен говорить: «Да, всех будем грабить, только для себя…».

Сколько процентов говорит, что нужно развиваться за счет развития каждого человека, собственных ресурсов и национальных ценностей? 91%! Но когда 91% говорит так, то грабить не хочет никто, кроме отдельных «высокопродвинутых» полудурков.

Это называется абсолютное большинство, это уже те данные, в которых дальше социологически разбираться невозможно, потому что когда все заодно, то дальше социология отдыхает.

Дальше следует такой вопрос (рис. 17):

Каково должно быть, с Вашей точки зрения, отношение граждан к стране, государству и обществу?

Ответы такие: 58% говорят, что «интересы страны, государства — превыше всего, люди должны поступаться своими интересами, если нужно стране», 37% — что «люди должны в первую очередь думать о своих интересах, они не обязаны ничем жертвовать ради интересов страны, государства и общества».

В следующем опросе мы спросим, какими интересами готовы поступиться. И до какой степени. Но уже понятно, что весьма существенное большинство — 58% — говорит о том, что интересы страны, государства превыше всего и люди должны поступаться своими интересами, если это нужно для страны. Либеральная пропаганда надрывалась с тем, чтобы сказать, что «люди должны в первую очередь думать о своих интересах и не надо, не надо, не надо жертвовать». Она надрывалась — вот пусть теперь уползает с арены, как побитая собака, хотя, конечно, 37% — это еще существенный кластер, его достаточно, чтобы установить любую диктатуру.

Следующий вопрос (рис. 18):

Существуют разные мнения о том, почему программа десоветизации так остров стала в повестку дня именно сейчас. С каким из мнений, перечисленных ниже, Вы согласны в наибольшей степени?

«Десоветизация нужна именно сейчас, потому что политикам больше нечего сказать народу, а год предвыборный — это просто способ ведения предвыборной кампании» — 36%. Огромное количество.

«Десоветизация нужна нашим „друзьям“ за рубежом, которые хотят пересмотреть итоги Второй мировой войны и перевести СССР из числа победителей в число виновников войны» — 27%.

Сложите вместе тех, кто говорит, что дурят, блажат идиоты-политтехнологи, и тех, кто говорит, что это делают враги. Это сколько будет? Это будет 63%.

«Десоветизация нужна потому, что она потребует больших денег (на установку памятников, создание мемориалов и т. д.), которые чиновники хотят „распилить“» — 11%.

Сложите 63% и 11% — это уже 74%.

5% никак не ответили на вопрос.

И 21% считает, что «десоветизация нужна именно сейчас, потому что без нее невозможно модернизировать сознание людей, что необходимо для объявленной Д. Медведевым модернизации в стране».

Если 21% отвечает так — «для модернизации она нужна», а все остальные отвечают — для «распила», для подрыва национальных интересов и для пиара, то это значит, что с одной стороны — 26% (к 21% приплюсуем 5% никак не ответивших), а с другой — 74%: 36% — за то, что это пиар, 27% — за то, что это подрывная деятельность, и 11% — за то, что это «распил».

Впечатляет? Меня впечатляет.

Далее (рис. 19):

Нынешняя десоветизация — уже вторая на нашей памяти. Первая волна десоветизации прошла в 1985–1991 гг. во времена так называемой горбачевской перестройки. Тогда десоветизация закончилась распадом СССР. Не кажется ли Вам, что осуществление программы десоветизации сейчас также может завершиться распадом Российской Федерации?

Ответы:

«Такое, наверное, возможно» — 24%.

«Да, так и будет» — 26%.

Сумма сколько? — 50%. Половина страны говорит или «да, так и будет», или «это возможно».

«Такого, скорей всего, не произойдет» — 30%.

50% и 30% — это 80%.

«Нет, так не будет» — 18%.

Оставшиеся 3% не знают, как отвечать.

Теперь следующее. Мы по-разному варьируем одно и то же, проверяя самих себя, проверяя, понимаете? Мы не подтасовываем, не занимаемся пропагандой, мы сами хотим проверить степень переориентации общества, уровень поворота общества в другую сторону, степень формирования того, что называется большим новым нарративом.

Еще один вопрос (рис. 20):

Рано или поздно, но современной России придется определить свое отношение к СССР — у страны не может быть позади «черная дыра» длиной в 70 лет. Как, по Вашему мнению, нужно поступить России (российской власти) в отношении советского периода нашей истории?

Ответы:

«Официально признать величие СССР и всемирное значение его достижений, величие идей, на которых он был построен, величие советского народа, спасшего мир от фашизма». Как вы думаете, сколько процентов? — 86!

И 7% — «Официально признать преступность СССР, бессмысленность и вредность идей, на которых он был построен, геноцид народов СССР, вину за Вторую мировую войну». 7%!

И когда всякие там полусоциологи начинают ахать: «Да кто же это говорил, да разве так было?» — ну, извините, мы внимательно разобрали те документы, которые были предложены Советом по правам человека и гражданскому обществу. Там было сказано именно так. Именно так.

8% не ответили.

Следующий вопрос (рис. 21):

В 1991 г. СССР распался вопреки желанию большинства советских людей, выраженному на всенародном референдуме в марте того же года. Как Вы думаете, почему люди тогда не протестовали против беловежских соглашений, почему не вышли на улицы?

Это важнейший вопрос. Ответы:

«Потому что люди не понимали, что произошло, думали, что СНГ — это тот же СССР, только немного на других условиях» — 32%.

«Потому что люди привык ли верить руководству страны, не могли даже представить себе размер предательства элиты в отношении страны и народа — думали, что руководство разберется» — 45%.

Сумма сколько? — 77%.

«Потому что в глубине души большинство людей хотели распада, хотели, чтобы все национальные республики жили отдельно, — думали, что так будет легче решить экономические проблемы» — 8%.

«Потому что люди были угнетены и дезориентированы предшествующей антисоветской кампанией и считали, что разрушение СССР — это закономерный итог его „неправильности“» — 12%.

Ну, извините. Мы иначе ставим вопросы, иначе все дифференцируем, но получается-то все то же самое. Уже начинаю, забегая вперед, — я надеюсь, что на летней школе это будет продолжено просто в гораздо большем объеме, — осмысливать данные. Потому что обычно называют две причины: одну — что не понимали, а другую — что верили руководству. Что нужно сделать, чтобы не распалась Россия? Чтобы никогда больше никто не говорил, что не понимает (это задача наша, это задача настоящей интеллектуальной пропаганды), и чтобы слепая вера уступила место аналитике как новой идеологии общества. Если даже не идеологии, то фундамента идеологии. Так еще не было в мире, но никто и не «залетал» так, как мы, поэтому полноценная аналитика должна стать фундаментом идеологии. И мы добьемся, чтобы понимали и верили себе, а не другим.

Еще вопрос (рис. 22):

Как Вы думаете, почему все-таки распался Советский Союз, в чем была главная причина, которая привела к гибели СССР?

Ответы:

«СССР распался по воле политиков того времени, которые действовали в своих личных интересах в результате предательства руководством страны интересов народа СССР» — 50%.

«СССР распался в результате многолетней подрывной работы зарубежных спецслужб, которые хотели окончательной победы в холодной войне и уничтожения СССР» — 16%.

«СССР распался, потому что советский народ поверил антисоветской пропаганде, захотел построить капитализм и „жить, как на Западе“ и не защитил Советский Союз» — 13%.

«СССР распался из-за неразрешимых проблем, связанных с деградацией экономики и идеологии, он экономически больше не мог существовать, и народы СССР хотели жить самостоятельно» — 19%.

Это большой сегмент. Но это опять 79% против 19% (поскольку около 2% не ответили). 70% — это 50% («предательство руководства»), плюс 16% («подрывная деятельность спецслужб»), плюс 13% («доверчивость населения»). Мы понимаем, что действительно было и то, и другое, и третье.

Дальше идет вопрос колоссальной важности (рис. 23):

Если бы мы с помощью какого-нибудь волшебства или машины времени сейчас перенеслись в 1991 г., зная все то, что произошло со страной и с нами за прошедшие 20 лет, то стали бы Вы лично открыто протестовать против распада СССР?

Ответы.

«Да, наверное, стал бы протестовать — принял бы участие в демонстрациях и митингах протеста» — 33%.

«Да, точно стал бы протестовать любым способом, вплоть до баррикад и вооруженной борьбы» — 19%.

Все мои эксперты говорят, что они не помнят общества, в котором (это же мы ставим так вопрос: «Да, точно стал бы протестовать любым способом, вплоть до баррикад и вооруженной борьбы») 19% ответили бы, что стали бы протестовать вплоть до вооруженной борьбы.

«Нет, точно не стал бы протестовать — СССР мне не нужен» — 10%.

«Нет, наверное, все равно протесты бесполезны, да и неизвестно, нужно ли сохранять СССР» — 36%.

Большинство населения уже по советскую сторону баррикад. Но еще важнее, что 19% заявляют, что они готовы бы были защищать СССР вплоть до вооруженной борьбы. Это беспрецедентная цифра. И вы понимаете, что она такой еще 5–7 лет назад не была.

Следующий вопрос (рис. 24):

Как мы все знаем, все на свете имеет свою цену. Представим себе, что всем гражданам России гарантировали, что они будут жить, как на Западе — по уровню жизни, по уровню демократических свобод и уровню безопасности, но за это придется заплатить распадом Российской Федерации на множество независимых государств (например, на 50 стран на Северном Кавказе, Татарстан, Якутию, Башкирию, Дальний Восток, Сибирь, Чувашию, Удмуртию, Казакию на Юге, Поволжье, Поморье и центрально-европейскую часть со столицей в Москве, которая и будет называться «Россией»), то согласились бы вы лично на такой «обмен»?

Вы понимаете, что отвечают полуголодные люди?

Вот, у вас будет «всё в шоколаде», как на Западе. Страна при этом рассыплется, но вы будете жить гораздо лучше, причем не только материально. Согласны Вы на такой «обмен» или нет?

Сколько процентов говорит, что «нет, никогда и ни за что»? — 62%!

Господа-добиватели России и специалисты по мутациям русского духа, поезжайте с вашей профессией в другие места!

32% говорит: «Все зависит от того, каковы будут конкретные условия и насколько реальны будут гарантии». То есть 32% хочет.

4% говорит: «Да, конечно, о чем тут думать».

И 2% — не отвечают.

Я вовсе не хочу сказать, что наше общество, как Спарта, на все готово и триумфально заряжено страстью по государственности. Люди замученные, замызганные. Государство ведет себя с ними чудовищно, оно высасывает из них последние соки, оно им хамит. Оно проводит чудовищную культурную, образовательную и прочую политику. Но большинство говорит, что если мы заживем лучше, но не будет России, то мы этого категорически не хотим. Позже будет показано, что они говорят и нечто большее, и их 62%. Это не простое большинство. Это решающее большинство. Это большой перевес.

Следующий вопрос (рис. 25):

А если бы Вы вдруг завтра узнали, что в результате сговора политиков и спецслужб уже подписан документ, согласно которому Российская Федерация перестает существовать, а вместо нее образуется Федерация Независимых Республик, а Вы теперь не гражданин России, а гражданин одной из этих «независимых республик», то что бы Вы стали делать?

«Наверное, стал бы протестовать — принял бы участие в демонстрациях и митингах протеста» — 40%.

«Точно стал бы протестовать любым способом, вплоть до баррикад и вооруженной борьбы» — 20%. Вы слышите? — 20%. В сумме — 60%.

«Наверное, ничего — все равно ничего уже не поделаешь, да, может быть, это и к лучшему» — 33%.

«Точно ничего бы не стал делать — я бы обрадовался» — 4%. Вот это и есть либероиды. Или то, что они пытаются подтянуть под себя.

Далее (рис. 26):

Как Вы думаете, какая часть Ваших родственников, друзей и знакомых, людей, с которыми Вы общаетесь, испытывает в той или иной мере ностальгию по СССР, думает о Советском Союзе с теплотой?

Средняя оценка по выборке в целом –

52,9%

Средний человек опрашиваемый говорит, что больше половины его друзей и знакомых тоскуют по Советскому Союзу — 52, 9%.

Дальше (рис. 27):

Сейчас, как известно, довольно сильно распространена ностальгия по СССР — все больше людей говорят и думают о Советском Союзе только хорошее. Как Вы думаете, чем вызвана эта ностальгия?

Первый, главный кластер: «В СССР было очень много хорошего, что люди безвозвратно потеряли с гибелью Советского Союза, ностальгия тут вполне понятна» — 47%.

«Это настоящая ностальгия, потому что с распадом СССР люди потеряли свою Родину, они оказались чужими в своей стране и чувствуют себя в России, как на чужбине» — 24%.

Сложите цифры — 71%.

«Это не настоящая ностальгия, просто большинство людей не смогли адаптироваться к рынку, добиться успеха, заработать» — 13%.

«В СССР ничего хорошего не было, а ностальгия вызвана тем, что в СССР прошла молодость этих людей, а в молодости и небо голубее, и трава зеленее» — 13%.

3% не ответили.

Это не называется смена большого нарратива? Двадцать лет ломали хребет. Уже стихами заговорил:

Двадцать лет Ломали хребет…

Следующий вопрос (рис. 28):

Как Вы думаете, какие духовные потери, связанные с гибелью Советского Союза, наиболее болезненны для людей, а о чем они совсем не жалеют? Что из того, что мы потеряли вместе с СССР, важно для большинства людей, а что — нет?

Первый показатель: «Потеря чувства уверенности в завтрашнем дне — понимания, что будет мир, всегда будет работа, крыша над головой, возможность нормально жить, растить детей» (рис. 28.1).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 68%.

«Может, кто и жалеет об этом, но их немного» — 21%.

«Такого никогда не было, это — миф» — 6%.

«Об этом никто не жалеет» — 2%.

Не ответили — 3%.

Итак, 68% считают, что это потеря.

Второй показатель: «Исчезновение культа труда и творческого отношения к любому делу — который реально поддерживался государством» (рис. 28.2).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 54%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 30%.

«Такого никогда и не было, это — миф» — 7%.

«Об это никто не жалеет» — 5%.

4% не ответили.

Третий показатель: «Утрата чувства гордости за свою великую страну — самую прогрессивную и справедливую страну мира, страну, спасшую мир от фашизма» (рис. 28.3). Как вы думаете, сколько процентов жалеют об этой утрате?

«Да, это огромная потеря» — 73%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 17%.

«Такого никогда не было» — 4%.

«Об этом никто не жалеет» — 2%.

Не ответили — 4%.

Четвертый показатель: «Потеря осмысленности собственного существования — участия в великом деле всемирного значения: строительстве справедливого общества» (рис. 28.4).

«Огромная потеря» — 45%. Это уже просто про коммунизм.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 34%.

«Такого никогда не было, это — миф» — 10%.

«Никто об этом не жалеет» — 7%.

Не ответили — 4%.

Обращаю ваше внимание, что кластер: «Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — это не кластер, в котором говорится, что этого не было.

Пятый показатель: «Потеря чувства реального братства и общности со всеми людьми и народами СССР, когда в любом уголке страны человек чувствовал, что он среди своих, как дома» (рис. 28.5).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 63%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 22%.

«Такого никогда и не было, это — миф» — 8%.

«Нет, об этом никто не жалеет» — 3%.

Не ответили — 4%.

Шестой показатель: «Исчезновение культа знаний и науки, благодаря которым СССР добился колоссальных успехов во всех сферах жизни» (рис. 28.6).

Знаете, какая часть населения считает, что это огромная потеря? 71%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 17%.

А дальше опять: 5% считают, что это миф, а 3% — что никто об этом не жалеет. 4% не ответили.

Седьмой показатель: «Утрата ощущения равенства всех граждан страны: тогда было реальное равенство возможностей для развития и профессионального роста людей и отсутствовало то колоссальное расслоение, которое есть сейчас» (рис. 28.7).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 62%.

«Может, кто-то и жалеет, но таких немного» — 20%.

«Такого никогда не было, это — миф» — 11%.

«Об этом никто не жалеет» — 3%.

Не ответили — 4%.

Восьмой показатель: «Потеря чувства причастности к великим свершениям и важным для всего человечества — таким, как покорение космоса, освоение мирного атома, Арктики, создание передовой науки и великого искусства, лучшей в мире системы образования и здравоохранения» (рис. 28.8).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 63%.

«Может, кто-то жалеет, но их немного» — 24%.

«Нет, об этом никто не жалеет» — 5%.

«Такого никогда не было, это — миф» — 4%.

Не ответили — 4%.

Дальше — интересное: данные, говорящие о том, насколько все многозначно (девятый показатель). «Потеря репутации страны-защитницы угнетенных народов во всем мире, помогавшей странам избавиться от колониального гнета — и приобретение репутации страны, предавшей интересы своих друзей и союзников» (рис. 28.9).

«Это огромная потеря, все жалеют» — 46%. Это тоже много, да? Но это — не за помощь Кубе и Анголе.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 31%.

«Такого не было, это — миф» — 9%.

«Об этом никто не жалеет» — 9%.

5% не ответили.

Десятый показатель: «Утрата ощущения, что ты хозяин своей судьбы — в СССР не было эксплуатации человека человеком, человек был хозяином своего труда, каждый мог рассчитывать своим трудом и способностями достичь любых высот» (рис. 28.10).

«Огромная потеря», — говорят больше половины опрошенных: 54%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 22%.

«Такого никогда не было, это — миф» — 16%.

«Об этом никто не жалеет» — 5%.

3% не ответили.

Одиннадцатый показатель: «Потеря ощущения безопасности, защищенности — когда маленькие дети могли гулять спокойно одни, подросткам не угрожала наркомания, уровень преступности был низким, терроризм был за границей» (рис. 28.11).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 79%.

«Такого никогда и не было, это — миф» — 7%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 9%.

«Об этом никто не жалеет» — 2%.

Не ответили — 3%.

Двенадцатый показатель: «Утрата авторитета страны в мире, потеря самостоятельной внешнеполитической роли, роли и влияния в международных отношениях» (рис. 28.12).

«Да, это огромная потеря, все жалеют» — 66%.

«Может, кто-то и жалеет об этом, но их немного» — 20%.

«Такого никогда и не было, это — миф» — 7%.

«Нет, об этом никто не жалеет» — 3%.

Не ответили — 4%.

Я ознакомил вас очень вкратце с огромными результатами.

Во-первых, поздравляю всех с тем, что вообще удалось добыть эти результаты.

Во-вторых, поздравляю с тем, что это еще не все результаты — мы добыли гораздо больше результатов. И мы будем знакомить с ними тех, кто вместе с нами их добывал. Будем знакомить с ними тех, для кого это станет оружием действия.

И, наконец, я поздравляю всех с тем, что хотя наше общество и очень проблемное, но оно уже такое. И наша задача заключается в том, чтобы оно еще и еще сдвигалось в ту сторону, которая выведет нас из нынешнего колониально-криминального омерзительного состояния, несовместимого с жизнью страны.

Наконец-то это уже понимает большинство населения.

Выпуск № 27. 2 августа 2011 года.

В предыдущей передаче я очень бегло обсудил полученные нами, с моей точки зрения, бесценные результаты по состоянию общества во всем, что касается советскости и антисоветскости, державности и того, что называют «потреблятством». Мы увидели некую картину, очень важную.

Это работа. Эту работу сделало огромное количество людей. Они затратили на нее много сил. И, как они теперь сами видят, они затратили их не зря. Если они хотят иметь карту и компас и двигаться вперед к своим целям, понимая, в какой стране они живут и каковы проблемы страны, то нужны такие исследования. Они стали более зрячими, чем были. Они сейчас знают больше, говорить могут по-другому, думать могут о стране иначе. Они ее видят. Они видят не только что-то окрест себя. Они видят страну с высоты птичьего полета. И они теперь уже, на основе этого второго социологического опроса, довольно глубоко могут проникнуть в суть происходящего.

Пока что я только описывал результаты. Тут же можно строить модели, тут можно проводить многомерный анализ, тут очень много всего.

Еще раз поздравляю всех и хочу сказать, что за эти месяцы, когда мы создали свою молодую организацию, которой нет еще года, которая не должна еще, по человеческим меркам, ходить и разговаривать, мы уже осуществили больше действий, чем многие другие осуществили за годы. Но это не значит, что мы должны почивать на лаврах.

Потом будут еще другие опросы. Сейчас же мы предлагаем сделать следующее. В определенный день (он будет объявлен) всем членам организации (подчеркиваю, ВСЕМ — не так, как я говорил по поводу других наших проектов: кому-то — да, кому-то — нет, хотите — да, хотите — нет, а ВСЕМ членам нашей организации) обзавестись фотоаппаратом — своим, или попросить у соседа, или осуществить это с помощью мобильника — и сделать несколько фотографий на тему «Регресс. 20 лет без СССР». Таких, каких вы хотите. У себя на местах. Самых ярких, которые вы можете. Проявите творческий подход. Это у вас займет даже не несколько дней, а буквально несколько часов — столько, сколько захотите. Это может сделать каждый. Если вы не хотите делать даже этого, это не членство в организации. Нам нужна организация тех, кто будет действовать.

Что мы дальше сделаем? Эти фотографии в определенном формате будут размещены на сайте (сейчас бескорыстно работает огромная группа людей, они готовят сайт, который сможет принять эти фотографии). И у нас будет колоссальная интернет-выставка «20 лет без СССР». Мы планируем альбомы, передвижные выставки, все вы можете делать региональные выставки. Мы просим каждого из вас подумать, что еще с этим можно сделать. Но самое главное сейчас — это сделать. Говоришь-говоришь: «Регресс, регресс. Регресс, регресс…» — никто не понимает. Нужны образы. Давайте сейчас создадим гигантский банк образов.

Каждый человек обладает творческой фантазией и талантом. Это работа сразу для всех. И это работа, которая в каждом из вас актуализирует художественно-творческое начало и одновременно политическое. Давайте! День мы назовем. Просим принять в этом участие всех, потому что мы понимаем свою организацию как организацию действия. В этом смысле, еще раз, выражая благодарность тем, кто довел до конца социологическую работу, я хочу обратить внимание членов нашей организации на то, что браться за работу и бросать ее посередине — это не то, что нужно.

Я когда-то сказал, что если люди год просуществуют в организации полноценно, то они сами будут дальше понимать, что за этот год они стали другими. Я не говорил, что, если они будут валяться на диване, они станут другими. Или если они будут браться за дело и его бросать.

Мы сейчас готовим летнюю школу. Поразительно, что ко мне начали обращаться люди, имеющие вес в нашем обществе, чьи родственники хотят попасть на школу. Школу мы проводим в очень аскетичных условиях. Я отвечаю раз за разом, что «только по делам, только по мере человеческой активности»… Школа для активистов. Но еще раз обращаюсь ко всем: если люди подали заявку, сказали, что приедут, и не приедут, это не есть то, что мы считаем нормой деятельности в нашей организации.

Итак, следующее крупное действие для всех — уже после школы, результаты работы которой тоже будут обсуждать все… Люди приедут из всех регионов и смогут дальше обсуждать результаты. Мы делаем школу для того, чтобы получить результаты. Для действия, понимаете? Не для того, чтобы развлечь людей, или вместе провести время, или даже познакомить их друг с другом. Там предстоит пахать, пахать и пахать, чтобы двинуться еще вперед. И мы все время будем требовать действия, продвижения вперед. Хотите действовать? Милости просим! И чем больше по объему и качеству действий вы будете осуществлять, тем больше вам будет предоставлено возможностей.

Через несколько месяцев мы кардинально поменяем интернет-пространство к лучшему. Мы постараемся предоставить там всем огромные возможности. Но поймите же и вы нас. Мы благодарны каждому, кто нас смотрит, но это не называется «членство в организации». Мы благодарны каждому, кто хоть как-то реагирует на просмотренное. Мы благодарны всем, кто нас критикует. Мы благодарны даже тем, кто нас ругает, потому что это значит, что они нас смотрят и обсуждают нас, а не идут в порноклуб или пивбар. Мы всем благодарны и ни на кого не в обиде. Но и обратная обида не может иметь место, понимаете?

Если уже есть тысячи людей, которые определились и хотят говорить между собой о том, с чем они определились, то они имеют право в своей среде разговаривать по своей повестке дня.

А те, кто сомневается, это замечательные люди. Мы их очень уважаем (вместе это называется «сомневающиеся» или «критикующие»)…

Но когда и те, и другие собираются в одном пространстве и людям, которые для себя уже все решили, много сделали, хотят сделать больше, вдруг говорят: «Надо еще подумать, а давайте-ка вместе…» — они отвечают: «Старик, ну, о чем мне с тобой думать?».

Есть замечательный фильм «Хождение по мукам», когда актер, прекрасно играющий Телегина, говорит Ивану Горе (этот актер как раз играет хуже, но тоже неплохо)… Иван Гора — это такой рабочий, который стал деятелем гражданской войны и революции, а Телегин — такой сомневающийся военный интеллигент. Идет гражданская война, Гора мечется, управляет какими-то процессами. А Телегин помнит, как он с ним разговаривал, Гора когда-то был интеллектуальный рабочий, Телегин очень ценил его народную мудрость. И вот когда этот сомневающийся интеллигент вдруг говорит Ивану Горе, который уже весь в революции и гражданской войне: «Иван, ну, куда ты опять торопишься? Ну, давай посидим, поговорим» — Иван ему отвечает: «Чудак ты, парень! Ну, есть у меня сейчас время с тобой разговаривать?!».

Я-то как раз, в отличие от Ивана Горы, считаю, что время всегда есть. И что разговаривать безумно важно. Но нужно просто многомерное пространство, многосекторное, многосегментное, в котором найдется место для всего: и для разговоров, и для действия, и для людей, которые все уже для себя решили и идут вперед, и для людей, которые колеблются, и так далее. Для всех.

Но это не значит, что мы не понимаем, как должна выглядеть организация, которая может стать рычагом, переворачивающим Россию. Мы прекрасно понимаем, что это такое. Мы прекрасно понимаем, что такая организация — это не тусняк. Это нечто совсем другое. Вся проблема современной России как раз и заключается в том, что большинство людей чувствует стремление вернуться к советскому (это даже не настроение, люди достаточно последовательно выражают свою позицию, отвечая на один вопрос за другим), что вот эта вот общая устремленность есть, но когерентности нет. А все, на что может рассчитывать противник, что среди этих 70–75–80% (которых совершенно достаточно, как, честно говоря, и 60%, для того чтобы общество повернуть в другую сторону и действительно все процессы повернуть в другую сторону) будут разброд и шатание; что там будут какие-то комплексы; что там-то и поселится регресс; что там-то и удастся свести все к малодушию, неуверенности, сомнениям и всему, чему угодно.

Нам-то по большому счету не так важно любой ценой завлечь побольше народу и каким-то образом в этом большом количестве людей какую-нибудь политическую сагу сочинить. Нам важно изменить общество — сделать так, чтобы то, что сейчас является настроением, стало намерением; то, что является намерением, стало волевым импульсом; то, что является волевым импульсом, стало страстью.

Политика — это действительно управление общественной энергией. Но то, что нам нужно сегодня, то, что России нужно сегодня, может быть, впервые, это действие по изменению качества и количества энергии. Не по управлению только имеющейся энергией, а по изменению качества и количества этой энергии. Впервые в истории мира и впервые в истории России метафизика (а именно она занимается изменением качества энергии и ее количества), духовная деятельность, политико-культурная деятельность становятся политикой в чистом виде.

От эффективности этой деятельности зависит судьба страны. Борьба за качество энергии является сегодня решающим фронтом политической войны. Война идет в высшем, смысловом измерении. Это — война. Потому что если энергия будет полузвериная, то даже если направленность этой энергии нас устроит, то ее качество скорее сметет страну, чем решит поставленные задачи. И противнику безумно нужно навязать этой энергии самое низкое качество, низвести ее к рефлексу, к звериному импульсу, может быть, и справедливому, по большому счету, но максимально непросветленному, лишенному смысла, физиологизированному.

Я прекрасно понимаю, как много сейчас сделано для того, чтобы кавказская тема, северокавказская, которую так любят у нас некоторые националисты-уменьшители, была популярна.

То, как ведут себя представители северокавказской элиты в Москве, других местах, все эти Кондопоги и многое другое, конечно же, возмущает людей, причем возмущает их справедливо. Создаются определенные обоснованные настроения по принципу «анти».

Что дальше делают те, кто хочет использовать эти настроения во зло? Они оседлывают эти настроения, максимально физиологизируют их, сводят это все к голому рефлексу, нагнетают температуру, опрощают, вызверивают эту энергию… И дальше они (поскольку эта энергия бессмысленна) говорят: «Ты же это все ненавидишь?» — «Да!» — «Ну, тогда давай это все отделим, расчленим!».

Вот это «ну, тогда давай» говорит некий имярек, в данном случае, мой оппонент, а честно говоря, и враг… Этот враг энергию не просветляет, а, наоборот, всячески засоряет всем, чем угодно, делает ее максимально темной. «Отемнивает» — нет такого слова в русском языке, да? «Затемняет» — тоже неправильно… Он ее делает максимально темной, мутной, грязной, примитивной. Он в этом состоянии дает ей некий накал… Тот, кто находится в этом состоянии, думать уже не может вообще. И тогда ему предлагают нечто, что автоматически выполняется.

Результатом оказывается чудовищное усугубление всего того, против чего выступает такой манипулятор. Запомним это слово — «манипулятор». Манипулятор так вот и выступает.

Задача вообще состоит в следующем.

Вам что-то не нравится. Приходит манипулятор и начинает ярко ругать то, что вам не нравится. Вы создаете мост, дугу рефлекса между собой и ругателем: вам не нравится, а он очень ярко ругает. Когда возникла эта дуга, он получает возможность определенным образом манипулировать вашим сознанием, то есть предлагать вам рецепты, схемы, подходы, интерпретационные модели и так далее, которые приводят вас к искомому для него и гибельному для вас результату. Вот что такое манипуляция. Причем иногда это доходит до абсолютного безумия. Абсолютного.

Ну, вот у нас есть паразиты. Какие-то там… не знаю… в Дагестане, например, паразиты: такой богач, и такой богач, и этот. У вас клещи, клопы на ноге, и эта ваша нога называется, предположим, Дагестан.

Манипулятор говорит:

— Вот смотрите, какие клещи, как больно они сосут …

— Да-а-а. Да, нам больно.

Он говорит:

— Давайте отрежем ногу…

— Подожди, а на руке другие клещи.

— Отрежем руку.

— А на другой ноге тоже эти клещи, клопы, паразиты!

— Отрежем другую ногу.

— А они и на животе! Что, тоже резать? А они и на голове…

— Да, все расчленим, и паразитов не будет!

Паразитов не будет — будут могильные черви. Того же генезиса, который тебе так не нравится! Что, это непонятно?

Вся страна — язва. Вся, куда ни ткни, — язва: в Москву ткни — язва, в Питер ткни — язва, в какую-нибудь Тмутаракань — язва, в Сибирь — язва, в Дальний Восток — язва, в Северный Кавказ…

Берется какая-нибудь точка, которую надо отчленить, и говорится:

— Вот здесь — 21 язва! Вот, вот, вот и вот…

— Подождите, но они же всюду! И что? Ну, есть язвы — так ты лечи язвы. Язвы лечи!

В переводе на политический язык это уже значит, что энергия начинает каким-то образом выходить из темного, дремучего состояния.

Страну жрет преступный класс — паразитариум вот этот, созданный за счет социокультурного шока (слома идентичности) и за счет ускоренного построения капитализма без всякого старта, только из преступников. Вот этот криминально-гедонистический монстр жрет страну. Он из страны вывез за 20 лет, как минимум, 2 триллиона долларов. Это как минимум. То есть со свистом вывозит по 100–200 миллиардов в год, да? И он ее жрет.

А они, манипуляторы, говорят:

— Нет, жрут кавказцы! А-а-а, вы хотите сказать, что они не жрут? А-а-а, вы холуи Рамзана Кадырова! А-а-а, вы ему, наверное, сами помогаете! А-а-а, вы хотите…

Я спрашиваю:

— Что, ее жрет только Кавказ? Ну, ее жрут кавказские «клопы», бурятские, удмуртские, русские et cetera. Клопов до фига. Зачем вы говорите про одних, если есть другие? Других меньше, что ли? Я не понимаю.

Задача заключается в том, чтобы:

— либо расколоть этот класс-паразит и заставить часть его (задача-минимум) работать созидательно;

— либо этот класс дожрет страну, и тогда надо будет его смести в посткатастрофический период;

— либо его можно будет смести в докатастрофический период.

Вот три варианта.

Это все аналогия с тем, что происходило с СССР.

Либо класс номенклатуры надо было расколоть, опереться на его относительно здоровую часть, чтобы она смела больную, и возможности тогда были. Я вот, кстати, очень сомневаюсь, что они сейчас есть. Я не вижу никаких симптомов в этом направлении. А тогда они были.

Либо, в конце концов, надо было смести этот класс. Но почему для этого надо было разрушить страну? И что, после того, как ее разрушили, номенклатуры стало меньше? Чиновников стало меньше? Вы знаете, во сколько раз их больше? Вы знаете, во сколько раз их больше, чем в СССР, на душу населения? Их втрое больше. Они жируют меньше? Они жируют в 100 раз больше! Если это все развалится еще на 20 частей, их станет меньше или больше? Их станет еще больше! И они сожрут все до конца.

Какая связь между одним и другим? «В огороде бузина, в Киеве дядька». Но когда человек замыкает рефлекс, когда он орет: «Я ненавижу это, ненавижу», — ему вторят:

— Да, да. И я ненавижу. И я.

— Я ненавижу, ненавижу!

— И я ненавижу. И я ненавижу.

Создается вот эта гипнотическая суггестивная реакция, а потом:

— Давай сделаем вот это!

— Давай, давай, давай! Давай хоть что-нибудь сделаем. Давай, а то невыносимо.

Делается нечто, от чего становится в неизмеримое количество раз хуже. В неизмеримое.

— А почему? Опять…

— А потому что вот это, вот это, вот это…

— Да, да, да…

— Давай еще что-нибудь сделаем…

Вот это называется «мутная энергия» — энергия рефлексов. Наша задача заключается в том, чтобы вывести протестную энергию из нужного нашим противникам состояния. Не погасить ее, не канализировать пар в свисток. А изменить ее качество. Это, между прочим, всегда называлось привнесением идеологии в стихийный протест. Ради этого марксисты ходили в рабочий класс. Ради этого. Чтобы от воя, муки, рефлексов ненависти все это перешло в осознание. Чтобы исчезла слепота — та самая слепота, которая однажды погубила страну.

Политика не должна быть превращена в рефлекс. Теперь ее активно превращают (понятно, зачем — потому что надо разрушить страну)… Но ведь к этому-то все тоже свести нельзя… Кому-то (умным) надо разрушать страну, манипулировать, и потому им нужна эта мутная энергия. А кто-то просто мутной энергии хочет, как кот валерьянки…

Начинаем обсуждать серьезную, живую, больную проблему. Очень острую. Очень опасную, связанную с убийством Юрия Буданова и тем, что началось вокруг этого убийства… Недавно появилась информация, что какая-то группировка «Риядус-Салихийн» взяла на себя ответственность за убийство Буданова.

Я специалист по контртерроризму, у меня вышло на эту тему достаточно много книг, я участвовал в международных конференциях, являюсь соучредителем мировой контртеррористической организации ICTAC и так далее. Короче говоря, я в этом все-таки варюсь лет двадцать. И вот я вам говорю: когда в первые часы никто не берет на себя ответственность, то это дело мутное. А если кто-то берет на себя ответственность через месяц — это вообще ничего не значит. Кроме того, это тот самый случай, когда «мы говорим одно, а подразумеваем другое».

Вы про «Риядус-Салихийн» рассказывайте продавщицам (я очень уважаю эту профессию), маникюрщицам и так далее. А людям, которые с этим работают, не рассказывайте. Мы знаем, чем тут коннотат от денотата отличаются, а говоримое от подразумеваемого. Мы не дети.

Итак, кто именно убил Буданова — это вопрос, который я уже обсуждал и к которому не хочу возвращаться. Просто очень трогательно, когда вот так, по-детски, пытаются концы в воду прятать.

Не в этом дело. Дело в том, что возникла живая проблема. Живая. Шла эта контртеррористическая операция на своей территории. Она проводилась достаточно резко и должна была проводиться резко. Во-первых, потому, что иначе ее проводить не умели, во-вторых, потому, что это все было очень запущено, а в-третьих, просто потому, что это было так. В результате возникли издержки в виде человеческих судеб без вести пропавших. У них есть родственники. Это часть нашей территории. Мы что, должны им сказать: «А ну, всем заткнуться, сидеть, лежать, молчать»? Мы просто сознательно там провоцируем взрыв? Или что мы хотим там делать?

Националисты, не националисты… Ермоловы, не Ермоловы… Так себя никто не ведет.

Начинаются запросы. Запросы попадают в руки органа: де-юре — общероссийского, а де-факто — чеченского. Это предоставляет данному органу возможность чинить суд и расправу по отношению к русским офицерам, преданно выполнявшим свой долг в Чечне. Такая ситуация абсолютно недопустима. Но орать, что она недопустимая: «Рятуйте, чеченцы идут сейчас всех резати! Точат ножи булатные, хотят меня зарезати!» — может, и станет истерик, желающий привлечь к себе внимание. Политик обязан говорить, что делать.

Что делать? Заткнуть рот тем, у кого без вести пропали родственники? А как это можно сделать (даже если этого хотеть)?

Значит, весь шквал этих обращений направится — куда? В международные суды. И кто энергию-то схватит эту и переключит на себя? Враг схватит и переключит на себя эту энергию. И мы наедимся по горло потом неприятностей не только международных, но и очень конкретно-политических.

Значит, с этим вопросом надо как-то разбираться. Как?

Нужно было давно всю чеченскую историю закрыть. Но ее надо закрыть так, как закрываются подобные страницы на мировом опыте. Не люблю Франко. Не люблю. Но он как-то эту страницу закрывал. И когда сейчас, так сказать, есть желающие ее открыть, то, извините, есть уже закон. Закон есть, по которому открыть эту страницу нельзя. Она закрыта forever, навечно.

Для этого нужен механизм. Этим механизмом может быть только одно — изъятие рассмотрения данных ситуаций из рук органа, который называется Следственный комитет и который не может этим не заниматься, потому что к нему обращаются.

Значит, нужно изъять из его рук ведение этих конкретных дел, придать этим делам общенациональный, высший статус. Потому что действительно шла война, потому что она была серьезная и не одна, потому что рана глубокая. Создать соответствующую высочайшую комиссию — она уже никак не будет чеченской. Включить в нее, помимо всего прочего, безусловных авторитетов, если такие еще остались, и для офицеров, и для всех.

И этой комиссии рассмотреть каждый случай. Придать этой комиссии огромные возможности, создать для нее блестящий аппарат. Рассмотреть каждый случай. По каждому из этих случаев принять конкретное решение. После чего вопрос закрыть. Принять закон, подобный тому, который принимался в поздние франкистские, если мне не изменяет память, времена: это прошлое ворошить запрещается. Все.

Никакого другого решения быть не может. Эта высочайшая комиссия является третейским судом. Задача заключается не в том, чтобы суда вообще не было, а в том, чтобы суд был высочайше авторитетный и полномочный и чтобы суд не был чеченским. Что действительно является абсолютным абсурдом в данной ситуации. А когда на это отвечают, что этого абсурда нет, потому что Следственный комитет не чеченский, то это то, о чем Ленин говорил: «Формально правильно, а по существу — издевательство». Формально он, конечно, не чеченский. Это общефедеральный комитет. А на практике мы прекрасно понимаем, как обстоят дела.

Значит, если мы хотим любое направление процесса поменять, мы должны предложить вместо одного механизма другой. Мы можем сказать: «Этот механизм не нужен». Но что тогда нужно? Что нужно? Международные суды? Или своя комиссия?

При чем тут «он призывает судить русских офицеров!»? И истерика покатилась: «Да, да, если он к этому призывает, так я выхожу из организации…».

Политика — занятие не для слабонервных. Со слабыми нервами занимаются другими профессиями, творческими в том числе. Но политикой не занимаются.

В каждой армии мира есть суд. Армия без суда не существует. У Махно был суд, чтобы вы знали. Откройте страницы истории и посмотрите историю военно-полевого суда от… не от Рима Древнего, а от еще более древних времен и до… Она есть всегда. Сколь бы карательный характер ни носила операция — это все равно есть. Даже когда мародерство дозволяют, его дозволяют на определенное время. В Средние века — три дня на разграбление города. Кто на четвертый день что-нибудь тронет — того повесить. В Великую Отечественную, в любую войну так было везде. Я повторяю, и у Махно тоже. И в бандах это есть. Если этого нет, это беспредел, это слизь. Сказать, что у тебя нет суда, — значит, расписаться в том, что ты грязный, жалкий, криминальный слизняк.

Это неправда? Это не так? А почему это не так? Кто, успокоившись в тот момент, когда вой истерический заканчивается, кто скажет, что это не так? Какой вменяемый человек? А главное, никто ничего не предлагает. И процесс продолжает идти в том самом пагубном направлении, по поводу которого воют.

Как только выносятся предложения, способные реально поменять все это в русскую сторону, в русском направлении, в том направлении, в котором это нужно русским, воют, что ты враг русских и пособник Рамзана Кадырова.

А зачем это нужно Рамзану Кадырову? Если считать, что Рамзан Кадыров — это «средоточие всех видов зла» (такая версия наших психопатов), то Рамзану Кадырову нужно, чтобы ничего не было. И я ему тогда ставлю палки в колеса. Ведь чего хочет Рамзан Кадыров (тот Рамзан Кадыров, которого рисуют оппоненты; я сейчас обсуждаю именно нарисованный оппонентами образ Кадырова)? Что ему нужно? Следственный комитет в Чечне находится под его полным контролем де-факто. Де-юре это не так, а де-факто это так. Ему нужно, чтобы все осталось там, и тогда он будет править суд и расправу так, как он хочет.

А я говорю, что это нужно из рук Следственного комитета вырвать немедленно и передать в другие руки, к которым Рамзан Кадыров уже никакого отношения не имеет. Или имеет, мягко говоря, отношение в тысячу раз меньшее, чем к Следственному комитету в Чечне.

Что я предлагаю? Извилины надо напрячь на три секунды и понять, что. Нет, истерика! У одних — потому что им просто надо, ну надо развернуть эту истерику: мы им мешаем. Я не даю им развалить страну, посягнуть на территориальную целостность. Они воют. А другие чего воют? Что воют-то?

А это и есть регресс. Если бы регресса не было, если бы общество находилось в состоянии высокого морального духа и высокой степени интеллектуальной адекватности, то давно бы все процессы были повернуты. И как только мы переведем общество из нынешнего состояния в подобное состояние, они и будут повернуты. Будут, будут! Немедленно. При таких цифрах, которые я обсуждал в предыдущей передаче, они будут повернуты. А как только мы придадим энергии другое качество — и цифры станут еще более выразительными, такими, что… «чемодан, вокзал, Антибы» («самолет, Антибы»)… Без альтернатив.

Не в этом дело. Дело в том, что на пути у всего этого стоят преграды чисто психологического характера. Да, сломали хребет. Да, осуществили социокультурный шок. Да, в какой-то степени повредили сознание, повредили все эти структуры Идеального. И эта болезнь существует.

По счастью, она оказалась не столь страшной, как должна была быть. Если бы так ударили по любому другому народу мира, он бы вообще не выстоял. А я зачитывал в предыдущей передаче данные, говорящие о том, что русский народ выстоял, народы нашей страны выстояли. Все! Невероятной силы давление в течение 20 лет обернулось ничем. Не сломали. Не сломали! До конца не сломали.

Теперь задача заключается в том, чтобы начать процессы поворачивать в другую сторону, меняя состояние этой энергии, просветляя чувство, просветляя разум, проясняя, чем слепая политическая ненависть отличается от осознанной политической страсти. Вот чем надо заниматься. Вот чем. Ясно же, что противник будет заниматься обратным. Но истерики-то здесь к чему?

Подумаем над несколькими вопросами, еще более сложными.

Во-первых, давайте самым масштабным способом рассмотрим проблему национализма — под самым крутым и мировоззренческим углом зрения, максимально поднимая в этом вопросе планку. Что такое национализм? Без чего не может быть национализма? Я сейчас не буду даже говорить о том, что тут есть некоторые очень важные понятийные тонкости — дьявол всегда в деталях. Чем народ отличается от нации, нация — от национальности, национальность — от народности и так далее? Все говорят: «Народ, нация — это одно и то же». Это гигантский сумбур, который надо, обязательно надо преодолевать. Мы сделаем это. Но сейчас речь не об этом. Это частности. Это актуальнейший, жгучий интеллектуальный вопрос, но есть еще философские вопросы, мировоззренческие, вопросы самого высокого уровня.

Какой вопрос самого-самого-самого высокого уровня можно задать, коль скоро речь идет о национализме со знаком «плюс»? Вот что нужно для национализма? И без чего национализма быть не может в принципе?

Национализма не может быть без очень точного ощущения того, в чем национальная специфика, национальный голос в мире, в чем лидирующая роль, в чем незаменимость, в чем невероятная важность твоего народа, в чем его исключительный-исключительный-исключительный позитив. Я не говорю об исключительности. Но если уж говорить до конца, то даже в случаях, когда это приобретает форму национальной исключительности, это плохо, это нехорошо, это неверно, но это про то, понимаете? Про национализм. Он в этот момент становится больным и каким-то очень резким и надрывным, но он еще может быть.

Когда же его не может быть? Когда?

Когда сами же эти псевдонационалисты дают своему народу такие оценки, при которых оказывается, что народ-то — барахло, лох, лошадь, на которой едут чужие элиты, идиот, выродок. Они же все (вы почитайте внимательно, мобилизуйте семантический слух!) разговаривают о своем народе без любви, без уважения и уж, безусловно, без какой-либо даже попытки сказать, в чем же он так ценен-то — народ. Почему ты националист?

Почему это так важно?

А это делали чуть не все националисты… Это не вопрос, кто из них, сколько и как упражняется с какими-то словами, какую ахинею несет по моему поводу. Но хоть одно слово, хоть одно слово по существу о своем народе. Хоть одно. Максимум: «Наконец-то станем, как эстонцы». Значит, мы хуже, чем эстонцы, да? Хуже? И это национализм?

Это закомплексованность немыслимая, которая ни с каким национализмом сочетаться не может. Даже уродливые формы национализма компенсируют подобного рода комплекс какими-то возвышениями. А здесь даже попытки что-то возвысить нет. И называется это национализмом?

В этом смысле, как это ни парадоксально звучит, единственная формула, в пределах которой может развернуться высокая национальная страсть, дана нами. Я на лавры националиста не претендую. Но если в порядке дикого парадокса современности вдруг выяснится, что мы-то единственные националисты — не потому, что мы много хвалим что-то, и не потому, что мы ругаем чеченцев или кого-то, а потому, что мы говорим, что есть эта кривая русская коза альтернативного мирового развития… Вот это — пожалуйста. Вот эта «коза» запросто в определенных руках оказывается фундаментом для построения здания здорового национализма. На философии «козы» можно построить такое здание, а на философии «наконец-то станем, как эстонцы», такое здание построить нельзя. В принципе нельзя, понимаете?

И обратите внимание, что если вы сами спокойно с этим разберетесь, то через одну минуту любому мыслящему человеку (не то что с высшим, со средним образованием) это станет понятно. Но ведь само по себе это непонятно, потому что все безумно возбуждено.

Цивилизации… «Вот так сказал Тойнби…», «не так сказал Тойнби…», «туда Тойнби все это повернул, а Данилевский еще туда…», «наши великие теоретики…», а что-то сказал Панарин…

Это не политический разговор.

Я всех, про кого вы восклицаете в своих нервных посланиях, с карандашом читал давным-давно. У меня конспекты лежат по этим работам. Я их все знаю. И никогда бы не стал об этом разговаривать, если бы не знал. Мы цивилизациями занимались подробно. Там сколько людей — столько определений. Это как с национализмом. Национализм реальный — это эпоха Модерна. Вот это полноценный буржуазный национализм. А все остальное — народничество феодальное, почвенное и пр. А перед этим было еще что-то… С национализмом проще, а вот с определением, что такое цивилизация, сам черт ногу сломит.

Цивилизация и культура. Цивилизация — это техносреда, в которой все развивается, а культура — это то, что касается гуманитарного. Есть такое определение? Есть. Используется слово «цивилизация» в таком значении? Используется.

Цивилизация и дикость. Есть варвары, а есть цивилизованные люди. Используется такое определение? «Когда мы войдем в мировую цивилизацию», — говорил Горбачев, имея в виду, что мы не в ней. То есть мы дикие, да? Цивилизация и дикость.

Другое определение цивилизации — в научной фантастике. «Цивилизованное состояние»…

Очень много этих определений. Слово «цивилизация» многозначно. Внутри него есть некоторая ниша определения цивилизации как некоего специального мира, устройства больших макросоциальных групп, общностей.

И все это высоколобое (и мною, в принципе, любимое) разглагольствование жило себе, жило своей полуакадемической, полуконсервативной, почвенной жизнью и что-то как-то обеспечивало. Это было где-то очень интересно, а где-то не совсем интересно. Один — специалист действительно высокого класса и все понимает до деталей, на это жизнь угробил. Другой — специалист среднего класса. У одного есть теория, у другого теории нет, а есть одни описания. Неважно. Кто-то из них берет всех «на хапок», как Шпенглер, а кто-то знает до тонкостей, как Тойнби. Это все были вопросы… как вам сказать… академически-политические, интеллектуально-политические.

А потом появилось явление крупнейшее, политическое, мировое, с оглушительной силой и мощью, которое только и можно обсуждать, если ты занимаешься политикой. И называется это явление «американский неоконсерватизм». Это огромное явление, жесткое до беспощадности, новое («новое» — я имею в виду, не столетиями отнюдь определяемое). Неоконсерваторы — это эпоха Буша. Не знаю, кто из них больше значит: Рамсфелд или Дик Чейни. Их там много. Все они очень сосредоточенны. У них есть свой генезис, они живые, наполненные имперской страстью. И вот они взяли Хантингтона.

Вопрос не в Хантингтоне с его теорией конфликта цивилизаций. Вопрос в них. Они его схватили и поволокли в большую политику. Он был испуган, потому что не знал, чем это кончится. Он понимал, что их авантюры могут кончиться тем, что их посадят в тюрьму, а он будет дискредитирован. Их пока не посадили в тюрьму. И, может быть, они еще других будут сами сажать в тюрьму. На сегодняшний день они не сумели в один хапок достигнуть своей цели, но они перегруппировывают силы. Есть эта теория цивилизации. А для них конфликт цивилизаций — это конфликт с исламом. Конфликт крестоносцев с исламом. (Норвежский-то гражданин, который сейчас гору трупов наворотил, как раз рассуждает про этих крестоносцев и ислам[39].)

Поэтому, с точки зрения американского политического неоконсерватизма, с точки зрения мировой стратегии, цивилизация сегодня — вот это. С точки зрения кого-нибудь академика — это другое, а с точки зрения соседнего академика — третье. Сколько авторитетов, столько и определений, что такое цивилизация.

Но нас же интересует большая политика. Всмотритесь в нее — и поймете, что там этот термин разыгрывается как орудие войны, как финка, которую вам в живот хотят воткнуть. И для того чтобы это оружие выбить, чтобы не дать использовать это оружие против нашей страны, надо понимать, как оно устроено, и нужно иметь другое оружие. А другим оружием является вот эта самая коза кривая. Поэтому хоть ты про цивилизацию, хоть ты про национализм рассуждай, а все равно ты на эту козу выходишь. И выйти-то больше некуда. Некуда. И топчутся уже много лет, а выйти никуда не могут. Как говорил Тарас Бульба: «А помогли тебе, сынку, твои ляхи?», — так и я могу сказать: «А помогли тебе, детка, твои цивилизации?».

Я не о цивилизациях здесь говорю. Не о цивилизациях и не о национальностях, хотя это очень важно. Я говорю о состоянии умов — о том состоянии умов и о той энергетике, которую нам с вами надо менять. Это называется устойчивость. Устойчивость. Вот, чувствуете слово? У-стойчивость. То есть стойкость.

В нашем движении, которое сейчас развивается, очень много молодых людей. Один очень крупный философ, мудрый человек, любивший лыжи, мне говорил, что бежать надо на свою дистанцию. «Вот встал на лыжню (жизнь — это лыжня) и пошел по ней в своем ритме, не останавливаясь, в нужном направлении. Идешь, правильно держишь дыхание. И не думай, что тот, кто сразу побежит быстрее тебя, обгонит тебя. Ты на него не ориентируйся, потому что ты потом, на следующем километре, увидишь, что он валяется со сбитой дыхалкой и дух перевести не может. Иди своим путем».

Выбрал себе правду — и иди ею. Иди вместе с другими. И вот тогда, когда сформируется ядро, актив, костяк, точно знающий, куда он идет и зачем, в котором не будет вот этой ломкости, хрупкости, нежности, нервности, в котором будет способность к коллективной работе, отсутствие «ячества», отсутствие высокомерия, дружеское настоящее отношение друг к другу, когда сформируется братский костяк по-настоящему, — все задачи, которые сейчас кажутся нерешаемыми, можно будет решить. Это абсолютно точно. И надо понять — еще раз адресуюсь к тем социологическим результатам, которые я описывал в прошлом выпуске программы, — что их надо решать или сейчас, или никогда. Вот не решите сейчас, в этом пятилетии, — потом уже ничего не будет. Это на «потом» не откладывается. Это как металл. Сейчас его можно вылить в ту форму, которая его, потом — нет.

Историческое время есть, но оно конечно: его не более 5–6 лет, а они пролетят, как одно мгновение. И все в любой момент может начать разворачиваться еще быстрее. Вчера Норвегия считала, что у нее всё в шоколаде и она будет мирно спать еще столетия. А сегодня она уже не спит. Поэтому смысл того, о чем я хотел сейчас поговорить, заключается в нашей способности понимать правила современной политики, понимать, какой тип политической борьбы является нашим уделом. И вести эту борьбу адекватным образом. При этом естественно, что будут нарастать и нарастать разного рода клеветнические кампании. Это же нормально.

Вы откройте красноярские материалы и посмотрите, сколько газет напечатали статьи о наших размышлениях вместе с красноярцами, сколько телевизионных каналов откликнулось. Этих каналов откликнувшихся, этих передач телевизионных, этих газетных материалов очень много. А в Красноярске фактически разгромлена коммунистическая партийная организация. И, как вы понимаете, не мною. Как я могу разгромить коммунистическую партийную организацию, членом которой я не являюсь? Она разгромлена. Огромное количество людей, страстно желающих объединяться вокруг социалистических ценностей, лишены этой возможности.

И вдруг оказывается, что сидит ваш покорный слуга за столом, а рядом с ним сидит (о, ужас!) депутат Госдумы Юрчик, бывший секретарь Красноярского горкома КПСС, человек, который все время рассказывает: «Мы же детские садики строили, мы школы строили. Мы делали это, это и это… Как же можно так, как сейчас?» Вот такой вот человек, очень чистый и политически серьезный, еще не понимающий, как можно превращать политику в бизнес, который все время желает политически что-то сделать. Я сижу рядом с ним. Ну, конечно же, я после этого «исчадие зла», «поедатель маленьких детей», «пособник Рамзана Кадырова», еще кто-нибудь…

Нервничаете? Нервничайте! Но нервничайте в одном информационном пространстве нашей же организации, а в другом не нервные будут обсуждать следующий круг проблем. Никто же не запрещает нервничать. Но только надо понять, по какому поводу, на самом деле.

В Ленинграде кто партийную организацию разгромил? Сергей Ервандович Кургинян? Ась?

Зюганов же громит эти партийные организации одну за другой. А это живые люди. И, между прочим, он же не Сталин. Он их не расстреливает, в тюрьмы не сажает. Они энергичны, они создают свои организации вокруг социалистических ценностей. Они что, не за КПРФ на выборах будут голосовать? А за кого они будут голосовать? За «Правое дело» Прохорова? За кого?

А самое-то главное в другом: чем более глубоко мы будем понимать свое общество, чем больше мы его будем сдвигать в сторону этой просветленности и так далее, тем больше и рельефнее будут выступать советские идеалы, советские ценности, советские нормы. Кому это нужно? Прохорову? Мне казалось, что другим. Или им это уже не нужно?

На повестке дня стоит задача реванша или не стоит? Мне могут ответить коммунисты? Мы проиграли «холодную войну». Нас в ней подло, диффузно, вот так вот, используя все на свете, переиграли. Мы ее проиграли, войну. У нас есть за это стыд, боль и желание реванша? Вот вы проиграли боксерский раунд. Вы хотите драться или поджали хвост?

Вы понимаете, чем одно состояние отличается от другого? Мы возьмем историософский, культурный, политический, метафизический, экономический реванш или нет? Драйв на это есть? Вот выросло новое поколение. Оно готово? Возможность есть. Оно готово?

Ну так заявите об этом! И поймите, что такие пироги не пекутся на дрожжах нытья, на дрожжах собственных комплексов, на дрожжах вялого пережевывания чего-то, что было давным-давно.

Реванш не реставрация. Реванш — это бросок вперед. Есть на это драйв? А ведь другого-то ничего перед Россией в качестве позитивной возможности и не стоит. Что ей делать? Ну что ей делать реально? Еще 40 лет капитализм строить, пока его все на Западе не закроют, как проект? Что ей делать? Разваливаться на части? Что?

Ей нужно осознать причины своего поражения, изжить эти причины, каленым железом выжечь все, что к этому поражению привело, мобилизовать все, что можно мобилизовать на победу, открыть в себе второе дыхание — и победить.

И ничего другого Россия сделать не может. Либо это, либо умереть окончательно.

Выпуск № 28. 9 августа 2012 года.

Эта передача появится в интернете 9 августа, а ровно через два дня, 11 августа, на канале «Россия» должна выйти новая телевизионная передача, в которой мне предстоит, уже один на один, выяснять отношения с господином Сванидзе не только по вопросам истории, но и по вопросам современности. Передача так и замыслена, что первая ее часть — некое историческое событие, а вторая часть — это современное событие, на котором есть отсвет исторического события, обсуждавшегося в первой части.

В ходе передачи зрители голосуют, то есть все по полной программе, но гораздо острее и жестче, чем во время передачи «Суд времени».

Выйдет эта передача, не выйдет… Скорее всего, она выйдет, потому что реклама ее уже крутится на канале. Первые передачи отсняты. И я просто не могу это не обсудить. Было бы смешно, если бы я сейчас, в преддверии передачи, что-то тут не обсудил. Кстати, я совершенно не хочу уделять этому сколько-нибудь значимое время, потому что есть гораздо более серьезные вопросы, которые обсудить абсолютно необходимо.

Ну, так вот. У меня никогда не было никакой тяги к тому, чтобы стать телевизионной звездой. Я телевидение, по большому счету, ненавижу. Я сыт им по горло. Мне есть чем заниматься в жизни. Я просто всегда верил в святую правду Дантона, который сказал, что нет ничего хуже, чем отказ от борьбы, когда борьба необходима.

Так вот, я считаю, что сейчас эта борьба абсолютно необходима. И что как-то так все сошлось по очень многим причинам, что от итогов этой борьбы, этой телевизионной войны зависит очень многое. Поэтому я не могу уклониться от участия в этих схватках.

И здесь мы… Я говорю «мы», поскольку участвовать в этой схватке будет вся моя организация, которая выкладывается сейчас по полной, потому что без этой работы ничего не будет. Для нас такой вот новый проект — гигантская головная боль. Так вот, мы говорим всем только одно: что второго шанса так воевать не будет. Вот не будет — и все.

Хотите воевать? Воюйте, а не занимайтесь различными тонкими вопросами, например, о том, каких членов организации «Суть времени» надо из этой организации выводить, а каких не надо. Это все суета сует и всяческая суета. А есть живой, гигантский вопрос: мы победим? Как мы победим? Какой степени убедительности будет наша победа? Все это сейчас полностью находится в руках общества. Оно может остановить некие очень серьезные процессы, губительные для него, на этом рубеже. А может не остановить. Мы, со своей стороны, сделаем все, чтобы эти процессы остановить. Мы выложимся до конца. Но, как я когда-то говорил в первых передачах «Суть времени», «Герой уж не разит свободно, — Его рука — в руке народной».

Посмотрим, на что готово общество. И в какой мере организация «Суть времени» может мобилизовать собственные ресурсы на большую политическую войну. Большую, конкретную, простую. Может или не может? Это невероятно важный вопрос.

Почему он важен? Потому что свет клином сошелся на какой-то телевизионной передаче? Конечно, нет. Потому что ситуация в мире и стране ухудшается уже не с каждым днем, а с каждым часом. Я не знаю, какие еще сведения лягут на мой стол завтра. Или к вечеру. Например, я не смогу получать сведения в течение того времени, пока буду писать передачу. А когда выйду из студии и возьму новое сообщение, возможно, все уже изменится. Потому что это называется «галопирующий процесс».

Вот я беру наугад «Коммерсантъ» от 06.08.2011. Это вполне серьезная газета, которая публикует статью «Мировая ось злодеяний»[40]. Читаю только преамбулу: «Барак Обама подписал указ, запрещающий въезд на территорию США лиц, подозреваемых в нарушениях прав человека и геноциде. Кроме того, Вашингтон создает Агентство по предотвращению злодеяний (Atrocities prevention board), которое займется предотвращением подобных преступлений в глобальном масштабе, а также выработкой ответных мер со стороны США вплоть до гуманитарной интервенции. Как признался официальный представитель госдепа Марк Тонер, новая инициатива президента Обамы отчасти вызвана скандалом вокруг „списка Магнитского“».

Итак, «Агентство по предотвращению злодеяний» создано. А перед этим американцы говорили, что они уже восстановили всю структуру «холодной войны». И все это порождено на свет божий «делом Магнитского».

Вы понимаете, о чем идет речь? О том, что это подготовка гуманитарной интервенции, подготовка к вторжению на нашу территорию — мягкому или жесткому.

Я честно говорю тем, кто смотрит эту передачу, что мы сделаем все возможное, чтобы мир не скатился в войну, но я не знаю сейчас, как это сделать. Ситуация гораздо острее, чем была когда бы то ни было.

В таких случаях, правда, говорят: «Глаза боятся, а руки делают». Но это, знаете, присказки, поговорочки, а не универсальные рецепты для решения сложнейших мировых проблем. А проблемы нарастают. И дело совершенно не в том, что американцам так нужен этот самый Магнитский. Дело совершенно в другом.

За несколько дней до этого заявления об «Агентстве по предотвращению злодеяний» в Америке прошла дискуссия по поводу того, делать дефолт или не делать. Было ясно, что дефолт они делать не будут. Но они его и делать не могут, и не делать не могут — вот в чем вопрос.

Как они вывернулись из этой страшной проблемы? Они сказали, что они сократят расходы на триллион долларов за сколько-то лет и одновременно напечатают денег на этот триллион. Получается, что никакого пузыря вроде бы и нет — соблюдается баланс печатания денег и сокращения расходов.

Это полная чушь. Полная ахинея. Американцы вошли в фазу, когда они нагло смотрят в глаза миру и несут абсолютную околесицу. Никакая власть в Соединенных Штатах не может сейчас снизить расходы бюджета на указанные суммы. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!

Значит, им эти триллионы надо откуда-то добыть. То есть кого-то тем или иным способом (прошу прощения за жесткий термин) надо ограбить — вот в чем задача. У них не сходятся по «бабкам» дела, а в их банках лежит пара триллионов русских денег, которые изъять из этих банков — тьфу! Это все равно, что у ребенка конфетку отнять.

Соответственно, изобретается русская мафия. И вот, параллельно с этим «делом Магнитского», они открыли для себя (о, ужас!), что в России есть какая-то могущественная группа под названием «Братва»[41].

Это даже не голливудский фильм, это уже предел падения. Они не удосуживаются даже выяснить реальный криминальный рельеф страны — «„Братва“ там есть!» Те фильмы, которые, всегда казалось, отнюдь не претендуют на достоверность («Хвост вертит собакой» и так далее), — это жалкие подобия той фантасмагории, которая творится на самом деле. Они «Братву» нашли, понимаете? «Братву» на этой территории.

А у них — новая концепция борьбы с организованной преступностью, которую очень интересно разобрал Владимир Овчинский[42]. И суть которой заключается в том, что они теперь могут бороться с организованной преступностью на любой территории, называя преступниками или членами оргпреступных сообществ кого угодно. Для этого не надо даже никакой юридической процедуры. Все, что вменялось сталинскому режиму в качестве главных ужасов бесправия и беспредела, американцы теперь повторяют в фантастическом, гротескном виде. Всю мерзость, которую они писали про сталинизм, они воспроизводят у себя с коэффициентом усиления в 1000: «список Магнитского» создан даже без «троек», вообще вне всякой судебной и следственной процедуры. Кто-то что-то написал, а они создали список. Все! Тушите свет!

Европа поджала хвост и бежит в ту же пропасть, в которую бежит и супердержава. Но они же просто так это все не будут осуществлять, у них есть какие-то конечные цели. Если Россия распадется, то они смогут осуществить очередной грабеж, по масштабам больший, чем тот, который они осуществили в 90-е годы.

Американцы выжили в 90-е, потому что нас ограбили фантастическим способом. И в частных беседах они этого не скрывают, они говорят об этом абсолютно откровенно.

Теперь американцы не могут так ограбить Россию, как грабили тогда: у них появились местные конкуренты — братва. И они каким-то образом должны решить для себя проблему. Если братву зачистить, а территорию разделить, то при полной беспомощности территории ее можно будет грабить как угодно. Как угодно!

В Египте, где протесты были вызваны тем, что ужасно низкий уровень жизни, уровень жизни сейчас будет в 10 раз ниже в результате этих протестов. В 10 раз ниже!

Если сейчас российскую территорию расчленят, неуживчивую часть «братвы» пощиплют, а уживчивую погладят по головке и начнут грабить снова ускоренным образом (плюс ограбят вывезенные на Запад средства), они решат свои проблемы. И они будут их решать. А что они будут делать? Сдаваться? Не будут они сдаваться. Никогда не будут. Это совершенно другой менталитет.

Главное — это экономические суперпроблемы, вытекающие из неравномерности развития капитализма, из краха СССР, из новой фазы межкапиталистической конкуренции, из краха проекта «Модерн» и всего прочего. Дальше необходимы триллионы. И они ищут средство эту проблему решить. А средство простое (Остап Бендер знал один ход: Е2–ЕЧ) — кого-то надо ограбить. Кого?! Нас, вот кого! Самый лакомый кусок — мы. Легче всего грабить нас. И они хотят это сделать. Вот весь реальный мотив, стоящий за их квазиблагородными воплями. Это ясно ежу. И каждый день процесс становится все более острым.

Они вцепились в дело Магнитского. Поскольку в телевизионной передаче мне нужно было обсуждать дело Магнитского, то мне пришлось с ним разбираться. И я хочу поделиться с вами своими соображениями на этот счет более подробно, чем это могу сделать в телевизионной передаче.

Магнитский — человек как человек. Вертелся в «серой» экономике, как вертятся все люди его профессии. Занимался какими-то «серыми» схемами, как все занимаются. Схемы эти были очень темно-серые, почти черные. Но и этим занимаются очень многие. Ничего в нем не было исключительного. То, что он находился по ту сторону правового поля, это 100%.

Но это все неинтересно. Вообще неинтересно. Потому что никакого Магнитского как самостоятельно действующего фактора нет. Нет Магнитского как героя-одиночки, который противостоит ужасной криминальной системе. Нет этой картинки. Эта картинка выдумана, высосана из пальца. Она потрясающим, вопиющим образом не соответствует реальности и существует только в мозгу у американских пропагандистов и их российских приспешников — больше ни у кого… Ну, у совсем наивных людей. Потому что все понимают, что Магнитский, являясь работником (а отчасти уже и партнером) некоей юридической фирмы Firestone, работал на транснационального магната Билла Браудера и обеспечивал его дела. Это не герой-одиночка, а часть системы Браудера.

И это понимают все, кто занимался данным делом хотя бы один день. Этого нельзя не увидеть, понимаете? Это не где-то там, на периферии картины. Чтобы это узнать, не надо копать 10 метров под землю. Это так же ясно, как то, что Волга впадает в Каспийское море.

Гораздо интереснее, кто такой Браудер. Все кричат, что он внук Генерального секретаря Компартии США. Это небезынтересно, потому что все, надеюсь, понимают, кто такие были Генеральные секретари Компартии США. Они должны были существовать там, в США, и они должны были существовать в диалоге с нами (как, например, господин Хаммер). Это очень амбивалентная ситуация, двузначная. Больше о ней говорить не хочу. Не считаю, что то, что Браудер является внуком Генерального секретаря, что-нибудь тут особенно значит.

Гораздо важнее (но тоже не самое важное) то, что господин Браудер занимал очень высокое место в совсем высоких транснациональных группах. В такой, например, структуре, как «Соломон бразерс». И уже тогда, в самом начале ельцинской эпохи, сразу после 1991 года занимался инвестициями в Россию. То есть грабежом, прошу прощения. Это синонимы на 1992 год.

Но и это не так важно. Я не хочу копать до конца связи «Соломон бразерс» и Браудера, потому что дело это темное. Бывает так, что люди сначала работают в какой-нибудь компании, потом уходят из нее и занимаются своими делами. Бывает по-разному.

Но есть другая, абсолютно очевидная вещь. Она заключается в том, что этот Браудер — по сути, шеф Магнитского. Дело Магнитского как таковое тоже не существует — это часть дела Браудера. Было оно выделено в отдельное производство или не было — это чисто юридическое крючкотворство. Все понимают, что дело Магнитского — это часть дела Браудера. Сам Браудер об этом говорит, все об этом говорят. Снова подчеркиваю: я сейчас хочу заниматься очевидными вещами.

Так вот, есть вторая очевидная вещь, которая заключается в том, что сам Браудер является партнером еще более крупной международной транснациональной акулы империализма (как говорилось когда-то — между прочим, не без справедливости), каковой являлся Сафра, банкир Сафра.

Поскольку все надо доказывать, то я хочу что-то зачитать.

В 1996 году Уильям Браудер в партнерстве с совладельцем банка Republic National Bank of New York (не путать с Bank of New York — это другой банк) Эдмондом Сафрой создал инвестиционный фонд «Эрмитаж».

Это вымыслы Кургиняна? Это происки антиамериканской газеты «Завтра»? Это информация из Te Washington Post («Te Washington Post», США, 13.06.2006). В ней говорится: «Деньги, инвестированные Hermitage, к концу прошлого года выросли в 24 раза и росли вдвое быстрее, чем российская биржа».

Достаточно «Вашингтон пост»? Кто-нибудь будет спорить, что фонд «Эрмитаж», на который работал Магнитский, был совместным проектом Сафры и Браудера? Да никто не будет спорить! Это очевидно.

Когда он был создан? Ась?! В 1996 году. Для чего он был создан в 1996 году? Для инвестиций? Что такое инвестиции в 1996 году? Было изобретено такое замечательное средство, как Государственные казначейские обязательства (сокращенно — ГКО). И вдруг выяснилось, что в стране ничего не надо делать: не надо землю пахать, не надо металл производить. А надо просто взять деньги, купить ГКО… и у тебя будет… ну, когда сколько: когда 100% в год, когда 200% в год. Это сумасшедшие суммы. Что, по определению, есть пирамида, только создаваемая не «МММ» как частной структурой, а государством. Ельцинским государством в 1996 году под выборы (это все знают) была создана эта машинка под названием «ГКО».

И все обалдели: бери, вноси и богатей. Все были осчастливлены этим «великим деянием».

Поняв это, Сафра и Браудер создали этот самый фонд «Эрмитаж», который стал заниматься ГКО и крайне недооцененными нашими активами. Но прежде всего — ГКО.

Дальше. Банк Сафры (который, подчеркиваю, не надо путать с Bank of New York — это другой банк) Republic National Bank of New York сыграл в этой истории с ГКО очень важную роль. То есть эту важную роль сыграли вместе Браудер и Сафра как партнеры по «Эрмитажу».

Так вот, «Эрмитаж» спекулирует, спекулирует, спекулирует ГКО, наращивает средства в 24 раза, вдвое быстрее, чем биржа. Но любая пирамида (а ГКО — это очевидная пирамида) рушится. Она же не может не рухнуть. И она начинает заваливаться.

Людям не совсем молодым это должно быть памятно до боли. Она начинает заваливаться… Тогда правительство, которое и без того находится в крайне тяжелой ситуации, просит у Международного валютного фонда кредит, который берется под стабилизацию экономики, но на самом деле очевидным образом связан со стабилизацией ГКО. Это кредит в 4,8 миллиарда долларов.

Чубайс привозит этот кредит и, глядя своими честными глазами в телевизионную камеру, говорит о том, что теперь все в порядке — с ГКО ничего не будет. В эту секунду я позвонил всем, кому смог, и сказал: «Выводите деньги из ГКО. Немедленно! Хоть ночью!».

Утром все рухнуло. Почему? Об этом наиболее подробно говорит итальянская газета «Република» в статье «Как обманули МВФ» летом 2000 года, потом это растиражировали все крупнейшие мировые газеты.

Что было сказано? Зачитываю: «Из Федерального резервного банка Нью-Йорка (счет № 9091) 4,5 млрд. долларов стабилизационного кредита были переведены на счет № 608555800 в «Рипаблик Нэйшнл Бэнк оф Нью Йорк» Эдмонда Сафры, предназначенный для стабилизационных операций ЦБ России. До российского дефолта, 27 июля, на этом счету было 400 млн. долларов. Во время дефолта счет вырос до 21,5 млрд. долларов, а 24 августа на нем осталось 300 миллионов долларов. Куда делись эти деньги, включавшие кредит МВФ, неизвестно».[43].

Что значит «неизвестно»? Вам СВИФТом приходят деньги из Федерального резервного банка (счет № 9091) на вот этот длинный счет в Republic National Bank of New York, понимаете? Они сюда приходят. Они целевые. И они сюда пришли для стабилизационных мероприятий. Потом они исчезают в неизвестном направлении.

И как они могут исчезнуть в неизвестном направлении? Что значит — они исчезли в неизвестном направлении? Приехали самосвалы без опознавательных знаков и вывезли оттуда кэшем 4,8 миллиарда долларов? Нет, они с какого-то счета ушли на другой счет. Потом с этого счета на третий счет. И по какой-то цепочке начали бегать. Но эти цепочки отслеживаются. И ведь есть кто-то, кто давал распоряжения.

Вся эта ситуация носит международный характер. Это самая крупная международная афера века. Самая наглая. Самая беспардонная. Задевающая всех: международные финансовые круги, репутацию МВФ, репутацию Федерального резервного банка, всех прочих.

Наглецы смотрят невинными глазами и говорят: «Не знаем, куда делись деньги. Двое сбоку, ваших нет. Не знаем». Мир воет. Они честными глазами смотрят и говорят: «Не-а. Без понятия. Черт-те куда, в воздух. Испарились».

Тогда все-таки ФБР начинает более или менее активно интересоваться данным вопросом. Настолько активно, что товарищ Сафра пугается, что было для него непростительной слабостью. Он пугается и сообщает ФБР, что он сейчас начнет рассказывать подробности о счетах и проводках русских денег. И дает эти показания больше года. А в декабре 1999 года… (Если кто не помнит, все эти скандалы с ГКО, и обрушения, дефолт происходили в 1998-м… Был такой премьер-министр Кириенко. И вот он, кстати, «кувыркался» потом с дефолтом. А потом его назвали «киндер-сюрпризом». После него с большим трудом пришел Примаков.) Так вот, в 1999 году этот единственный источник знаний о том, куда же все-таки ушли деньги, гибнет при странных обстоятельствах в своем специальном бронированном бункере в Монте-Карло.

По официальной версии, которая конкурирует по своей анекдотичности только с версией уничтожения бен Ладена, пожар устроил личный медбрат банкира Сафры, чтобы затем отличиться в результате спасения Сафры. Но он не успел отличиться: банкир задохнулся в дыму.

Бой в Крыму, все в дыму и ничего не видно.

Банкир задохнулся в дыму. А Браудер, вместе с которым банкир работал, не задохнулся в дыму, а начал следующий этап своей деятельности в России с фондом «Эрмитаж». Что дает все основания для того, чтобы предположить, что они вместе (и, разумеется, в доле с очень и очень многими) сначала украли, как минимум, эти 4,8 миллиарда, обрушили все российские активы. И потом, когда активы уже обрушились ниже плинтуса (они и без того были недооцененными, но тут обрушились, как говорится, ниже плинтуса), они их начали скупать. Скупать они их начали!

При этом не газета «Завтра», не «зловещие антиамериканские силы», а Олег Лурье в «Новой газете» за 2000 год писал, что банк Сафры причастен к отмывке нелегальных денег из России.[44].

И не только из России, добавим мы. Это вообще непрозрачная ситуация.

Это и есть транснациональная мафия в чистом виде, которая занимается ограблением России точно тем способом, который мы описывали еще 20 лет назад в книге «Постперестройка» и других работах. Посмотрите «Актуальный архив», там все это описано.

Это фантастический грабеж, который ничего не создает, не оставляет на территории никаких ценностей. Он из страны, как пылесосом, выводит миллиарды, миллиарды, миллиарды.

И это все было общим делом Браудера и Сафры. А по исчезновении Сафры стало делом Браудера. Сафра перегнал куда-то эти миллиарды, а Браудер вложил эти миллиарды — скорее всего, подчеркиваю — в скупку наших активов. Которые после того, как Сафра увел деньги и этим обвалил все в стране, стали совсем уже бросовыми по цене. Вот в этом бросовом состоянии их надо было скупить на деньги, которые были украдены для того, чтобы создать это бросовое состояние. Финансовая спецоперация в особо крупных размерах.

Если я прав, то есть один картель «Братва» в России — это Браудер. Лично Браудер и его подельники: Сафра и другие. То есть я, разумеется, считаю, что есть несколько голов. Этот же самый Браудер воюет с соседними транснациональными группами. Но Браудер — это фигура, по отношению к которой Сорос отдыхает.

И вот такие вот акулы резвятся тут. А Магнитский — это маленький-маленький винтик в этой системе. Конечно же, занимавшийся такими привычными в России криминальными операциями, как уход от налогов, за что, между прочим, в США дают и 200, и 300 лет тюрьмы.

Регистрировались фирмы на каких-то несчастных, страшно больных людей, которые никакого отношения к финансам не имеют. Люди записывались как финансовые аналитики, налоги уводились, разрабатывались другие схемы. Ничего особенного в этих схемах нет. Магнитский — винтик в этой системе.

Когда, наконец, эта система Браудера начала бешено скупать базовые активы страны — «Газпром» и так далее (на это смотрят и думают: «2% скупили, 3, 4, 5, 6, 7%, сколько еще?»), она столкнулась как с другими транснациональными хищниками (о чем все время кричит Браудер), так и с местными силами, мягко говоря, малосимпатичными. И эти силы «наехали» на Браудера по полной программе.

Тогда вся компания Браудера свалила за рубеж, оставив «зачищать» все это Магнитского. Можно только догадываться о том, чем был мотивируем Магнитский, чтобы остаться и все это тут зачищать. Я думаю, что в современной жизни без финансовых мотивов подобного не бывает. Но, возможно, были другие мотивы. Возможно, человек любил риск. Возможно, он считал, что так надо, и т. д.

Он остался один. Когда он остался один и дело на Браудера было заведено, его взяли и стали допрашивать. Тогда он сказал, что те, кто его допрашивает, сами преступники, укравшие столько-то, столько-то и столько-то. Вопрос не в этом: может, они и преступники — я считаю, что тут все хороши. Вопрос в том, что если я украл у кого-то из кармана деньги, то разговор о том, что перед тем тот, у кого я украл из кармана эти деньги, делал что-нибудь нехорошее, не имеет смысла: я-то украл. «Сам дурак, да еще и в шляпе», — это не юридическая аргументация. Это отдельный вопрос. Хорошо, значит, должен сидеть и Магнитский, и эти. В соседних камерах. Кто против? Я — «за», если это так.

Но Магнитский их обвиняет и начинает страдать. Ведут его этим путем страдания, обличения, обвинения адвокаты Браудера, которые внушают Магнитскому, что тогда он отсидит не несколько лет, а 11 месяцев и выйдет. Когда через 11 месяцев Магнитскому продлевают срок, то Магнитский отвергает помощь этих адвокатов и соглашается на сотрудничество со следствием.

И вот тут его убивают. Говорится, что его убили следователи. Но это странно. То есть все бывает в жизни. Я не следователь, я не знаю, кто его убил. Убили ли его или это, действительно, несчастный случай. В российских тюрьмах умирает 4,5 тысячи человек каждый год. Он умирает и становится жертвой.

Можно предположить, что его убили какие-то нехорошие местные дяди. А можно сказать, что его убийство заказал Браудер. Очень логично. А также что Браудер мог его заказать через местных нехороших дядей, которые, как известно, покупаются «на раз».

Но, в любом случае, это беспредельно мутная история, на верхнем этаже которой сидят транснациональные грабители в особо крупном размере, резвящиеся на нашей территории, как на территории колонии.

Из этой истории раздуто дело о герое-одиночке Магнитском и страшных злых местных силах. Все, кого Магнитский обвинил, названы преступниками — без следствия, без их права по этому поводу давать какие-то объяснения. В список тех, кто назван преступником, включены все, кого диктует Браудер, в том числе люди, которые по определению преступниками быть не могут, ибо у них нет в руках средств совершения преступления.

Весь этот список принят Конгрессом США, европейскими государствами. В каком мире мы живем? Это значит, что есть международная мафия, которая на глазах у всего мира может сначала увести суперкрупные кредиты и сказать: «А не знаем куда — в никуда». Весь мир утрется. Западные банки, которые вполне умеют наказывать тех, кто деньги ворует, утрутся. Что позволяет высказать гипотезу, что это согласованная супероперация.

Затем эта же международная мафия диктует, кого куда включать. И, как пародия на сталинские «тройки», эти международные инстанции: конгрессы, правительства и все прочее — штампуют. «Браудер дал такой список?» — штамп. «Дал другой список?» — штамп.

При этом одновременно восстанавливается весь аппарат «холодной войны». И объявляется, что «мы создаем Агентство по предотвращению злодеяний, подобных тому, которым является смерть Магнитского». И это Агентство будет заниматься гуманитарными операциями на территории — в духе Ливии.

Вы понимаете, что в мире происходит? Это не безумие? Если кому-то хочется увидеть в этом оправдание того, что происходит здесь, то, во-первых, я так много сказал о том, что происходит здесь, какая это вопиющая концентрированная мерзость, что даже повторять не хочется. Но, если хотите, я все повторю.

Это криминально-коррупционно-мафиозное болото. Это жизнь как форма грабежа. Это регресс. Это процессы, несовместимые с жизнью страны.

И что, от этого то, что я только что описал, становится аппетитнее и симпатичнее? И почему одно должно быть в таком отрыве от другого? Я думаю, что тут все вместе, все вкупе. «Мировая ось злодеяний».

Я описал только один квадратик — вот этот список Магнитского. Сейчас, помимо того, что уже сказано, что это какая-то оргия международного мафиозного беспредела, новая фаза этой самой турбулентности, я хочу обратить внимание на еще один аспект того, чем это явным образом является. Это шантаж нашей силовой элиты по способу, который я уже описал в предыдущих передачах «Суть времени». «Не подавляйте „оранжевый вариант“ в России или лишитесь „бабок“. Понятно, сволочи? Умеете слышать, гады?» — вот что говорят американцы нашим здесь. Это шантаж. Потому что, кроме списка Магнитского, есть другие списки. А есть организация «Братва», в которую можно включить кого угодно. А есть триллионы долларов, которые где-то надо найти, и почему бы не у «Братвы»? Это все едино. Это настолько очевидным образом едино, что волосы дыбом встают. Что даже худшие предположения, которые я высказывал 20 лет назад, превышены тысячекратно.

Поскольку это явный шантаж («Не подавляйте „оранжевый вариант“ или лишитесь „бабок“»), то дальше идет «оранжевый вариант». А что такое «оранжевый вариант»? Это когда силовая элита услышит своего международного патрона и сдастся и придет черед создавать «оранжевую улицу» — улицу для оранжа.

Кто должен создавать улицу для оранжа? Навальный, Шарп (который это все патронирует), Белковский (который гордится тем, что он в этом будет участвовать) и так далее по полному списку: националисты-уменьшители или ликвидаторы, все, все, что только можно накопить, весь «гной» должен выйти на улицу и не быть подавленным силовой элитой, которую при этом шантажируют подобным образом. Это, между прочим, главная инструкция Шарпа: «Нащупайте слабое место системы, объясните системе, что, если она будет сопротивляться, она лишится нужных для нее ресурсов». Но что есть более нужный для «системы» ресурс, чем «бабки» на Западе?

Рядом с этими двумя блоками находится еще и третий — новая концепция борьбы с оргпреступностью и другими «силами зла», «Агентство по злодеяниям». То есть карт-бланш на самые жесткие действия против нас. Это что — не вместе все?

Помните, я разбирал историю с Навальным и Машей Гайдар, которая сказала ретивому местному хлопцу, что ты, мол, не мешай Навальному, у него большое будущее? Теперь выступает Юргенс и говорит, что Навальный должен стать крупной ставкой в игре президента Медведева[45]. Навальный, который говорит о том, что все проблемы в России будут решаться неконституционным путем, должен стать одной из главных ставок в игре президента Медведева…

У меня вообще впечатление, что все эти тексты пишутся отнюдь не теми, кто их потом подписывает, а в каком-нибудь международном углу. Поблизости от Браудера. И потом они просто подписываются, почти не глядя.

Одновременно утверждена концепция Грузии, согласно которой мы — оккупанты.[46].

Одновременно разжигаются антикавказские настроения. Кем? Вот этими ребятами, которые в вышеперечисленное включены, и разжигается чечено-русский конфликт, по поводу которого все время все страдают и нелепицы всякие городят по моему поводу. Русских, видите ли, которых согнали из Чечни, никто не защищает… Я сделаю все для того, чтобы защитить русских, которых согнали из Чечни и с любой другой территории. Но только это можно сделать в другом государстве, которое этим всерьез займется.

Неслыханное преступление — то, что их не защитили. Если хотите, для того чтобы что-то развивалось совместно, их надо туда вернуть. Только в сегодняшней идеологеме, при сегодняшнем принципе существования государства нет механизма этого возвращения. Они не захотят вернуться. И нет никаких денег, которые могут заставить их вернуться. Их возвращение само по себе ничего не даст. Нужно изменить парадигму, стратегию, сам принцип существования, повернуть все процессы, несовместимые с жизнью страны.

А сейчас речь идет о другом — как вывести русские дела из Следственного комитета Чечни и как вообще помешать международным силам играть антикавказскую карту, которую они очевидным образом хотят играть, которую они играют вместе с грузинской. И никакого другого механизма, кроме комиссии высшего уровня, которая подведет черту подо всем, что произошло в Чечне, в которой все вопросы будут решены здесь, в России. А не в Гааге и не где-то еще.

Никакой альтернативы этому нет. А если есть, пусть какой-нибудь умник расскажет мне, что это за альтернатива, а не учит меня жить. Ни одного слова нет по поводу того, как это иначе сделать. Как помешать гражданам нашего государства, живущим в Чечне, обращаться для розыска без вести пропавших? Как? Сказать: «Заткните пасть»? Что сказать им? Ну, есть вменяемый ответ?

Значит, каждую из этих историй надо быстро расследовать на высшем уровне — и все дело закрыть, чтобы данную карту не играли. А все, что происходит с организацией этого чечено-русского конфликта, засвечивать. И фигурантов, которые это все делают, засвечивать.

И их связь со списками Магнитского засвечивать. И суть игры с Магнитским засвечивать. И всю дугу связей засвечивать.

Ведь они же одновременно занимаются всей концепцией нашей перестройки: демократизация, десталинизация, «преступный» пакт Молотова — Риббентропа.

Пакт Молотова — Риббентропа — это гениальное и фактически безупречное завоевание советской дипломатии. Нужно было жить в стране непуганых идиотов, чтобы позволить авантюристам, диссидентам, экзальтированно неумным людям и провокаторам навесить на этот Пакт все те гадости, которые были навешены. Начинить все это фальшивками. И с помощью такой глупости подстегнуть в невероятной степени распад Советского Союза, то есть геополитическую и метафизическую мировую катастрофу.

Секретные соглашения к пактам подписывали все страны — так же как все подписывали и сами пакты. Но только нашей стране надо было вменить это в вину. А идиоты, называемые депутатами Съезда Народных депутатов СССР, раздули это в невероятную историю, подчинившись гипнозу Александра Николаевича Яковлева и его кураторов.

Теперь это все снова играется. Вместе с десталинизацией господа Караганов и Федотов, взятые за руку с поличным, начинают теперь орать: «А что, никто же не возражает против того, что мы хотим открыть архивы?».

Ну, открывайте архивы.

«А памятники?».

Памятники кому? Каким жертвам? Ежов — это жертва или палач? Ягода — это жертва или палач? Дело запутанное.

Но вы же не о памятниках говорите! Вы говорите об очередном покаянии, о психологических репрессиях против своего населения, о люстрациях. Вы что, нас за дураков считаете? Вы Польский комитет национальной памяти копируете. Что, не видно, что ли?..

Все это делается под одну указку.

Войны по всему арабскому миру — это что, не часть того же самого? А это же кошмарная часть, очень существенная — «арабская весна». Американцы же признали, что они это все делают. Что у них для этого были созданы специальные комитеты, комиссии. Что для этого они восстановили аппарат «холодной войны», бог знает что еще. Что они создали специальные ведомства. Они же не скрывают.

Это предполагает договор с радикальным исламом. Они сымитировали убийство бен Ладена — шутовски, издевательски сымитировали. И одновременно выдвинули нового героя-террориста, альтернативного бен Ладену, который должен вытеснить бен Ладена из сознания. И который, как все понимают, является теперь уже вовсе не исламистом, а даже совсем наоборот — «исламофобом», представителем, так сказать, «ультраправых кругов». Значит, они создают новый формат.

И, наконец, они рассматривают прямые военные сценарии действий против России.

Все это вместе — это что? Это карта боевых действий. Что ей противопоставлять?

Можно каким-то способом в этом потоке лавировать, играть на противоречиях, заниматься промывкой чьих-то мозгов, ломать их кризисное управление, создавая новые узлы и схемы, — это можно все делать, мы этим давно занимаемся, только это значит затягивать процесс, длить его дальше. И все.

И возникает главный вопрос: а зачем его длить? Он же в этом виде бесперспективен.

Да, есть слабейшая надежда на то, что можно расколоть эту братву — иначе говоря, криминальную элиту, которую процессы 80-х–90-х посадили на шею народа… Не без помощи народа! Упрекать его в этом нельзя, потому что ему так промыли мозги, как никогда в мире не промывали, но то, что это произошло не без его помощи, факт. Тут были и упования на спасительность капитализма, и разжигание самых элементарных потребительских страстей, и такая наивность этого ужаса: «Ах, боже мой! Мы что-то там подписали с Гитлером!.. Кошмар!» Вся эта адская смесь, управляемая очень злой и очень сосредоточенной волей, создала здесь криминальную элиту. Теперь, может быть, эту элиту можно расколоть, и часть ее, видя, что дело «швах», окрысится. И это еще надо, чтобы она сумела что-то сделать идеологически, политически, стратегически, чтобы это перешло в новую стратагему. Я пока не вижу никакого симптома. Я говорю, что теоретически это возможно, не более того.

Но если это не так и все процессы все равно идут в том направлении, в котором идут, то что делать-то? Почему это надо тянуть?

Ответ только один. Это можно тянуть, напрягая все силы, творя какие-то запредельные комбинации, только ради того, чтобы в недрах нынешней ситуации выросли политические силы совершенно нового качества. Чтобы молодежь иначе включилась в патриотический процесс. Чтобы опомнившиеся люди из старшего поколения поняли, как прискорбно ими содеянное и как велико должно быть искупление этого. Чтобы новые интеллектуальные возможности, которые предоставлены, могли быть востребованы. Чтобы возникли нового типа политические силы на основе этой востребованности. Чтобы возникли десятки и сотни тысяч по-настоящему политически образованных молодых людей, готовых вступить в новую фазу политического процесса.

И я уже говорил, что тут нельзя стыдиться слова «реванш», тут преступно стыдиться слова «реванш». Может быть, для старшего поколения оно и окрашено в негативные тона. Реванш — это признание поражения и готовность победить. Все.

Чтобы это сформировалось на основе нового принципа социального лидерства, на основе нового типа политического образования (это все успело очень быстро создаться), ради этого стоит вести передачи «Суть времени». Ради этого стоит собирать школу, на которую мне предстоит уехать через несколько дней. Ради этого стоит выступать по телевидению. Ради этого. Если этого нет, то какая разница — сметут всю эту гнилую декорацию сегодня или через 2–3 года? А вот если оно есть, это огромная разница.

Возникает вопрос о том, что мешает этому быть.

Я говорю об улице для оранжа и о роли в этом процессе Белковского. То, что эта роль существенна, все понимают. Меня мои друзья несколько раз уговаривали: «Ну, выступи! Тебя же чудовищно обвиняют в каких-то кошмарах и ужасах!». Я говорю: «Да мне плевать на обвинения Белковского. Я никогда ничего по поводу того, что Белковский адресует мне лично, не скажу. Ни слова. И полным идиотом буду, если скажу. Именно этого и ждут. В стране есть десятки людей, которые ждут, что я начну как-нибудь реагировать на их пакости, касающиеся меня лично. Мне на это наплевать».

Меня интересует другое. Во-первых, то, насколько же больно общество, если оно, глядя на лик Белковского, может во что-то верить, с какой-то степенью серьезности к чему-то тут относиться. Он сам к себе так не относится… Что же это за болезнь-то? Вообще — и, в частности, в русском националистическом движении, от степени здоровья которого очень многое зависит. Там же безумно сложные клубочки сейчас формируются, очень больные. Это первое.

И второе. Мне ясно как божий день, что Белковский — это малюсенький элементик, не изымаемый из системы диалога между шантажируемой силовой элитой («Не подавляйте „оранжевый вариант“») и «оранжевой улицей».

И вот здесь я хотел бы обсудить одну по-настоящему серьезную тему, касающуюся не столько Белковского, сколько основных и самых принципиальных моментов в том, что можно назвать политической и социальной теорией одновременно. Причем поскольку момент очень острый, то речь, конечно, идет об актуальной теории. О теории, имеющей немедленное практическое применение.

К этому я и намерен перейти в следующей передаче.

Выпуск № 29. 16 августа 2011 года.

У нас есть такая новая болезнь — конспирологическое сознание. Согласно конспирологическому сознанию, все есть чья-нибудь инспирация. Вот вы с женщиной в брак вступили — это чья-нибудь инспирация. Вы на телевидение вышли — это чья-нибудь инспирация. И так далее. Кто-то за вашей спиной стоит. Кто-то все время вами водит, что бы вы ни совершили, — это делают кукловоды.

Поразительно, что это свойственно нашему либеральному истеблишменту, который исповедовал прямо обратную теорию: что вообще никаких сил нет, что никто никем не водит, что кукловоды отсутствуют и все прочее. Так где же правда? Где грань между «кукловоды присутствуют» и «кукловоды отсутствуют»? Что, кукловодов нет? Нет мировых заговоров? Нет инспираций, подобных тем, которые в предыдущий раз, например, описаны?

Конечно, есть. Мир не состоит из подобного рода игр, но он включает эти игры. Так как же разобраться, где что происходит?

Прежде всего, надо отказаться от конспирологии как дешевки, которая сложную социальную проблематику редуцирует до очень грубой элементарщины. Потому что чем больше будет осуществляться эта редукция, это принижение всего до примитива, тем более дезориентировано будет обще-263.

Ственное сознание. Оно не сможет ничего делать. Оно либо окажется во власти каких-то мифов о всемирных зловещих силах, которые всем крутят, и поэтому ничему нельзя доверять (и вообще ничего нельзя делать, потому что есть такие злые силы — расслабься и получай удовольствие). Либо начнет дергаться не туда.

Что происходит на самом деле? И как это происходящее (это очень сложный вопрос социальной теории) выразить предельно просто и в максимальной степени соотнести со злобой дня?

Есть три типа действующих лиц на любой политической сцене во все времена.

Первый типаж — это «винты системы». Это очень важный типаж. Между прочим, очень хорошо опознаваемый. Это люди, уверенные в себе, энергичные, бойкие, способные на головокружительные комбинации, когда за их спиной стоит система, готовые на то, что система предоставляет им ресурсы, а они в ответ на это становятся винтиками со всеми вытекающими отсюда последствиями. Очень часто на их челе (особенно, если они входят в очень жесткие системы военного образца) — печать: «у этой истории будет хорошее начало и плохой конец». И они тоже это понимают. Вопрос всегда не к ним, а к системе. Это определенные люди, готовые на подобный тип существования.

Я столкнулся с этим впервые где-нибудь в 1972–1973 году, когда очень известные теперь люди, время от времени печатающие те или иные доносы на меня в своем «глубоко демократическом» издании, написали на меня натуральный донос. А я ознакомился с ним — там и штампик, и все было, что положено, — поскольку мне очень симпатизировали мои друзья в Геологоразведочном институте, занимавшие определенные позиции в парткоме и в других местах. Стуча кулаком по столу (а люди эти были очень хорошие, но, как большинство в геологоразведке, не чуждые потребления крепких спиртных напитков), они говорили: «Серега, Серега, ну что ты делаешь, ну что ж ты делаешь? Ну ты посмотри, что на тебя пишут, Серега! Ну это же все плохо! Сережа, ну что же ты, Сережа?».

Короче, я тогда со всем этим ознакомился. И мне стало интересно. Потом уже, когда я руководил крупным центром в советскую эпоху, этого всего было много. Подобных бумажек со штампиками я начитался вот так… И насмотрелся на персонажей, которые их пишут. Это известные лица на нашей политической сцене. Я никогда не буду обсуждать, кто это именно. Я просто хочу сказать, что многие знания умножают скорбь. Были очень пикантные комбинации, когда эти лица начинали руководить, предположим, будучи сами людьми далеко не либеральных убеждений, какими-нибудь либеральными изданиями. И так далее. Поэтому я всегда считал, что система тут очень оригинальничает, создает какие-то причудливые узоры. И вообще всегда в таких случаях говорить следует только о системе…

То, что Белковский — это такой винтик в системе, для меня ясно, как простая гамма, как Волга впадает в Каспийское море. «Мы осуждаем Ходорковского. Потом мы сами этому Ходорковскому оказываем всяческую помощь, используя ресурсы системы. Мы очень богатую жизнь ведем в качестве подобных винтиков».

И каждый выбирает для себя, что ему делать. Кто-то выбрал для себя роль этих «винтиков», а кто-то выбрал для себя другую роль. Тут важно обсудить, какую. А винтики — они и есть винтики. У меня не к винтикам вопрос, у меня вопрос к системе.

Я никоим образом не морализирую по поводу системы. Я понимаю, что система — она на то и система, чтобы все время превращать дерьмо в конфетку. Это ее главная профессиональная задача.

Но я призываю систему и ее отдельных представителей не заиграться в эту игру. Я понимаю, что это свойство профессиональной игры, но тут нельзя заигрываться. Грань между сложными системными комбинациями (ради бога, осуществляйте их как угодно!) и актом национальной измены тонка.

Понятно, что современная циничная жизнь очень сильно освобождает от совести. А работа в системах вообще никоим образом мускул этой совести не тренирует. Но есть грань. Это наша страна. Наш народ. А если вся эта ситуация разыграется по полной программе, то есть еще и мир. И никому на Луну улететь не удастся. И кончится все это ужасно для всех, кто в это играет. Ибо в любой игре с дьяволом побеждает дьявол. Не мелкие бесы и мельчайшие, не Смердяковы и не те, кому кажется, что они вертят смердяковыми или бесами этими, а Повелитель мух. А он, когда побеждает, он всех, кто ему служит таким способом и кто пытался с ним играть, уничтожает в первую очередь.

Услышьте меня, представители системы! Я никогда не давал плохих советов. Я правду говорю. И меня во всей этой истории, начиная с «отделения Кавказа» и «Майкла Кентского» и кончая всеми «шалостями» последними, интересует этот мост, а не этот прыщ (рис. 29).

Он мне неинтересен, он уже самому себе неинтересен. И разжигать интерес к нему — это полный идиотизм.

Я спрашиваю систему, что она творит в такой сложный момент? Это вопрос серьезный, дружеский и нормальный. Но главное, что я здесь хочу сказать, с точки зрения социальной теории, что есть «винты» — люди системы, люди, готовые платить за то, чтобы система ими вертела и одновременно предоставляла им возможности. Я видел этих людей, видел этих мальчишек с их обезумевшими глазами, которым все время казалось, что они то ли систему обыграют, то ли что-то еще. Я видел эти поломанные судьбы. И видел холеные лица, которые эти судьбы ломают. А также видел тех, кому судьбы вроде как и не поломали до конца, но в это дело имплантировали полностью. И я не хочу здесь, повторяю в который раз, морализировать. Я просто говорю, что этот типаж существует. И наблюдать его радости никакой не доставляет. Но есть некое театральное удовольствие по принципу «смотри, как вертится нахал», а также аналитическое удовольствие, потому что ты понимаешь, кто, кем и зачем вертит, в какую сторону.

Вот если бы из этого состоял мир, то мира бы не было. А если бы этого не было в мире, то мир был бы совершенно другим и не имел бы ничего общего с тем миром, который мы знаем с древнейших времен и поныне. Но, если бы мир состоял из этого, мира бы давно не было.

Есть второй типаж людей, действующих на том же самом подиуме, в том же самом политическом многомерном пространстве, — это «сами себя делающие люди». На английском (где это очень важный элемент политической культуры) это называется «self-made». Я таких людей тоже видел. Это обычно очень яркие одиночки, строящие сложные цепи и системы знакомств, дружеских связей и так далее, но постоянно думающие о себе, имеющие в виду свой успех, свое продвижение, наделенные очень сильным нутром и очень сильной карьерной мотивацией, не всегда лишенные других уровней мотивации, включая идеальные.

У них есть одно четкое свойство: они никогда не будут обременять себя превращением в социальных лидеров, то есть в людей, которые строят какие-то микросоциальные собственные плотные системочки или группки. Они этого не делают, потому что, во-первых, степень их эгоцентризма, или эгоизма, или зацикленности на себе, на этом самом «self», «я» очень велика. Такая зацикленность никогда не дает возможности создавать плотные сообщества. Эти люди не создают вокруг себя плотных сообществ — они создают рыхлые сетки знакомств с себе подобными. И, во-вторых, это — создание плотных сообществ — трудный, обременительный, малоперспективный путь. Гораздо легче в одиночку двигаться по сложным ландшафтам, входить в системы, не обязательно становясь их «винтиками», действовать в определенном поле, отталкиваться от одного системного массива, переходя в другой, проявлять яркие свойства, оказываться востребованными.

Никоим образом не хочу осуждать этих «self-made» — это очень определенная, очень нужная, незаменимая в обществе категория людей, иногда добивающихся многого, а иногда не добивающихся; иногда наделенных очень мощной, при этом идеальной, мотивацией, а иногда полностью лишенных такой мотивации. Это просто определенный человеческий материал (прошу прощения за такой технологический термин), определенный тип людей, которых очень много в истории, усилиями которых иногда очень многое делается. Это определенный тип, который никоим образом никакого отношения не имеет к «винтикам». Это другие люди. Другие, совсем другие. Это-то как раз индивидуалисты, по поводу которых всегда говорят: «В систему не интегрируем в силу таких-то и таких-то свойств». Очень часто это умные, энергичные, яркие люди. Иногда они опираются на семейную поддержку, а иногда они выходят из глубинки и делают блестящую карьеру. Это очень важный, может быть, генеральный человеческий типаж.

И есть третий типаж — социальные лидеры, или, чтобы никоим образом этот типаж не воспевать, микросоциальные лидеры. Это совершенно другие люди с такими… опять, чтобы не было никакой поэзии… в чем-то «сектантскими» (возьмем это слово в кавычки) склонностями, с постоянным стремлением идти нонконформистско-андеграундным путем, формировать коллективы, создавать что-то, что в данный момент совершенно не является востребованным, идти против течения, занимать сложные места в сложных процессах, а потом выходить на более высокие позиции. Это лидеры, социальные лидеры. Я их тоже видел.

В советскую эпоху я их видел очень много. Они создавали то какое-нибудь общество танца, то какие-нибудь кооперативы по строительству жилья, то какие-нибудь организации, которые занимались историческим фехтованием, то литературные кружки, то театры, то какие-нибудь оперные студии. Мало ли что еще. Но каждый раз, когда это происходило, мне было видно, что они живут интересами тех плотных малых социальных групп, которые они создали вокруг себя. Они постоянно отдают гигантское количество сил этим группам. Эти группы к ним тянутся именно потому, что они ощущают в них что-то, кроме «эго», какой-то контакт с какими-то смыслами, вот эту готовность лидировать.

Чаще всего это располагается в андеграунде, то есть не в том главном пространстве, где протекает нормативная социальная жизнь, а в каком-то неформализованном пространстве. Называлось это очень часто «неформалы».

По всей своей биографии, по всему, что я делал в жизни, по всему, что я хотел делать в жизни, я всегда хотел быть таким микросоциальным лидером. То есть хотел-то я создания театра определенного типа, такого, которого еще не было в истории. И ради этого ломал свою научную карьеру и все прочее. Но на самом деле понятно было, что проект, который предо мною брезжил, не мог быть реализован в пространстве «self-made». Он требовал пространства андеграунда. И я в него спокойно, понимая, с чем это связано и сколь это умаляет мои социальные позиции, перешел в 1972 году. Ну уж к 1975-му точно перешел. Обещал матери и отцу, что защищу диссертацию. Перешел сразу же, как только защитил. Но на самом деле, по сути, перешел раньше. Диссертацию уже писал, занимаясь театром.

И дальше начинается та жизнь, на которую себя обрекают люди, создающие эти плотные малые группы. Это особая жизнь, очень тяжелая, очень трудовая, имеющая гигантские психологические издержки и не часто дающая крупный результат.

Первым результатом, которого я добился на этом пути, было создание, реальное создание профессионального театра. Эта микросоциальная группа, которую я сплотил вокруг себя под проект «Театр нового типа», получила театр в конце 80-х годов, хотя не имела на это никакого шанса.

Второй проект, который удалось сделать чуть ли не через двадцатилетие, — это соединить этот театр нового типа с научной или, более правильно было бы сказать, интеллектуальной деятельностью, деятельностью аналитической. И тоже особого типа. Создать этот синтез, которого в мире еще никогда не было, и предъявить обществу результаты. И они налицо: театр функционирует, в нем функционируют люди, которые одновременно пишут сложнейшие тексты, и видно, что и тексты они пишут сами и очень-очень прилично, мягко говоря, и на сцене-то играют толково, опять-таки, мягко говоря. И это существует вместе. А этого не было никогда вместе.

Все, что сейчас начинается, это уже третий этап, это политический проект — от безнадежности, от слишком глубокого тупика, в котором находится общество. Не знаю, что с ним будет, но два-то проекта состоялись. И это тип жизни. В условиях регресса вся ставка — на социальных лидеров, на ткань, состоящую из микросоциальных групп как больших молекул, слагающих иногда десятки, иногда сотню, иногда и несколько сотен единиц. Как именно эти молекулы начнут образовывать сеть, как внутри них построится жизнь? Ибо именно это андеграундное пространство (оно же катакомбное) и становится сейчас главным. Если что-то здоровое и полноценное и сохранилось, то в нем, потому что другие пространства сметены, сметены регрессом. Они нормально функционируют в нормальных условиях, а в этих условиях они первые попадают под удар, они сметены.

Человек обычно карьеру делает через дело, даже если он индивидуалист. Он делает большое дело и получает результаты. А нет этой корреляции между делом и результатами! Значит, если он «self-made», то либо он «self», либо он «made».

Что касается «винтов системы», то вопрос в том, чего системы хотят. «Винты» неинтересны, а системы ставят перед собой цели крайне сомнительные. В условиях регресса — деградационные цели самообогащения. Они отрываются от нации. Из инструментов, с помощью которых нация обеспечивает свои интересы, они превращаются в фагов, то есть поглотителей нации. По крайней мере, в существенной степени, именно в той степени, в которой мы сейчас обсуждаем наличествующее, в той степени, которая отражена данной картой (см. рис. 29).

Значит, все пространство вот это — это пространство андеграунда. Из него либо что-то выйдет, либо не выйдет ничего. На него можно делать ставку или не делать. Но когда вы имеете дело с социальным лидерством, то вопрос о том, кто за чьей спиной стоит, не до конца корректен. Он полностью корректен, когда вы имеете дело с винтиками систем. Он в какой-то мере бессмыслен, когда вы имеете дело с «self-made». И он…

Я сейчас объясню, почему я говорю «не до конца корректен», когда речь идет о социальных лидерах. Потому что для того, чтобы социальный лидер состоялся, он должен сплотить группу и с помощью этой группы совершить коллективное деяние, чаще всего воплощающееся в продукте: спектакле, тексте, действии. В чем-то воплощающееся. Это может быть блистательная газета. Это может быть интересный театр. Это может быть какой-то научный коллектив и научная школа. Но это должно быть именно деяние, основанное на продуктивности плотной социальной небольшой группы, сплоченной данным лидером на основе какой-то крупной цели, лежащей за пределами как «эго» или «self» лидера, так и «эго» или «self» тех, кто слагает группу. По ту сторону это должно находиться. Это должно быть адресовано уже не к «Я», а к «сверх-Я». Если его нет — нет этих плотных групп.

Поэтому за моей спиной стоят, прежде всего, участники этой группы: Юрий Бялый, Вера Сорокина, не буду всех перечислять, Аня Кудинова, Маша Мамиконян и так далее — все те, кого я сейчас бросил в этот политический бой, предложив им и своим ближайшим надежным друзьям (которые не слагали со мной таких плотных групп, но которые проявили себя за многие годы определенным образом, и прежде всего проявили себя бескорыстием и отсутствием этого «self», «эго») создать некое представительство политического центра организации «Суть времени».

Политический центр коллективный сформирован так. Люди, входящие в этот центр, перечислены. Именно они ведут диалог центра с регионами и курируют основные узлы. Все, кто не входит в этот список и говорит о себе, что они курируют эти узлы или представляют политический центр в регионах, самозванцы. Они представляют самих себя. И, может быть, они представляют себя очень талантливым и нужным образом или другим, но они не представляют политический центр.

А политический центр никоим образом не стремится сковывать инициативу в пределах сетевой структуры «Суть времени». Люди хотят создавать такие коллективы — ради бога! Хотят создавать другие — ради бога! Они выдвигают снизу таких лидеров — замечательно, других — прекрасно. Главное, чтобы они не запутались, чтобы это не превратилось в грызню, в соревнование «self», понимаете? Тогда все погибнет. Соборность превратится в разборность. Но в принципе свобода бесконечна — как в этом, так и в создании своих проектов. Те проекты, которые будут наиболее успешны, востребованы, нужны, выдвинут людей, осуществивших эти проекты, на соответствующий уровень возможностей, если он им нужен. Пожалуйста. Это меритократия. То, что в регионах, демократия.

А политический центр — это то, что я знаю и на что я могу опереться. И все. И он никаких амбиций не имеет. Люди делают это, уже будучи изможденными двумя предыдущими проектами, только потому, что я начал кричать и говорить: «Или вы это делаете, или ничего не будет!» Они начали это делать. И будут это делать в силу своих возможностей. Все, что я могу здесь гарантировать, — что никакой амбициозности тут не будет, никакого конфликта самолюбий, никакой привычной грызни. Всего этого не будет, это исключено, это убито двадцатилетиями или сорокалетиями предыдущей совместной жизни в плотной группе.

Задача в том, чтобы появилось как можно больше новых правильных активистов. Под правильностью я имею в виду, конечно, как минимум, политическую образованность и готовность работать коллективно с другими. То есть отсутствие вот этого выпячивания, отсутствие этого мелкого райкомовского эгоизма. И второе, как максимум, — способность к роли социальных лидеров. Стране сейчас нужно тысяч пять — десять социальных лидеров, способных построить между собой высококогерентные отношения.

Вы скажете, что это невозможно, что так не бывает. Но и никогда не было, чтобы из таких ситуаций, в которую сейчас страна залезла, выходили живыми. Тоже никогда этого не было, понимаете? Все классические рецепты не работают. Все, что можно сделать, находится по ту сторону здравого смысла, по ту сторону отработанных схем, по ту сторону канонической политики, по ту сторону этих верхних социальных сфер, этих «self-made» и этих всех систем — все это обесточено. В ближайшее время вы увидите, как будут беспощадно отключать тумблер за тумблером, элемент за элементом, как это будет беситься, бегать, как курицы с отрубленными головами, создавать какие-то идиотства, уродства и пр. Все оно будет переходить в это состояние вдруг — по тем причинам, которые я разобрал, потому что карта боевых действий примерно такова, как я здесь говорю. Она состоит примерно из этого.

А вопрос к вам ко всем — ко всем, кто тем не менее, сознавая всю тяжесть ситуации (а я эту тяжесть никоим образом не собираюсь преуменьшать), входит в процесс: можете ли вы совершить чудо? Действительно получить серьезное политическое образование, не теряя при этом политической активности, а только усиливая ее. И входить в эти группы, рождая лидеров, сплачиваясь с ними и подчиняя все эти «self» — «супер-Я», «сверх-Я». Гоголь по этому поводу говорил: «Отрекись от себя для себя, но не для России». Вот «я для себя» — это эго. А «я для России» — это «супер-эго».

Сможете ли вы по-настоящему выйти на рандеву с историко-культурной личностью под названием Россия? Вернется ли та великая любовь, которая одна только и пробуждает «сверх-Я» в людях? Вернется ли в андеграунд это самое бытие, принцип «быть» вместо принципа «иметь», на который обречены и «self-made», и «винтики». Произойдет ли это? Россия жива! Слышите? Она еще жива. И какое-то время на то, чтобы сотворить это чудо, есть. Но никаких шансов ни на что другое нет вообще.

И вот на этом фоне возникают некоторые тексты — пронзительные, глубокие, говорящие о том, что Россия жива. И одновременно имеющие определенный и очень сходный изъян, если посмотреть на всю совокупность этих текстов как на единый метатекст.

Подчеркиваю, что я авторов подобных текстов люблю, что мне они близки, что их тексты вызывают во мне огромную человеческую теплоту. И если я что-то по этому поводу буду говорить критическое, то не потому, что я плохо отношусь к авторам или к текстам, а потому, что ситуация — швах. И говорить надо на соответствующем языке.

То, что я не люблю, находится по другую сторону от авторов этих текстов. И там я ничего говорить не буду. А здесь что-то скажу, сначала прочитав текст, который мне нравится и который у меня одновременно вызывает вопросы.

Текст этот называется «Отпустите меня в СССР».

«Я устал идти по пути демократических реформ, у меня кончились деньги и спились соседи. А в моем телевизоре зловеще воет ветер будущих перемен, и головы дикторов новостей наперебой пугают меня достояниями демократии. Я потихоньку мечтаю купить пирожок с повидлом за шесть советских копеек и завернуть селедку в свежий номер нечитанной газеты „Правда“. Я хочу повернуть и пойти обратно. Я хочу в страну, где нет террористов, проституток, рэкетиров, мэров, презентаций, долларов и многопартийности. Ну, спрашивается, зачем мы десять лет назад прогнали одну партию, чтобы потом посадить себе на шею десятки других? Ну, что мы все-таки выиграли, разогнав одних чиновников и вырастив много новых? Значит, чтобы стать свободными, мы должны были стать нищими. А кому же мы заплатили за свою свободу и отдали все, что у нас было? Олигархам, политикам, бандитам, чиновникам, или это одно и то же? Я снова хочу, чтобы мне по телевизору целый день врали про успехи социализма, а не пугали неудачами капитализма. Отпустите меня в СССР. Я смогу найти дорогу назад, так как по этой дороге мы постепенно побросали все, чтобы идти налегке. Я подберу все это по дороге наших реформ и вернусь назад, в СССР, не с пустыми руками. В далеком прошлом я давал многочисленные клятвы октябренка, пионера и комсомольца и почему-то все их нарушил. А потом я вообще продал Родину. В той прошлой жизни, еще в СССР, я присягнул в Красной армии на верность социалистическому отечеству, и мои пальцы при этом патриотически вспотели на автомате Калашникова. Я нарушил клятву и теперь должен ответить перед лицом своих товарищей, которые, в свою очередь, тоже продали Родину и должны ответить передо мной. Я часто думаю, почему я тогда изменил воинской присяге и не кинулся с оружием в руках отстаивать достояние социализма. Это было массовое предательство наших социалистических идеа лов и обретение капита листических идеа лов, которые сегодня мы тоже готовы продать. Я, в принципе, согласен вспомнить о своей воинской присяге и выполнить свой долг, но моя Родина не дает мне автомата и даже обыскивает на улицах других прохожих, чтобы отобрать оружие. Видимо, Родина больше не ждет от нас ратного подвига, она обиделась и устала ждать. А мы вновь чувствуем, что отечество в опасности, и думаем, как из него убежать. Я не хочу в Америку, я хочу в СССР. Я буду до последней капли крови мужественно стоять в очередях за колбасой, ходить на субботники и носить на первомайских демонстрациях самые тяжелые транспаранты. Клянусь, поверьте, если мне еще можно верить. Учиться коммунизму никогда не поздно, да и учиться даже не надо, а только повторить. Утром встать под слова старого гимна, съесть ломтик талонной колбасы, купить за три копейки билет на трамвай и гордо пройти проходную родного завода. Я буду ударником коммунистического труда, честное слово, и добровольно стану покупать билеты денежно-вещевой лотереи ДОСААФ. Ну, до слез хочется хоть разок снова увидеть лозунг о победе социализма и дружбе всех советских народов. Мы почто Ригу-то сдали, Крым в карты проиграли, а теперь Курилами японцев к себе подманиваем? Да верните же, мать вашу, и Киев — матерь городов наших. Я хочу в СССР, где все мы еще вместе, все живы, где еще не стреляли, не взрывали, не бомбили, не делили. Если все это мы отдали за колбасу, тампаксы и баночное пиво, то возьмите обратно, спасибо, я больше не хочу. А нас каждый день пугают зловещим изменением последней Конституции. Да нас и не надо этим пугать, ее мало кто читал и даже никто не заметит, если что-то там потихоньку переписать. У русских никогда не отнять право на труд, все равно же заставят работать, да и право на отдых пытались отнять только один раз, когда вырубили виноградники и запретили пить. Все же вернули без всякой Конституции, потому что без этого никак нельзя. Я однажды попытался сравнить все наши советские и русские конституции. Одна оказалась краше другой. В принципе, каждая последующая Конституция была лучше и невыполнимей предыдущей. Я, например, хочу срочно воспользоваться конституционной свободой слова, но не нахожу подходящих слов. Я вовсе не хочу сегодня взять все и поделить, я просто хочу вернуться в СССР и никому там ничего не отдавать. Я хочу вернуться в 1980 год, собрать в одном месте всех сегодняшних политиков, еще молодых и неиспорченных, рассказать им все про двадцать последующих лет и посмотреть, как они передумают. Уж лучше мы в СССР снова будем вспять переворачивать реки, чем сразу всю страну. Я радостно сдам в прошлом СССР все нормы ГТО, макулатуру, металлолом, комсомольские взносы и деньги на помощь угнетенной Африке. Все берите, мне не жалко. Это оказалось совсем не дорого за спокойную жизнь. Мы откопаем Леонида Ильича, оживим его, поцелуем в любое место и завешаем орденами остатки его партийной груди, и пусть он дальше шамкает нам про светлое будущее с высокой трибуны очередного съезда. Это надежно убаюкивало всю страну, которую и незачем было будить, если точно не знали, чем ее занять. Ну кто, блин, рявкнул на ухо мирно спящей стране и, не дав ей опохмелиться, уговорил обменять ценности социализма на доллары США? У нас сейчас этих баксов больше, чем в самой Америке, но больше уже ни хрена не осталось, ну, есть, конечно, немного, но мы меняем это на евро. Я больше не могу идти по пути реформ. Я не верю ни красным, ни белым, ни левым, ни правым, и за это все они не верят мне. Я бы остался со всем остальным народом, но я больше всего боюсь этого самого народа. Я всегда был с ним и вдруг выпал, ну, думал, случайно, сейчас вернусь в строй, да вдруг вижу, что не один я выпал, много вокруг нападало. Это, видимо, был сон. Я стал поднимать их, но они общались со мной матом, которого я почти не понимал. Я посмотрел на себя и увидел, что я сам постепенно превратился в довольного буржуина и стал похожим на старого „Мальчиша-плохиша“. Я стал кричать, что через три дня придет Красная Армия и выручит нас из поганого буржуинства, но никто меня не слушал. Я проснулся и решил вернуться в СССР. Я никого туда не зову, я ухожу один в ту страну, где все ждали лучшего и проморгали хорошее. Я чувствую, что скоро в СССР захотят почти все и пойдут туда стройными рядами, возможно, даже во главе с нашим правительством. Я хочу убежать туда первым и занять очередь буквально на все. Остальные начнут занимать за мной, но на всех все равно не хватит. Это будет, но будет потом. А я уйду сейчас. Мне бросят в спину камни. А потом бросят камни по спинам тем, кто побежит меня возвращать, но уйдет вместе со мной. А потом по этим камням пойдет монолитное все, и, чтобы оно не заблудилось, я оставлю мелом стрелки, как правильно возвращаться. Это легко. Да, надо, чтобы Ленин был снова жив, партия стала честью и совестью, дети записались в комсомол и занимались физкультурой. Нужно разорить всех богатых и уравнять их с бедными, сделать водку по 4 рубля 12 копеек за одну бутылку и вместе с украинцами, белорусами, эстонцами и другими дружными народами выпить так много, чтобы забыть вражду и снова проснуться в СССР. Это единственная дорога, и никакой другой тропинки просто нет. Сегодняшние дети уже будут жить в социализме, будь он трижды не ладен. А наши внуки начнут строить коммунизм, не сразу, конечно, но обязательно начнут. Мы скоро вернемся в СССР, вновь сделаем могучую страну и честную партию, повсюду развесим портреты любимых вождей и их славные слова, нас снова научатся бояться развитые страны, а мы мирно сопьемся на своих маленьких кухнях и начнем бесстрашно рассказывать анекдоты про власть и правящую партию. Это настоящее счастье — ничего не иметь и ничего не терять… Я не хочу поворачивать со всеми, я хочу сразу назад, строго и по прямой дороге, и прямо в СССР. Я всех вас там и подожду».

Итак, что это за текст?

Во-первых, это текст, безусловно, талантливый.

Во-вторых, это текст, безусловно, искренний.

В-третьих, это текст человека, который испытывает мощное стремление назад. Но это даже нельзя назвать ностальгией — это другое. Это уже волевой импульс.

Это текст одного из тех, кто является нашим сторонником. Это текст одного из тех, кто слагает большинство, которое не хочет десталинизации и тому подобного. В этом смысле это замечательный, великолепный, талантливый текст.

Но он больной.

Если люди хотят понять, что такое регресс и что такое внутренний надрыв, надлом, то это именно и есть то, что предъявлено в данном тексте. И не надо мне говорить, что я не понимаю иронии художника (а автор, безусловно, художник)! И не надо мне говорить, что я хочу какой-то прямолинейности. Я человек, посвятивший свою жизнь искусству, и я понимаю, что такое произведение искусства и чем оно отличается от прокламации или от концептуально-теоретического текста.

Я просто хочу сказать, что если вычесть иронию, если вычесть все специальные приемы, которые применены в данном тексте, то все равно останется надлом. Это первое. А в надломленном состоянии вернуться нельзя никуда. Одиссей может вернуться на Итаку, евреи могут вернуться в Иерусалим, потому что они не надломлены. А в этом есть надлом.

Поэтому хотеть вернуться можно, но, как говорят в таких случаях, «хотеть не запретишь». Но даже хотеть в надломленном состоянии сильно — нельзя. И потому вернуться нельзя, что сильно хотеть нельзя. Надлом и сила воли несовместимы. Либо исправляется надлом, либо не возникает силы воли.

Автор текста, конечно, хочет в брежневизм. Он прямо говорит, что хочет в 80-й год, где он будет сдавать макулатуру, нормы ГТО: «Я хочу вернуться в 1980 год, собрать в одном месте всех сегодняшних…».

Но в брежневизм — 80-е, 70-е и даже 60-е годы — вернуться нельзя. Вы понимаете? Вот я — человек, который специально ушел в андеграунд в эти годы для того, чтобы не причащаться застоя, а создавать мобилизационные схемы для будущего прорыва, — вот я, понимая, что происходит сейчас, был бы готов вернуться в застой. Но в застой вернуться нельзя.

В этом политическая слабость текста, который, конечно, вообще не претендует на политику. Это самовыражение, это крик души, это художественный текст. И тем не менее в застой вернуться нельзя. Вернуться можно только во что-то совсем другое.

Застой мог существовать потому, что он опирался на твердый фундамент, построенный в другую эпоху, другими руками, другими жертвами, другим надрывом, другим страстным, исступленным трудом. Вот поэтому мог быть застой, и в нем могло быть то умеренное и не очень ценимое благополучие, которое описывает автор.

А теперь уничтожен весь фундамент. Он уничтожен вообще, вы слышите? Его вообще нет, вообще! И строить-то его надо заново. А строить его в психологии «хочу в 80-й год»… Ну, хоти.

У меня есть ближайший друг, его отца посадили в 1937 году, а потом снова в 1949-м. Мать рожала мальчика, когда отец уже опять сидел. Он был очень талантливый человек и очень верный Советскому Союзу, к Сталину относившийся при этом очень трепетно. Когда мать осталась без работы с ребенком и ребенок говорил: «Мама, я хочу велосипед», — мама отвечала: «Хоти».

Можно хотеть все, что угодно, но это нереализуемо. Надо четко понять, что это нереализуемо. Мне кажется, что те, кто сейчас хочет заниматься политикой, те, кто сейчас входит в этот процесс, те, кого мы собираем под разрабатываемые нами политические модели, — эти люди должны отдавать себе отчет на 150%, что вернуться в это нельзя. Они не просто должны кивнуть в ответ на эту, произнесенную мною, фразу. Они должны каким-то образом это пережить. Понимаете? Пережить.

Останьтесь наедине с собой и однажды встретьтесь с кем-то очень вам близким — со своим «сверх-Я», со своим идеальным «Я» или с кем-то еще, кто скажет вам: «В это вернуться нельзя». И пусть это вас обожжет по-настоящему. Это будет очень болезненный ожог, но, возможно, после него родится новая, высшая воля и новое понимание того, что можно.

Мы можем создать для того, чтобы спасти себя и мир, теперь уже только супермобилизационную схему.

Брежневская расслабуха невозможна не потому, что кто-то ее не хочет. Да, я ее не любил и не люблю сейчас, но я согласен на нее и бороться за нее согласен, согласен все что угодно делать, чтобы она восстановилась вместо этого ужаса. Но это невозможно. И в этой невозможности есть трагический крик — о невероятно суженном коридоре возможностей, о трагическом коридоре возможностей.

Дальше. Ни во что это нельзя возвращаться. Но… «Мечтаю купить пирожок с повидлом за шесть советских копеек и завернуть селедку в свежий номер нечитанной газеты „Правда“…».

Возвращаться можно только в жадно читаемые сводки.

А мы называли грядущим будущее (Грядущий день — не завтрашний день) И знали: Дел несделанных груды еще Найдутся для нас, советских людей. А мы приучались читать газеты С двенадцати лет, С десяти, С восьми И знали: пять шестых планеты — Капитализм, а шестая — мы. Капитализм в нашем детстве выгрыз Поганую дырку, как мышь в хлебу, И все же наш возраст рос и вырос И вынес войну На своем горбу.

Автор текста хочет завернуть селедку в нечитаную газету «Правда», а автор приведенных строк — Борис Слуцкий — говорит:

Я помню квартиры наши холодные И запах беды. И взрослых труды.

(Вот этот исступленный труд. — С. К.).

Мы все были бедные. Не то чтоб голодные, А просто — мало было еды.

Автору текста не нравятся террористы, проститутки, рэкетиры и все прочее, да? Пусть лучше одна партия, чем много… И так далее, и тому подобное. «Я снова хочу, чтобы мне по телевизору целый день врали про успехи социализма…».

Ну… У нас есть талантливые писатели, которые в этом жанре работают. Но вы понимаете, что это постмодернизм?

Теперь дальше. «Я нарушил клятву и теперь должен ответить перед лицом своих товарищей, которые, в свою очередь, тоже продали Родину и должны ответить передо мной…».

Он не хочет отвечать, он ни за что не хочет отвечать!

«Я часто думаю, почему я тогда изменил воинской присяге и не кинулся с оружием в руках отстаивать достояние социализма. Это было массовое предательство наших социалистических идеалов и обретение капиталистических идеалов, которые сегодня мы тоже готовы продать.

Я, в принципе, согласен вспомнить о своей воинской присяге и выполнить свой долг, но моя Родина не дает мне автомата…

Видимо, Родина больше не ждет от нас ратного подвига, она обиделась и устала ждать. А мы вновь чувствуем, что отечество в опасности, и думаем, как из него убежать…».

Ну, красиво. Красиво. Едко. Думай. Все так просто.

«Я не хочу в Америку, я хочу в СССР. Я буду до последней капли крови мужественно стоять в очередях…».

А если до последней капли крови надо будет не в очередях стоять? А ведь надо будет. Ведь если непонятно, что надо будет, то лучше не затеваться вообще.

И дальше он говорит уже: «…стоять в очередях за колбасой, ходить на субботники и носить… транспаранты…» То есть заниматься тем, что он, в принципе, презирает. Но он готов в это вернуться, потому что то, что он имеет, это еще гораздо более отвратительно.

Нельзя никуда вернуться в таком настроении. «Ты не продашь слона», как говорят в анекдоте. Там говорится:

— Как у тебя-то дела?

— Ты знаешь, я очень беден, мне плохо, но у меня есть слон. Это такое счастье! Это огромное существо, он меня так хоботом ласкает, он столько дел за меня делает!

— Слушай, продай мне его!

— Никогда! Ну, это же мой брат! Это мой друг.

— Ну, за миллион долларов! Я богат, но несчастен.

— Нет, ну, что ты!

— За три!

— Нет, нельзя!..

— За десять!

— Ну, хорошо. За десять — возьми.

Через сколько-то времени:

— Ну, что? Как слон?

— Отвратительно! Нагадил на паркет, разломал всю мебель, раздавил любимую собаку.

— Слушай, ты меланхолик, мизантроп. В таком настроении ты никогда не продашь слона!

Так вот, в таком настроении никуда не вернешься.

«Учиться коммунизму никогда не поздно, да и учиться даже не надо, а только повторить…».

Извините! Ему придется учиться и учить других.

«Утром встать под слова старого гимна, съесть ломтик талонной колбасы, купить за три копейки билет… гордо пройти проходную…».

Надрыв.

«Я буду ударником коммунистического труда… и добровольно стану покупать билеты… ДОСААФ… Я никого туда не зову, я ухожу один…».

Ну, в этом есть элемент суицидальной тоски, но только с такой тоской ничего нового не устроишь.

«Мы откопаем Леонида Ильича, оживим его, поцелуем в любое место и завешаем… пусть… шамкает нам… Это надежно убаюкивало… и незачем было будить».

Мы с вами переживаем новый и сложнейший этап. Этап, когда вот эти настроения придется переплавлять во что-то другое. Мы не можем отбросить эти настроения. Не можем хихикать по их поводу. Не можем плюнуть на них. Мы должны их принять. Но, если мы просто примем их, нам кранты по полной программе.

Мы должны это принять и алхимически переработать. Это надо переплавить во что-то совершенно другое, гораздо более новое и страстное. Для этого нужны политически по-другому образованные люди. Для этого нужны социальные лидеры. Для этого нужна настоящая ткань, собранная из когерентных социальных лидеров. Для этого нужно, чтобы люди отрекались «от себя для себя, но не для России». Для этого нужно, чтобы живая связь между ними и исторической личностью была восстановлена и чтобы они могли полюбить с подлинной силой. Вот это все называется «срастить сломанный хребет», снять надлом, преодолеть регресс, преодолеть аномию, преодолеть все те обертона слабости, которые в этом существуют.

Наступает время великой силы, которую каждый должен найти в себе.

Поздно цацкаться со своими слабостями. Поздно капризничать, поздно комплексовать. Все поздно. Все в прошлом.

Нужно взять лист своей жизни, на котором вот такие зюзюли, и положить его на вот эту карту угроз (см. рис. 29)… Повторяю вам: я не знаю, что будет, когда я выйду с этой передачи, какие новые известия меня ошарашат. Посмотреть на все на это, порвать и на чистом листе написать одно слово: «Борьба». Без шуток. Без постмодернизма. Всерьез.

Великий, огромный, коллективный труд, в котором нет места эгоизмам, играм, комплексам, конспироманиям — ничему. Все всё могут. Того, что уже состоялось в наших рядах, достаточно, чтобы, сделав еще 10–12 шагов, прийти к настоящей, подлинной цели. Но для этого надо понимать, что каждый следующий шаг будет сделать в 10 раз труднее, чем предыдущий. И что вот эти настроения — предпосылка, увлечься которой так же пагубно, как и расплеваться с ней.

Надо пройти третьим настоящим путем — между отрицанием этого, пожиманием плечами, фырканьем. Нет ничего более тупого и глупого в политике, чем фырканье, капризность, привередничество, перебирание: «Вот этот импульс такой, а этот другой». Есть импульс — и слава богу.

Итак, это надо уважать и ценить. Но одновременно это надо с неимоверным трудом и невероятной настойчивостью преобразовывать. Иначе это не спасет, а погубит все до конца. И у нас должно хватить сил на преобразование.

Да, это очень редко удавалось делать в истории. Да, это по ту сторону того, что называется политической классикой. Но наступает время, когда говорить, как о спасении, можно только о том, что по ту сторону. Надо перейти по ту сторону, там найти все искомые средства и после этого применить их так, чтобы спасение состоялось и задача наша была решена по-настоящему.

Выпуск № 30. 23 августа 2011 года.

Предлагаем вашему вниманию рабочий вариант Манифеста движения «Суть времени», написанный и зачитанный в ходе работы летней школы.

ПОСЛЕ КАПИТАЛИЗМА.

Манифест движения «Суть времени».

Введение. Концептуальная и экзистенциальная рамка.

Любое движение объединяет людей с разными взглядами и убеждениями. Это естественно и в каком-то смысле необходимо. Но это не имеет никакого отношения к всеядности: должно быть нечто, объединяющее людей, решивших вместе делать общее дело.

И это нечто даже не какой-то общий принцип, а некая рамка, очерчивающая общую для всех участников политическую, нравственную и экзистенциальную территорию.

Какова эта рамка для движения «Суть времени»?

Она слагается всего лишь четырьмя принципами.

Принцип № 1. Все мы относимся к краху СССР как к личной трагедии. Ответственные за этот крах силы лишили нас нашей Родины. Это особенно ясно теперь, когда всё те же силы стремятся добить до конца Россию, используя буквально те же приемы, которые позволили им организовать крах СССР.

Итак, потеря СССР для нас — это утрата. Боль этой утраты с годами не ослабевает. Даже наоборот. Ибо по прошествии времени лишь нарастает трагическое осознание того, как много мы тогда потеряли.

«Пепел Клааса стучит в мое сердце», — говорил великий фламандец Тиль Уленшпигель.

Пепел СССР стучит в наши сердца. Именно это нас объединяет.

Те, в чьи сердца не стучит этот пепел, не могут быть вместе с нами.

Разрушенный Советский Союз живет в наших сердцах. И поскольку он в них живет — СССР может быть восстановлен.

Способность хранить в сердце то, что исчезло в реальности, — главная предпосылка реванша. Да, именно реванша — мы говорим о нем и только о нем.

Реванш — это осознание горечи поражения и готовность к победе. Только это и ничего больше.

Мы переживаем крах СССР как поражение своего народа и свое личное поражение. Но мы не капитулировали. Мы готовы продолжить борьбу и победить.

Принцип № 2. Мы хотим знать, почему распался Советский Союз и кто виновен в этой трагедии. Мы понимаем, что ответ на этот вопрос крайне сложен. Что враг применил против нас сложное и коварное оружие. Что враг и теперь создает разного рода ложные цели и дымовые завесы. Мы не хотим простых ответов. Ибо понимаем, что простота тут хуже воровства.

Мы не пощадим сил ума и души для того, чтобы добраться до истины. Мы готовы учиться, брать новые и новые барьеры сложности в поисках окончательного ответа.

Не готовые дать окончательный ответ сегодня, мы дадим его завтра. В русских сказках говорится о семи парах стоптанных железных сапог. Если будет надо, мы стопчем семьдесят семь пар таких железных сапог. Ибо мы хотим окончательного ответа на свой вопрос. И мы этот ответ получим.

Принцип № 3. Мы хотим понять не только то, кто виновен в распаде СССР и в чем подлинный замысел сил, сумевших обеспечить его распад.

Мы хотим понять еще и то, как можно вернуть утраченное. Только ради этого мы и прорываемся к истине. Возвращение утраченного — еще на порядок сложнее, чем получение ответа на вопрос о том, кто, как и почему отнял у нас любимое.

Мы не боимся и этой сложности. Мы хотим обрести настоящий, полноценный ответ на вопрос о том, как вернуть утраченное. И мы этот ответ обретем.

Принцип № 4. Без любви разум бессилен. Без разума любовь слепа.

Но и разума, и любви недостаточно. Мы хотим понимания природы своего поражения, понимания путей к победе — не просто для того чтобы потешить свой ум и успокоить сердечную боль. Мы хотим не только понять, как вернуть утраченное. Мы хотим это утраченное вернуть.

Сердце и разум, даже объединившись, бессильны, если нет воли. У нас эта воля есть. Мы хотим бороться за то, чтобы вернуть утраченное. Мы не хотим экстаза, мы не будем биться в конвульсиях. Мы сможем остудить чувство, не потеряв при этом его. Наш разум может и будет брать один барьер сложности за другим.

Но все это для нас не упражнения души и разума. Нам нужно любить и знать для того, чтобы действовать.

Вслед за Марксом мы говорим: ученые слишком долго объясняли мир, тогда как дело в том, чтобы его изменить.

Вот и все, что нас объединяет. Только эти четыре принципа — и ничего другого. Они задают концептуальную, моральную, экзистенциальную, политическую рамку. Внутри нее мы чувствуем и мыслим по-разному. Мы лишь отправляемся в общий путь. Мы верим, что странствие в поисках утраченного сблизит нас. И при этом мы всегда будем оставаться разными. Это, повторяем, нормально и даже необходимо. По-разному мы переживаем утрату и понимаем природу этой утраты.

Но мы хотим вернуть утраченное. И мы его вернем.

Те же, кто не разделяет объединяющие нас четыре принципа, пусть отойдут в сторону. Нам одинаково чужды и сектантская нетерпимость, и безволие всеядности.

Оговорив все то, что нас объединяет, мы переходим к тому, что, по нашему мнению, делает возможным реализацию нашей основной и единственной стратегической цели.

Часть 1. О содержании современной эпохи.

Глава 1. Двадцать лет спустя.

Двадцать лет назад распался Советский Союз.

Двадцать лет назад было спущено развевавшееся над Кремлем Красное знамя.

Двадцать лет назад антикоммунизм и антисоветизм стали официальной идеологией новой постсоветской России.

Двадцать лет назад было заявлено, что распад СССР является не катастрофой, а освобождением России от чудовищных оков советизма. И возвращением в лоно мировой цивилизации. То есть в капитализм.

Во имя этого возвращения в капитализм отреклись от очень и очень многого. От созданного гигантскими усилиями и гигантскими жертвами великого государства. От советского образа жизни. И — от своего исторического пути.

Ведь проект под названием «капитализм» оказался, мягко говоря, очень трудно совместим с Россией как историко-культурной личностью.

Об этом достаточно убедительно говорил Ленин в своей ранней работе «Развитие капитализма в России». Но об этом же говорили противники Ленина из лагеря почвенников. И тоже достаточно убедительно.

Впрочем, дело не в том, кто именно и что говорил по данному поводу. Дело в исторической практике. Буржуазия Российской империи складывалась веками. И выдвинула из своих рядов выдающихся политиков и общественных деятелей. Но в решающий момент, после Февральской революции, эта буржуазия проявила потрясающие безволие и бездарность. За полгода она проиграла все. Ее поведение коренным образом отличалось от поведения буржуазии французской, английской и даже немецкой или итальянской.

Отличия были столь разительны, что неизбежно встал вопрос о причинах такой несостоятельности класса, которому история предоставила все мыслимые и немыслимые возможности.

Крах российской буржуазии после Февральской революции обернулся крахом страны, которую большевики с огромным трудом спасли от окончательной гибели. И ведь как спасли? Проводя радикально антибуржуазную политику. То есть отказавшись от сращивания исторической России с буржуазностью. Обнаружив какой-то непреодолимый тканевый барьер между этой самой буржуазностью и Отечеством.

Большевикам было некогда. Они не имели возможности ломать перья, объясняя, почему либо капитализм, либо Россия. И классический марксистский аппарат не позволял им философски осмыслить подобное «либо-либо». Ведь, согласно этому аппарату, любая страна должна пройти период капиталистического развития.

Большевики как раз и заявили, что Россия этот период уже прошла — худо-бедно, но как-то. В каком смысле прошла? Почему прошла?

Большевики не давали по этому поводу вразумительного ответа и не могли его дать.

Этим занимались их противники из почвеннического лагеря. Но и они не указывали дороги вперед. Фактически они просто воспевали феодализм, противопоставляя его духовности буржуазную бездуховность.

Большевики указали дорогу вперед. И повели Россию этой дорогой — радикально антибуржуазной и антифеодальной одновременно.

Но в чем же тайна несовместимости капитализма и России как историко-культурной личности? Идет ли речь только о несовместимости любой многонациональной империи с буржуазностью, всегда оборачивающейся «парадом буржуазных национализмов»? Или речь о чем-то более глубоком?

Ответ на этот вопрос особо нужен сейчас.

Наши противники из радикального либерального лагеря уже дали свой ответ. Они сказали: «Да, русский дух, русская культурная матрица несовместимы с капитализмом. Мы, может быть, и не понимаем, почему. Но мы это признаем. Да мы и не хотим особо разбираться, почему. Потому что нам ясно, что либо капитализм, либо смерть. А значит, во имя жизни (то есть построения капитализма) мы будем разбираться с Россией, как повар с картошкой. Побуждать русский дух к мутации, менять ядро русской культуры, радикально трансформировать русскую культурную матрицу. А что еще можно сделать?» Так говорят либералы.

Но нам, хотя бы сейчас — в самый катастрофический для России период, период невероятной безысходности, — чтобы выйти из тупика, необходим внятный ответ на вопрос, ПОЧЕМУ Россия несовместима с капитализмом. В чем именно тайна этой несовместимости?

Признаем очевидное.

Двадцать лет назад Россия снова закрутила роман с капитализмом. На этот раз с еще более катастрофическими последствиями, нежели в феврале 1917 года. При этом катастрофа Февраля, она же катастрофа несостоятельности тогдашней буржуазии как господствующего политического класса, длилась чуть более полугода. Теперешний роман новой постсоветской России с новым капитализмом длится двадцать лет. За эти двадцать лет капитализм не создал ничего, а разрушил все.

Наши противники обвиняют в этом Россию, которая лишь имитирует согласие на брак с капитализмом. А на самом деле по-прежнему культивирует в себе сосредоточенную и упрямую антибуржуазность.

А раз так, говорят наши противники, то нужны любые, самые радикальные средства побуждения России к капитализму. Да-да, еще более радикальные, чем ранее. Десоветизация на манер денацификации, внешнее управление. Если надо, то и расчленение. Все это — для вящей славы капитализма.

Ведь если он не состоится, причем по-настоящему, без дураков, то последствия будут еще более ужасными, чем десоветизация, внешнее управление, расчленение и так далее.

Ведь только в капитализме спасение, только в нем выход, только он хоть что-то может как-то удержать на плаву.

Еще до того, как наша борьба с нашими противниками вступит в решающую фазу, нам нужно для самих себя получить четкий ответ на вопрос, так ли это. А может быть, наши противники правы? Может быть, действительно, только в капитализме спасение? Может быть, в этом случае и впрямь надо подавлять любыми средствами то отторжение, которое веками мешает обуржуазить Россию?

Для того чтобы получить честный и глубокий ответ на этот вопрос, нужна новая аналитика капитализма, которая существенным образом переосмыслит все, что связано с его прошлым, и даст возможность заглянуть в его будущее.

При этом нам нужна не антикапиталистическая пропаганда и агитация. Нам нужен теоретический аппарат, позволяющий ответить честно на вопрос о сути и перспективах капитализма. А значит и о том, в чем состоит вывод России из нынешнего ее кошмарного состояния? В том, чтобы любой ценой капитализировать страну, или в чем-то другом?

Не будем предвосхищать ответ на этот вопрос.

Не будем работать под идею.

Исследуем капитализм с предельной научной честностью, опираясь на тот аппарат, который учтет все: и объективные достижения западного капитализма, и крах антикапиталистического СССР, и унизительный кошмар последнего капиталистического двадцатилетия.

Глава 2. Отречение и отреченцы.

Двадцать лет назад под лозунгом возврата в мировую цивилизацию (то бишь, в капитализм), под лозунгом ускоренного обретения «нормальной жизни» (то бишь капитализма) произошло фундаментальное отречение от собственного исторического пути во имя ускоренного построения «светлого капиталистического будущего».

Особый цинизм состоял в том, что это отречение было оформлено как возвращение к исконным национальным традициям, которые растоптали «гады-большевики».

Отреченцы дозированно использовали досоветскую символику и семантику. Расчленяя империю и растаптывая все ценности, которые ее создали, отреченцы предъявляли народу антисоветский псевдоимперский суррогат. Они фактически не скрывали при этом, что речь идет именно о суррогате, который должен примирить с их новой политикой широкие слои российского общества.

При этом отреченцы не скрывали своего презрения к этим самым широким слоям. Воодушевленные тем, что «слои» уже поддержали их, выбрав Ельцина в июне 1991 года президентом РСФСР, отреченцы относились к поддержавшему их населению как к быдлу, «пиплу», который «схавает» любой суррогат.

Можно и нужно обсуждать причины, по которым вот уже двадцать лет в России длится страшный сон отреченчества. И нельзя не признать очевидное: этот сон не мог бы длиться так долго, если бы Россия не получила страшные повреждения.

Сон отреченчества беспрецедентно долог. Его последствия кошмарны и унизительны. Это касается всего: образования и здравоохранения, промышленности и сельского хозяйства, обороны и безопасности, правопорядка и демографии.

Все это не позволяет отмахнуться от вопроса о том, жива ли страна вообще. Оставим дежурных оптимистов наедине с теми, кто дежурно внимает их дежурным восклицаниям по поводу того, что Россия «встала с колен». И честно спросим себя, идет ли речь о невероятно долгом и кошмарном сне или же о смерти страны?

Задавшись этим вопросом, не будем играть в поддавки. А будем тщательно измерять параметры, которые позволяют получить правдивый ответ на этот страшный вопрос. И признаем, что Россия, встав на капиталистический путь уродливым, как никогда, образом, получила страшную травму. Но тем не менее она жива. И понемногу выходит из своего двадцатилетнего сна, весьма похожего на коматозное состояние.

Не надо сладких иллюзий. Россия еще не проснулась полностью. Она по-прежнему колеблется между жизнью и смертью. Весьма велика возможность, что силы, которым нужна именно смерть России, добьются искомого. Но, как бы велика ни была эта возможность, шанс на жизнь у России есть. И этот шанс необходимо использовать полностью. Непростительны здесь любое безволие, любая апатия, любые ссылки на бесконечную слабость друзей России и бесконечную силу ее врагов.

Но что должно быть предложено России, которую капиталистический соблазн уже довел до коматозного состояния? Тот же капитализм, но в неизмеримо большей дозе плюс подавление всего антикапиталистического? А если анти-капиталистична вся традиция? Тогда ее надо подавлять всю целиком? Но что тогда останется от России?

Глава 3. На подступах к методу.

Нам нужен метод, способный в полной мере раскрыть содержание современной эпохи. Ведь именно от ответа на вопрос об этом содержании зависит все остальное.

Дает ли эта эпоха шанс чему-либо, кроме капитализма? И если да, то чему?

Понятно, что если такого шанса нет, то крах России фактически неизбежен. А если что-то и сохранится в результате мутации духа, смены ядра, ломки культурной матрицы, то сохранившееся уже не будет Россией. Но если такой шанс есть, то может ли Россия им воспользоваться?

Уже на подступах к ответу, который носит буквально судьбоносный характер, надо договориться о методологии, позволяющей получить искомый ответ, не поддаваясь ни соблазну пропагандистского упрощенчества, ни соблазну бесконечных академических умствований.

Политическая методология имеет три базовых элемента: честность, ум и волю. Именно от честности, ума и воли тех, кто ищет выход из тупика, зависит, удастся ли из этого тупика действительно выйти.

Начнем с честности. Весь мир говорит о том, что Россия проиграла «холодную войну». И что державы-победительницы ведут себя теперь с Россией так, как и подобает себя вести победителям с побежденным. Неужели у нас до сих пор не хватает честности на то, чтобы признать: «Да, налицо именно факт унизительного, чудовищного разгрома»?

Чего мы боимся, прячась от очевидности? Того, что эта очевидность раздавит так называемые здоровые силы? Здоровые силы — это стойкие силы. Поэтому бояться тут нечего. Тот, кого подобное признание может раздавить, и так будет раздавлен при первых же серьезных испытаниях.

Итак, издержки минимальны, а приобретения огромны. Признание факта унизительного, чудовищного поражения мобилизует стойких, мужественных людей. Пережив этот факт по-настоящему, такие люди не сломаются, а, напротив, обретут особые силы. Воистину «тяжкий млат, дробя стекло, кует булат».

Признание своего поражения, переживание поражения как величайшей трагедии станет этим тяжким млатом. В огне особого переживания, которое с эпохи Древней Греции и поныне называют «катарсис», родится булат — новый человеческий материал, который один лишь может спасти Россию от почти что неминуемой смерти.

Обсудив то, что касается честности, перейдем к уму.

Проиграла ли Россия в 80-е годы XX века «холодную войну»? То, что она проиграла какую-то войну, безусловно. Но была ли эта война той канонической «холодной войной», о которой говорили классики антисоветизма?

Есть известная книга Ричарда Никсона «Победа без войны». Само название указывает, что состязание, проигранное Россией, носило более сложный характер, чем классическая война, пусть даже и холодная. Нам абсолютно необходимо понять, какое именно состязание мы проиграли. Тут недопустима никакая неточность. Потому что враг намерен повторить все те же приемы и добить Россию окончательно. Нам нужна поэтому полная — глубокая и беспощадная — аналитика явления, именуемого перестройкой. Тем более, что все уже понимают: России теперь, двадцать лет спустя, навязывается новая перестройка, «перестройка-2». И именно эта перестройка, коль скоро ей не удастся дать отпор, станет окончательной русской смертью.

При всей важности таких понятий, как «интеллектуальная война», «диффузная война» и так далее, наиболее глубоким и адекватным сути дела понятием является Игра.

В конце 80-х годов Россию не победили — ее обыграли. Осознание этого обстоятельства немедленно приводит к обнаружению ключевого противоречия нашей эпохи — противоречия между Игрой и Историей. Никогда в предшествующие тысячелетия подобное противоречие не достигало такого накала и такой беспощадности.

Конечно же, знаменитая статья «Конец истории», написанная двадцать лет назад американским политологом Френсисом Фукуямой, бессодержательна, как все модные тексты. Но почему эта статья стала столь знаменитой? Почему она фактически превратилась в идеологию глобализма и даже чего-то большего?

Потому что проблема конца истории бесконечно более глубока и трагична, чем статья с одноименным названием, написанная по гарвардским банальным клише. Конец Истории — это начало всевластия Игры как манипулятивных комбинаций, создаваемых элитой в условиях отсутствия народной воли, отсутствия народа как такового. Ведь именно народ творит историю, и именно история создает народ как творца истории.

Те, кто разрушал двадцать лет назад Советский Союз, воевали не только с СССР как геополитическим противником и с коммунизмом как идеологическим противником. Они воевали с историей как таковой. Для борьбы с историей были опробованы совершенно новые технологии, созданные в лоне политического постмодернизма, ненавидящего и историю, и большие идеологические проекты, с помощью которых осуществляется историческое движение. Все это — и даже проект «Человек».

Война с СССР и коммунизмом была войной с историей и человеком. А значит, войной с гуманизмом и развитием.

СССР и коммунизм оказались ключевыми и одновременно слабыми звеньями в исторической цепи. Демонтаж СССР и коммунизма — всего лишь пролог к демонтажу истории и человечества.

Признаем же унизительность поражения.

Поймем могущество и коварность своего врага, масштабность его злых помыслов, окончательность его антигуманных проектов.

Признав унизительность поражения и поняв масштаб того зла, которому мы проиграли, осознаем и масштаб утраты. Ведь одним из решающих слагаемых в победе врага было созданное врагом состояние умов и сердец, в котором исчезло само понятие «утраченное».

Ибо утрачивалось советское. А советское было представлено как позорная, кровавая патология, лишенная какого-либо позитивного содержания вообще. Ну может ли такая патология переживаться в качестве утраты? Да нет! Если прошлое — это ужас, то разрыв с прошлым — это счастье. «…Те, кто говорил, что прошлое — это не ужас, они нам лгали, лгали, лгали! Они скрывали правду от нас!.. А теперь наконец-то мы эту правду обрели! Мы прозрели! Мы отрекаемся от прошлого, каемся за него!» — вот что, по сути, звучало рефреном в головах многих наших соотечественников.

Такое отречение от прошлого дополнялось крайне специфическим образом счастливого будущего. С каждым новым витком катастрофы, порожденной отреченчеством, становилось все яснее, что образ будущего носит беспрецедентно материалистический, по сути, глубоко антидуховный характер. Что в этом будущем вместо «рая на земле» должны появиться райки и раёчки — джинсовые, колбасные и иные.

Итак, отречение от прошлого вообще, от свойственной прошлому идеалистичности — и подмена идеальности как таковой чечевичной похлебкой райков и раёчков. Вот в чем был замысел врага. Вот за счет чего он хотел добиться окончательной цели. Враг преуспел в этом замысле. Но окончательной победы над Россией и историей как таковой он пока еще не добился. И потому злобствует. Потому рвется к новым десталинизациям, десоветизациям, новым перестройкам и перестроечкам.

Пережив поражение и поняв его масштаб, мы должны спросить себя, смиряемся ли мы с поражением?

Тем самым проблемы чувства и ума дополняются третьей проблемой — проблемой воли.

Сегодня эта проблема является ключевой. Перед теми, кто всерьез готов продолжить борьбу, стоят задачи неслыханной сложности. И им отведено совсем немного времени для того, чтобы эти задачи решить.

Если готовые бороться воспримут себя как данность, как то, что есть, и только, если они не будут преобразовывать самих себя, ставя на место унылой данности процесс собственного восхождения, собственного самопреобразования, — новая схватка будет неминуемо проиграна. Причем проиграна окончательно.

И тут к трем рассмотренным нами методологическим факторам — честности, уму и воле — добавляется основной и решающий суперфактор. Имя ему любовь.

Есть ли у тех, кто хочет бороться за Россию, эта любовь? Не любовь вообще, а любовь предельная и окончательная, творящая чудеса? Чему (или, точнее, кому) адресовано это чувство? Одеждам, в которые облачается историко-культурная личность? Или самой этой личности? И что есть эта личность? Как не расчленить ее, умертвляя научной понятийностью? И как не впасть в другую крайность — в нестойкий и бесплодный мистический экстаз?

Тайна не раскрывается в манифестах. Тайна требует таинства. Поэтому, оговорив всю важность преобразующей любви — любви предельной и окончательной, будем исходить из того, что эта любовь уже есть. И спросим себя: если она есть — что дальше?

Дальше речь идет именно о ее возвышающей преобразующей силе.

Честность говорит, что любимое гибнет.

Любовь требует, чтобы ты спас гибнущее.

Честность говорит, что ты — такой, как ты есть, — ничего не можешь.

Любовь говорит, что ты должен.

Конфликт между «должен» и «не могу» все более накаляется и кажется все более безысходным. Наконец, ум подсказывает выход: «Это ты такой, как ты есть, не можешь спасти любимое. Но поскольку ты обязан это сделать, то ты просто должен стать другим. И этот «ты-другой» решит задачу, которую «ты-наличествующий» решить не можешь».

Реванш — это признание поражения и готовность победить в будущем. Не болтать о победе, а победить. Поскольку Россию обыграли в сложнейшей игре, поскольку ей вновь навязывают сложнейшую игру, то реванш заключается в том, чтобы выиграть. Но поскольку игра сложнейшая, то выиграть можно только в полной мере поняв игровые правила, принципы ведения игры и многое другое.

Понять все это надо не только умственно, но и тотально. То есть так, как понимают люди, которым самим предстоит вести игру и побеждать.

Игра не просто сложна и коварна. Она отвратительна. Все твое существо отторгает подобное тотальное понимание. Тем более что степень сложности требует тут высочайшего и явно у тебя отсутствующего профессионализма. А большинство из тех, у кого профессионализм есть, уже предали и перебежали на сторону противника.

Но поскольку спасти любимое можно только выиграв эту игру, ты постигаешь все, что тебе нужно для этого выигрыша. Ты становишься специалистом так, как становится медиком мать, желающая спасти своего ребенка. При этом ты реально становишься другим. Честность, ум, воля и любовь преобразуют тебя. И в этом преобразованном состоянии ты уже можешь решить поставленную задачу.

Это не магия и не мистика. Наиболее очевидная для всех форма самоизменения — это образование. Как образование вообще, так и самообразование. Задача политического образования и самообразования приобретает в нынешней ситуации крайне актуальный характер.

Для спасения страны нужны тысячи и даже десятки тысяч по-новому политически образованных людей, связанных узами глубокого взаимопонимания — как нравственного, так и теоретического. Людей, прошедших одну большую политическую школу. В чем-то подобную знаменитому ленинскому Лонжюмо, но неизмеримо более глубокую, подробную и массовую.

Разговоры о спасении нужны лишь постольку, поскольку на их основе сформируются отряды спасателей. Маркс был прав: ученые слишком долго объясняли мир, тогда как дело в том, чтобы его изменить.

Но ведь, констатируя это, Маркс не отказался от объяснений, не правда ли?

Глава 4. Мы и наши предшественники.

Создавая «Коммунистический манифест», Маркс анализировал буржуазию своего времени.

Настало время для анализа совсем другой буржуазии. Буржуазии нашего времени.

Для анализа буржуазии своего времени Маркс использовал созданный им понятийный аппарат. Этот аппарат не потерял значения и поныне. Но считать этот аппарат универсальным, одинаково применимым во все времена и с одинаковой полнотой описывающим все стороны интересующего нас явления, безусловно, нельзя. «Капитал» Маркса, другие работы самого Маркса и его последователей фокусируют внимание на важнейшем факторе — факторе материального производства. Или, иначе говоря, законах той искусственной материальной среды, которую способен создать и развивать только человек. И которая, будучи отчасти подвластна человеку, одновременно властвует над ним.

Макс Вебер спорил с Марксом не как с коварным злодеем, а как с величайшим ученым, сумевшим блестяще проанализировать ключевой фактор — материальное производство. Признавая колоссальную важность самой этой искусственной материальной среды и действующих в этой среде закономерностей, Вебер убеждал сторонников Маркса рассмотреть в качестве другого независимого фактора — общество. То есть не материальную, а социальную среду, столь же искусственную, как и материальная среда, создаваемая человеком. И имеющую свои законы, как создаваемые человеком, так и властвующие над человеком.

Человек создает общество как систему регуляторов, утверждал Вебер. Эта система регуляторов носит исторически преходящий характер. История есть смена типа регуляторов. А значит, и типа общества. Искусственную материальную среду создает и контролирует не отдельный человек. Ее создает и контролирует организованное в сообщества (то есть общества) человечество.

Но разве Маркс не говорил о социальности человека?

Безусловно, говорил. Причем с предельной определенностью.

Все дело в том, что Маркс не хотел признавать систему общественных регуляторов (в его терминологии — надстройку) отдельным фактором, хоть отчасти автономным от искусственной материальной среды (в его терминологии — базиса).

Для Маркса, как и для Эйнштейна или Фрейда, наличие ряда равнозначимых факторов было неприемлемо, если можно так сказать, эстетически. Этим трем великим ученым обязательно нужно было вывести все законы из одного источника. Неважно, какого именно: эйнштейновской кривизны пространства-времени, марксовской теории труда или фрейдовского Эроса. В конце жизни и Эйнштейн, и Фрейд отказались от принципа выведения мира из одного фактора. Эйнштейн признал темную материю, Фрейд — Танатос. Но Маркс не дожил до XX века с его далеко идущими и очень мрачными коррективами. Стал ли он сам что-то под конец пересматривать и что именно — это вопрос открытый.

Стремление Маркса вывести все из одного принципа, создав именно монистическую, а не какую-то другую теорию, предопределило крайне сложное отношение Маркса к современной ему имперской России. Решив заниматься Россией отдельно, Маркс тем самым уже встал на путь отказа от методологического и теоретического монизма. И никто не знает, как далеко продвинулся бы он на этом пути.

Но именно неокончательность движения Маркса по этому пути не позволяет полностью опереться на его теоретические положения ни в вопросе о содержании современной эпохи, ни тем более в вопросе о шансах России в XXI столетии.

Насущно необходим синтез Маркса и Вебера. Аналитика искусственной среды, создаваемой и развиваемой человеком, должна быть не отменена, а дополнена аналитикой социальной среды, определяемой системой регуляторов.

Только на такой основе возможна и аналитика современного капитализма, и прогностика, то есть определение перспектив этого капитализма. А значит, и ответ на вопрос о содержании современной эпохи. Маркс многое раскрыл и поразительно многое предугадал. Но ведь не все же он раскрыл и не все предугадал.

Марксизм сыграл сложнейшую роль в жизни советского общества. Он создал это общество. Он помог этому обществу решить очень многие задачи. Но он и затормозил это общество в своем развитии.

Советские идеологи боялись развития марксизма. Они всячески блокировали это развитие, считая, что устойчивость советского общества определяется каноничностью идеологии, в которой Марксу уготована роль мудреца на все времена. Но марксизм был предельно не пригоден для создания канона и каноничной идеологии.

Канонизация Маркса стала одной из черт советского общества. Другой чертой стал оголтелый антимарксизм — как почвенный, так и либеральный (попперовский). Третьей чертой — произвольные трактовки марксизма, подчиненные политической борьбе советских элитных кланов. Все это не позволяло нам дать адекватный ответ на новые вызовы.

В советскую эпоху синтез Маркса и Вебера не произошел по причинам сугубо политическим. Он был идеологически не нужен. И потому волевым образом отменен. Вопреки научной необходимости. Вопреки тому, что все предпосылки для этого синтеза уже были созданы.

В неменьшей, а возможно и большей, степени были созданы и другие предпосылки. Ибо, помимо искусственной среды (которую человек создает и развивает и которая влияет на самого человека), помимо социальной среды (которую человек, опять-таки, создает и развивает и которая, опять-таки, влияет на самого человека), есть еще и сам человек. Как автономный фактор, ничуть не меньший по значению, чем техносфера и социум.

Человек, развивая материальную среду и социум, развивает и самого себя.

Человек, подчиненный законам материальной среды и социальным законам, подчинен еще и закономерностям культурно-антропологического характера.

Эти закономерности достаточно подробно рассмотрел один из величайших психоаналитиков и философов XX века Эрих Фромм. При этом Фромм восхищался Марксом, а не опровергал его. Он называл Маркса одним из величайших умов человечества. Он хотел дополнить марксизм автономным человекознанием. И он знал, как именно осуществить подобное дополнение.

Новый аппарат, включающий эти дополнения, а также многое другое (скрытую метафизическую полемику Маркса и Гегеля, теологическую аналитику исторического материализма Вальтера Беньямина, «Тектологию» Богданова и так далее), позволяет по-новому оценить содержание современной эпохи. В теоретическом плане предстоит еще сделать очень и очень многое. Но о содержании эпохи уже сейчас можно говорить с достаточной определенностью. И тут, конечно, решающее значение имеет синтез Маркса и Вебера.

Глава 5. Капитализм реальный и иллюзорный.

Крах капиталистических иллюзий — вот в чем принципиальная новизна современной эпохи.

А ведь именно на этих иллюзиях строился проект ускоренного построения капитализма в России. А значит, и демонтаж СССР, советской системы, мировой коммунистической системы, мирового идеологического и политического баланса сил. Все это решено было демонтировать ради того, чтобы скорее запрыгнуть пусть даже в самый ублюдочный, но все же капитализм.

Когда-то Илья Эренбург написал роман «Трест ДЕ», имея в виду некий политический трест, провозгласивший лозунг «Даешь Европу!».

СССР, советский образ жизни, весь альтернативный капитализму мировой проект раскурочили создатели «Треста ДК» («Даешь капитализм!»).

Создатели этого Треста утверждали, что только в капитализме спасение. Они говорили: «Плевать на то, насколько капитализм совместим с Россией. Нечего с этой самой Россией цацкаться. Если капитализм с нею несовместим, тем хуже для нее. Ибо только в капитализме спасение».

Аргументы создателей «Треста ДК» оказались очень убедительны и соблазнительны для наивного советского общества. Но то, что общество приняло за горькую правду, к 2008 году окончательно обнаружило свою иллюзорность.

Капитализм как безальтернативный уклад, как окончательный итог человеческой истории — это иллюзия. Пропаганде этой иллюзии послужила достаточно элементарная на первый взгляд, но имеющая далеко идущий подтекст статья Френсиса Фукуямы «Конец истории».

Теперь мы видим, что нет никакого конца истории в том смысле, в каком его понимают Фукуяма, неогегельянцы, у которых Фукуяма учился, и авантюристы, превратившие опус Фукуямы в политический флаг так называемого глобализма.

Что нет ни этого конца истории, ни конфликта цивилизаций, провозглашенного Хантингтоном — консервативным собратом Фукуямы, который взялся концептуально окормлять Демпартию США.

Но что же есть?

Мы уже констатировали, что налицо крах капиталистических иллюзий. Тех самых иллюзий, которые породили самый горький и унизительный период нашей истории.

Период перестройки и постперестройки: «Долой „совок“ во имя капитализма!».

Период самоизмены: «Упирались рогом, не хотели капитализма, доигрались, пора опомниться!».

Период отказа от собственного исторического пути: «Зачем нам этот самый путь, если есть одна-единственная капиталистическая историческая магистраль?».

Период низменных и надрывных капиталистических упований: «Раз оплошали, не на ту карту поставили, то выбросим фантазии на свалку и хоть наедимся досыта да развлечемся по-настоящему».

То, что казалось реальностью, оказалось иллюзией.

То, что казалось иллюзиями, оказалось реальностью, отброшенной с катастрофическими результатами во имя рухнувших, рассыпавшихся иллюзий.

Зафиксировав это, зафиксируем и другое.

Что об этом крахе иллюзий предупреждалось еще в концептуально-аналитическом манифесте «Постперестройка». Ровно двадцать лет назад предупреждалось: «Не принимайте иллюзии за реальность!».

Ровно двадцать лет назад говорилось и об иллюзорности победы мирового капитализма, и о страшных последствиях затеи, планируемой в России «Трестом ДК».

Увы, вопреки этим предостережениям общество поддалось упоительному пению капиталистических сирен, поднанятых для грязной пиар-работы этим самым «Трестом ДК».

Теперь хозяева Треста невероятно обогатились, а все остальные кусают локти. Но ведь иначе и не могло быть. Ибо оказался построен тот самый мафиозный псевдокапитализм, о котором говорилось в «Постперестройке». Ибо рухнули те самые глобальные капиталистические иллюзии, которые обсуждались в этой книге. И обрушение произошло именно по тому сценарию, который был в ней описан.

И если хотя бы сейчас не опомниться, то все будет развиваться именно по этому абсолютно губительному для России, да и для мира, сценарию. А значит, надо опомниться хотя бы сейчас.

Сейчас или никогда. Такова цена обсуждаемого вопроса.

Если и сейчас, в условиях колоссальной разочарованности историческими результатами последнего двадцатилетия, страна не найдет в себе силы для преодоления навязанной ей стратегии отречения от собственного исторического пути, крах неизбежен. И он не заставит себя долго ждать. Если Россия не сумеет опомниться сейчас, она исчезнет с карты мира до 2020 года.

Глава 6. Будущее «треста ДК».

В противоположность тому, что здесь утверждается, «Трест ДК» упорствует, настаивая на том, что альтернативы капитализму нет. А значит, этот капитализм надо достраивать, наплевав на все издержки, сколь бы велики они ни были.

Верит ли сам «Трест ДК» в свою историческую правоту?

Прочитайте внимательно все его псевдоконцептуальные документы. Ознакомьтесь с идеями авторов «Стратегии-2020» (и дополнениями к «Стратегии-2020»), «Стратегии-2030» (и дополнениями к стратегии «Стратегии-2030»), стратегии демократической модернизации, стратегии интеллектуализации экономики (4И, 5И — кто больше?)…

У вас все это не вызывает чувства предельного разочарования и крайней неловкости?

Разумеется, вызывает. Но ведь речь идет не о большей или меньшей глубине мысли отдельных сочинителей. Речь идет о фиаско «Треста ДК».

Вот почему в заказанных им документах нет ни слова правды.

Вот почему в них нет ни желания признать катастрофичность наличествующего, ни воли к преодолению тех тенденций, которые усугубляют катастрофичность уже не год от года, а день ото дня.

«Трест ДК» по-прежнему не верит в то, что некапиталистичность России — это не уродство, а нечто совсем другое. Вот почему его сирены в лучшем случае могут сменить интонацию своего пения. Но и не более того.

Неверие в историческую, глобальную значимость всего того, что сделало Россию непохожей на своего западного исторического оппонента (а также тех, кто оппоненту этому подражает), не позволяет выработать стратегию выхода из нынешнего губительного состояния. Ибо само это состояние как раз и порождено подобным неверием.

Нет веры — нет любви, нет надежды. Но тогда, конечно, нет и полноты ответственности. А без нее откуда возьмутся силы для преодоления макросоциальных тенденций, несовместимых с жизнью страны?

Откуда возьмется элементарное желание всерьез говорить о серьезном?

Концептуальные документы Треста несерьезны, и это фундаментальная их особенность. Связанная с тем, что никто из творцов этих документов ни на минуту не сомневается в том, что документы — сами по себе, а процессы — сами по себе. Не пряча даже на людях саркастические улыбки, творцы этих документов совсем уж не стесняются, когда ведут так называемые «интеллектуальные дискуссии». Тут все говорится напрямую. Мол, пульса нет. А на нет и суда нет. Раз пульса нет, то надо болтать и готовить «свал».

Итак, официоз не хочет и не может преодолеть губительные тенденции. Ибо они порождены тем, от чего официоз никогда не откажется и что ему гораздо дороже жизни страны. А коль скоро официоз не хочет и не может преодолеть губительные тенденции, крах неминуем.

Официозу на этот крах наплевать. Нам — нет.

Официоз не хочет обустроить Россию. Он хочет обустроиться в своих зарубежных поместьях и оттуда наблюдать крах России так, как зритель наблюдает увлекательное театральное представление.

Официоз сильно ошибается во всем, что касается собственного обустройства на Западе. Но тем хуже для него.

Мы же обустраиваться на Западе не собираемся. Мы хотим победить вместе со страной или погибнуть вместе с нею. И мы верим в победу. Мы не ищем себе отдельной уютной гавани. Россия — тот корабль, с которого мы не побежим.

Да, этот корабль находится в плачевном состоянии. Да, впереди ужасные испытания. Ну и что?

Мы принимаем вызов. И потому обращаемся к обществу с этим манифестом, взыскующим исторической, глобальной ответственности.

Мы адресуем свой манифест тем, кто прозрел. Кто уже понял всю постыдность и губительность «импульсов», благодаря которым Россия сбилась со своего исторического пути. Кто хочет вернуть Россию к самой себе — к собственной правде и подлинности.

Остальные тоже прозреют, но слишком поздно. Вот почему так важно, чтобы прозревшие сейчас нашли в себе силы для стратегического ответа на страшные вызовы. Чтобы уже сейчас были полностью осмыслены гримасы последнего двадцатилетия. Чтобы были извлечены фундаментальные уроки. Чтобы произошедшее не повторилось более никогда. И чтобы в этом «никогда» было искупление позора последнего двадцатилетия.

На основе извлеченных уроков нужно незамедлительно вырабатывать новый концептуальный и стратегический курс. Он же новый исторический проект, спасительный и для России, и для всего человечества.

Но проекта мало. Нужен субъект, который способен этот проект осуществить.

Проект — сейчас или никогда.

Субъект — сейчас или никогда.

Сейчас или никогда — главный лозунг нашей эпохи. Потому что потом уже будет поздно. Потому что потом уже не будет никакого «потом» для тех, кто любит Россию.

Тем, кто осознал все это или готов к подобному осознанию, — наш новый и последний манифест.

Мы обосновали уже, почему «последний».

Почему «новый», мы обоснуем сейчас.

Глава 7. Только ли крах иллюзий?

Продолжая обсуждать содержание современной эпохи, мы категорически отказываемся сводить ее к констатации краха капиталистических иллюзий. Нужна аналитика, позволяющая выявить генезис этого краха, его структурно-функциональные особенности, его последствия и возможные пути выхода из него.

Именно для этого нужна методология, основанная на синтезе Маркса и Вебера. Результаты ее применения к анализу современной ситуации таковы.

Буржуазия как класс сформировалась в недрах феодального общества.

Феодализм допускал и даже поощрял создание подобного класса.

Феодалам нужны были кредитующие их торговцы. Но еще больше им нужны были зачатки будущего промышленного производства.

Рыцарь не мог обойтись без кующего ему доспехи оружейника. Королю для победы в войнах нужны были не только пики и мечи, но и мушкеты, пушки, корабли. А также многое другое.

Задолго до победы капитализма сформировался неизбежный исторический компромисс между феодалами и буржуа. Успехи науки и техники, порожденный этим рост промышленности постепенно склоняли чашу весов в сторону буржуа.

Политическим оформлением этой тенденции стали великие буржуазные революции. Но они — при всей их беспощадности и радикальности — лишь дооформили то, что уже имело место. Буржуазия к этому моменту уже полностью состоялась. Буржуазные семьи восходили по лестнице успеха, исповедуя дух скромности, трудолюбия и законопослушания. Этому способствовало оформление в недрах христианства новой религии — протестантизма.

Нельзя никоим образом приукрашивать триумфальное шествие к власти класса капиталистов. Этот класс никогда не чурался грабежа. Многие буржуазные состояния формировались на основе торговли рабами, пиратства, чудовищного ограбления колоний. И все же тот фундамент, на котором было возведено величественное здание западного, а впоследствии и восточного капитализма, не был криминальным.

«Мы трудимся, а вы занимаетесь кутежами», — говорили буржуа феодалам.

«Мы живем скромно, а вы утопаете в роскоши», — говорили они, демонстрируя свои скромные коричневые сюртуки, свой экономный образ жизни, свою культуру, свои жилища.

Какие бы криминальные черти ни населяли тихий омут восходящей буржуазии, суть этой буржуазии была антикриминальной.

«Это феодал добывает деньги разбоем или дворцовым угодничеством, а мы трудимся, копим деньги, передаем свои скромные накопления детям, которые накапливают больше таким же честным трудом, — и так из поколения в поколение», — вот что говорили буржуа всем другим слоям феодального общества. Сказанное не было ложью. Общество имело конкретные социальные доказательства того, что честный труд, цепкость, ум, расчетливость, способность к продуманному риску являются основополагающими чертами нового восходящего класса.

Сравним все это с проектом нашего Треста «Даешь капитализм».

В советском обществе, в отличие от общества феодального, буржуазия не могла формироваться в виде нового законопослушного класса, имеющего свои нормы, свои ценности, свои принципы, свои идеалы и, наконец, свой Проект.

Сколько денег мог накопить за свою жизнь законопослушный советский высокооплачиваемый специалист? Мог ли такой, сколь угодно высокооплачиваемый, но законопослушный специалист накопить хотя бы миллион рублей? Даже если академик откладывал по тысяче рублей в месяц (а это почти фантастический вариант) и осуществлял свою деятельность, находясь в статусе академика, 30 лет (а это тоже почти фантастический вариант), он мог накопить 360 тысяч рублей.

Представители творческой интеллигенции — писатели, кинорежиссеры, киносценаристы, художники и так далее, — проявив все качества пушкинского скупого рыцаря, могли, наверное, накопить несколько больше. Но в истории СССР нет представителей этих профессий, проявлявших подобные качества и тяготевших к подобным накоплениям.

Внимательный анализ перечня всех высокооплачиваемых профессий показывает, что законопослушный слой советских граждан, обладавших высокой и сверхвысокой способностью накапливать средства, вряд ли превышал тысячу человек. А совокупный потенциал накопления, безусловно, не превышал 1 миллиард рублей.

Между тем для осуществления проекта «Треста ДК» нужно было ускоренно скупить основные фонды, стоившие гораздо больше триллиона рублей.

Тем самым Трест должен был либо отказаться от своего проекта ускоренного построения капитализма в России, либо допустить скупку основных фондов далеко не законопослушными гражданами, принадлежащими к трем категориям.

Первая — так называемые цеховики. Это советские граждане, работавшие на грани или за гранью нарушения закона. Чаще всего за гранью. И все же это была самая законопослушная из тех групп, на которые «Трест ДК» мог опираться в своем проекте. Потому что представители этой группы хоть что-то производили. Пусть левым способом, пусть из незаконно добываемых товаров. Кроме того, представители этой группы, все время находясь в зоне крайнего риска, обязаны были в какой-то степени дистанцироваться и от местного коррумпированного аппарата, и от стопроцентного криминала, теснейшим образом связанного с отечественными спецслужбами. В противном случае цеховик погибал или сгнивал в тюрьме.

Расшаркиваясь и перед криминалом, и перед коррумпированными чиновниками, цеховик не мог себе позволить оказаться в предельной зависимости от данных категорий своих коллег. Много ли цеховиков преуспело за годы реализации проекта «Треста ДК»? В лучшем случае речь идет о десятках по-312.

Настоящему преуспевших представителей этой категории.

Вторая категория — ничего не производящие спекулянты. В советском обществе существовала жесткая социальная регуляция цен. Поэтому любой советский торговец, решивший продавать свои товары хотя бы на рынке, имел огромную прибыль, ничего не создавая. Если первую категорию можно назвать темно-серой, то вторая уже относится к черной.

Третья категория — совсем уж черная — это воровские общаки.

Выводя за скобки более сложно построенные начальные капиталы (спецслужбистские в том числе), мы приходим к выводу, что приватизация, осуществленная «Трестом ДК», была по определению криминальной. Но и выведенные нами за скобки более сложно построенные начальные капиталы тоже были криминальными.

Итак, буржуазия, которая медленно взрастала в недрах феодализма, — вне зависимости от того, идет ли речь о буржуазии западной или восточной, — была по существу некриминальной. А буржуазия, которую взращивал «Трест ДК», была криминальной. И не могла быть другой.

Продажа предприятий за бесценок или даже раздача их даром, конечно, имели место. Но и этот тип приватизации ничего не менял по существу в «цвете» ускоренно создаваемого российского капитализма.

Уже одно это радикальнейшим образом отличало создаваемый в России капитализм от капитализма сколь-нибудь нормального. Хотя и этот, так сказать, нормальный капитализм тоже был по сути своей грабительским. И зачастую предпринимались самые радикальные усилия для того, чтобы сдержать крайние и абсолютно разрушительные проявления его грабительской сути.

Хозяева «Треста ДК» взращивали не нормальный, несовершенный, как все другие уклады, капитализм. Они взращивали криминального монстра. Взращивали псевдокласс-пожиратель. Они его взрастили. Класс стал пожирать всё и вся. И занимается этим все двадцать лет, причем по принципу «аппетит приходит во время еды».

Могли этого не понимать создатели «Треста ДК»? Безусловно, не могли. Но они создали именно то, что и хотели создать, — смерть России. Пусть они не лгут, что хотели спасти Россию, приобщая ее к капитализму. Не этим они занимались, осуществляя свой, по сути, ликвидационный проект.

Сопоставив тип накоплений, сопоставим и остальное.

Ведь существует так называемый этап первоначального накопления капитала. В классических случаях медленного формирования капитала в недрах феодализма в первоначальном накоплении может преобладать «белое» слагаемое. Хотя всегда присутствуют и другие. Но если капитал формируется быстро, то доли «серого» и «черного» слагаемых естественным образом увеличиваются на первой фазе — фазе первоначального накопления. А потом возникает острейшая необходимость выйти из этой фазы. Оторвать накопившийся капитал от криминальной пуповины. Если этого не сделать быстро и беспощадно, государство, в котором господствующим является капитал, не вышедший из первоначального накопления, становится не криминализованным, а криминальным.

Криминальное государство не может быть устойчивым по определению. Оно не может сосуществовать с нормальными, пусть и криминализованными, но некриминальными государствами.

Грань между криминальным и криминализованным государством — это грань между жизнью и смертью. Криминальные государства уничтожаются беспощадно. Пример — уничтожение пресловутых пиратских королевств. Даже если этого не происходит, криминальные государства уничтожают сами себя. Но обычно их как разносчиков смертельного заболевания уничтожают те, кто с ними соприкасается.

Могли ли не понимать этих азов создатели «Треста ДК»? Нет, они не могли всего этого не понимать. Но они делали все, чтобы российский капитализм не вышел из стадии первоначального накопления. Они всячески поощряли все виды его криминализации. И они добились своей цели. Класс мутировал окончательно, пустив метастазы во все институциональные оболочки.

Налицо опять же не воля к построению капитализма, а воля к уничтожению России криминальным псевдокапитализмом. Через передачу этому криминальному псевдокапитализму всех функций господствующего субъекта. И — превращение государства в криминального монстра.

Предупреждал ли манифест «Постперестройка» о том, что так произойдет? Безусловно.

Произошло ли это? Конечно.

Произошло ли это случайно или по глупости? Никоим образом.

Является ли ситуация обратимой? При том, повторяем, что исторической России присуще мощное отторжение любого, даже некриминального капитализма.

С прискорбием должны констатировать, что никаких реальных поползновений к тому, чтобы исправить ситуацию, у нынешней власти нет. На повестку дня даже не ставятся очевидные задачи, вытекающие из всего вышеизложенного. Например, задача выхода из смертельно затянувшейся фазы первоначального накопления капитала. Или задача декриминализации капитала. Место этих конкретных задач все в большей степени занимает подозрительное прекраснодушие. Не изжитая за двадцать лет наивность? Или маска, надетая субъектом, который понимает, что страну вот-вот дожрут до конца, и не желает сопротивляться этому?

Отторжение исторической Россией любого капитализма…

Сознательное формирование в течение этого двадцатилетия капитализма криминального и несовместимого с жизнью России…

Что еще жизненно важно обсудить в связи с судьбой капитализма у нас и в мире, в связи с ответом на жгучий вопрос о содержании современной эпохи?

Глава 8. Буржуазия и общественные задачи.

Наиважнейшей чертой нормального класса буржуазии была способность этого класса выступать в качестве общественного лидера. То есть локомотива истории. Нормальная буржуазия той созидательной эпохи и впрямь была историческим классом. Классом-лидером. Классом, осуществлявшим то, что необходимо было широчайшим слоям тогдашнего общества.

Провозгласив лозунг «Свобода, Равенство, Братство», буржуазия, конечно же, создала общество, весьма далекое от этого великого идеала. Но она не была при этом исторически бесплодна.

Она сломала унизительные сословные перегородки.

Она дала крестьянам помещичью землю.

Она создала новый тип общности — буржуазную нацию.

Она сумела предложить новое понимание человеческого удела, новые ценности, новые идеалы.

Да, вскоре выяснилось, что у буржуазной медали есть обратная сторона. Что великие свершения покупаются ценой невероятных страданий эксплуатируемых масс вообще и рабочего класса в первую очередь. Что под сурдинку разговоров о ценностях на пьедестал потихоньку возводят Золотого тельца.

И все же для той восходящей, исторически состоятельной буржуазии ни гуманизм, ни прогресс не были пустыми словами.

У той восходящей, исторически состоятельной буржуазии была своя миссия, свой образ будущего, своя великая историческая мечта.

Это нашло отражение в искусстве и культуре.

То восходящее, исторически состоятельное буржуазное общество не было культурно бесплодным. Оно создало великую литературу, великую музыку, великую живопись. А значит, сумело придать новое качество гуманистическим устремлениям человечества.

Поэтому нельзя отрицать культурную, а значит и гуманистическую, миссию буржуазии. Да, созданная ею культура была беспощадна по отношению к своему создателю. Но это не аномалия, не патология, а норма исторической жизни. Отдадим же должное величию той буржуазии, которая начала формироваться на Западе в лоне феодализма с середины XV века. И к началу XIX века стала господствующим классом и классом-лидером.

316.

Глава 9. Буржуазия как класс, создавший и осуществивший колоссальный исторический и социокультурный проект.

Свойственные России раздумья по поводу того, «что делать» и «кто виноват», необходимы, но недостаточны. Ибо нельзя ответить на вопрос «ЧТО делать», не поняв, КТО именно будет осуществлять данное ЧТО.

Отвечая на вопрос, ЧТО именно надо делать, мы занимаемся аналитикой ПРОЕКТА, призванного осуществить необходимые исторические преобразования.

Отвечая на вопрос, КТО именно должен осуществлять это ЧТО (то есть реализовывать исторический необходимый ПРОЕКТ), мы занимаемся аналитикой субъекта.

Нет проекта без субъекта. И нет субъекта без проекта.

Ибо субъект, не имеющий проекта, вершит произвол и очень быстро покидает историческую сцену. А проект, который лишен субъектности, является абстрактной утопией.

Без субъекта проект повисает в воздухе. И превращается в унизительную маниловщину.

Восходящая буржуазия имела проект «Модерн» и одновременно брала на себя роль субъекта. То есть класса, способного этот проект осуществить.

Восходящая буржуазия сформировала социальный заказ на свой великий проект.

Этот заказ осуществили великие мыслители.

Их имена вошли в историю. И неизымаемы из нее.

Великая когорта просветителей смогла открыть для человечества новые социальные и духовные горизонты. Но эта когорта была лишь частью интеллектуального воинства, призванного буржуазией под свои исторические знамена.

Ибо, предлагая одной части общества светский, узкопросветительский вариант проекта «Модерн», буржуазия предлагала другим слоям общества накалено религиозный вариант того же самого проекта «Модерн».

Таким образом, заявленный буржуазией великий проект намного шире классического просветительства. При том, что классическим чаще всего именуют просветительство европейское, противопоставляя его американскому или, шире, англосаксонскому.

Но и такое противопоставление не исчерпывает даже самых важных нюансировок, вне которых проект «Модерн» просто не существует. А значит, религиозные модификации проекта «Модерн» (так называемый христианский модернизм, шире — религиозный модернизм вообще) очень тонко сопрягаются со светскими модификациями того же самого великого проекта.

Проект «Модерн» — это великое здание, в котором нашлось место для очень и очень многого.

Именно дополнение данной характеристикой всего того, что называется марксистской аналитикой капитала, и является простейшей формой осуществления синтеза теорий Маркса и Вебера.

Буржуазия — это класс, создавший новый тип искусственной материальной среды, в которой обитает человечество. Иначе — новый тип производительных сил.

И буржуазия — это класс, создавший новую социальную среду с принципиально новыми регуляторами. То есть не только производственные отношения как нечто, определяемое производительными силами, но и нечто намного большее: новый тип легитимности.

Глава 10. Классовое господство и легитимность.

Легитимность — это принимаемое обществом объяснение причин, по которым один класс осуществляет господство по отношению к другим классам. Для того, чтобы общество приняло факт господства того или иного класса, данный класс должен выступать в качестве безусловного и безальтернативного носителя очень нужных обществу благ. Тогда и только тогда формируются устойчивые уклады и устойчивые политические системы.

История учит нас, что господство без легитимности крайне уродливо и крайне недолговечно. Господствующий класс, теряющий легитимность, должен заменять ее грубым доминированием. Теми штыками, которые не раз упоминал Ленин, подчеркивая, что усидеть на них невозможно.

Создав великий проект «Модерн», буржуазия обрела историческую легитимность. При этом крайне важно оговорить, что буржуазия, предъявив проект «Модерн» в качестве общего блага, а себя — в качестве субъекта, осуществляющего проект (то есть являющегося источником этого блага), фактически очертила границы собственной легитимности. А значит, поселилась на определенной проектной, идеологической, смысловой территории. Застолбив эту территорию как свою.

Соседние территории тем самым оказались чужими.

Именно проект «Модерн» легитимирует буржуазию в качестве субъекта, осуществляющего данный проект.

Именно на территории Модерна, территории собственной легитимности, буржуазия отчасти усмиряет свойственный ей разбойный дух. И частично превращается тем самым из «класса-для-себя» в «класс-для-других».

Именно на территории Модерна не происходит по данной причине исторической и экзистенциальной мутации класса буржуазии. Не происходит ее окончательного отчуждения от идеалов и целей.

Очевидно, что выход за территорию Модерна как территорию собственной легитимности чреват и для буржуазии, и для человечества в целом чудовищными, абсолютно губительными последствиями.

И вновь сравним этот классический тип оформления нормальной буржуазности с тем, что оформлялось в России. Создала ли наша криминальная буржуазия и ее создатели — «Трест ДК» — новый тип легитимности? Были ли предприняты хоть какие-то попытки что-либо сделать в этом направлении? Ничуть не бывало. Напротив, «Трест ДК» и его идеологическая обслуга подавляли любые попытки оформления чего-либо легитимного. Потому что легитимность всегда порождается той или иной моральной установкой, а также теми или иными ценностями и идеалами.

Никогда ни один класс, стремящийся к легитимности, не станет сам исповедовать религию Золотого тельца. И уж тем более не будет навязывать эту религию обществу. Последнее не только аморально, но и вопиющим образом контрпродуктивно.

Между тем «Трест ДК» занялся именно уничтожением всех предпосылок к какой-либо легитимации чего бы то ни было. Невиданный по своей хищной паразитарности класс оказался вдобавок ко всему лишен моральной, идеальной узды. Нет никаких исторических прецедентов осуществления кем-либо когда-либо чего-либо подобного.

Но, как бы ни была важна констатация сугубой патологичности и неслыханной бесперспективности всего, что связано с нынешним российским капитализмом, намного важнее обсудить другое. Судьбу любого современного капитализма. Да, именно любого. Пусть и лишенного тех монструозных черт, которые навязаны российскому капитализму и заводят его — да и все общество — в неслыханный, беспрецедентный тупик.

Глава 11. Буржуазия и Современность.

Не происходит ли сегодня выхода всей буржуазии, всего мирового капиталистического уклада за пределы собственной легитимности?

Не покидает ли сегодня весь буржуазный класс ту проектную, ценностную, смысловую территорию, на которой он только и может существовать в качестве «класса-для-других»?

Не расплевывается ли сегодня весь буржуазный класс со всеми своими историческими обязательствами?

Не сбрасывает ли с себя сегодня весь буржуазный класс узду морали, целей, норм, общезначимых идеалов и ценностей?

А если он и впрямь сегодня занимается именно этим?

В зависимости от того, каков ответ на этот вопрос, по-разному будет определяться содержание современной эпохи.

Мы отвечаем утвердительно. Мы говорим: «Да, именно весь капитал, вне зависимости от степени его патологичности или нормальности, теряет всемирно-историческую легитимацию. Именно потеря этой легитимации — очевидная, коль скоро теория Маркса может быть дополнена хотя бы теорией Вебера, — стократно усугубляет чудовищность нашей внутренней ситуации. И не дает нам никаких шансов на исправление нашего капитализма. Разве что кому-то захочется произвести методологическую и политическую инверсию и заняться построением в отдельно взятой стране особого капитализма, который не потеряет легитимности у нас — при том, что он потеряет ее везде».

Но проблема слишком тягостна и остра для того, чтобы упражняться в подобных сомнительных методологических и политических изысках.

Слишком ясными и зловещими становятся, увы, симптомы покидания современной буржуазией территории собственной легитимности.

А поскольку впервые буржуазия попыталась сделать это в Германии в 1933 году, то масштаб проблемы огромен. Речь идет о самом грозном из всех вызовов, которые когда-либо маячили на всечеловеческом горизонте.

Но — и это вытекает из всего, сказанного выше, — поскольку мы опять оказались слабым звеном в мировой цепи, то именно нам предстоит заняться всем сразу. И осознанием того, насколько реален подобный римейк, возвращающий нас в ситуацию смертного боя с фашистской силой темною. И поисками ответа на этот самый римейк. Коль скоро он и впрямь реален и даже неотвратим.

Вот чем объясняется наше особое политическое внимание к такой, казалось бы, абстрактной проблеме, как проблема проекта «Модерн», волновавшая и самого Вебера, и его последователей.

Ощущая все неблагополучие нынешней российской и общемировой ситуации, мы хотим получить точный ответ на самый проклятый вопрос современности — вопрос об окончательной потере капитализмом своей проектной (а значит и всяческой) легитимности.

Такой ответ нужен сегодня всем и везде. Но он особо нужен сегодня нам на нашей многострадальной земле.

Почему Россия в 1917 году отвергла капитализм? Была ли в этом историческая правота и историческая обусловленность?

Что именно она отвергла? Капитализм по Марксу или капитализм по Веберу — при том, что капитализм может быть понят как полная и замкнутая система, только если он является и капитализмом по Марксу, и капитализмом по Веберу, и капитализмом по Фромму. И все же для нас сейчас важнее всего те слагаемые капитализма, которые проанализировал Вебер. И которые задаются понятием «проект „Модерн“».

Глава 12. Проект «модерн» и судьба России.

Судьба России вскоре будет решаться так называемыми лишними людьми. Каковыми в условиях дальнейшего распухания российского криминального капитализма скоро станет как минимум 100, а то и 120 миллионов наших сограждан.

Ибо криминальному капитализму нужно никак не более 40 миллионов для того, чтобы создать супермашину воровства и цинично отрекомендовать ее в качестве государства.

Без массированного давления извне российский криминальный капитализм будет двигаться к желанной для него цели создания именно подобного «государства», как говорят, вразвалочку, не спеша.

Большинству наших сограждан, в том числе и прежде всего представителям ненужных уже интеллектуальных профессий, будут предоставлены на выбор две возможности: гибнуть здесь или спешно бежать за рубеж.

Проект «гибель» (с его модификациями «маргинализация», «люмпенизация» и так далее) и проект «бегство» будут осуществляться одновременно. Одни будут сваливать. Другие гибнуть. Спиваться, сходить с ума, опускаться на маргинальное дно, деградировать, люмпенизироваться и так далее. Как мы видим, оба проекта уже правят бал в современной России. О чем теперь все наши социологи говорят даже без содрогания, а напротив, как о чем-то нормальном. И чуть ли не оптимальном.

Для достижения криминального анти-идеала нужно, чтобы в год мясорубка проекта «бегство» пропускала через себя хотя бы 5 миллионов людей. И мясорубка проекта «гибель» — столько же.

Вывод из социума 10 миллионов человек в год очень скоро превратит страну в суперструктуру, состоящую из мафиозного ядра и мафиозной же периферии. Структура будет становиться все более и более шаткой. Продержится ли она 6–8 лет или рухнет раньше, зависит от непредсказуемых обстоятельств.

В гниющем доме обрушение может начаться от чего угодно. От того, что вы сильно хлопнули дверью. От того, что вы дернули оконную раму. От того, что вы чихнули, наконец. А поскольку внешние силы побуждаются к активным действиям всей логикой мирового процесса, то… Представьте себе быстро гниющий дом, по которому бьют тараном.

Тут можно спорить только об одном: рухнет ли он с первого удара или с десятого. А также о силе и сосредоточенности этих ударов.

Пока еще так называемые лишние люди (они — реальный цвет и большинство нации, они же — наш народ, и так далее) не оказались окончательно превращены в нежизнеспособный фарш криминально-капиталистической мясорубкой, у них есть время опамятоваться. Наш моральный, экзистенциальный, исторический долг — всячески способствовать этому. Не щадя сил. Подчиняя себя этой цели полностью.

Упования на то, что наши братья, они же «лишние» (а мы при подобном ходе событий столь же лишние, как они), опамятуются, отреагировав на простейшие наши лозунги, от лукавого. В подобном случае все сразу хватаются за великие ленинские простейшие лозунги и декреты. Забывая, что лозунги были выдвинуты фактически на самой последней стадии процесса взятия власти. А до этого существовали совершенно другие стадии, на которых шла совсем другая, отнюдь не лозунговая деятельность.

Большевики апеллировали не только к хлебу, миру и разделу помещичьей земли. В противном случае они никогда не смогли бы победить эсеров, у которых они эти апелляции, мягко говоря, позаимствовали. Большевики апеллировали к новому великому Красному антикапиталистическому проекту. В котором историческая Россия каким-то сложным образом сумела рассмотреть нечто, глубоко созвучное ее сокровенной сути.

Банальное нытье об антирусской сути большевизма вскоре перестанет убеждать даже самих нытиков. По прошествии двадцати страшных лет слишком многим уже понятно, что даже интеллигентский, очень западнический на первый взгляд большевизм каким-то способом оказался созвучен сокровенным и глубочайшим народным чаяниям. Чаяниям предельным, хилиастическим.

А ведь помимо интеллигентского большевизма существовал еще и глубочайший народный большевизм, чья тайна до сих пор не раскрыта. И без которого большевики никогда бы не смогли ни взять власть, ни тем более ее удержать.

Итак, не будем ни отрицать значение простейших лозунгов, ни увлекаться их соблазнительной простотой. Либо Россия в XXI столетии обретет себя после всего случившегося, воодушевившись новым большим проектом, либо она перестанет существовать.

Наша задача — предъявить России этот большой проект, который был бы преемником всего ее прошлого и одновременно был бы устремлен в будущее.

Сначала большой проект — сколь бы сложен и неочевиден он ни был. Потом — простейшие лозунги.

Наша задача — не только предъявить такой проект, но и создать полноценный субъект, способный реализовывать этот новый проект так же, как буржуазия прошлых веков реализовывала свой великий проект «Модерн».

Большевистская партия в 1917 году предъявила народу не только большой проект, но и себя в качестве субъекта, способного этот проект реализовать. А коль скоро это так, то большевистская партия не была партией в классическом смысле этого слова. Она была чем-то гораздо большим.

Нас не интересует проект как научная литература любого, даже самого высокого, качества.

Проект — это нечто большее. Это мощнейший смысловой магнит, способный втянуть в себя все, что хранит в себе тайную способность определенным образом намагничиваться.

Ситуация — вот что превращает в смысловые магниты самые холодные, высоколобые тексты. Не будем разводить руками, говоря о невозможности решения подобной задачи. В конце концов, именно ситуация превратила в подобные магниты сверхсложные тексты Маркса. Именно ситуация создала целый слой людей, которые днями и ночами сосредоточено впитывали марксистскую сверхсложность. Не лишенную, конечно, политической страсти. Но и не тождественную оной. Страсть извлекали из Маркса те, кто его читал. Точнее, они эту страсть обнаруживали, скручивали в накаленный волевой жгут, усиливали, преобразовывали.

Сделать все это они смогли лишь потому, что в спину им дышала новая ситуация, она же История. Некоторые из них говорили, что слышат ее шаги. Другие — что она их выкликает по именам. Они не просто говорили об этом. Они подтверждали это подвижническим трудом и подвигом.

Так что не будем говорить о том, что сопряжение Маркса с Вебером, а также бог знает с кем еще, не даст того эффекта, который в начале прошлого столетия породил высоколобый труд под названием «Das Kapital».

Обсудим лучше то, насколько мощно ворожит современность, превращая в сгусток политической и метафизической страсти синтез Маркса и Вебера.

Глава 13. Судьба модерна и судьба капитала.

Рассмотрение вопроса о судьбе капитализма через призму потери или сохранения легитимности требует выхода за рамки классического марксизма. Для которого вопрос о легитимности по определению не может носить основополагающего характера. Строго говоря, в понятийном языке марксизма вообще нет понятия «легитимность».

Для понимания судьбы капитализма необходимо введение подобного понятия в чуждый ему марксистский контекст.

Это и проблема теории, и практическая политическая проблема. Ее решение возможно только в рамках синтеза Маркса и Вебера. В противном случае мы либо потеряем марксизм (что приведет к существенной аналитической, а значит и политической, дезориентации), либо не получим доступа к аналитике ключевой проблемы XXI века.

Капиталистический класс оформился политически и исторически, создавая проект «Модерн».

Стремясь к господству и легитимности, этот класс предъявил обществу данный проект в качестве своего главного и ценнейшего нематериального актива.

Вне проекта «Модерн» капиталистический класс полностью лишен и исторического ореола, и вытекающей из него легитимности. Капиталистический класс минус проект «Модерн» — равно чему? Дворцам и яхтам, кутежам и биржевым спекуляциям, заводам и пароходам? Всего этого совершенно недостаточно для того, чтобы сделать правомочными свои притязания и привилегии.

Вне Модерна уродлив и криминален даже нормальный капиталистический класс. А уж наш российский мутант — тем более.

А значит, аналитика Модерна — это постижение судьбы капитала в XXI веке. Судьба капитала полностью предопределена судьбой Модерна. А вопрос о судьбе капитала — это ключевой конкретный политический вопрос XXI века. Сохранение капитализмом легитимности лишает некапиталистические и антикапиталистические политические движения стратегических перспектив. Потеря капитализмом легитимности открывает для таких движений именно конкретные стратегические политические перспективы. Другой вопрос, сумеют ли эти движения воспользоваться подобными перспективами.

Но разве для практической политики вопрос о самом наличии перспектив не является ключевым?

Конечно, кроме легитимности есть еще и «господство в собственном соку». Теряя легитимность, капитализм сохраняет подобное господство. И может попытаться осуществлять его на основе голой силы. То есть бесконечно жестокого, зверского и полузвериного доминирования.

Но, во-первых, подобные формы господства никогда не были устойчивыми. Об этом говорит нам весь исторический опыт человечества.

А во-вторых, какой-то шанс подобные формы господства имеют только в условиях конца истории. То есть ускоренного формирования не каких-то там призрачных мировых правительств, а внятной и абсолютно антидемократической Железной пяты.

Противоречия между Китаем и США, между США и Европой, между всеми этими гигантами и Индией не позволяют капитализму сформировать всемирную Железную пяту в короткий исторический срок.

Таким образом, вопрос о легитимности капитализма, тождественный вопросу о судьбе Модерна, имеет очень существенное политическое значение. Ибо это, повторяем, вопрос о наличии или отсутствии у оппонентов капитализма шансов на стратегическую победу.

Итак, сначала надо разобраться с судьбой Модерна. То есть с проблемой, не имеющей никакой прописки в доме под названием «марксизм». Подчеркиваем — никакой. Ни концептуальной, ни понятийной, ни лингвистической. А потом уже нужно заняться аналитикой расстановки классовых сил в условиях делегитимации капитализма. Если, конечно, таковая действительно существует. То есть перейти на привычную для марксизма аналитическую и теоретическую платформу.

Так какова же судьба Модерна?

Нельзя ответить на этот вопрос, не разобравшись хотя бы вкратце, что же такое этот самый Модерн.

Глава 14. Проект «модерн».

Рассуждая о Модерне, и сам Вебер, который Модерн еще проектом не называл, и его последователи противопоставляли Модерн (или, иначе, современность) Премодерну, который они называли традиционным (или аграрным) обществом.

Модернизация — это переход из традиционного (или аграрного) общества в общество современное (или индустриальное).

Маркс сказал бы, что это переход из феодальной формации в капиталистическую. Но в каком-то смысле традиционное общество — это более широкое понятие, нежели феодализм. Хотя и достаточно к нему близкое.

Но дело тут не в игре понятий. А в том, как раскрывают содержание слова «общество» (или социум) сам Вебер, его последователи. Все те, кто видит в обществе особую реальность, существенно автономную по отношению к суперреальности, каковой является тип искусственной материальной среды, внутри которой сформировано общество.

Если бы Вебер и его последователи говорили только об аграрном обществе, то они были бы совсем близки к Марксу и другим сторонникам теории формаций. Но они говорят о традиционном обществе. И это не игра словами. Традиционное общество — это общество с определенными регуляторами. Эти регуляторы для ученых, принадлежащих к интересующей нас школе, являются ничуть не менее важными, чем доминирующий способ производства (конечно же, аграрный в случае традиционного общества).

Для интересующего нас научного направления, важность которого определяется именно ситуацией (или, точнее, близостью катастрофы), тип общества связан, прежде всего, с регуляторами, превращающими элементы (то есть отдельных людей) в систему (то есть в полноценное общество).

Традиция — вот что регулировало общественную жизнь на этапе Премодерна. Потому-то общество Премодерна и называется традиционным.

Традиция, как душа традиционного общества (вспомним пушкинское «привычка — душа держав»), рождает коллективизм, общинность. И наоборот. Разрушение общины — это демонтаж традиционного общества.

Итак, традиция как главный регулятор. Коллективизм как способ существования. Что дальше? Конечно, сословный принцип как принцип разграничения ролевых функций. Фамильная аристократия как господствующий класс. Монарх как выразитель ее интересов. Религия как легитимация монархии (монарх — помазанник Божий).

И народ как целостность, цементируемая религией. Той самой религией, которая обеспечивает легитимацию монарха. Французскому монарху было важно получить помазание в Реймском соборе. Это давало ему настоящую легитимность. И в этом один из краеугольных сюжетных камней истории Жанны д’Арк.

Созревание буржуазии в лоне феодального (или традиционного) общества… Формирование буржуазии как класса преимущественно городского (в отличие от феодалов как крупных земельных собственников)… Формирование буржуазии как хозяина индустриального сектора (в отличие от феодалов, являющихся хозяевами сектора аграрного)…

Все это сильнейшим образом воздействовало на общественную жизнь. Но ничуть не менее сильно на нее воздействовало и другое. На социально-метафизическую сцену по очереди вышли два новых действующих лица.

Сначала религиозные раскольники-протестанты. Они существенным образом проблематизировали легитимность тогдашней монархической власти. Французский монарх, помазанный католической церковью в Реймском соборе, был легитимен именно как король католиков. И он совершенно не был легитимен для протестантов, которые считали католическую церковь, осуществляющую помазание французского короля, церковью сатаны. Спасение от этого искали в особом типе абсолютизма. При котором легитимность религиозного помазания мягко трансформируется в нечто, определяемое формулой Людовика XIV «государство — это я».

Но такая трансформация не обеспечивает устойчивой легитимности. Кроме того, на сцене появляется еще одно новое действующее лицо — светский человек. А для него — что католический Рим, что Кальвин и Лютер… Одно слово — религиозные мракобесы. Пока светских людей было мало, их сжигали на кострах инквизиции. Но потом их стало много. А потом — не просто много, а очень много. Ну, и как регулировать общество в условиях, когда так меняется человек?

Новая материальная среда, пропитанная духом науки и техники, и новый человек, впитавший вместе с этим духом и крамольную светскость… И новая материальная реальность, и новая реальность духовная, культурная, антропологическая одинаково давят на социум. И требуют, чтобы возникли новые регуляторы, новые правила социальной игры. В противном случае социума не будет вообще. Ведь даже относительно устойчивая искусственная материальная среда все равно не воспроизводится сама собой как среда природная. А уж социальная среда — тем более.

Капитализм заявил: «Я создам новые правила, новые регуляторы и спасу общество от распада и смуты».

Это было очень важное заявление, поскольку население еще помнило ужас смут. Религиозных войн — и не только. Капитализм пришел и легитимировал себя великими социальными преобразованиями.

Капитализм отменил сословный принцип.

Капитализм атомизировал традиционное общество, вбросив в городскую пролетарско-индустриальную жизнь огромное количество сельского населения.

Капитализм сформировал новую общность — нацию. теперь уже не религия, а язык, гражданство, культура, этос регулировали принадлежность индивидуума к подобной общности.

Капитализм действительно создал новый индустриальный мир.

Капитализм предоставил новые права огромной массе ранее бесправного населения.

Капитализм (и это, возможно, главное) сделал закон гиперрегулятором построенного им принципиально нового общества. теперь уже все регулировала не традиция, не привычка, которая «душа держав», а писаный и строго исполняемый закон. Подкрепленный соответствующими юридическими институтами.

Капитализм построил новую политическую систему, назвав ее демократической.

Капитализм переустроил все подсистемы предыдущего традиционного общества. и тем самым капитализм сделал — что именно? Правильно. он реализовал проект «модерн», легитимировав тем самым себя в виде класса не только господствующего, но и исторически лидирующего.

Помимо вышеназванных обычных слагаемых рассматриваемого проекта «модерн», у этого проекта есть еще и метафизика. Причем как религиозная, так и светская.

При всей важности религиозной метафизики модерна, его содержание, конечно, определяется наличием светской метафизики. то есть наличием прогресса и гуманизма как сверхценностей.

Подчеркиваем — не как обычных ценностей, а именно как сверхценностей. Метафизика проекта «Модерн» существует только до тех пор, пока прогресс и гуманизм обладают именно сверхценностным содержанием.

Причем такое содержание должно носить всеобщий и одновременно абсолютный характер. То есть быть адресованным каждому народу, каждому представителю рода человеческого и человечеству в целом.

Что же касается религии, то Модерн лишь допускает ее, решительно отделяя церковь от государства. И — до предела рационализируя религию. То есть подвергая ее весьма существенным трансформациям.

Баланс между разумом и верой в религиозном модернизме резко сдвигается в сторону приоритета разума. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Глава 15. исчерпание модерном своих возможностей.

После того, как аналитика проекта «Модерн» произведена, прогностика фактически является делом техники.

Не составляет труда доказать, что исчерпание касается всех вышеописанных слагаемых проекта «Модерн». Но, прежде всего, бросается в глаза то, насколько Модерн исчерпал свой метафизический ценностный потенциал.

Ключевой и грубейшей приметой подобного исчерпания является абсолютизация категории «демократия». Современная западная практика основана на абсолютном приоритете формальной демократии над чем угодно еще.

Между тем еще совсем недавно Модерн явным образом не был синонимом демократии. Очевидным свидетельством этого являлся позитивный смысл, вкладываемый западными политиками и политическими философами в понятие «авторитарная модернизация».

Теперь США и Запад в целом объявили авторитарную модернизацию своим главным врагом. Фактической «осью зла». Можно ли так поменять курс, не расплевавшись с метафизикой Модерна, то есть с прогрессом и гуманизмом? Конечно, нет.

Формальная демократия?

Если в какой-нибудь архаической стране есть два клана каннибалов… Один из которых считает, что лакомиться надо и женщинами, и мужчинами… А другой — что только женщинами…

Если эти два клана создают две партии. Проводят демократические выборы. Формируют парламент. Вырабатывают каннибальский консенсус. «Мы, мол, согласны в главном: что человечина — это нормальный пищевой продукт. Но у нас дискуссия по частным вопросам…».

Если соблюдены все процедуры проведения дискуссий и правильно разделены ветви каннибальской власти, то формальная демократия налицо, не так ли? Но при чем тут Модерн?

Приведенный пример может показаться чересчур экзотическим. Хотя на самом деле это отнюдь не так. И скоро при проведении в Центральной Африке той политики, которую Запад сейчас проводит в Северной Африке, все будет происходить буквально так, как описано в этом примере.

Но поддержка Соединенными Штатами и Западом в целом «Братьев-мусульман», движения «Талибан», других движений, вдруг ставших «демократическими», — это уже совсем не экзотика. Демократия у нас на глазах превращается из содержания в форму. Причем в форму не только безразличную к своему содержанию, но и агрессивно ему противостоящую. Что категорически ставит крест на прогрессе и гуманизме как сверхценностях проекта «Модерн». Да и на Модерне в целом.

Но дело вовсе не только в политическом отказе Запада, этого локомотива Модерна, от сверхценностей Модерна и от Модерна как такового. Налицо еще более глубокий отказ.

Экологическая проблематика, поставленная в повестку дня еще Римским клубом, тоже далеко не случайна. Ибо проект «Модерн» зиждется на праве — пусть формальном, но жестком — каждой страны мира на этот самый прогресс. А также на гуманизм. Даже в колониальный период такое право существовало. И это позволяло Киплингу как певцу британского колониализма рассуждать о «бремени белых». То есть о том, что западный локомотив, именуемый «белым», тянет за собой в сторону прогресса и гуманизма поезд с множеством вагонов. Как «белых», так и не «белых».

Философия и аналитика Римского клуба основаны на правомочности и даже необходимости открепления всех вагонов поезда от локомотива, ранее тянувшего эти вагоны в определенном направлении.

Ускоренное развитие всего человечества — пока утопия. Но ускоренное развитие огромных азиатских стран (таких, как Индия и Китай) — это уже реальность. Локомотив не может тянуть за собой такие вагоны. Он не может предоставить двум с лишним миллиардам пассажиров этих вагонов те же материальные блага, которые предоставлены команде локомотива.

Во-первых, для этого на планете нет необходимых ресурсов.

А во-вторых, это очень быстро превратит пассажиров в хозяев поезда. Для команды локомотива такая метаморфоза категорически неприемлема.

Рассмотрев политическую и политэкономическую подоплеку отказа Запада от сверхценностей проекта «Модерн» (а значит, и от проекта как такового), необходимо перейти к еще одной подоплеке — антропологической.

Проект «Модерн» проникнут волей к развитию. Но к развитию определенному. Тому самому, которое именуется прогрессом.

Этот тип развития предполагает, что используемый для развития антропологический материал (то бишь вид «человек разумный») остается без изменения.

Что советский проект создания нового человека (а значит, и нового гуманизма) утопичен и контрпродуктивен одновременно.

Что надо не искоренять в человеке зло, а использовать это зло во благо.

Что правильно организованное зло будет способствовать этому благу так же, как звериная конкуренция за выживание способствует великому делу эволюции.

Модерну удалось правильно организовать антропологическое зло. В этом его огромное достижение. Правильно организованное зло стало генератором развития. Причем такого развития, которое, прежде всего и быстрее всего, касается производительных сил. Или иначе — искусственно созданной материальной среды.

Человек же стал обусловливаться этой средой все в большей и большей степени. Что означает в лучшем случае его крайне медленное развитие. А на самом деле чревато стагнацией, а то и деградацией человека.

В результате возник колоссальный разрыв между качествами искусственной среды обитания и тем, кто в этой искусственной среде обитает. Обитатель почти не развивается (или даже деградирует). А среда развивается стремительно. Подобный разрыв именуется «ножницами».

«Ножницы» с каждым годом раскрываются все шире и шире. Когда они раскроются до определенной степени, катастрофа неизбежна. Каким-то образом (неважно, собственно, каким именно) неразвивающийся элемент, он же антропос, извлечет из развивающейся среды (она же технос) нечто, позволяющее уничтожить и технос, и антропос.

Воспрепятствовать этому может или ускорение развития антропоса, или прекращение развития техноса. Но Модерн не предполагает ускорения развития антропоса. У него нет ключей к этой двери. Одновременно Модерн не может остановить (тем более свернуть) технос. Тем самым Модерн фактически капитулирует. Он признает, что не в состоянии избежать приближающейся катастрофы по очень многим причинам. Как общим, так и частным. Как материальным, так и нематериальным.

К числу фундаментальных нематериальных причин относится исчерпание заявленного Модерном метафизического принципа утешения. Человек — это единственное живое существо, знающее о своей смертности и тяготящееся этим знанием. Соответственно, это существо жаждет утешения. То есть каких-то версий собственного бессмертия. Основной версией утешения, которая известна человечеству, является религия.

С того момента, как эта версия перестает работать (а она перестает работать, как только человек становится нерелигиозным), нужна другая версия утешения. Модерн фактически заявил о том, что он способен обеспечить психическое и социальное здоровье мира, в котором нет утешения. Попытки той же Великой Французской революции предложить в рамках Модерна альтернативные версии утешения (Богиня разума, Верховное существо Робеспьера) оказались пресечены.

Безутешительность Модерна была высокоэффективной на протяжении всего XIX века. Но уже к началу XX века модернистский (прогрессистский, гуманистический) пафос безутешительности выдохся. Безутешительные проекты вообще быстро выдыхаются. А когда безутешительный пафос Модерна («на земле остаются наши дела») выдохся, проект стал сбоить.

К началу XXI века стало ясно, что речь идет не об отдельных сбоях, а о неисправимых поломках самого проектного механизма.

Таково вкратце метафизическое исчерпание Модерна.

Описав его, перейдем к исчерпанию социальному.

В социальном плане Модерн держится на принципе раздробления традиционного общества. Дробя это традиционное коллективистское общество на атомы-индивидуумы, Модерн обретает высокую социальную динамику. Фактически речь идет о том, что традиционное общество бросается в топку локомотива под названием Модерн. До тех пор, пока есть традиционное общество, топка раскалена. В нее можно бросать все новые и новые порции этого общества. Но, когда ресурс традиционного общества обнуляется, топка остывает. А локомотив перестает двигаться.

Это хорошо видно на примере Запада и стран Азии, ставших на путь Модерна. В Азии — Индии, Китае, Вьетнаме — огромная часть населения все еще пребывает в состоянии Премодерна, то есть является почти неограниченным ресурсом для этой самой топки. Но ведь именно почти неограниченным. Раньше или позже ресурс для топки Модерна будет выработан полностью и в Азии, и во всем мире. Что делать дальше?

Те, кого не интересует подобная проблема будущего, могут повнимательнее присмотреться к настоящему. На Западе ресурс традиционного общества сведен к нулю. В топку Модерна бросать нечего. Разве что нелегальных мигрантов. В России ситуация та же самая. Что делает рассуждения о нашей модернизации особо трагикомическими. Разговора же о Модерне у нас вообще категорически избегают.

Соответственно, преимущество получают страны, где ресурс традиционного общества еще не выработан, но уже используется для топки проекта «Модерн». Такое социальное преимущество сразу же переходит в преимущество политэкономическое.

И тут обнаруживается, что Модерн исчерпал себя не только политически, метафизически и социально, но и политэкономически.

После краха СССР и возвращения мира в как бы гомогенный капитализм, в мир вместе с гомогенностью капитализма вернулся и закон неравномерности развития этого самого капитализма на его высшей — империалистической — стадии.

Старые капиталистические страны развиваются все медленнее. Молодые начинают их догонять. Старые пытаются сохранить лидирующие позиции с помощью войны. Классический тип такой войны — Первая мировая.

В этом смысле третья мировая должна быть похожа на Первую, а не на Вторую. Ибо Вторая развернулась в мире, лишенном капиталистической гомогенности, и потому являлась войной идей и проектов, а не войной экономических интересов.

Освободившись от войн идей и проектов — как горячих, так и холодных — мир вернулся к войнам экономических интересов. США должны остановить Китай, дабы сохранить лидирующие позиции. Отказаться от лидирующих позиций США не могут и не хотят.

Есть два способа остановить Китай. Мягкий, в котором удастся выстроить контрбаланс и подорвать внутреннюю стабильность Китая. И жесткий. Вряд ли мягкий сработает. Но тогда будет использован жесткий. И мир очень быстро втянется в ядерную войну.

Институциональное исчерпание Модерна тоже достаточно очевидно. Модерн использует институт права в качестве своего гиперрегулятора. Что происходит в мире с международным правом? И что начинает происходить с правом, опирающимся на принцип национального суверенитета?

Далее исчерпание Модерна перекидывается на этот самый суверенитет. А значит, и на институт государства. Все говорят о кризисе национального государства. Но национальное государство — это одно из ключевых изобретений Модерна. Соответственно, кризис нации и государства ведет к окончательному исчерпанию макросоциальных оснований Модерна.

Но столь же правомочно обсуждение микросоциального исчерпания. Человек Модерна, семья Модерна, коммуникативные поля Модерна, культура Модерна — все это близко к окончательному исчерпанию.

Даже если Модерн и сохранится в Азии — толку-то? Сохранившись лишь в одном макрорегионе, Модерн потеряет свойства универсального, всечеловеческого проекта. И, как уже указывалось выше, Модерн в Азии всего лишь будет исчерпан чуть позже, чем в Европе. Поэтому ключевым на сегодняшний день является вопрос о том, что находится по ту сторону Модерна. Тем более что дышащий на ладан Модерн еще и подталкивается к окончательному обрушению своим создателем Западом. Знаменитая «Арабская весна» ясно и ярко свидетельствует об этом. И это всего лишь одно из свидетельств.

Видя, как Модерн исчерпывает себя, Запад лихорадочно пытается убить собственное дитя. Этим он лишает капитализм всяческой легитимности. Но, может быть, Запад (да и капитализм в целом) делают это во имя обретения новой легитимности? Может быть, у Запада (да и капитализма в целом) есть в загашнике какие-то альтернативы в том, что касается легитимности?

Обсуждая судьбу капитализма и содержание эпохи, мы не можем обойти стороной столь важный и столь острый вопрос.

Глава 16. Модерн и другие.

Модель конфликта цивилизаций, вытащенная американскими неоконсерваторами в 2001 году в качестве альтернативы концу истории, потерпела крах вместе с избранием Барака Обамы. Фактически она потерпела крах еще раньше. Когда сами же неоконсерваторы стали обсуждать проект нового Большого Ближнего Востока и прочно вмонтированные в этот проект «вёсны» — как арабские, так и иные.

На смену этой модели пришла, причем всерьез и надолго, модель стратегического союза исламизма и США, исламизма и Запада. Эта модель уже материализована в конкретных альянсах: Запада и «Братьев-мусульман», Запада и талибов.

Исламизм, который американские неоконсерваторы объявили главным врагом, теперь становится чуть ли не лучшим другом США. Якобы потому, что он отвечает волеизъявлению народов исламского мира.

Такое лукавое объяснение никого, конечно же, не удовлетворяет и не может удовлетворить. Но здесь нам важно не детальное рассмотрение заявленного сюжета, а выявление стратегического содержания, маркируемого этим сюжетом.

Для того чтобы это содержание выявить, надо понять, чем исламизм отличается от ислама — великой мировой религии, заслуживающей всяческого уважения.

Исламизм — это достаточно позднее изобретение. В этом смысле он принципиально отличается от фундаментализма. При том, что и фундаментализм является на самом деле в существенной степени исламским новоделом, а не исламской архаикой.

Архаика, а точнее невзятие барьера современности, — это Премодерн. Можно ли говорить об исламском Премодерне, пусть и с определенными оговорками? Конечно, можно. Часть исламского мира по разным причинам как объективного, так и волевого характера стережется Модерна и блюдет свою премодернистскую чистоту. Но это малая и не очень хорошо очерченная часть.

Гораздо шире распространено другое. Сознательный отказ элит мусульманских стран от Модерна, который уже стал обживать эти страны. Подобный отказ носит характер пресловутой консервативной революции. Сторонники такого отказа не чураются использования модернистских и даже постмодернистских политических технологий. Соединение таких технологий с отказом от Модерна и стремлением вернуть реальность к премодернистскому состоянию (конечно же, в подобной ситуации неорганичному) — это Контрмодерн.

Контрмодерн — такой же проработанный проект, как и Модерн. Можно смело утверждать, что Контрмодерн с глубоким внутренним удовлетворением следит за исчерпанием Модерна и содействует этому исчерпанию.

И в этом смысл стратегического, а не ситуационного альянса исламизма с Западом. Потому что Запад разрабатывает для себя новый проект под названием «Постмодерн». То есть приспосабливается к очень специфической жизни на обломках рухнувшего Модерна.

Эта «жизнь после жизни» основана на глубочайшем презрении к сверхценностям Модерна, каковыми являются прогресс и гуманизм. Особо враждебен для постмодернизма гуманизм, воспевающий величие человека.

Постмодернизм, во-первых, ненавидит любое величие вообще. И, во-вторых, особо ненавидит человека. Для него человек — это «проект, который завершается».

Постмодернизм надеется поставить на место слишком для него жесткой конструкции под названием «человек» нечто предельно аморфное и текучее. То, что с полным правом можно назвать постчеловеком и постчеловечеством.

Постмодернизм презирает и ненавидит историю.

С особой силой постмодернизм ненавидит развитие. Идеалом постмодернизма (при том, что постмодернизм категорически отказывается от идеальности как таковой) можно считать управляемую деградацию, управляемое гниение.

Культура постмодернизма (а ведь именно культура формирует тип человека) пропитана духом смерти. Постмодернизм не скрывает это. Он открыто присягает Танатосу. А также духу всех и всяческих извращений.

Подробное описание постмодернизма как проекта (при том, что постмодернизм отрицает наряду с человеком и идеальностью любую проектность, любую подлинность, любую метафизичность) здесь явным образом неуместно.

Но аналитика капитала не может быть полноценной без выявления двух альтернатив проекту «Модерн» — проекта «Контрмодерн» и проекта «Постмодерн». А также связи между этими двумя альтернативными Модерну проектами.

Тут уместно указать на два типа связей.

Во-первых, на связь, создаваемую для ведения общей игры двумя очень разными игроками. Тут весьма показателен формирующийся союз США и исламизма. Ибо этот союз формируется для ведения общей игры.

И, во-вторых, на связь, создаваемую для построения новой архитектуры мира. Пусть неокончательной архитектуры. Пусть всего лишь переходной архитектуры. Но все же архитектуры.

Какова же эта архитектура?

В 50–60-е годы XX века китайский лидер Мао Цзедун выдвинул далеко не бессмысленную модель. Ядром которой был мировой город. А периферией — мировая деревня.

В сооружаемой сейчас наспех переходной архитектуре Постмодерн хочет стать архитектурным ядром. То есть чем-то вроде мирового города. Контрмодерн же претендует на роль мировой деревни. Разделение ролей и сфер влияния, конечно же, носит неокончательный характер. Но сам принцип этого разделения способен решить массу задач, которые в рамках проекта «Модерн» категорически не могут быть решены.

Например, можно отказаться от всеобщего развития. А в каком-то смысле и от развития вообще. Контрмодерну развитие враждебно. «И это замечательно!» — считает его постмодернистский партнер. Ведь в этом случае не надо будет развивать всю периферию, делиться с нею драгоценными ресурсами, волноваться по поводу того, что эта периферия может стать более эффективной, чем ядро. И даже должна стать более эффективной.

Да и Постмодерн никоим образом не претендует на развитие как сверхценность. Если в мировом городе что-то и останется от развития, то это что-то будет всецело подчинено задаче удержания под контролем контрмодернистской периферии.

Итак, Модерн близок к исчерпанию. Он вдобавок стал не нужен правящему классу. И его хотят добить как можно быстрее. У него есть альтернатива в виде союза Постмодерна и Контрмодерна.

Можно ли считать, что игра уже сыграна и что вмешательство в игру фактически невозможно?

Нет. Поскольку, во-первых, силы Модерна хоть и близки к исчерпанию, но еще достаточно велики. И, во-вторых, этому зловещему переформатированию мира мешает существование России.

Часть 2. Россия и современность.

Глава 1. Лишние люди.

К чему на самом деле стремится «Трест „Даешь капитализм!“», разрушивший двадцать лет назад СССР и сформировавший новую реальность?

Осознает ли этот Трест всю меру патологичности построенного им капитализма?

Готов ли он исправлять эту патологию, купируя хотя бы самые чудовищные процессы? Например, затянувшуюся оргию первоначального накопления капитала. То есть такого ограбления своего народа, при котором народ уже не может нести на своих плечах груз российской государственности.

Или же Трест сознательно наращивает эту патологичность, преследуя зловещие ликвидационные цели?

А может быть, наращивание патологичности происходит само собой? В силу того, что Трест потерял управление, изжил окончательно за эти двадцать лет свои амбиции по построению в России нормального капитализма и полноценному вхождению страны в европейскую (или, как говорилось раньше, мировую) цивилизацию?

Не желая дополнительно сгущать и без того весьма прискорбные краски, рассмотрим предположение, что Трест (или наименее деструктивная часть его) все еще питает иллюзии по поводу превращения России в так называемую «нормальную капиталистическую страну, способную и в НАТО войти, и в ЕС»… И так далее.

Мы не утверждаем, что имеет место именно этот случай. Мы рассматриваем его в качестве наиболее благоприятного. Так вот, даже в этом случае — налицо тупик. Как тактический, так и стратегический. Тактический тупик порожден суммой нерешаемых или почти нерешаемых проблем, обнаруживаемых с помощью классического марксистского анализа.

Проблема № 1. Выход из оргии первоначального накопления капитала.

Вглядываясь в происходящее предельно вдумчиво и благожелательно, отрицая пропагандистский подход и опираясь только на аналитические данные, мы с прискорбием вынуждены констатировать отсутствие каких-либо, даже мельчайших телодвижений, говорящих о том, что «Трест ДК» действительно намерен решить хотя бы эту проблему.

Да, с прискорбием. Потому что превращение нашего капитализма в нечто нормальное (то есть совместимое с жизнью страны) спасло бы Россию. А для нас Россия дороже, чем наши идеи и проекты.

Проблема № 2, столь же принадлежащая сфере марксистской классики, как и проблема № 1, — так называемое разделение труда.

Мировой рынок фантастически зарегулирован. Россия не сверхдержава, не СССР. Она по определению должна не диктовать правила, а выполнять их. Существующие правила — а они будут только ужесточаться — предписывают России очевиднейшую роль сырьевого придатка. А как иначе?

Россия не может вывести на мировой рынок гигантское количество дешевой и дисциплинированной рабочей силы. Это могут сделать Китай, Индия, другие азиатские страны.

Россия не может стать одной из ключевых аграрных держав мира. Она может и должна снабжать себя продовольствием. Она может и должна продавать зерно и другие сельхозтовары, поелику это возможно. Но она не может быть стратегическим конкурентом специализирующихся на аграрном производстве стран первого мира, превративших сельскохозяйственное производство в производство высокотехнологическое. И — дотирующих его в огромных масштабах.

Не может она стать стратегическим конкурентом и ключевых сельскохозяйственных стран третьего мира. В которых существуют огромные армии очень дешевых и очень трудоспособных работников. И в которых можно снимать не один, а три урожая в год.

«Трест ДК» разрушил систему российской индустрии. Он угробил за эти двадцать лет не только нужных этой индустрии ученых и инженеров, но и рабочий класс. Созданный в Советском Союзе с огромным трудом и лишенный сейчас даже элементарного самовоспроизводства.

Постиндустриальные сценарии?

В условиях, когда ученые и инженеры получают меньше низкоквалифицированного рабочего? В условиях фантастического недофинансирования всей российской интеллосферы? Эта сфера разгромлена «Трестом ДК» еще более беспощадно, чем сфера индустрии. А также аграрная сфера, потерявшая за счет проекта «Треста ДК» 30 миллионов гектаров посевных площадей. Больше, чем в Великую Отечественную войну.

Итак, остается только роль сырьевого придатка. Постыдная и бесперспективная даже в условиях высоких цен на сырье. А если цены начнут падать? А ведь это более чем вероятно.

Но, даже в условиях высоких цен на сырье, на что обрекает Россию данный сырьевой, периферийный сценарий?

Признаем очевидное: производство сырья на экспорт требует не более 10 миллионов человек. Еще 20–30 миллионам будет отведена «почетная» роль разнообразного сервиса. Как административного и финансового, так и другого. А как же остальные? Ведь в России живет не 40, а 140 миллионов человек.

Экономисты высочайшей квалификации издают одно исследование за другим. И в один голос говорят о том, что сырьевой, периферийный сценарий, который мы сейчас рассматриваем, предписывает оставшимся 100 миллионам роль так называемых лишних людей.

Возможно, этих людей будут подкармливать при высоких доходах от экспорта сырья. А возможно — и нет. В последнем случае от них будут освобождаться как мягкими, так и иными способами. Их будут спаивать, накачивать наркотиками, ввергать в полузвериное состояние, проворачивать через мясорубки так называемых локальных конфликтов. И так далее.

Лишними в этом случае станут не только простые люди, но и так называемая интеллигенция. Она окажется не нужна в таком количестве даже для обслуживания периферийного капитализма. А иная роль для нее в этом сценарии не предусмотрена.

Но и проблема № 1, и проблема № 2, и другие проблемы сходного типа, прекрасно выявляемые классическим марксистским анализом, не являются самыми существенными, коль скоро и впрямь «Трест ДК» хочет и может привести наш патологический псевдокапитализм в сколь-нибудь удобоваримое состояние.

В этом случае суперпроблема — легитимация.

Пусть даже «Трест ДК» занят не ликвидацией России, не ее пожиранием и расчленением, а чем-то менее зловещим.

Пусть даже этот Трест предполагает какое-то сколь угодно скромное «онормаливание» отечественного капитализма. Чем и как Трест намерен легитимировать свое бесконечно уродливое дитя? Вряд ли Трест предполагает какие-то сверхоригинальные способы подобной легитимации. Ведь он планирует не только построить капитализм, но и вписать Россию в так называемое мировое сообщество. Пусть даже и в качестве периферии оного.

Так вот, и периферия мирового сообщества, и его ядро всегда используют один и только один способ легитимации капитала — проект «Модерн». А значит, «Трест ДК» должен насаждать в России именно этот проект, не так ли?

Крайне робкие и крайне неуклюжие телодвижения нашего Треста, вдруг заговорившего о какой-то модернизации, не имеют ничего общего с реализацией в России сколь-нибудь полноценного проекта «Модерн».

Во-первых, никто, нигде и никогда не реализовывал проект «Модерн» теми методами, которые рекомендуют идеологи нашей модернизации.

Во-вторых, проект «Модерн» исчерпан.

В-третьих, в России, в отличие от могучих азиатских стран, нет традиционного общества, которое можно бросить в топку Модерна.

А в-четвертых… И вот тут мы переходим к самому главному.

Глава 2. Модерн — и историческая Россия.

Политический процесс не приобретет искомого характера, если мы не скажем правду самим себе и другим. В том числе и тем, кто является нашими самыми непримиримыми противниками. Мы должны сказать ухмыляющимся десталинизаторам, десоветизаторам, антиимперцам и русофобам:

«Да, вы правы! Историческая Россия несовместима с Модерном.

Да, для того чтобы преодолеть эту фундаментальную несовместимость, нужно отказаться от всего: от русскости, от имперскости, от советскости. При этом нужно отказаться от всего сразу. Потому что и русскость, и имперскость, и советскость — это звенья одной цепи».

Признав эту правду — а это-то и боятся делать многие искренние российские патриоты, — нужно сделать следующий шаг. И ответить себе на вопрос, почему Россия не модернизируема. И почему она веками сопротивлялась модернизации — ей и только ей.

Ведь в итоге на модернизацию согласилась даже глубокая Азия, гораздо более далекая от западного центра модернизации, нежели Россия. Чья культура, конечно же, являясь христианской, является одновременно и западной.

Так почему же Россия не модернизируема? В отличие не только от Европы и США, но и от Китая и Индии?

Потому что у Европы и США есть органичная для них и разработанная до деталей парадигма развития — Модерн.

Европа и США поставили в мировой историософской игре именно на эту карту. Они невероятно много выиграли. И заплатили за этот выигрыш весьма высокую цену.

Европа и США выиграли потому, что в течение пяти последних веков (начиная примерно с 1500 года нашей эры и вплоть до конца XX века) Модерн был той парадигмой, в рамках которой развитие осуществлялось наиболее мощно и системно. Европа и США и развивались потому быстрее других и сумели лучше других легитимировать капитализм.

Ибо только проект «Модерн», как много раз уже говорилось, позволяет осуществить такую легитимацию.

Азия, в отличие от Европы и США, не обладает фундаментальным ноу-хау в вопросе о развитии. В этом вопросе Азия не претендует на свою собственную парадигмальность. В других вопросах у Азии есть такие претензии. Причем и глубокие, и убедительные. В вопросе же о парадигме развития Азия таких претензий лишена полностью. Поэтому она относительно легко заимствует Модерн как чужую парадигмальность. Она приспосабливает Модерн к своей культуре, своему миропониманию. Приспосабливает, но не впускает внутрь себя. Приспосабливает — и добивается огромных успехов. Вначале тактических — в виде повышения качества жизни, роста экономической (а значит, и любой другой) мощи. Но это лишь первый шаг.

Наращивая свои успехи, Азия, конечно же, стремится вывести из игры вековечного западного конкурента. Сделав это, Азия будет по инерции развиваться до тех пор, пока в топку Модерна можно будет бросать остатки ее традиционного общества. А потом она застынет. Развитие прекратится. Лишенное его, человечество в каком-то смысле перестанет быть человечеством. Этот сценарий был бы единственным, если бы не Россия.

Ведь даже если Запад осмелится бросить вызов Азии и уничтожить ее до такой степени, чтобы она не могла соединить свои восточные возможности с западной парадигмой модернизации, это ничего, по сути, не изменит.

Осуществить что-то подобное можно только с помощью массированной ядерной войны. Но предположим, что это удалось осуществить. Что дальше?

Запад не может длить Модерн по очень многим причинам. Модерн действительно близок к исчерпанию. Что же касается Запада, то, в отличие от Китая и Индии, он не может бросать в топку Модерна свое традиционное общество. Потому что это общество Запад уже давно использовал с подобной целью. И теперь ему бросать в топку нечего.

Итак, заимствование Азией западной парадигмы Модерна…

Огромные успехи Азии, достигнутые за счет такого заимствования…

Крах Запада как конкурента Азии…

Инерционное движение Азии в рамках позаимствованного ею западного Модерна…

И — остановка развития.

Повторяем, это было бы единственным сценарием, если бы не Россия. И это станет единственным сценарием, если Россия будет уничтожена.

Но почему Россия вообще, а в ее нынешнем состоянии тем более, может воспрепятствовать рассмотренному нами губительному сценарию? Или сценариям, если в качестве второго сценария рассматривать беспощадное уничтожение Азии Западом?

Потому что у России, в отличие от Азии, есть своя парадигма развития, качественно отличная от той парадигмы, которая именуется проектом «Модерн».

Дело не в том, что у России есть особый путь. О котором так любят говорить наши почвенники, избегая особых уточнений в вопросе о том, что стоит за словом «особый».

Дело в том, что Россия являлась и является — даже в ее нынешнем, крайне прискорбном состоянии — монопольным обладателем такого нематериального актива, как альтернативная Модерну парадигма развития.

Россия веками не хотела интегрироваться в Модерн. Но она веками же развивалась. Из этого логически проистекает не ее инаковость вообще, а ее способность сформулировать, а главное — реализовать немодернистский способ развития. Не отказаться от развития, подобно премодернистской Азии. Не скопировать развитие, подобно Азии, расплевавшейся с премодернизмом. А развиваться иначе. Причем фундаментально иначе.

До тех пор, пока Запад мог демонстрировать фантастические успехи Модерна, побуждая Азию скопировать Модерн, наш способ развития был своего рода пятиколесным велосипедом. И можно было нас спросить: «Изобрести-то вам подобное чудище удалось… Только вот зачем?».

Порою «пятиколесный велосипед» оказывался очень эффективным средством передвижения. Это, безусловно, было так в советский период. Но и в досоветский удавалось, оставаясь в рамках своей парадигмы развития, достигнуть достаточно впечатляющих результатов.

Россия срослась со своей парадигмой развития не в меньшей степени, чем Запад со своим проектом «Модерн». Отодрать Россию от своей парадигмы можно только сменив ее культурное ядро, демонтировав ее культурную матрицу. То есть полностью изгнав из России русский дух, фундаментальную русскость.

Но если бы Модерн был окончательным историософским триумфатором, а наша парадигма развития окончательным же образом потеряла бы всю и всяческую эффективность, Россия оказалась бы перед трагической дилеммой: отказываться от развития, обрекая себя на уничтожение, или расплевываться со всем, что казалось ценным и важным.

Но нет и в помине никакого историософского триумфа Модерна. Модерн агонизирует. Спасать его можно отчасти только для того, чтобы продлить эту агонию и успеть привести человечество на иные рельсы истории. Альтернатива — отказ от истории вообще, грозящий чудовищными последствиями.

Если Модерн агонизирует, то ноу-хау России в том, что касается развития, является бесценным для каждого, кому дорого человечество. И кто не хочет, чтобы оно бесславно закончило свой путь, согласившись на неразвитие. Хоть в азиатском его варианте, хоть в западном.

Да, Россию соблазнили на отказ от этого ноу-хау, внушив ей, что это никому не нужный «пятиколесный велосипед».

Да, оказавшись в ловушке этого соблазна, Россия обрекла себя на саморазрушение. Но ее отказ не является окончательным и бесповоротным. Она еще не разрушила себя до конца.

Ей всего лишь нужно опять начать двигаться вперед, используя изобретенное ею средство передвижения.

Нужно научиться опять использовать это средство.

Нужно научиться любить это средство, понимать, сколь оно важно с точки зрения исторической судьбы человечества.

Нужно научиться вновь любить и уважать себя как создателя подобного средства.

Отрекшись от отречения, Россия спасет себя и мир. Она спасет человечество как сущность, неотделимую от развития.

Упорствуя в отречении, осуществленном двадцатилетием ранее, Россия окончательно погубит себя. Она окажется не только страной, в которой 100 миллионов граждан являются лишними людьми. Она окажется фундаментально лишней страной. Страной, которой нет места в новой миропроектной конфигурации. Той конфигурации, которая неминуемо возникнет, если России не отречется от отречения.

Глава 3. Новая конфигурация — и Россия.

Азия не хочет отказываться от Модерна. Она понимает, что использование этого чуждого ей, но очень удобного для нее средства передвижения породит всемирно-историческую победу Азии. После которой можно будет и отказаться от чужого средства передвижения.

Запад вообще и США прежде всего не могут согласиться на что-либо подобное. Запад понимает, что избежать азиатского триумфа можно двумя способами.

Простой способ предполагает буквальное уничтожение Азии. Коль скоро Запад решится на это, ему придется не только разрушить производительные силы крупнейших восходящих государств Азии. Ему придется еще и истребить большую часть населения таких государств. То есть никак не менее миллиарда человек. А на самом деле гораздо больше.

Нельзя сказать, что Запад к этому не готов. Запад готов любыми средствами бороться против триумфа Азии. И все же простой способ сопряжен с серьезнейшими издержками.

Запад понимает, что уничтожить Азию, не уничтожив самого себя, очень трудно. И потому делает ставку на сложный способ избегания азиатского триумфа. Приберегая простой способ на крайний случай. Каков же этот сложный способ?

Сложный способ предполагает изменение миропроектной конфигурации.

Проект «Модерн» перестает быть магистральным для человечества. В игру вводится, прежде всего, проект «Контрмодерн». Для начала запускается его так называемая исламистская версия (еще раз настоятельно просим не путать ее с исламом). Одновременно в игру вводится и проект «Постмодерн».

Сутью Контрмодерна является сознательный отказ от развития вообще. Даже от функционального технического развития. Идеалом объявляется Новое Средневековье. Возвращение к Премодерну? Никоим образом.

В Премодерне существовало все то, что здесь должно быть отменено. Все то, что позволило создать Модерн. Прежде всего, своя (небуржуазная, но очень накаленная) воля к прогрессу и гуманизму. Эта воля взращивалась премодер-нистским Западом в лоне определенных и определенным образом эволюционирующих религиозных идей. Именно логика подобной эволюции и привела к светской метафизике Модерна. Метафизике прогресса и гуманизма.

Контрмодерн все это отрицает. Он изымает из Средневековья его потенциал развития и человеколюбия. Утвердить нечто подобное можно только одним способом — побудив определенные сообщества к регрессу.

Советская «перестройка», а также начавшаяся сейчас российская «перестройка-2» — это и есть такие побуждения к регрессу. Хотел ли «Трест ДК» строить в России капитализм или же он имел гораздо более далеко идущие мрачные планы?.. В любом случае то, что «Трест ДК» совершил, породило регресс и не могло не породить его.

Изменение миропроектной конфигурации предполагает осуществление подобной же побудительной регрессивности в гораздо большем объеме. Недаром президент США Барак Обама назвал «Арабскую весну» (то есть побуждение исламского мира к регрессу и архаизации) вторым падением Берлинской стены. Первое падение Берлинской стены знаменовало собой регресс на территории Северной Евразии.

Второе падение Берлинской стены знаменует собой регресс на территории огромного, сопряженного с нами региона, где протекают опаснейшие процессы.

Потом «берлинские стены» начнут падать одна за другой. Открывая тем или иным регионам дорогу в регресс.

Этот регресс не обязательно должен носить исламистский характер. Но именно исламизм обладает влиянием на огромные массы и носит достаточно накаленно-регрессивный характер. Поэтому ему отведена роль своеобразного локомотива регресса, локомотива архаизации со всеми вытекающими отсюда последствиями для России.

Продолжение процессов регресса и архаизации на нашей территории плюс стратегическое партнерство США и исламизма на ниве нового контрмодернистского Средневековья… Неужели непонятно, что одно это не оставляет для России вообще никаких шансов? Россия не может быть конкурентом исламизму во всем, что касается контрмодернистских действий. Она теряет себя как носителя спасительной парадигмы развития. Она уже оказалась нежизнеспособной в Модерне. Еще быстрее обнаружится ее нежизнеспособность в Контрмодерне. Нежизнеспособность — да и ненужность.

Образуется ли в этом случае на месте России исламистский халифат или мозаика архаизированных государств… Будет ли исламистский контрмодернистский халифат воевать с Китаем, или модернистский Китай начнет выхватывать нужные ему кусочки архаизированной мозаики… Так ли это важно, если в любом случае Россия перестанет существовать?

Но России нет места и в Постмодерне. Это чужой и чуждый проект. Разрешение на присоединение к которому находится в чужих и чуждых руках. Это проект, конкурирующий с Контрмодерном по степени мерзостности. Причем мерзостности, никак не совместимой с тем, что составляет суть России как исторической личности.

И наконец, это проект, совершенно несовместимый с территориальной целостностью России.

Модерн в России? Но Модерн, как мы убедились, близок к исчерпанию. Кроме того, у России нет возможности использовать для модернизации ресурс под названием «традиционное общество». Нет у России, в отличие от Азии, этого ресурса. А на нет и суда нет.

И наконец, Россия гораздо сильнее, чем Азия, сопротивляется классическому Модерну как чему-то чуждому и опасному. Она сопротивляется ему каждой клеточкой своего историко-культурного тела.

Россия понимает если не умом, то сердцем, сколь важна для нее и для мира парадигма развития, резко отличающаяся от той, которую предлагает Модерн. Навязать ей Модерн можно только осуществив неслыханное насилие — духовное, культурное, политическое. Раньше, чем это насилие породит Модерн, оно убьет Россию. А вместе с ней и хранимую Россией парадигму развития, бесконечно важную именно сейчас, когда Модерн исчерпал себя.

Итак, Модерн уничтожает Россию.

Но и новая миропроектная конфигурация, предлагаемая капиталом, неспособным далее предъявлять Модерн в качестве источника своей легитимности, тоже уничтожает Россию.

В чем же выход?

В том, чтобы Россия в полной мере осознала себя в качестве единственного носителя парадигмы развития, которая качественно отличается от парадигмы, предлагаемой Модерном. Парадигмы, которой исчерпание Модерна придает особое всемирно-историческое значение. Что же это за парадигма?

Глава 4. Альтернативный Запад.

Что препятствует четкому рельефному осознанию природы и содержания того трагического парадигмального дара, которым историческая судьба наделила Россию?

Дара, от которого она отреклась двадцать лет назад. Дара, который сейчас имеет неслыханное значение для человечества.

Осознанию природы и содержания этого дара мешает затянувшийся конфликт западников и почвенников. Конфликт историософский и политический. Конфликт, тянущийся через столетия. Конфликт, сформировавший стереотипы понимания нашей исторической судьбы.

Эти стереотипы всегда мешали нашему окончательному историософскому самопониманию и самоопределению. Но сейчас они опасны и вредны более чем когда бы то ни было.

Западники убеждены в том, что есть один-единственный Запад, являющийся абсолютным благом, которому Россия никак не может причаститься.

Почвенники убеждены, что Запад — это абсолютное зло, от которого Россия должна держаться как можно дальше.

При этом никогда не давалось позитивного ответа на вопрос о том, чем именно является Россия, коль скоро она не является Западом.

Почвенническая мысль в целом сводилась к тому, что Россия не Запад. Но что же она такое? У почвенников ответа на этот вопрос не было. И ясно, почему. Будучи людьми бесконечно тонкими и умными, почвенники не могли не понимать, что Россия никак не может быть Востоком, Азией. Разница между Россией и Китаем и Индией была слишком разительна.

В конце концов, речь шла об общей у России и Запада христианской самоидентификации. Непримиримая война двух ветвей христианства: католицизма и православия — не могла помешать осознанию того факта, что речь идет всего лишь о непримиримой войне двух ветвей одного и того же христианства.

Итак, для почвенников Россия не Запад, но и не Восток. Что же тогда?

Историософия не может удовлетвориться той эклектикой, которую предлагает ей столь уважаемая наука, как геополитика. Геополитику все ясно. Раз Россия не Запад (то есть не Европа) и не Восток (то есть не Азия), то она гибрид — то есть Евразия. С геополитической точки зрения, Россия, конечно, именно такова. Ну и что? Даже с политической точки зрения подобный разговор ущербен, поскольку есть и «либеральная Евразия» Андрея Сахарова, и несколько «консервативных Евразий». Что уж говорить об историософии?

Евразийцы остро переживали свою историософскую недостаточность. И не знали, чем и как ее компенсировать.

Может быть, назвать Россию мостом между Востоком и Западом? Но если подобные определения и имели определенное содержание в XVIII и XIX веках, то уже к концу XX-го это содержание полностью испарилось. Что уж говорить о втором десятилетии XXI века? Тут стало окончательно ясно, что Востоку (например, Китаю) не нужен никакой особенный мост для того, чтобы строить отношения с Западом. И каково тогда место России в мире?

Размышляя по этому поводу, Владимир Соловьев написал следующее:

Каким же хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?

Как мы видим, необходимость определения историософской сущности своего Отечества порождает расщепление понятий, с помощью которых можно дать такое определение. Понятие «Восток» расщепляется. Появляются два очень разных Востока. Но жизнь понятий, как ее ни назови: диалектикой или как-то иначе, — имеет свои законы. Согласно этим законам, коль скоро понятие «Восток» расщепилось, породив два Востока, должно расщепиться и понятие «Запад», породив два Запада.

Существование двух Западов вытекает не только из подобной диалектики понятий, которая, в конце концов, абстрактна и умозрительна. О существовании двух Западов говорит нам и история. Два Запада существуют с древнейших пор.

Они воспеты еще Гомером в «Илиаде». Ибо война между Троей и ахейцами — это и есть война одного Запада с другим. Причем война непримиримая. В каком-то смысле метафизическая. Иначе и не воспел бы ее Гомер. А если бы даже и воспел, то не оставил бы столь глубокого следа на тысячелетия.

Другой, уже не греческий, а римский поэт, Вергилий, оставивший столь же глубокий исторический, философский и художественный след, возводит род Энея, то есть Рим, к Криту. Соответственно, война между ахейцами и Троей предстает войной между крито-минойской и крито-микенской цивилизациями.

Мы говорим здесь даже не об исторических фактах, которые по-разному трактуются в разные эпохи, а о длящихся во времени идентификациях. О культурных нитях, тянущихся в лабиринте историософии.

Нить, сотканная Вергилием в его «Энеиде», тянется через эпохи, как и нить, сотканная Гомером. На этих поэмах формируются идентичности. Поэмы эти учат наизусть в лицеях и гимназиях. И потому задаваемые ими социокультурные модели намного важнее археологических раскопок и исторических манускриптов.

Древний Рим очень много взял из Греции. Но он всегда ощущал ее в качестве своей враждебной альтернативы. Срывая непокорные греческие города, римские воины писали на табличках «месть за Трою».

Империя Цезаря и империя Александра Македонского — это два разных Запада.

Константин Великий, покидая Рим, стремился построить новую восточную столицу в Трое. И лишь потом выбрал Константинополь.

Византийцы называли себя ромеями и при этом прекрасно понимали, что они являются альтернативой Риму, а не его повторением.

Эту тянущуюся из глубины веков альтернативность Византия передала Москве.

Дело тут вовсе не в Третьем Риме. А в том, что, приняв дар этой альтернативности, Россия окончательно оформила себя в качестве второго Запада. Альтернативного тому классическому, который связал свою судьбу не с Грецией, а с Римом.

А теперь всмотримся внимательно в контуры той альтернативной парадигмы развития, которая одна лишь и противостоит Модерну, оставаясь именно парадигмой развития.

Модерн, дробя традиционное общество, бросает его в топку и движется вперед, формируя общество индивидуумов. Общество атомизированное и лишь потому регулируемое созданными Модерном институтами. Институтом права, который является для Модерна социальным суперрегулятором. Политическими институтами и так далее.

Россия после Петра уже не может использовать регуляторы Премодерна, эффективные лишь в случае, когда общество остается традиционным. Петр слишком сильно разорвал с традицией. Но Россия не признает право в виде суперрегулятора, а значит, не переходит на территорию Модерна. И при этом Россия развивается, причем стремительно.

Что же является суперрегулятором, позволяющим России сформировать быстро развивающееся немодернистское общество?

Анализ показывает, что таким регулятором является культура. Которая в России играет совсем иную роль, чем на Западе. На Западе никто не будет говорить, что театр — это кафедра. Никто не будет воспринимать даже самых гениальных писателей как пророков. И моральных (а в чем-то даже религиозных) учителей.

Между тем так Россия отнеслась и к Толстому, и к Достоевскому.

Итак, Россия сохраняет коллективизм, обеспечивая развитие. А Модерн, как западный вариант развития, опирается на разрушение коллективизма.

Россия создает в советский период уникальный индустриальный и даже постиндустриальный коллективизм.

Одного этого достаточно, чтобы подтвердить принципиальную несхожесть Модерна и российского варианта развития.

Но ведь есть и многое другое. Россия не принимает той концепции светской безутешительности, на которой основан Модерн. Она все время ищет именно светскую или квазисветскую утешительность (то есть внерелигиозный шанс обретения бессмертия). Об этом говорит и «Общее дело» Федорова, и философия космизма, и большевистское богостроительство. Тут важны не исторически преходящие частности, а воля России к нахождению светской утешительности.

И вновь альтернативная парадигма развития.

Жанр документа не позволяет нам подробно описать все уровни подобной альтернативности. Приведенных доказательств достаточно для того, чтобы признать факт ее наличия. А нам здесь достаточно только этого признания. Ибо пора переходить к анализу политических и именно политических последствий, вытекающих из данного фундаментального факта.

Россия приняла большевизм. С одной стороны, как западное марксистское учение. А с другой, — как нечто свое, глубоко народное. Но, приняв западное марксистское учение, Россия приняла не капитализм, не Модерн как способ легитимации капитализма, а нечто альтернативное. Мы вновь видим верность России фундаментальному принципу альтернативного Запада.

Может быть, поэтому Запад ненавидит Россию гораздо более яростно, чем он ненавидит Восток. Так ненавидят близкое и иное. Так ненавидят историософского конкурента. Ибо полноценная историософская конкуренция может иметь место только в случае, если у конкурентов есть альтернативные парадигмы развития.

А теперь вдумаемся в полученный нами политический результат.

Если Модерн был способом легитимации капитализма и если Россия веками (и до большевиков, и при них) была носительницей альтернативной Модерну идеи развития, то как Россия могла легитимировать свой капитализм? Ведь это потребовало бы для нее перехода на территорию Модерна, не правда ли?

Россия, оставаясь собой, храня свое великое предназначение, свой дар судьбы, не могла не отвергнуть капитализм. Маркс был западником и антикапиталистом. Ревнителем развития — и противником Модерна. Потому он и оказался яростно принят именно Россией. Яростно принят и глубочайше переосмыслен. Из того, что предлагала ей историческая судьба, Россия могла принять только марксизм. Она его и приняла, переиначив на собственный лад. Есть органическое для России двуединство большевизмов: западнического, марксистского — и своего, народного. Без этого двуединства большевики не могли бы даже выиграть Гражданскую войну. А уж тем более построить новое великое государство.

Вот что мы потеряли в 1991 году. Не одну из возможных форм государственности мы потеряли тогда. А свою историческую судьбу.

Вот что мы утратили. И вот что должны обрести. Как мы можем это не обрести, если наш капитализм оказался ходячей патологией? Если мы не можем принять Модерн, не расплевавшись с исторической судьбой и собственной идентичностью? Если Модерн исчерпан и сдан в утиль капиталистическим Западом, который взрастил для себя подобную легитимность? Если у нас нет основополагающих азиатских условий продления агонии Модерна? Если мы не хотим продлевать агонию, а хотим обрести новую жизнь?

Капитализм полностью потерял легитимность. Он либо ускоренно превратится в фашизм, либо покорно сойдет с исторической сцены. Скорее всего, он с нее покорно не сойдет. Капитализм сооружает новые миропроектные комбинации уже за пределами собственной легитимности. И за пределами капитализма как такового. Но эти комбинации так же несовместимы с жизнью России, как и переход на территорию агонизирующего Модерна.

Так как же можно спасти Россию, а вместе с нею и идею развития, а значит — все на свете? Гуманизм… Человека как такого…

Заключение: отречение от отречения.

Приняв капитализм, а значит, и Модерн, Россия отреклась от себя. Теперь ей надо отречься от своего отречения. То есть от Модерна и капитализма. Соответственно, она должна обрести новую жизнь уже по ту сторону капитализма.

Это не вкусовщина, не волюнтаризм, не маниловщина, не утопические мечтания. Это единственный шанс России и человечества. Если, конечно, человечество не хочет погрузиться в пучину контр- и постмодернистских игр.

Первый проект — агонизирующий Модерн…

Второй и третий проекты — Постмодерн и Контрмодерн, зловещая суть которых усиливается созданием пост- и контрмодернистской миропроектной конфигурации.

Если Россия не может и не должна найти себя во всем этом, ей нужен Четвертый проект.

В основе этого проекта — альтернативная парадигма развития, которая пронесена Россией через века и которая в условиях агонии Модерна одна лишь только и может спасти идею развития. А значит, человека и человечество.

Прямые повторы малопродуктивны с исторической точки зрения. И все же не составляет труда увидеть, что коммунизм — осмеянный и оболганный — не случайная глупость, занесенная чужаками на попранную российскую почву. Он-то как раз глубоко созвучен русской судьбе. Он отвечает высшему принципу этой судьбы, каковым, конечно же, является именно альтернативная парадигма развития.

Россия отреклась от коммунизма очень не вовремя.

Россия присягнула капитализму очень не вовремя.

Что ж, даже в самых страшных ошибках есть какой-то нам иногда до конца не видимый исторический смысл. Зачем-то это произошло. Зачем же? Не затем ли, чтобы Россия, испив горькую чашу и оказавшись над бездной, осознала глубину всего того, от чего отреклась когда-то? И смогла найти в себе силы… нет, не для прямого возврата в прошлое. А для глубочайшего переосмысления этого прошлого.

Нам и миру нужен сейчас не римейк на красную тему. Нам нужен Четвертый проект, который вобрал бы в себя все лучшее из растоптанного советского прошлого. Который одновременно с этим учел бы некую, лишь сейчас проявленную произошедшей трагедией, великую и загадочную традицию. Не для того ли произошла трагедия, чтобы традиция была проявлена до конца?

Четвертый проект, вобрав в себя все лучшее от коммунизма, который Россия исторически пережила, воскресит все то, что исторический коммунизм не доделал, не доосмыслил, отбросил. Исторический коммунизм отбросил метафизику, высший принцип светского утешения. Мы восстановим этот принцип в своих правах.

Исторический коммунизм отбросил необходимость бороться за нового человека и новый гуманизм. Мы вернем это в новый проект и новую жизнь.

Исторический коммунизм совершил онтологическую и одновременно психологическую ошибку. Он не сумел победно, радикально противопоставить принцип жизненной полноценности (того, что Эрих Фромм назвал словом «быть») — принципу отчужденности (названному Фроммом словом «иметь»). Мы исправим эту ошибку.

Исторический коммунизм вообще не сумел построить мост между частным принципом эксплуатации и общим принципом отчуждения. Мы построим этот мост.

Исторический коммунизм остановился, решив индустриальные задачи, у того барьера, за которым наука становится полноценной производительной силой. Со всеми вытекающими из этого политэкономическими и политическими последствиями. Мы возьмем этот барьер.

Мы признаем, что место интеллигенции как прослойки занимает когнитариат как класс, обладающий в XXI веке всеми правами, вытекающими из того, что наука стала полноценной производительной силой.

Мы понимаем, что этот класс разгромлен в последнее двадцатилетие. Что ж, тем самым именно он в России стал наиболее гонимым, наиболее эксплуатируемым. Мы соберем осколки разгромленного класса. Мы достроим этот класс и обопремся на него.

Четвертый проект не только историческая необходимость. Не только единственный способ спасения человечества от гибели. Он еще и способ легитимации власти.

Модерн легитимировал власть капитала. Четвертый проект легитимирует власть российского когнитариата. Разгромленного и униженного, но неуничтоженного.

Мы понимаем, сколь чудовищно сложна поставленная перед нами задача.

Мы понимаем, сколь труден путь, ведущий к ее решению.

Но мы понимаем и другое. Что никаких других вариантов спасти Россию нет. Что гибель России станет еще и гибелью человечества.

Внутри абсолютной безвыходности, порожденной чудовищным поражением нашей страны, мы нашли маленький просвет. Мы увидели, что из тупика выйти можно. А значит, и нужно.

Мы лишь нащупываем пути этого выхода. Но там, где раньше мы видели лишь абсолютную безысходность, — луч света, бьющий сквозь узкую щель. Свет этот — из нашего посткапиталистического будущего. Построив которое мы искупим случившееся двадцать лет назад. Мы вернем утраченное и обретем большее.

Мы еще не прозрели до конца. Но мы уже не слепы. И не беспомощны. Мы хотим прозреть сами — и помочь прозреть другим. Мы собираем всех, кто стремится к тому же самому. Мы преодолеваем дух поражения в себе и других.

У нас есть шанс на победу. И мы должны его использовать до конца. Это наш долг перед живыми и мертвыми.

Хвалынск.

14 августа 2011 года.

Примечания.

1.

Егоров И. Союз разрушимый // Наша Версия. 13.06.2011.

2.

Егоров И. Союз разрушимый // Наша Версия. 13.06.2011.

3.

Белянинов К. Демократию скачают из интернета // Газета «Коммерсантъ». 14.06.2011.

4.

Белянинов К. Президенту США поставили условия военного времени // Газета «Коммерсантъ». 16.06.2011.

5.

Http://www.regnum.ru/news/polit/1415885.html.

6.

Http://news.siteua.org/system_category/266809.

7.

Http://www.vz.ru/news/2011/6/14/499355.print.html.

8.

Http://old.er.ru/print.shtml?20/7756.

9.

«Эхо Москвы», передача «Власть», 03.07.2009, http://www.echo.msk.ru/programs/politic/602919-echo/

10.

Http://www.specletter.com/politika/2011-04-20/print/kreml-stoit-na-razvilke-libo-stalin-libo-natsionalizm-.html.

11.

Http://www.specletter.com/politika/2011-04-20/print/kreml-stoit-na-razvilke-libo-stalin-libo-natsionalizm-.html.

12.

Белковский С. Чечня обрела независимость // Московский комсомолец. 15.06.2011.

13.

Http://evrazia.org/n.php?id=17622.

14.

Белковский С. Жизнь после России // Завтра, № 30, 22.07.2009; № 32 (820) 05.08.2009.

15.

Широпаев А. Как решить русский вопрос // Выступление на круглом столе «Русский вопрос накануне выборов», состоявшемся в Государственной думе РФ 23.05.2011. См. http://shiropaev.livejournal.com/66673.html.

16.

Речь идет об инициативах ряда европейских и американских политиков о введении санкций в отношении ряда российских должностных лиц, якобы причастных к преследованию юриста Сергея Магнитского.

17.

Депутат ГД РФ от «Единой России» Максим Мищенко предложил законопроект, предусматривающий санкции в отношении иностранных должностных лиц, которые нарушают права россиян. Например, в отношении лиц, занимающихся привлечением россиян к уголовной ответственности по не обоснованным обстоятельствам.

18.

Http://svpressa.ru/society/article/44596.

19.

Http://sobesednik.ru/print/65075.

20.

Вскоре после убийства Буданова в СМИ была распространена информация о том, что следственные органы Чеченской Республики рассылают в различные российские инстанции запросы о российских военнослужащих, участвовавших в боевых действиях в Чечне. Тогда же распространялась информация, что эти запросы были нужны не для следственных действий, а для мести российским военнослужащим со стороны чеченцев. Впоследствии появились сообщения, что эта информация могла быть вброшена с провокативными целями.

21.

Http://svpressa.ru/society/article/44427/

22.

Нужна ли амнистия вернувшимся из Чечни солдатам? // Regions.ru. 30.06.2011.

23.

21 июня 2011 года в Москве на Комсомольской площади («Площади трех вокзалов») неизвестные злоумышленники, ехавшие на автомобиле, выпустили в 33-летнего капитана внутренних войск МВД несколько пуль и скрылись. Пострадавший был госпитализирован в тяжелом состоянии.

24.

Шафаревич И. Гадания о будущем // Завтра. 11.05.2011.

25.

Http://www.inopressa.ru/article/24May2011/nytimes/kompromiss.html.

26.

Дятликович В., Романовский Р. Мне говорили: «Вы с кровавой гэбней сломаете зубы о Навального» // Русский репортер. 27.06.2011. См. http://www.rusrep.ru/article/2011/06/27/fsb.

27.

Запись в «Живом журнале» М. Гайдар от 28.06.2011. См. http://m-gaidar.livejournal.com/187004.html.

28.

Http://www.svobodanews.ru/articleprintview/24228412.html.

29.

Дятликович В. Критик Навального отправлен в отставку // Русский репортер. 01.07.2011. См. http://www.rusrep.ru/article/2011/07/01/karnaukhov.

30.

Интервью с Белковским С. Не надо трястись над территориальной целостностью РФ // АПН Северо-Запад. 28.06.2011. См. http://www.apn-spb.ru/publications/print8878.htm.

31.

См. выступление Владимира Личутина 12 февраля 2011 года на юбилейном вечере газеты «Завтра». http://zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/11/900/21.html.

32.

Святенков П. Кургинянище // АПН. 05.07.2011. См. http://www.apn.ru/publications/print24441.htm.

33.

Кургинян С. Актуальный архив. Работы 1988–1993 годов. М. МОФ ЭТЦ. 2010. С. 29.

34.

Там же. С. 230.

35.

Кургинян С. Русский вопрос и институт будущего // Сб. Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. — М., Русский институт, 1995, http://old.russ.ru/antolog/inoe/kurgin.htm/kurgin.htm.

36.

Солженицын А. Россия в обвале. М., 1998. С.144.

37.

Вознесенский А. Оза. Тетрадь, найденная в тумбочке дубненской гостиницы.

38.

Выпуск № 26 был записан утром 24 июля 2011 года. Накануне, 23 июля, во многих российских СМИ сообщалось, что премьер-министр Норвегии Йенс Столтенберг заявил в ходе пресс-конференции: в числе семерых погибших в Осло оказались несколько членов правительства (см., например, http://lenta.ru/articles/2011/07/23/noway/). Позже выяснилось, что имел место неточный перевод: Столтенберг говорил не о членах правительства, а о сотрудниках аппарата правительства; членов правительства в числе погибших не было.

39.

Из сообщения радиостанции «Голос России»: «Взгляды Брейвика носят эклектичный характер. Но вся эта смесь сводится к неонацизму. Свои взгляды он описал в «манифесте», появившемся в интернете за несколько часов до теракта. Брейвик называет себя рыцарем-крестоносцем, судьей и исполнителем одновременно, действующим во благо Европы». http://rus.ruvr.ru/2011/07/25/53690598.html.

40.

Габуев А. Мировая ось злодеяний // Газета «Коммерсантъ». 06.08.2011.  http://www.kommersant.ru/doc/1693072/print.

41.

Http://rln.fm/2011/07/belyj-dom-protiv-mafi/

42.

Овчинский В. Магнитский и братва // Завтра. 03.08.2011.

43.

Http://www.compromat.ru/page_9968.htm.

44.

Лурье О. Если Касьянов приедет в Швейцарию, его вызовут к следователю? // Новая газета. 24.07.2000.

45.

Возвращение Путина — национальная катастрофа // Программа «Ищем выход». Эхо Москвы. http://www.echo.msk.ru/programs/exit/796955-echo/

46.

В конце июля 2011 г. сенат США принял резолюцию, в которой признается, что Россия нарушает «территориальную целостность и суверенитет Грузии», а также содержится призыв к «мирному и справедливому разрешению конфликта внутри международно признанных границ Грузии». Текст резолюции, в частности, гласит, что США «поддерживают суверенитет, независимость и территориальную целостность Грузии и признают, что Абхазия и Южная Осетия — это регионы Грузии, оккупированные Российской Федерацией». http://www.voanews.com/russian/news/Senate-Russia-resolution-2011-07-30-126452838.html.

IV.

Выпуск № 31. 6 сентября 2011 года.

Переход к четвертому циклу передач «Суть времени» — четвертому и последнему — произошел с некоторым опозданием, потому что в процесс ворвалось такое живое дело, как школа в Хвалынске.

Вопрос не только в том, что мы просто занимались этой школой, а в том, что те, кто не был на школе, настоятельно нам рекомендовали все-таки ознакомить всех членов клуба с тем, что произошло на школе. Сначала мы знакомили с Манифестом, потом мы знакомили с выступлениями лекторов. Наверное, мы будем продолжать это ознакомление и дальше, но не в передачах «Суть времени», а как-то отдельно.

Поскольку школа была очень большим этапом в жизни организации, во многом, наверное, этапом решающим, то не выложить материалы школы в рамках программы «Суть времени» было нельзя. Но в связи с этим возникла некоторая задержка. А сейчас я начинаю четвертый цикл данных передач.

Я начинаю это делать в довольно сложной политической ситуации, о которой вынужден сказать несколько слов.

События в Ливии — это не мелочь. Это совершенно новый этап в развитии мирового процесса. Вопреки решениям Совета Безопасности ООН, произошло вторжение в Ливию. Там идут бои. Ситуация в Ливии не имеет ничего общего с тем, что рассказывают мировые масс-медиа, и это вторая черта ливийской ситуации. Никогда раньше не было такого отрыва реальности от виртуальности. Никогда раньше мировые масс-медиа, все-таки гордящиеся какой-то своей объективностью, не превращались так очевидно из средств массовой информации в средства массовой дезинформации. Триполи не взят полностью вторгшимися туда международными силами, а именно о вторжении туда международных сил должна идти речь. Произошло наземное вторжение сил, не имеющих никакого отношения ни к каким повстанцам, как их ни понимай. Но не это главное.

Главное, что события в Ливии не только бросили вызов мировому сообществу, а мировое сообщество не обратило на это никакого внимания — все мировое сообщество, подчеркиваю, включая Россию. И не в том, что это произошло каким-то совсем специальным способом. Дезинформация мира вошла в новую фазу. Стыдно смотреть на то, что показывают средства массовой информации, и никогда с такой наглостью они не осуществляли подмены реальности виртуальностью. Это совершенно новая эпоха. Это какая-то новая культурная норма (или антикультурная — назовите как угодно).

Но есть еще одна черта происходящего. Ну, да, международное вторжение. Ну, да, вошли войска Катара, войска Франции, Англии, десантники SAS — воздушно-десантных войск Ее Величества королевы, не только французский Иностранный легион, но и одетые под него реальные части французской армии.

Да, все это произошло. И это омерзительно. Омерзительно до предела.

Но ведь кто идет в обозе? В обозе уже в одиночестве идет «Аль-Каида», ливийская «Аль-Каида», Ливийский джамаат (как это ни называйте), ДИМ («Аль-Джамаа ль-Исламийя аль-Мукатиля»). Запутаешься в этих аббревиатурах, потому что они ничего не выражают, кроме того, что это «Аль-Каида» — та самая «Аль-Каида», которую американцы называли смертельным врагом, истребляли (бен Ладен якобы убит). И вот теперь «Аль-Каида» выходит на первый план. И это все понимают. Это и израильтяне понимают, и европейцы понимают, и американцы понимают. Представитель «Аль-Каиды» окормляет оккупированные территории.

Это наглость неслыханная. Неслыханная! На глазах у всего мира, который пикнуть не осмеливается по поводу того, что происходит. И вот эта неспособность пикнуть — это тест: «Ну, что, ребята, вы действительно хотели свободы? Вы хотели, чтобы был честный разговор о том, что происходит? Чтобы средства массовой информации не врали, а давали правду, да? Чтобы, когда это „Аль-Каида“, так и говорилось: „Аль-Каида“?».

Но вот всего этого нет и в помине.

Все, что именуется словом «тоталитаризм» в их понимании, — все это реализовано на практике. Нет информационной свободы. Нет политической свободы. Нет ничего.

Есть наглый, вышедший за все рамки, гангстерский мировой режим, давящий людей, которые ему не по душе, изобретая для этого самые фантастические, лживые, непонятные поводы — на самом деле, с абсолютно очевидными, грабительскими целями. Или в целях международной геополитической конкуренции — это в лучшем случае! И он не брезгует никем. «Аль-Каида» — значит, «Аль-Каида». Вот, пошли!

Некогда был король Идрис с его Сенусийей в Бенгази. Было крупное племя Варфалла, и был такой суфийский орден Сенусийя, который — единственный из всех суфийских орденов — соединялся с ваххабитами. В отличие от других суфиев, которые очень сильно дистанцировались от них, Сенусийя — орден, который объединялся с ваххабитами (тоже не как сахар, а, скорее, как касторка). Но сейчас уже племя Варфалла восстало против «Аль-Каиды», и его давят катарские танки и другие международные силы, просто наматывают мясо на гусеницы в том самом Бенгази, про который говорилось, что он-то будет точкой мира и триумфа операции этих оккупационных войск, прошу прощения, «гуманитарных сил», прошу прощения, «повстанцев». Теперь уже и там раздрай. Значит, уже нет Варфаллы. Нет Сенусийи. Всё это откинуто на второй план. Только «Аль-Каида»!

Она и американцы. Она и европейцы. Она и «свободолюбивый Запад».

И это с такой наглостью показано, с такой силой брошен этот вызов миру, что Гитлер отдыхает.

Теперь о том, как там все будет развиваться.

Мы должны понять моральную, экзистенциальную цену происходящего. Каддафи — это последний рыцарь мира, последний герой мира, он — последний очаг вот такого сопротивления.

Маленькая страна, очень маленькая, слабая, без регулярной, по сути, армии. Потому что Каддафи слишком много раздал так называемым гражданским силам: децентрализовал, по сути, армию и подменил ее силами самообороны в регионах. Не знаю, правильно он сделал это или нет? Может быть, и правильно, потому что так какое-то сопротивление идет, а в противном случае всю эту армию перекупили бы и слили. В Египте вот была армия, а толку? Это маленькая страна с маленькими вооруженными силами, без поддержки со стороны кого бы то ни было: ни одна крупная держава мира не поддержала Ливию всерьез — одна ведет бой со всем миром.

Бедуины смотрят на то, как летают самолеты над ними — дьявольские изобретения XXI века, тяжелые бомбардировщики, — и говорят: «Ну, смотри, смотри!.. Ты еще не знаешь, что я, на верблюде, с тобой сделаю! Ты только посмей вмешаться в наши внутренние дела!» И это не пустые слова.

Почему?

А потому что это не человечество потребления. Это не человечество, которое я увидел когда-то в Югославии. Для меня сербские братья и вообще Югославия — это самое дорогое впечатление конца 80-х годов, но уже тогда я увидел изъян, фундаментальный изъян — хорошо жили. Уже было такое потребительское общество: «кава», «джус», магазины, прогулки. Западная жизнь.

Когда такая жизнь начинается, можно сказать людям: «Мы вбомбим вас в Средневековье», — и люди настороженно начнут думать, стоит ли сопротивляться, если такая угроза? Потом их добьют, но вначале у них есть соблазн каким-то образом уклониться от подобной схватки.

А у бедуина этого соблазна нет, потому что бедуин — воин. Он — воин. И для него погибнуть с оружием в руках — это самый сладкий конец жизненной истории. И они будут воевать.

А теперь посмотрим, как будут развиваться события в самом худшем случае.

Предположим, они возьмут Триполи.

С какого-то момента самолеты должны будут перестать бомбить: они не могут бомбить вечно, правильно? «Аль-Каида»? Их, я думаю, человек 900, вряд ли больше. И все остальное отребье, которое они соберут, — это тысячи две — три.

Если Каддафи сохраняет живую силу и уходит из Триполи куда-нибудь в сопредельные государства, в какие-нибудь джунгли, в какие-нибудь края, где он может отсидеться, то что дальше? Как только перестают бомбить и очевидных оккупационных войск нет, он выходит оттуда, где он находится, и просто беспощадно расправляется с тем отребьем, которое устроило все это, прикрываясь американцами и европейцами. Он в своем праве, и это все понимают.

С другой стороны, как и во всех современных войнах, ситуация такова: если ты не можешь уничтожить авиацию противника, то ты не можешь вести регулярную войну. Авиацию побеждает только военный космос. Сама авиация уничтожает вертолеты. Вертолеты уничтожают танки. То, что выше, уничтожает то, что ниже. Это закон современной техники в целом. Я понимаю, что бывают исключения, но в целом это именно так.

Значит, до тех пор, пока эта авиация работает, все остальное, неспособное ее уничтожать, должно отдыхать. Танки превращаются в горелый металл; люди, если они выходят в больших количествах на эту войну, — в горелые куски мяса; здания — в горелый камень. И так далее. Это свойство современной войны — вот этого самого страшного «воздуха», который уничтожает все.

Но когда авиация уничтожила все, что способно шевелиться, включая мирное население (а эти преступники используют, например, кассетные бомбы против мирного населения, вакуумное оружие, все новые военные наработки, они опробуют всё для больших усмирительных войн, это такой испытательный полигон военной техники), после этого «птички» адские железные должны улететь, а мерзавцы остаться там. И вот тут начинается другая история.

На африканской земле стоит белый ублюдок (или это отребье, которое он за собой волочет), и он абсолютно уязвим. И любому бедуину в кайф нажать на курок и отправить ублюдка к праотцам. И он абсолютно в своем праве. Значит, их будут щелкать соответствующим образом. А они же уязвимы — ублюдки потребительского общества с накачанными мышцами и чудовищными самолетами. Они же не хотят умирать там в большом количестве, а им придется умирать. Значит, они начинают отползать.

Это вам не Афганистан. Даже не Ирак, в котором, казалось бы, население не самое воинственное. Но уж когда речь пойдет о ливийских племенах, то дело будет швах для тех, кто в это залез: их начнут убивать. И что они будут делать? Они будут всячески истреблять все, кроме «Аль-Каиды», и фактически отдавать район за районом «Аль-Каиде».

В Египте есть такой Аль-Барадеи, очень демократически настроенный дядечка. Был руководителем МАГАТЭ и много еще кем. Европеизированный-европеизированный, демократический до конца. Все считали, что вот теперь с ним будут корешиться американцы, и все будет в шоколаде. Он вначале действительно говорил: «Демократическая революция! Ура! Мы освобождаемся от Мубарака!» Теперь он воет, просто воет: «Не надо! Не надо, умоляю вас! Только не это! Не надо! К власти приходят чудовищные силы, происходит что-то ужасное. Остановитесь! Что вы делаете?!» Американские дяди меланхолично смотрят на него: «Мы знаем, что делаем. Спокойно, спокойно. Демократия наступает…» На что она наступает?

Есть два сценария дальнейшего развития событий.

Один — что они тем или иным способом прыгнут сюда сразу. Тогда они должны прыгать мягко и не позднее весны следующего года. Они могут это попытаться сделать. Шансы велики.

Но тут все зависит от развития процесса в России, которое непредсказуемо. Политические факторы, экономические факторы, военно-стратегические факторы — все отошло на второй план. Бал правят слабо формализуемые психологические факторы.

Вот в зависимости от того, как эти психологические факторы сработают (может быть, тогда, когда я буду выступать с этим в интернете, может быть, через месяц, а может быть, через три), американцы примут решение: пытаться им или нет расковыривать тут все сразу уже в 2012 году или в конце 2011-го.

Может это быть? Может.

Если этого не произойдет, то классическая линия наступления будет следующей (ее все понимают): Сирия, Иран, Осетия, Абхазия, Белоруссия, дополнительное направление — Средняя Азия, затем кольцо замыкается. И слабый, опирающийся на криминальный класс так называемой буржуазии властный каркас рушится.

Естественно, поскольку мы хотим формировать какие-то другие силы и каким-то образом противодействовать этому обрушению, нам важно, чтобы процесс затянулся. В этом смысле невероятно важно, чтобы они завязли в Ливии. И так завязли, чтобы сразу не дернулись в Сирию. Чтобы они совсем завязли в Сирии. (Кстати, я сомневаюсь, что, как бы ни решились психологические проблемы на нашем «Олимпе», мы могли бы отступиться от Сирии. У нас там есть интересы, которые не позволяют нам это сделать.) Значит, дальше нужно, чтобы все завязло в Сирии. Если израильтяне не совсем идиоты, а мне хочется в это верить, то их задача — помочь процессу завязнуть и в Ливии, и в Сирии.

Дальше все равно будет прыжок на Иран — с непредсказуемыми последствиями для всего Ближнего Востока. И в этом — американское предложение Израилю, при том, что Маккейн, например, уже говорит, что события в Ливии докатятся до России и до Израиля. Он уже на России не останавливается, он уже говорит об Израиле! Но тем не менее у израильтян такая зацикленность на проблему Ирана, что, может быть, там ситуационное мышление приведет к тому, что они закроют глаза на то, какие последствия для них будут иметь египетские, ливийские и сирийские процессы. Хотя последствия в стратегическом смысле смертельные. Абсолютно смертельные. Никакого Ирана не надо, все будет сделано без него.

Дальше они кинутся на Иран. Там они должны завязнуть на очень, очень и очень долго. И тогда, возможно, вот этот длинный план с тем, чтобы прыгнуть на нас, будет реализован не в 2015-м, а в 2017 году. Но мне почему-то кажется, что процесс будет развиваться гораздо быстрее. Я не могу доказать это никакими аналитическими выкладками, просто какое-то ощущение, что все перешло в галопирующую фазу. И особенно после Ливии.

Страшно смотреть на то, как люди, называющие себя либералами, демократами, ведут себя как элементарные американские пропагандисты. Но что есть, то есть. Вопрос не в них. Вопрос в нас.

И здесь я перехожу к другой теме.

Знаете, процессы, которые развиваются сейчас, не для слабонервных. Если мы хотим каким-то образом на эти процессы реагировать и даже ставим перед собой такие амбициозные задачи, как что-то преодолеть, то придется отказаться от очень много. Прежде всего, от роскоши вести себя так, как это свойственно нам в эпохи расслабухи: ни в чем себе не отказывать, позволять себе все игры «эго», конфликтовать с другими, устраивать всякого рода разборки, которые сопровождали нашу соборность уже 20 лет. Все это можно сколько угодно пытаться делать, но тогда надо точно сказать, что это завершается тем, что все поджимают хвост, а оккупационные войска контролируют территорию (больше ничего не будет) в мягкой или в жесткой форме — это уж как придется.

Для того чтобы это было иначе, надо что-то делать с собой. Не с американскими пропагандистами из либерального лагеря. Предоставим их своей судьбе. У них своя судьба. И они знают, что делают. Они прекрасно знают, что они на стороне сильного. Они прекрасно знают, что все эти разговоры про Кремль, про патриотические силы — это все водевильное пение. Даже не оперное, а какое-нибудь такое водевильно-опереточное. Не более того. Все это несерьезно. А есть Америка. Она сильна. Она будет всех мочить. И надо быть с сильным.

Господин Радзиховский прямо это в своих статьях говорит: «Зачем мне быть со слабым? Я же знаю, что она все равно выиграет. Я буду с ней». По крайней мере, откровенно.

Сванидзе говорит: «У нас нет ничего, кроме Америки, кроме НАТО. НАТО — это единственная сила, которая может спасать нас от хаоса. Ну так давайте благословим НАТО». И так далее.

«У нас ничего больше нет…».

Но эти люди, как мы видим уже из социологических опросов, из результатов телевизионных голосований, в меньшинстве. Поэтому все время обсуждать, какие они плохие, конечно, можно, но мне кажется, что можно потратить время на что-то более серьезное. Просто возникает вопрос, почему, находясь в таком меньшинстве, они тем не менее так легко, одной левой управляют всеми происходящими процессами.

Потому, что внутри этих процессов поселились все эти демоны регресса: свар, мелких честолюбий, эгоцентризмов, идеологических заморочек, тоже мелких, сформированных за предыдущее десятилетие, ставших уже своего рода несовместимыми субкультурами (для кого-то Ленин — это одно, для кого-то Ленин — это другое). Вся эта энтропия — она и только она есть враг. А также способ внешнего управления, который применяют либероиды.

В провинции в воздухе запах полусна и какой-то внутренней обреченности (люди чувствуют себя обреченными, неизвестно даже, на что), а не силы духа и полной готовности на борьбу. Не включен механизм мобилизации. Ни у кого уже иллюзий нет. Все понимают, насколько отвратительно происходящее. Все всё знают.

В столицах на это накладываются еще какой-то дурной ажиотаж, гон мелких честолюбий и «бизнесового» отношения к политике, ко всему прочему. Плюс растерянность, стратегическая растерянность. Более 30 лет считалось, что главная стратегия заключается в том, чтобы провести расчленение Советского Союза, выделить Россию, каким-то образом ее изменить под капиталистический формат и ввести ее в Европу.

Что теперь делать правящему классу всему? Ведь под это уже сильно заложились. Семьи на Западе, собственность на Западе. Сегодня другого, альтернативного сценария вообще нет. Это надо понять, насколько это трагично, насколько велика растерянность. Что теперь делать? Всех назад собирать? А это ведь не так просто. И подо что? Под строительство капитализма в отдельно взятой стране? Подо что?

Вот эта стратегическая растерянность имеет не меньшее значение, чем гедонизм, невротическое самоуспокоение, занятость какими-то несущественными мелочами, превращение этих мелочей во что-то очень важное, а всего важного — в ничто. Невротическое же самоупоение.

Стратегическая растерянность — наверху. Внизу — подавленность, обреченность.

Вот это — враги. С ними надо бороться.

Мы в Хвалынске приняли Манифест, довольно сложный, но ничуть не более сложный, чем для своего времени был «Манифест коммунистической партии», когда существенная часть рабочего класса вообще не умела читать. А он ей был адресован. Почитайте его, он довольно сложный, чисто теоретически.

Мы приняли Манифест, который, по сути, является только концентрированным выражением передачи «Суть времени». Я не стремился в этом Манифесте ни к новым открытиям, ни к тому, чтобы превратить его в программу каких-то конкретных действий. Мы просто создали концентрат, когда в ходе разговора с людьми я понял, что на 29-й передаче люди уже забывают, что там, в 5-й, было сказано. И что для них это напряженный интеллектуальный сериал, но не предмет для собственной и ответственной интеллектуальной работы.

Тогда я решил, что создать вот такой концентрат очень важно и, что важнее всего, ничего, кроме него, не создавать. Потому что клуб «Суть времени» собрался под эти программы, под находящийся в этих программах материал, под этот контент, как любят сейчас говорить. Если сейчас начать шевелить контент и двигаться куда-то в сторону, то станет ясно, что все, кто собрались под одно, должны будут заново переопределяться, собираются ли они под другое. В этом смысле Манифест — это просто экстракт 29 передач.

И сразу же все делится на людей, которые говорят: «Да, это слишком умно, слишком витиевато, слишком теоретично, слишком высоколобо. Где здесь конкретные действия?» — и все прочее. И на людей, которые говорят: «Да, давайте, давайте еще больше сложности, мы же понимаем, как это все нужно».

Ну, с теми, которые хотят больше сложности, мы и будем разговаривать, удовлетворяя их запрос. А вот с теми, которые говорят: «Давайте-ка попроще и поближе к делу» и все время ссылаются на то, что нужно переходить в режим действий, — вот с ними надо говорить на языке максимально простом, потому что они такие же наши друзья, соратники и уважаемые нами люди, как и те, кто взыскует сложности. Не должно быть между нами никакого разделения. Не должно быть никакого ощущения: «А, вы заговорили о простом — ну так идите вон!» Нет. Никоим образом.

Наоборот, мы готовы всячески прислушиваться к этим требованиям упрощения. Правда, есть такая поговорка, что простота хуже воровства. Но, с другой стороны, я всегда считал, что если самую сложную на свете теорию ты не можешь изложить ученику третьего класса, то, значит, ты сам ее не понял. И только поэтому не можешь ничего сказать, иначе как используя витиеватый язык, нагромождая понятия и так далее.

Итак, я бы хотел сказать о том, что же есть самое главное, к чему сводится на самом простом языке все, что говорилось и в Манифесте, и в передачах «Суть времени». На простом языке это выглядит так.

Жил мужик с бабой и был в нее влюблен. И жизнь была хороша и счастлива. А потом у него эту бабу увели. И баба теперь не его, а какого-то дядечки, который ее спаивает, растлевает, а баба довольна. Вот и весь сюжет. Что делать мужику? Мужик сидит и смотрит иногда в бинокль на то, как это происходит. И то за помповое ружье хватается, то за бутылку. Вот и все.

Просто баба здесь — это метафора. И речь идет о стране. Была страна наша, а стала их. Вот и все. Между прочим, это прекрасно изложено в символическо-романтической поэтической драме Александра Блока, где есть Арлекин, Пьеро и Коломбина.

Он ее ничем не обидел, Но подруга упала в снег! Не могла удержаться, сидя!.. Я не мог сдержать свой смех!.. <…> Погрустим с тобой о невесте, О картонной невесте твоей!

И тогда для Блока речь шла о России, конечно. О той самой, которую он называл: «О, Русь моя! Жена моя!».

Так что хоть «Балаганчик» Блока, хоть «О, Русь моя! Жена моя!», хоть та образность, которую я использовал только что, все одно: увели, была наша — стала чужая. И неизвестно, что делать. Вот и все.

И понятно же любому, хоть с тремя классами образования, хоть с десятью, хоть с двумя высшими, что хватайся ты за «сайгу» или за бутылку, а ничего не изменишь. Ну, натурально, ничего не изменишь. Что дело-то не в том, чтобы субчика, который бабу увел, приложить, а в том, что с бабой проблемы, а не с субчиком. С ней, с самой, с матушкой. И что-то с ней надо делать. Как-то ее надо вернуть.

Вот управляющая метафора, как любят говорить специалисты по науке. Она же суть ситуации на самом грубом, простом, коротком, мужском языке. Все.

Теперь переведем эту суть на другой уровень.

С каким Арлекином роман-то у этой Коломбины? Роман у нее с Арлекином под названием «капитализм». Увел-то ее из стойла кто? Капитализм. Почему? Потому что внушили, что ничего другого просто нет и быть не может. И что хошь, не хошь, а надо. А поскольку долго дурили: надо быстренько-быстренько, как получится — хоть по-бандитски, хоть как, но шустренько, а то потом вообще не успеть… Внушили всю эту фигню и сделали, натурально, сделали то, что хотели, — создали этот бандитский криминальный капитализм, этого Арлекинчика. Арлекинчик цапнул Коломбину и поволок ее в свое стойло, где и развлекается. И не кончит развлекаться до тех пор, пока не изведет ее на корню.

Эта проблема — проблема капитализма в России XXI века — имеет несколько уровней.

Первый уровень. Если кто-то хотел провалить капиталистический эксперимент в России — вот эту идею ускоренного построения капитализма, — он, этот «кто-то», сделал всё, чтобы его провалить. Вот всё! Это было сделано наихудшим из всех возможных образом. Чудовищным образом.

Поэтому то, что было в итоге сооружено, это монстр. Я говорю в целом, а есть приличные люди, есть замечательные люди, есть средние люди, есть какие угодно люди с их мотивами, с их страданиями. Я говорю о целом. Арлекин — это не отдельные люди, это класс. Класс как целое — это монстр, натуральный монстр. Отделять его от созданных им институтов — базис от надстройки — бессмысленное занятие. Это единое целое. Криминальный капитализм создал криминальные институты. Криминальные институты вместе с криминальным капитализмом подпитывают друг друга и развиваются по определенной линии.

Все это так называемое «развитие» (я тут слово беру в кавычки) абсолютно несовместимо с жизнью страны. Если это будет так «развиваться» — не будет страны. Ну не будет ее в 2017 году или в 2018-м. Ну нету тут никаких шансов! Все видят, что извращено всё, что только можно. Что это такая вопиющая аномалия, которую даже не хочется разбирать. Но это только первый уровень.

Второй уровень состоит в том, что у России всегда были плохие отношения с капитализмом. Всегда. В силу причин недоосознанных. Как я уже говорил, в феврале 1917 года капитализм был качеством получше и развивался он в недрах феодализма. И были там приличные люди, о которых все говорили, что у них и капиталы не такие воровские, и меценаты они блестящие, и люди образованные, и производством занимаются. Тыр-пыр, восемь дыр.

Чем это кончилось? Тем, что с февраля по ноябрь этот капитализм проиграл все, что мог. За это время французский буржуа эпохи Великой Французской революции построил новую страну. Здесь — проиграли все, что могли. Во всех вариантах и модификациях. И начался коллапс. Где-то там, на самом дне инволюции, порожденной этим коллапсом, большевики перехватили процесс и начали делать нечто некапиталистическое. Почему? Потому что в принципе капитализм и Россия — две вещи несовместные.

Есть Россия — нет капитализма. Есть капитализм — нет России.

Увел у вас Арлекин под названием «капитализм» Коломбину под названием «Россия»? Так она будет в его стойле подыхать, а вы смотреть на это будете и то за оружие, то за бутылку хвататься: несовместны капитализм и Россия. И Россия это знает.

Поэтому, по большому счету, в метафизическом, экзистенциальном, историческом плане Россия это развитие капитализма пародирует. Юродствует попросту. Гуляет напоследок. Умирает в этих объятиях — не без внутренней сладости. Потому что есть своя сладость в подобном умирании. Не потому, что все хорошо живут, а потому, что вот так — гулять, оказаться без узды.

Когда люди не лишние, они должны работать. И их часто к этому побуждают весьма невежливыми способами, как в эпоху Сталина. А тут можно не работать, если сто с лишним миллионов людей лишние. «Да не работай ты, да подыхай, да спейся ты! Чем быстрее, тем лучше. Да колись ты, как хочешь! Да стреляйте друг в друга. Гуляй, Вася! Ты же не нужен!» Это способ ликвидировать население. Ну, и ликвидируют. Демографическая катастрофа, культурная катастрофа, катастрофа образования, катастрофа науки и так далее. Ну просто видно так, что не хочется говорить, противно уже говорить, настолько все очевидно.

Что дальше? А дальше мировой процесс. Если все-таки все встали на рельсы капитализма и во всем мире будет развиваться капитализм, то что делать? Если это не так, то есть хоть малейший, но шанс, что «баба» в объятиях этих постонет-постонет, поразлагается-поразлагается, а потом — глядишь! — как-нибудь чего-нибудь и состоится. Но, если это так, — что упорствовать одним, когда весь мировой процесс движется в определенном направлении? До каких пор можно упорствовать? Сколько можно упорствовать и как? Все равно это хрустнет в лапах капитализма.

Итак, если капитализм «в шоколаде», то делать нечего — надо сливать воду. Но в том-то и дело, что он не в шоколаде. И для объяснения этого обстоятельства (почему он не в шоколаде) недостаточно марксистской классической теории. Тут нужно прибегнуть к другим теоретическим инструментам, потому что главная проблема современного капитализма не разрыв производительных сил и производственных отношений, не кризис экономики, финансов и культуры. Все это есть. Главное — нелегитимность. Он потерял такую «мелочь», как легитимность. Он вышел за рамки собственной легитимности.

Что это за легитимность? Это проект «Модерн». Нет у него другой легитимности! Есть вот этот проект.

Россия никогда в пределах Модерна существовать не могла. Ей в капитализме-то больше всего претило то, что если капитализм в виде материальной основы, то Модерн в виде духовной основы. Она этот Модерн не принимала, отторгала всячески. И сейчас отторгает. Модерн и Россия — две вещи несовместные. Все.

Не сказали этого — никогда не поймем, куда Арлекин увел Коломбину, почему была страна своя, а стала чужая и почему она разлагается. Никогда этого не поймем. Не поймем — хоть бутылка, хоть «сайга» — ничего не будет. Ничего.

Значит, нужно глубоко, сосредоточенно исследовать проблему современного капитализма вообще и проблему его легитимности в частности. А это нельзя сделать без того круга вопросов, который мы обсуждали. Нельзя. Не потому, что мы хотим умствовать, — нет другого аппарата. Не выдумал его никто. Это единственный теоретический аппарат, позволяющий ответить на ключевой вопрос: кто увел «бабу»? Куда? В какое стойло? Почему она там разлагается? И что делать? Вот и все.

Ответить на этот вопрос людям, которые специально не тренировались в каких-то изощренных гуманитарных знаниях, очень трудно. Понимаю и сочувствую. Чудовищно трудно, но нужно. Нужно ответить, нужно! Без этого ответа — хана. Полная. Хоть «сайгу» схвати, хоть АКМ, хоть пушкой обзаведись, хоть атомной бомбой — все равно хана! Нужен этот гуманитарный ответ.

И вообще ситуация вот какая. Находитесь вы где-то, стоите на полу в комнате, а тут открывается труба, и вас начинает заливать водой. И вы понимаете, что если этой водой вас зальет до конца… Я помню такую фразу: «Объяли меня воды до души моей…» Вот когда эти страшные гнилые воды зальют до конца, то — хоть вы на школу в Хвалынске высшим классом едете, хоть в раздрызганном «Москвиче» — все равно вам хана, вы в слизь превратитесь.

Нужно каким-то образом уцепиться и вытянуть себя наверх — туда, где этой воды нет. И вот здесь, вцепившись в этот крюк, приподнявшись над ситуацией, начать искать выход. Не приподнялся (назовите это трансцендентацией или как угодно) — все. А приподниматься чудовищно трудно. И нормальный человек в нормальной стране и в нормальной ситуации не должен этим заниматься. Не должен! Надо жить и работать в пределах существующего разделения труда, получая свою долю счастья от этой жизни.

Теперь все — нет счастья. Как говорил герой Чехова: «Счастья нет и не должно быть, если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом». Все. Это время кончилось. Шанса на это нет. Вертеться в этом беличьем колесе достаточно бессмысленно, потому что это хорошо в стабильных обществах. А если общество так нестабильно — что вертеться-то? Вертись, не вертись…

Значит, надо вот так вот себя вытаскивать. И не сетовать на тех, кто умничает (никто не умничает, слышите? — никто, все делом заняты), а вытаскивать себя и понимать, в чем суть проблемы — суть времени.

За это время люди обвешали себя (особенно люди любимого мною старшего поколения) всеми веригами элементарных форм непринятия происходящего. Это хорошо, что они его не принимают. Это замечательно, что они его не принимают! Низкий поклон им за то, что они его не принимают, что у них есть эта стойкость! Но это обветшавшие формы неприятия. Это не то интеллектуальное, теоретическое, а значит, и политическое оружие, с помощью которого можно выходить из ситуации.

Капитализм кончается у нас на глазах. Он бурно, инерционно будет развиваться в Юго-Восточной Азии. Его место займет ухудшенный феодализм, и у нас есть любители звать Россию туда (и тут дело не только в лаптях и крепостном праве, тут дело в вещах похуже). И какое-то время на Западе будет бултыхаться полутехнократическая диктатура, прикрывающая свою полную нелегитимность словом «постмодерн», то есть полным произволом, релятивизмом таким.

Вот и все, что существует на сегодня. Других вариантов у мира нет. Нет возможности вернуть капитализм на Запад. Нет никаких форм легитимации капитализма. Капитализм за рамками легитимности — это фашизм. То, что мы видим в Ливии, — это и есть. Это только первые ласточки. Будет хуже, намного хуже.

Никаких возможностей хоть каким-то образом вцепиться в этот Юго-Восточный (тоже агонизирующий, но не так быстро) регион у нас нет. Мы оказываемся между молотом и наковальней.

Ни одну из живых проблем страны капитализм решить не может. Находится он в так называемой стадии первоначального накопления, из которой не хочет выходить. Эту ситуацию я тоже много раз описывал, когда есть криминальное тело и на нем полип, который надо отрезать. Но никто из представителей капитализма не хочет этот полип отрезать и обеспечить выход из первоначального накопления.

Первоначальное накопление — это способ грабежа. Местные грабители сталкиваются с международными. Международные хотят грабить в свою пользу, а местные — в свою. Страна умирает. Нужно сесть в машину и выехать за сотый километр, чтобы это понять.

Возникает вопрос о некапиталистических путях развития России. Есть некапиталистический потенциал — есть шанс на жизнь. Страшный, мучительный, но шанс.

Нет некапиталистического варианта развития — нет никакого шанса.

И отвечать на этот вопрос надо честно. В чем этот шанс, каков он, что он означает…

Очень много вопросов возникает в связи с термином «когнитариат», который вошел в Манифест. Мне это немного странно, но я постараюсь с этого и начать первую телевизионную передачу последнего — четвертого — цикла «Суть времени».

Понимаете, каждый термин сегодня трактуется по-разному. Нет единой канонической традиции использования слова «когнитариат». В принципе, это метафорическое обозначение пролетариата умственного труда. Примерно так его и использовали все ключевые философы, которые этим термином занимались: Дэниел Белл, Элвин Тоффлер и другие.

Итальянские профессора, которые были пионерами в данном вопросе, сначала шли в этой же струе. Потом они начали двигаться в сторону постмодернистов — Гваттари и других — и говорить, что это такой пролетариат информационного общества, зараженный всеми болезнями шизокапитализма. То есть они ушли в сторону.

Для нас, в рамках того, что мы рассматриваем, важно следующее. (И здесь как раз марксистская традиция очень важна, тем более, что этот термин введен людьми, не только не чуждыми марксизму, но всячески желавшими его развивать.) Есть индустриальная эпоха. Она же эта самая эпоха Модерна. Есть производительные силы, отвечающие индустриальной эпохе. И в пределах этой эпохи есть труд и капитал. То есть те, кто эти производительные силы приводит в действие, и те, кто отчуждает результат, полученный приведенными в действие производительными силами. Пролетарий приводит в действие производительные силы, а буржуа отчуждает результат.

Но производительными силами в эту эпоху являются руки рабочих и машины, с помощью которых рабочие производят вещи. При всей важности умственного труда в эту эпоху, умственный труд еще находится на подхвате, что и делает возможным определение той части общества, которая занята умственным трудом (в том числе столь важным для производства — инженеры, техники, все вкупе), словом «прослойка». Называется ли эта прослойка, как у нас, интеллигенцией или как-то иначе, но это прослойка, это не класс. И об этом в Советском Союзе достаточно много говорилось.

А вот потом у нас без всякого вывода из данного утверждения было сказано, что наука стала непосредственной производительной силой. И никто до конца не понял, сколь масштабными должны быть проистекающие из этого выводы.

Если наука, умственный труд в целом становятся непосредственной производительной силой (не силой, обслуживающей основную производительную силу, сопровождающей ее, а непосредственной производительной силой), то тот, кто уже не руками, а мозгами приводит в действие эту производительную силу, является не прослойкой, а классом. И это фундаментальное общественное изменение! У него абсолютно другая роль в обществе. Этот пролетариат умственного труда, коль скоро умственный труд стал производительной силой, является полноценным пролетариатом, то есть когнитариатом.

Теперь он является тем, кто приводит в действие эту производительную силу и у кого отчуждают процесс труда. Он эксплуатируемый — в условиях, когда основная производительная сила — наука. Это не снимает с повестки дня значения машин как средства производства вещей, но это постепенно выдвигает на первую роль новый класс, который называют когнитариатом.

Только в том случае, если наука является непосредственной производительной силой, в производственные отношения входит некий субъект, называемый «когнитариат», то есть полноценный эксплуатируемый класс.

Что происходит в России? В СССР на последнем этапе как раз и было сказано, что наука стала непосредственной производительной силой. Но никаких выводов по этому поводу сделано не было. Потому что это означало, что классическая бюрократия должна делиться с интеллигенцией, которая превращается в полноценный новый класс, не благами, которыми бюрократия готова была делиться (под бюрократией я имею в виду политическую номенклатуру), а властью. Но властью номенклатура, то бишь бюрократия наша, абсолютно не готова была делиться ни с кем. И уж тем более с этим новым классом. Который, в свою очередь, себя новым классом не ощущал.

Все, над чем я бился со второй половины 70-х годов вплоть до того, как это рухнуло, это попытка создать внутри данной среды прослойки, пропитанной мировоззрением. Новым мировоззрением, классовым. Этому мешало все: концепция бесклассового государства, классическая концепция диктатуры пролетариата, все остальное.

В итоге, став классом, по сути, в системе производительных сил и оставшись прослойкой по мировоззрению и по всему остальному, интеллигенция и грохнула как себя, так и народ. Она историческую функцию не выполнила. А выполнила, наоборот, функцию антиисторическую. И отвечает, прежде всего, за совершенные ею преступления. Как потому, что именно она (наряду с обыдленным мещанством и преступностью) поволокла «Коломбину» в стойло этого «Арлекина», так и потому, что она не осознала себя в новом качестве, чему в существенной степени помешали ее герои — и либеральные (типа академика Сахарова), и консервативные (типа Солженицына). Они все увели данную прослойку от осознания того, что она уже становится классом, а это мучительный переход из одного состояния в другое.

Номенклатура же не хотела делиться властью с новым классом, не хотела преобразовывать прослойку в этот новый класс, боялась до смерти этого нового класса и имела к этому определенные основания. В итоге она его грохнула вместе со страной. И решила, что лучше она превратится в буржуазию на обломках страны — в паразитарную, криминальную буржуазию, — чем начнет с кем-то делиться властью в обновленном Советском Союзе.

Слабейшим звеном во всей этой системе оказалась именно прослойка интеллигенции, которая должна была преобразовываться в этот новый класс, потому что ее-то и грохнули беспощадно, системно. Она в ту сторону поволокла процесс. Она этот процесс обслужила. По большому счету, она и обслужила ту же номенклатуру, которую привыкла обслуживать, только обслужила самую ее грязную и подлую криминальную часть. Получила свои «30 сребреников» — и после этого в качестве массового слоя или прослойки начала загибаться. И превратилась в самую потерпевшую, самую социально игнорируемую группу в стране. Никто не потерял столько, сколько она, в грубейшем социальном смысле.

Как я много раз говорил, если раньше средний рабочий, водитель, жил в несколько раз хуже профессора, то теперь он живет в несколько раз лучше профессора — не потому, что профессор живет так замечательно, а потому, что профессор просто загибается. И эта самая прослойка, весь этот интеллектуальный субстрат, будет первым уничтожен, если продолжится псевдокапиталистическая оргия. Он не нужен. Ликвидкому он не нужен. Ликвидком всячески намекает этому классу, что надо либо валить, либо самоликвидироваться. И все. Небольшая часть встроилась в эти отношения и играет роль некой обслуги, кто-то уехал, все остальные загибаются.

Теперь задача состоит в том, чтобы привнести в эту группу классовое полноценное сознание, что, в принципе, в условиях регресса невозможно и в условиях такой разгромленности этой группы тоже невозможно. В России XXI века нет когнитариата, равно как не было полноценного пролетариата в России XIX века.

Соответственно, Маркс мучительно думал о том, что будет делать Россия. А Ленин разрубил этот гордиев узел очень просто и абсолютно антимарксистским путем. Он сказал: «Да, полноценного пролетариата в России нет, что поделаешь! Я понимаю. („Развитие капитализма в России“ называется — очень интересная книга. Такая современная, что дальше некуда!) Но если даже этого класса нет, а за ним будущее, то надо создать партию этого класса — и тогда создастся класс».

Если бы Маркс что-нибудь такое услышал, он бы пришел в неописуемый ужас. Но Ленин не только это произнес — он это сделал. Была создана партия пролетариата, фактически отсутствующего (или крайне слабого и наиболее эксплуатируемого в России — более чем в любой другой стране мира). Была создана его партия. Эта партия действительно создала полноценный пролетариат — полноценный рабочий класс. Вот это-то мы создали с чудовищным трудом. И это сейчас уничтожено.

Если говорить о подобного рода социокультурных технологиях или о подобного рода конструированиях, то сейчас этап такого конструирования возможен. Существует раздавленный субстрат, который в этом раздавленном виде даже проще превращать в класс, чем в идиотски самодовольном, в котором он пребывал в конце советского периода.

Необходима партия когнитариата при полном понимании, что когнитариата нет. И тогда когнитариат будет, и страну удастся вывести за капиталистические рамки, потому что когнитариат и есть локомотив истории в послекапиталистическом варианте развития. Тогда как буржуа есть локомотив истории в капиталистическом варианте развития.

Если для капиталистической фазы легитимацией, оправданием, идеологией, смыслом или «надстройкой» (так говорили марксисты, недооценивая, как я считаю, масштаб проблемы) являлся Модерн, то для послекапиталистического варианта найдено должно быть нечто другое. Другой проект. Ибо ни проект «Модерн», который остается в Юго-Восточной Азии, как я уже много раз говорил, ни проект «Контрмодерн», ни проект «Постмодерн» нам не светит. Значит, нужен четвертый проект. Наш когнитариат — это субъект. А четвертый проект — Сверхмодерн.

Вот такая пара — субъект — проект — способна (я не знаю, с какой вероятностью — в 1%?) действительно куда-то, к фантастическим новым рубежам, выволочь Россию. И это будет и новая империя (под которой я имею в виду государство, реализующее некий великий проект, вот этот Четвертый проект), и действительная перспектива для человечества, и великое будущее для тех, кто в этом живет. Все это будет.

Шансов на это безумно мало. Поэтому если бы можно было исправить буржуазию и вписаться в какой-то (пусть ублюдочный) вариант капитализма, чтобы выжить, то затеваться под такую судорогу было бы не нужно. Но вся беда заключается в том, что это а) фактически неисправимо и б) не может быть исправимо извне, оно должно быть исправимо изнутри. А я не чувствую ни малейших импульсов, говорящих о том, что кто-то тут чего-то хочет, что какая-то часть класса всерьез думает об этом, при том, что, простите, ей придется думать о такой смешной вещи, как построение капитализма в отдельно взятой стране. За что боролись, на то и напоролись.

Но и об этом речи не идет. Речь идет просто о том, чтобы этот капитализм, не выходя из стадии первоначального накопления, дожрал страну. И после этого умер вместе с ней. Но в той мере, в какой мы хотим, чтобы страна жила, мы не можем допустить этого.

И здесь возникает еще один вопрос к Пьеро или даже целая серия вопросов. Этот Пьеро так и будет «пьерить», хватаясь то за оружие, то за бутылку? Или он способен себя вытянуть на эти новые горизонты, превратиться во что-то другое? Это первое.

И второе. После того, как Арлекин увел у Пьеро Коломбину и сделал с ней, как говорил герой Алексея Толстого, «то, что Содом не делал со своей Гоморрой», этот Пьеро Коломбину любит? Он способен ее любить по-настоящему? Потому что, только если он способен ее любить по-настоящему, он и может вытянуть себя куда-то наверх. И только вытянув себя наверх, он может спасти Коломбину.

Но поскольку Коломбина заколдована этой мантрой «капитализм», то расколдовать ее можно только сказав о некапиталистических перспективах. И не просто проквакав по этому поводу что-то, а достаточно подробно описав, что это такое, начиная с понятия «когнитариат», и далее со всеми остановками.

Вот этим мы сейчас и начинаем заниматься в последнем, четвертом цикле передач «Суть времени».

Выпуск № 32. 13 сентября 2011 года.

Когда обсуждаешь только злобу дня, то превращаешься в политического прагматика. Возможно, это и не самое худшее в ситуации, когда страна развивается худо-бедно, хоть как-то и когда в стране не происходит совсем уж несовместимых с жизнью процессов. Когда же такие процессы происходят, то политическая прагматика абсолютно недостаточна.

Вот приведенная мной в одной из телевизионных передач еврейская притча про то, что еврей приходит к раввину и говорит:

— Рабби, у меня куры дохнут.

Тот спрашивает:

— Ну, а как ты сыпешь корм?

— Просто так как-то сыплю…

— Ну, а ты сыпь его треугольником. Потом ко мне приходи.

Тот приходит снова, говорит:

— Опять дохнут.

— Тогда квадратом.

Приходит еще раз:

— Дохнут!

— Ну, тогда кругом.

Приходит опять:

— Все сдохли.

Раввин говорит:

— Жаль. У меня было еще столько геометрических комбинаций!

Так вот, в определенных случаях, в определенных странах и в определенных ситуациях прагматика становится способом обсуждения этих геометрических комбинаций. Называется это «что мертвому припарки».

Припарок может быть много. Они могут носить совершенно прагматический характер, но больному от этого лучше не будет. Тут все зависит от болезни.

Мы находимся в обществе настолько больном, что обсуждать его с прагматических позиций бессмысленно. Его нельзя обсуждать только с прагматических позиций.

Необходима теория. Необходимо глубокое понимание сути тех процессов, которые происходят в мире. Необходим анализ тех немногих возможностей, которые существуют для того, чтобы мы вышли из той чудовищной ситуации, в которой мы находимся. И необходимо задействование этих возможностей для того, чтобы больной не умер.

Но если мы занимаемся только теорией и игнорируем то, что происходит в окружающей нас жизни, то мы, опять же, не спасением страны занимаемся. А мы находимся в башне из слоновой кости и рассуждаем о спасении страны. И это тоже недопустимо.

Ровно в той степени, в какой я не могу превратить данную передачу в площадку для обсуждения прагматических проблем (потому что лично я считаю, что большинство прагматических проблем есть обсуждение, как нужно сыпать корм дохнущим курам: кругом или квадратом?), — ровно в этой же степени я не могу игнорировать практические проблемы совсем, превращая то, что я говорю, в сплошную теорию. Какое-то время уделять политической практике мы должны.

Политической практикой для меня в данном случае является не только и не столько выступление президента Дмитрия Медведева на пленарном заседании мирового политологического форума в Ярославле, сколько реакция на это выступление в средствах массовой информации. И, в частности, в одном из наиболее откровенных изданий — называется оно «РБК», — в котором отклик о выступлении Медведева в Ярославле идет под следующим заголовком: «Д.Медведев назвал учение Маркса экстремистским»[1].

Серьезное, согласитесь, заявление. Президент России называет учение Маркса экстремистским. Якобы называет. Это же имеет последствия. Мы сейчас обсуждаем соотнесение Маркса и Вебера, кому-то кажется, что это возможно, а кому-то — нет. А тут, параллельно с этим, Маркса называют создателем экстремистского учения. Якобы.

Я внимательно посмотрел, что именно сказал Медведев. Ничего подобного он на самом деле, конечно же, не сказал. Сказал он, что есть экстремистскИЕ учениЯ о классовой борьбе. И дальше сразу перешел к терроризму, беспорядкам и ко всему прочему.

Есть такие учения. Есть левые экстремисты, которые говорят, что только массовый террор может быть средством классовой борьбы и так далее. Есть левый радикализм, по отношению к которому Маркс очень умеренный ученый.

Я не знаю, что именно имел в виду президент Дмитрий Медведев. Я только хочу разочаровать представителей таких изданий, как «РБК», и сказать им, что президент Дмитрий Медведев не может по определению называть учение Маркса экстремистским. Ну, просто не может. Я понимаю, что каким-нибудь изданиям с определенной направленностью очень хочется, чтобы это было так. Но он, Медведев, этого сделать не может по ряду причин, которые я попытаюсь объяснить «коллегам» (беру данное слово в кавычки).

Первая из этих причин состоит в том, что Медведев неоднократно заявлял, что он политик, который ведет Россию на Запад. Он западник. Он принадлежит к тем российским политикам, которые, с одной стороны, верят в западный выбор, в буржуазный выбор, в демократический выбор России, с другой стороны отстаивают целостность России. В тексте выступления Медведева в Ярославле на одно данное слово, которое так привлекло внимание «коллег», есть десятки высказываний Медведева по поводу того, что мы должны сохранить целостность, мы должны защитить единую и неделимую Россию. И т. д. и т. п.

Медведев много раз декларировал именно эту комбинированную позицию: путь на Запад с сохранением целостности, неделимости и пр. И об одном, и о другом Медведев говорит с очень большой страстью.

Так вот, о западничестве. Будучи политиком, ведущим страну на Запад, нельзя назвать учение Маркса экстремистским, потому что Маркс до сих пор является безоговорочным авторитетом… я попытаюсь сейчас навскидку сказать, для какого процента западной элиты… ну, я думаю, для 68–72% западной элиты. Он непререкаемый авторитет в Гарварде, он огромный авторитет в Германии, еще больший авторитет в Великобритании. Нельзя назвать Маркса «экстремистом» или «создателем экстремистского учения», не расплевавшись с западной элитой.

Тут возникает некая очень важная и практическая, и теоретическая развилка, на которой давно уже, как витязь на распутье, стоят наши западники. Они приезжают в Швейцарию к каким-нибудь прокурорам или к кому-нибудь еще (они считают Швейцарию образцовой западной страной), распахивают кабинеты западной элиты, и вдруг видят на стенах портрет Карла Маркса, и начинают, выть прямо как волки на Луну: «У-у-у, опять! И тут висит Карла-Марла! Карла-Марла висит!».

Потому что у нас все сформировалось на гигантском отрицании Маркса как одного из слагаемых советского идеологического поля, советского образа жизни и советского теоретического наследства. Поскольку это все сносилось до основания, то, естественно, сносился и Маркс. Поскольку это все было очень яростно ненавидимо, то, соответственно, ненавиделся и Маркс. И так далее.

Но на Западе-то этот номер не проходит! Тут надо выбирать: являешься ли ты либералом-западником (и тогда ты не можешь быть оголтелым антимарксистом и называть Маркса «создателем экстремистского учения») или ты являешься кем-то другим — представителем специфической здешней идеологической и политической субкультуры, которой на Запад выхода нет.

Вот эта субкультура, молившаяся на Запад, фанатически преданная ему, евшая с рук Запада, готовая обслуживать Запад, заряжена идейно всем тем, что с Западом несовместимо. Запад принимает ее услуги и отвергает ее как политическую субстанцию, а она до сих пор этого не понимает.

Это является огромной культурной, экзистенциальной, политической, идеологической проблемой.

Человек, который на Западе назвал Маркса создателем экстремистского учения (а ничего такого я у Медведева не прочитал, вообще прочитал не об учениИ, а об учениЯХ, без всякой расшифровки, о чем именно идет речь), выпал из западной элиты. Он не может в ней быть. Это первое.

Второй вопрос — это вопрос о демократии. Запад постоянно говорит о демократии, и Запад требует неких демократических норм от тех, кто становится его партнером. Запад очень остро сейчас реагирует на авторитарные тенденции. Что именно Запад понимает под демократией — это отдельный вопрос. Но есть нормы политического языка. Нельзя на современном политическом языке говорить, чего мы допустим, а чего мы не допустим, не расшифровывая, о каком «мы» идет речь.

Допустить что-то или не допустить может только народ. Если народ завтра решит, что он должен вернуться к классическому советскому социализму и 90% народа проголосует за это, то страна вернется — если она демократическая! — к классическому советскому социализму.

В противном случае, страна должна про себя сказать, что она недемократическая. Она должна отменить выборы. Она должна сказать, что есть не воля народа, а есть воля некоего «мы», которое, будучи подвергнуто расшифровке, тождественно господствующему классу, господствующей группе, узкой господствующей группе. Правильно ведь? Коллеги из демократического, западнического лагеря, правильно?

Тогда надо встать на другие позиции — на позиции классового господства. И разговаривать языком классового господства. Если классовое господство — это содержание, то форма — это авторитарное или тоталитарное буржуазное государство, репрессивное, полицейское, которое действительно может стукнуть кулаком и сказать: «Не допустим, и всё тут!».

В противном случае нужно говорить о том, что у нас есть общество. «Мы постараемся общество в чем-то убедить. Мы что-то обществу расскажем и докажем. Мы адресуемся к его разуму и его сердцу. Но если общество решит иначе, то будет так, как это решит общество». И это вторая проблема.

Наши так называемые западники, во-первых, не хотят принять нормы западного менталитета, западных представлений о том, что есть благо, кто есть авторитеты… Они не могут признать, что на Западе Маркс является колоссальным авторитетом. Являлся и до 2008-го года, а сейчас — так это вообще второй ренессанс марксизма. Они не могут это признать. Они не могут признать, что поскольку есть партия, которая уже говорит в Германии о том, что она восстановит не только социализм, но и коммунизм, то эта партия, если она является экстремистской, должна быть запрещена в Германии. Но поскольку она не запрещена в Германии, то она не является экстремистской. Они не могут смириться с тем, что социал-демократы на Западе, очень и очень многие, молятся на Маркса. И это первая, подчеркиваю еще раз, проблема.

И есть вторая: нельзя говорить «мы». Можно говорить «общество». Вот в чем убедим общество, что общество признает, то и будет. И никуда от этого деться нельзя, если ты демократ. Никуда.

И, наконец, есть третья проблема. Она касается самой классовой борьбы. Надо различать классовую борьбу как таковую и формы классовой борьбы.

Классовая борьба может принимать грубейшие, террористические, экстремистские, вандалистские формы. Она может приобретать характер экономической классовой борьбы, организованной экономической классовой борьбы — и в этом случае организациями, которые осуществляют классовую борьбу в данных формах, являются профсоюзы. Приравнивание классовой борьбы к экстремизму означает запрет профсоюзов. Запрет профсоюзов — это действие Гитлера и вообще любого буржуазного государства, выступающего с позиций оголтелого классового господства.

Далее классовая борьба приобретает еще более сложный характер и превращается из экономической борьбы в борьбу политическую. Тогда, кроме профсоюзов, на политическую арену выходят еще партии социалистической направленности, социал-демократической направленности — как крайние, так и умеренные. И все они говорят о классовой борьбе. Просто классовая борьба принимает другие, как принято говорить (не очень люблю это слово), цивилизованные формы.

За счет чего при этом удается избежать на Западе экстремизма, радикализма и всего остального? За счет политики классового компромисса. За счет того, что нет понятия «мы»: «Вот мы сказали — так и будет».

Есть глубочайший классовый компромисс. Богатый класс (капиталисты) идет на огромные уступки рабочему классу. Предлагая рабочему классу компромисс, как меньшее зло по отношению к острому классовому конфликту, протекающему как в формах буржуазной диктатуры, так и в формах гражданской войны, и так далее.

Рабочий класс на это соглашается.

Буржуазное государство классического образца превращается в социальное государство — государство классового компромисса. Государство становится субъектом классового компромисса, умело осуществляя этот компромисс в условиях относительного благополучия рабочего класса. Это государство может становиться стабильным, и тогда острые формы классовой борьбы исчезают.

Есть другая форма избегания классовой борьбы — это превращение классового конфликта в национальный конфликт.

У нас есть много разновидностей капитализма. И такие, и этакие — как с этим раввином, который советовал, как именно сыпать корм курам: квадратом, треугольником, кругом; потом все куры сдохли. Так вот, у нас есть капитализм квадратный, круглый, и такой, и этакий, с одним национальным лицом, с другим, с множеством национальных лиц, с либеральным лицом, с консервативным лицом и так далее. Можно долгое время морочить голову (как вот этому гражданину, который сыпал корм то квадратом, то кругом), что надо выбирать между различными разновидностями этого капитализма, что есть разновидности плохие, а есть хорошие… И так далее.

Это не отменяет того, что Россия находится в невероятно сложной ситуации. И существует три проблемы, которые никто не может снять с повестки дня.

Первая — это проблема с самим капитализмом в мире.

Вторая — это проблема плохих отношений России даже с самым хорошим капитализмом. Например, с тем, который сформировался до октября 1917 года.

И третья — это проблема качества капитализма, сформировавшегося в России за последнее двадцатилетие, то есть того, что это криминальный капитализм, несовместимый с жизнью страны.

На эти три проблемы придется отвечать. Чем быстрее мы ответим на них теоретически, чем умнее, тоньше и точнее будут наши ответы, тем в большей степени мы сможем избежать экстремизма.

Если борьба бедных за то, чтобы богатые видели в них людей, считались с ними, не говорили с ними на языке социал-фашизма и так далее, делились и создавали приемлемые условия в государстве, будет правильно организована и будет цивилизованной борьбой (вновь говорю, что не люблю это слово, но использую его, ибо в этой части данной передачи веду диалог с определенными группами, а отнюдь не только со своими сторонниками)… Если эта борьба будет организована экономически, политически и так далее, то она тогда приобретет цивилизованные, умеренные, вменяемые формы.

В противном случае, она превратится в экстремизм, в погромы, в вандализм, в явление зверя из бездны. И никого здесь нельзя будет упрекать в этом, потому что человека загнали в эту бездну, его превратили в этого зверя, на него не обращали внимания.

Если элита не решает проблем страны, народ, так или иначе, сносит элиту. Поэтому единственный рецепт от чего-либо подобного — это решать проблемы страны, смотреть на них открытыми глазами и решать их по-настоящему.

В противном случае, народ может действовать двояко. Либо он становится на революционный путь (и это как раз путь, сопряженный с меньшими издержками, потому что это пусть и крайний путь, но путь организованной борьбы — любая организованная система всегда вменяемее, чем система неорганизованная). Либо народ просто отступается от государства, которое считает его, народ, лишним, или считает народ дойной коровой, или занимается фактически уничтожением народа, широчайших народных масс. Народ просто отступается, расступается в разные стороны. И тогда страна рушится.

В 1917 году не было революции. В 1917 году случилось совершенно другое. Оно началось с того, что народ чудовищным образом разочаровался во всей элите. Он понял, что элита не решает его проблем. И он стал отступаться от государства.

Когда говорят, что русские — один из самых государствообразующих народов мира, государстводержательных, государствостроительных, то это правда. Это безусловная правда. Но это не вся правда. Это один из самых государствообразующих, государствостроительных, зиждительных в этом смысле народов мира, который дважды в XX веке разрушил свое государство.

Разрушение в 17-м году произошло потому, что проблемы не решались вообще. Как писал поэт, «отгораживались газетами от осенней страны раздетой»…

Эмигрировали в клозеты с инкрустированными розетками, отгораживались газетами от осенней страны раздетой…[2]

Когда отгораживаются газетами от осенней страны раздетой, когда эмигрируют в клозеты с инкрустированными розетками, то народ отступается и государство просто рушится. В этот момент народная жизнь может кончиться вообще или где-то там, в сантиметре от этого падения, какие-то руки могут это подхватить.

Еще и еще раз повторяю: власть не валялась в грязи, из которой большевики подобрали эту власть. Власть падала в грязь. И в одном сантиметре от этой грязи, в которой она бы разбилась на мелкие осколки и никогда больше не было бы у нас ни государства, ни своей социальной жизни, ни своей культуры — ничего, вот в этом сантиметре большевики подставили ладони и подхватили власть. В сантиметре от падения на дно еще можно подхватывать власть. Когда она ударилась и разбилась, сделать нельзя ничего.

Поэтому если правящий класс, господствующая элита не будут обращать адекватного внимания на проблемы страны и решать эти проблемы реально, а перед этим хотя бы называть настоящие, живые проблемы страны, а не жонглировать пустыми словами, то у страны окажется два выбора.

Первый выбор — расступиться. Народ расступается, всё падает. Историческая жизнь кончается вообще.

И вторая проблема — встать на путь революционной борьбы.

Дай бог, чтобы так не произошло. Дай бог, чтобы хватило разума для того, чтоб опомниться вовремя, не уподобиться своим предшественникам по февралю 17-го года и начать решать живые, реальные проблемы.

В противном случае — либо организованная революционная борьба, которая, по крайней мере, вводит процесс в какое-то русло и в которой нет места крайним формам экстремизма и вандализма; либо хаос, чреватый гораздо большими бедами, чем революционная борьба.

Революция всегда страшна. Никогда не надо восхвалять революцию, призывать ее. Всегда надо искать другие методы решения проблем. Но революция гораздо менее страшна, чем хаос. Потому что после революции народ сохраняется и продолжает историческую жизнь, а в условиях хаоса он исчезает. А ужасы, падающие на его голову в условиях хаоса, стократ больше, чем ужасы, падающие на его голову в условиях революции. Смута страшнее революции. Мы просто забыли это. Мы слишком редко возвращаемся к истории смуты. Мы не понимаем до конца, что это такое. И что такое смута, настоящая смута в ядерной стране в условиях современного мира.

Итак, завершая этот фрагмент данного моего выступления, могу снова коротко сформулировать основные тезисы.

Первое. Маркс не может быть экстремистом и создателем экстремистского учения, потому что, сказавши так, надо расплеваться с большей частью западной элиты.

Второе. Нельзя предопределять народный выбор никогда, не признав, что имеет место глубочайший отказ от демократии, а значит выход из западной же элиты.

Третье. Нельзя запретить классу бедных бороться за свои права в условиях, когда класс богатых может все, что угодно, и наступает на эти права, как угодно. Ведь расслоение произошло не почему-то, а потому, что богатые захапали все. И продолжают захапывать.

Нельзя говорить о том, что классовый конфликт — это плохо, не оговорив, что плохо и то, и другое: и наступление класса богатых на права бедных, растаптывание этих прав, и террористические формы ответа на подобное наступление. И всегда надо смотреть, с чего все началось — где причина и где следствие.

Четвертое. Надо решать проблемы страны, проблемы тяжелейшие. Надо хотя бы назвать в выборный год ключевые проблемы страны. Надо назвать вещи их настоящими именами. Подчеркиваю, хотя бы назвать. Но это упорно не делается. Упорно проводятся какие-то такие мероприятия, на которых вообще ничего нельзя обсудить.

Нельзя обсуждать проблемы России с господином Бжезинским. Проблемы мира — можно, Бжезинский умнейший человек и может много сказать умного о мире. Но проблемы России с ним обсуждать нельзя, потому что Бжезинский хочет, чтобы России не было. И какие бы мягкие тирады он из себя ни извлекал, находясь в России[3], он хочет только этого.

Я знал одной лишь думы власть, Одну — но пламенную страсть.

У него есть эта пламенная страсть: то ли американская, то ли польская, то ли американская и польская одновременно, то ли еще какая-то. Но она же есть!

Значит, нужно создать формат, в котором мы можем обсудить проблемы страны всерьез, пока эти проблемы в необсужденном виде не долбанули нас по голове.

В тот момент, когда Ярославский форум обсуждает вместе с господином Бжезинским некие проблемы, разбивается самолет. Ну да, там известные люди, хоккеисты, тренеры… Но пока это один самолет… А когда эти самолеты будут разбиваться сотнями? А когда начнут уже (упаси бог!) разбиваться не самолеты, а что-нибудь другое? А когда начнут давать сбой объекты тяжелой индустрии, включая атомную? Тогда что будет? Тогда тоже будем рассуждать о том, куда мы вернемся, куда не вернемся? Тогда это обсуждать уже будет поздно!

А к этому дело идет по одной простой причине… Когда-то в советскую эпоху был коэффициент амортизации основных фондов, в среднем равный, если мне не изменяет память, 5-ти процентам (он варьировался от отраслей). Это означало, что за 20 лет надо полностью заменить оборудование на том или ином заводе. Поэтому каждый год надо отложить деньги, отложить деньги, отложить деньги… А через 20 лет (или порциями) менять оборудование. Но за 20 лет его надо заменить полностью!

Как только началась вот эта эпоха обогащения, социального расслоения, эпоха ускоренного построения капитализма et cetera, коэффициент амортизации был фактически отменен. А то, как варварски его сейчас применяют на Саяно-Шушенской ГЭС и в других местах, когда все эти амортизации просто уводят начисто, передавая необходимость их осуществления в воровские фирмы, в которых потом концов не найти…

Вот это продолжается 20 лет. А что еще может продолжаться 20 лет? Ну, объясните ради бога! Нам все равно приходится платить нашим рабочим больше, чем китайцам или вьетнамцам. У нас нет столь высокотехнологического оборудования, как на Западе. У нас неблагоприятное, с точки зрения земледелия, географическое местоположение. Откуда эти сумасшедшие прибыли? Что расхищают? Вот эти самые основные фонды: самолеты, железные дороги, автопарк, заводы. Сколько лет прошло этого расхищения? Вдумайтесь! Ну, вдумайтесь, пожалуйста. Это не так трудно! Двадцатилетие, а на самом деле уже больше 20-ти лет!

Если 5% амортизации умножить на 20 лет, то каков износ основных фондов в условиях, когда он к началу перестройки был слишком высок? Каков износ сейчас? Вам не страшно?

И мы будем продолжать этот бал воров, называть его обогащением, отстаивать права богатых, понимая, к чему это ведет? Ведь, может быть, это люди могут терпеть и терпеть (в России терпят долго, хотя, как говорят, русские долго запрягают, но быстро ездят), но машины терпеть не могут.

Значит, с одной стороны, реальность — и в этой реальности падают самолеты. А с другой стороны виртуальность — и в этой виртуальности обсуждаются усложнения современного мира.

Я не против обсуждения современного мира и сам сейчас к этому перейду. Но давайте все-таки каким-то способом сочетать политический прагматизм и теоретизирование. Тем более что те, кто выступает с подобными теоретизированиями на форумах официоза, называют-то себя вообще прагматиками.

Где прагматика?

Россия находится в чудовищном состоянии. Все процессы, несовместимые с жизнью страны, нарастают, причем стремительно. Мы это обсуждать будем? Да, надо решить это все максимально мягкими методами. Но эти максимально мягкие методы могут оказаться очень жесткими.

Но это не может быть решено одним-единственным способом — так, чтобы 30 миллионов в России стали худо-бедно нужны, а 100 миллионов оказались лишними. Потому что эти 100 миллионов скажут, что они большинство и они не хотят быть лишними. И тогда их надо подавлять или уничтожать.

В любом случае, понятно, что страна, в которой останутся эти 30 миллионов, уничтожив остальных или подавив их, будет абсолютно нежизнеспособна и будет завоевана кем угодно. Хоть Казахстаном — не то что Китаем или НАТО.

Поэтому проблемы-то надо решать сейчас, в ближайшие годы. Когда же называть-то их, как не перед выборами?

Теперь я перехожу к проблемам более серьезным, касающимся Вебера, Маркса, нашего будущего, наших некапиталистических возможностей развития. Я еще и еще раз говорю, что если можно спасти российский капитализм, то его и надо спасти, учитывая три обстоятельства:

— особое состояние капитализма в мире — решающее обстоятельство, обстоятельство № 1;

— трудную совместимость России с капитализмом даже хорошего образца — обстоятельство № 2;

— чудовищное состояние капитализма, сформировавшееся за счет того, что его делали ускоренно, по лекалам Яковлева, Гайдара и других.

Вот эти три обстоятельства сошлись. Это три линии, пересекшиеся в одной точке.

Но кто-то хочет спасать капитализм? Пусть скажет — как, за счет чего? И пусть назовет главную проблему: это первоначальное накопление капитала, которое не хотят прекратить, — слишком комфортно, слишком удобно, слишком желанно для тех, кто хочет только обогащаться. Это прорва. Деньги стали наркотиком. Имея достаточный опыт взаимодействия в среде богатой и супербогатой, я могу ответственно заявить, что ни одна самая богатая семья прожить больше миллиарда долларов не может. Человечеством не найдены способы прожить больше миллиарда долларов. Но идет сумасшедшая гонка за то, будет ли в какой-то семье 17 миллиардов или 22. Зачем нужно, чтобы вместо 17 миллиардов были 22, если люди хотят просто роскошно жить, непонятно.

Те, кто имеет триллионы долларов, хотят старческими дрожащими руками двигать фишки в мировой игре. Но для этого нужны триллионы. Тут что 17, что 22 миллиарда — фишки в мировой игре не подвинешь, а уж с таким менталитетом, как у нашей элиты, тем более.

Но зачем-то нужно. И ради этого идут на всё, на любую самодискредитацию, на грабеж. Собирают эти деньги, выкачивают их на Запад… Знают, что их завтра заберут с Запада… И все равно выкачивают. И все равно набирают. И это все пухнет, пухнет, пухнет.

Это все называется «оргия первоначального накопления капитала».

Кто-то хочет ее прекратить? Каким способом?

Еще раз вынужден повторить то, что говорил, потому что момент особый.

Есть криминальное лоно, из которого вырастает вот такой вот капиталистический полип. Для того чтобы оргия первоначального накопления капитала прекратилась, нужно отрезать полип от этого криминального лона, нужно каким-то ланцетом провести операцию. И дальше начать трансформировать вот этот капиталистический сгусток (рис. 1).

Кто-нибудь об этом говорит? Кто-нибудь из тех, кто молится на капитализм… Никто! Почему? Потому что не хотят, чтобы этот капитализм был совместим с жизнью страны, и потому что заведомо хотят длить агонию капитализма с тем, чтобы капитализм мог в максимальной степени пожрать страну. И после того, как он ее пожрет, можно было бы развести руками и сказать: «Ну, ребята, а теперь-то уже делать нечего!».

А раз это так, то мы не просто должны, мы обязаны обсуждать некапиталистические, посткапиталистические варианты развития. Во-первых, потому что заканчивается эпоха, когда капитализм мог быть признан исторически состоятельным. Во-вторых, потому что у нас отношения с капитализмом очень плохие в силу определенных особенностей — глубоких, фундаментальных особенностей нашего исторического пути. И, в-третьих, потому что он — такой (см. рис. 1). И никто его другим-то сделать не хочет. Никто ланцетом-то ничего не отрезает.

Когда начинаешь обсуждать перспективы некапиталистического развития России, то сразу же оказываешься на развилке: либо эти некапиталистические перспективы связаны с феодализмом, либо они связаны с чем-то более современным, посткапиталистическим. Потому что феодальные перспективы тоже являются некапиталистическими. И очень часто очень крупные силы в России сейчас, критикуя капитализм, делают свой выбор в сторону феодализма или, как мы говорим, Контрмодерна.

Когда же мы обсуждаем посткапиталистические пути, то мы всегда оказываемся в ряду тех, кто обсуждает это на протяжении последних сорока лет. Мы, конечно, можем начать изобретать всё, что хотим, сами. Но это было бы не только несвоевременно, но и глубоко постыдно. Мы должны разбираться в том, что сказано в мире по этому поводу. А сказано очень и очень много.

Поскольку капитализм отождествляется с так называемым индустриальным обществом, оно же общество Модерна, то, что происходит после капитализма, всегда рассматривается в контексте каких-то других обществ, не индустриальных, а иных. Используются очень разные термины: информационное общество, меритократическое общество. Еще в последнее время начали обсуждать нетократию — власть сетей.

Мало ли этих теорий? Это такая мозаика из огромного количества теорий, в которых обсуждается, а что будет после капитализма? Ведь не может быть, что капитализм является венцом развития. Мы же уже видим, что это не так.

Так что либо конец истории, как говорит Фукуяма. Либо, если его нет, что-то будет после, и это «после» должно быть более совершенным. Мы не можем двигаться назад.

Либо мы поворачиваем назад в феодализм, и тогда надо честно признать, что это фашизм в тех или иных его разновидностях.

Либо надо двигаться вперед. Куда? За счет чего? Что происходит? Что в этом движении дает какие-то надежды на то, что можно двигаться вперед? И где, собственно, находятся эти ориентиры?

Это связано и с глубоким анализом понятия об информации. Ведь информация — это безумно глубокое понятие. Это глубокая категория. По отношению к ней, например, не действуют определенные законы сохранения. Она вообще ведет себя в мире совсем иначе, чем классическая материя. Об этом сказано очень и очень много.

Информационное общество — это общество совсем иное, нежели общество индустриальное. В этом обществе действительно появляются люди, которые обладают другого типа капиталами: информационными, интеллектуальными, бог еще знает какими, которые сталкиваются с классическим капиталом — с капиталом, взятым из индустриального общества.

Эти люди могут быть крайне несимпатичны или, напротив, очень симпатичны. Они могут быть еще более жесткими и еще более высокомерно относиться к своему народу или относиться к нему с глубокой любовью… Тут масса развилок. В этой мозаике есть место чему угодно.

Но если мы начинаем говорить о чем-то, что не связано с капитализмом, мы должны определить классовую базу. Если не капитализм, то что?

И соблазнительней всего, согласен, соблазнительней всего сказать, что вновь мы имеем дело с коллизией труда и капитала в классическом варианте. Что классическим вариантом труда предстает пролетариат, то есть рабочий класс, являющийся прогрессивной силой, которая и должна создать бесклассовое общество. А классическим угнетателем является капитал.

И вот тут мы снова возвращаемся к азам марксизма, и вроде бы все у нас и вытанцовывается. И картина эта для нас привычная и приятная. И я не скрою, что она приятная. Для меня лично она намного приятнее, чем картина, в которой обсуждаются всякие новые варианты: информационное общество, технотронное общество, общество знаний, экономика знаний и так далее — всё это посткапиталистические экономики.

Но нет рабочего класса в том виде, в котором он на сегодняшний день способен решать проблемы страны. Его нет по факту. Вообще, в условиях, в которые попала страна, в условиях регресса — деградации производительных сил — очень трудно говорить о каких бы то ни было классах. И здесь может показаться, что я противоречу сам себе. Если нельзя говорить о классе пролетарском, то почему можно говорить о классе вот этого самого когнитариата, который мы все время обсуждаем?

Главный вопрос заключается в том, что мы не можем с вами сейчас заниматься использованием существующих классовых структур, опираясь на которые и выражая интересы которых мы осуществляем политику. Не на что опереться. Болото. Нет каркасных классовых структур, опираясь на которые можно что-то делать. Всё, что мы можем в данном случае, это формировать новые классовые сущности.

Формировать новые классовые сущности можно лишь в нишах. Использовать нормальные, готовые классовые сущности можно — они выступают над рельефом, как дома, здания, горы… А вот классовые сущности, которые надо формировать, существуют в инкубаторах, в нишах. Так в этих нишах зарождалось человечество, так в нишах зарождается жизнь. Все новое зарождается в нишах. Приемлемо или неприемлемо для кого-то слово «катакомбы», но я ничего больше не имею в виду. Где регресс, там ниши. И там формирование классовых сущностей, а не использование классовых сущностей.

Значит, на повестке дня не использование нашего когнитариата для того, чтобы провести когнитарную революцию. Увы, такой возможности не существует. Я был бы счастлив, прыгал бы до потолка и предлагал бы совершенно другие приоритеты, если б это было так. Но этой возможности нет. Возможность есть одна — сформировать это в нишах, начать формировать геномы этого нового класса.

Из кого можно формировать подобные сгустки, подобные геномы, точки, центры кристаллизации? Из тех групп населения, которые, во-первых, наиболее устремлены в будущее и, во-вторых, наиболее эксплуатируемы в настоящем.

Какая группа сейчас наиболее устремлена в будущее, в информационное общество, в экономику знаний, технотронное общество и так далее и, с другой стороны, является наиболее эксплуатируемой в настоящем?

Наша интеллигенция вообще и техническая в первую очередь, хотя в целом — наша интеллигенция. Она сейчас одновременно находится в полюсе эксплуатации и в полюсе будущего. Из нее сейчас можно что-то выковывать. И можно выковать очень разное. Можно выковать такую гадость, что о капитализме еще пожалеем, а можно выковать класс-спаситель. Это вопрос того, кто будет заниматься таким ужасным, но безальтернативным занятием, как социальное конструирование.

В связи с этим мне бы хотелось обсудить категорию «проект».

Когда мы говорим «проект», что мы, вообще-то говоря, имеем в виду? Во-первых, это слово настолько часто используется в бизнесе, в менеджменте и так далее, что сейчас проектом называют всё — даже продажу носков. А, во-вторых, у нас вообще все дефиниции в XXI веке плавают. Открыл один словарь — там одно определение, открыл другой словарь — другое определение. Что же делать?

Нужно не в дефинициях копаться, хотя это тоже очень полезно. Нужно смотреть на живой исторический опыт. И спрашивать себя: кто-нибудь в мире когда-нибудь какой-нибудь проект осуществлял или нет?

Проект — это не некая абстрактная категория, подпадающая под такие-то словеса. Проект — это то, что можно пощупать. Взять и пощупать. Но, конечно же, что-то дает нам и теоретическое содержание понятия. Оно размыто, но оно же не исчезло до конца.

Проект — это когда возникает некий субъект, который любой ценой хочет вбить в реальность что-то совершенно новое и построить эту реальность строго по своему замыслу, противоречащему всему, что существует на настоящий момент. Всему. Вот тогда это проект. В противном случае это не проект. Проект — это не эволюция, это не приспособление к действительности, это не заклятие действительности: «Милая моя, родная, будь такой-то».

Проект — это вдавливание в действительность совершенно новой матрицы. Конечно, когда ты ее вдавливаешь, действительность вступает в свои права. Она спасается с помощью подобной имплантации, она начинает жить с ней вместе одной жизнью. Это вам не шунты сердечной мышцы, не вставные зубы и десны — это гораздо более глубокий симбиоз, хотя в каком-то смысле это что-то подобное.

Но тем не менее, когда мы говорим с теоретической точки зрения «проект», мы имеем в виду указание пальцем на нечто и произнесение слов: «Да будет так!» Проект всегда адресует к воле.

Мангейм говорил об утопии и технологии. Проект — это вот это. И это должно быть при этом масштабным.

Примерное теоретическое содержание проекта таково. Если мы говорим: России нужен Четвертый проект — не Контрмодерн (то есть феодализм), не Модерн (то есть капитализм) и не Постмодерн (то есть маразм, с помощью которого какая-то часть мира будет грабить остальную часть мира, сохраняя для себя иллюзорное капиталистическое бытие и отказываясь от истории как таковой вообще)… Если мы хотим чего-то другого — четвертого — и называем это Сверхмодерном, то это проект. Мы это другое, новое, хотим в действительность вдавить, как матрицу. И только с помощью такого вдавливания в гибнущую действительность подобного имплантата действительность может снова задышать. И начать жить, как умирающий больной воскресает при шунтировании. Я еще раз подчеркиваю — это гораздо более сложный процесс, чем-то напоминающий нечто подобное.

Но все наши рассуждения о проекте в таком виде недостаточны, если нет практики, если это нельзя пощупать.

Самый ясный, очевидный из всех проектов, которые непрерывно рассматривают тогда, когда речь идет о проектировании, — это, как ни странно кому-то покажется, сионистский проект. Вопрос тут не в том, нравится он кому-то или не нравится. Я совершенно не собираюсь это обсуждать. Вопрос в технологии. Собрались люди и заявили, что они построят на какой-то территории, которая когда-то, тысячи лет назад, недолгое время была их территорией, абсолютно новое государство. И всех соберут туда — представителей народа, уже даже непонятно, готового ли к подобной идентификации и желающего ли там собраться. И сказали: «Да будет так».

Они изобрели новый язык — иврит называется. И заставили всех отказаться от старого языка, идиша, и взять новый язык. Они создали новый человеческий типаж. Они построили точки роста. Они собрали население. Они выдвинули мощную идеологию. И они вдавили в ближневосточный песок новую матрицу — и она задышала. Она дышит.

Снова подчеркиваю: нравится кому-то или не нравится этот эксперимент — этот эксперимент есть. Его можно пощупать, его можно потрогать, его можно рассмотреть. Если кто-то где-то когда-то осуществил хоть один проект, значит, проекты можно осуществлять. Это разница между умозрением и практикой.

Но, конечно же, сионистский проект — лишь микропроект, который можно рассматривать для того, чтобы точнее понять, как говорят в таких случаях, архитектонику и технологию: что именно придется делать, если действовать проектным путем.

Есть, конечно же, гораздо более крупный проект, и, когда сионисты осуществляли свой проект на Ближнем Востоке, они апеллировали к этому проекту: они строили сионизм как еврейский Модерн, классический еврейский Модерн. Они считали, что они построят классическое, на тот период не знавшее альтернатив национальное государство. Они его построят на новой земле, с новыми людьми, с новым языком, но это будет классическое национальное государство.

И сионизм сейчас загибается потому, что загибается Модерн.

Поэтому когда мы рассматриваем вопрос о проектах, которые осуществлялись, то, конечно же, нам надо сосредоточиться на Модерне просто для того, чтобы понять, чем же примерно мы собираемся заниматься, когда мы говорим о Четвертом проекте. Ведь хоть он и четвертый, но он же проект. В противном случае, вообще непонятно, о чем мы говорим, зачем мы называем это слово. Для меня, например, это слово имеет решающее значение.

Что лежит в основе проекта «Модерн»? Некая картина мира. В этом смысле не французские просветители являются отцами-основателями Модерна. Отцом-основателем Модерна является сэр Исаак Ньютон. Потому что есть ньютоновская картина мира. И надо вернуться в ту эпоху, перевоплотиться в людей того времени и понять, насколько фантастично для них было все, связанное с этой новой картиной мира: этот закон гравитации, эта классическая механика, эти планеты, неумолимо вращающиеся по определенным орбитам, эта возможность рассчитать траекторию любого тела, которое послано откуда-то из орудия или просто рука какая-то кинула его — оно будет лететь строго по определенной траектории в строго определенную точку.

Это вообще картина Вселенной как великих часов, которые завел какой-то часовщик, и они ходят, тикают и тикают безостановочно, четко, повторяя каждый день одно и то же коловращение стрелок. Мне иногда кажется, что погодинские «Кремлевские куранты», эти размышления Ленина о том, что надо починить куранты, конечно, из этой же сферы. Вот это ощущение создателей проектов — а большевистский проект, конечно — это тоже проект: это внедрение в субстанцию жесткой новой матрицы, соединение и новая жизнь на основе подобного внедрения — это тоже «Да будет…» посреди уже отчаявшейся страны. Да будет…

Каждые такие вот создатели проекта мыслят себя как люди, которые чинят и заводят часовой механизм, механизм времени. Здесь есть огромное и неслучайное совпадение с названием нашей программы «Суть времени» и принципом самого этого времени, которое чинят, заводят, и оно начинает идти, оно становится ритмичным. Оно из какофонии превращается в симфонию, оно из хаотической агонии превращается в четкий ритм. «Время, вперед!», «Клячу истории загоним!» — говорит Маяковский.

Вот эта напряженность: «Время, вперед!», это волевое движение к тому, чтобы в умирающую жизнь вогнать новую матрицу, соединить ее с этой жизнью и начать жизнь новую, — вот это вот очень важно. И тут все начинается с картины мира.

Сэр Исаак и его последователи создали фантастическую картину мира, которая оставила невероятно глубокий след в разуме и душе людей их поколения и всех их последователей. Конечно, Локк является тоже очень важным для того, чтобы понять, как это все начиналось. Но ньютоновские открытия, наверное, важнее всего.

Новый великий проект, задающий картину мира, как ни странно, начинался в физике. Не в общественных науках, не в экономике, не в культуре, а в физике. И все столетия после открытий, которая даровала человечеству ньютоновская картина мира, все столетия эта картина мира существовала. Она была абсолютно незыблема.

Мне скажут: «А как же Эйнштейн? А как же Бор? А как же квантовая механика? А как же синергетика? А как же теория систем? А как же Винер? А как же все остальные?».

Отвечаю. Все они шатали картину мира — и никто ее не сокрушал. Были шутливые стишки по этому поводу:

Был долго мраком мир окутан. «Да будет свет!» — и вот родился Ньютон. Но сатана недолго ждал реванша — Пришёл Эйнштейн, и стало всё, как раньше.

На самом деле Эйнштейн страстно пытался уточнить и развить ту же картину мира. Он работал с тем же законом гравитации, превратив его в общую теорию относительности, где каждое явление искривления пространства — времени создает волны разной длины, которые катятся по пространственно-временному континууму.

А потом была поставлена еще и задача проквантовать это пространство — время. И пусть даже сам Эйнштейн этого не делал — это делали его ученики, Уилер и другие. Это была сложнейшая работа. Она до сих пор не завершена. Никто еще не построил в этом смысле общую теорию. Но примерно понятно, какой она должна была быть. И она никоим образом не противоречила бы той картине мира, которую предложили люди, пошедшие за Ньютоном, он сам, они все вместе.

И сколько бы человечество ни прорывалось сейчас к новой картине, сколько бы оно ни хваталось то за синергетику, то за теорию хаоса, то за что-то еще, до последнего десятилетия было еще не ясно, где же он, тот прорывной центр физической мысли, за счет которого действительно всерьез начнет меняться картина мира. Было совершенно неясно, где расположен этот центр, где эта новая физика, без которой нет ни новой социологии, ни экономики, ни культурологии, ни метафизики, ничего…

В последнее десятилетие, если верить тому, что мне удалось понять из разговора с 20–30 совсем-совсем неслабыми людьми, занимающимися подобного рода вопросами, центр, вокруг которого начинает формироваться принципиально новая картина мира, обозначился. Он связан с понятиями о темной энергии и темной материи.

Не синергетика, не теория систем, не теория хаоса и уж тем более не разного рода информационные теории и так далее, а именно наличие темной энергии и темной материи начинает перестраивать всю картину мира — всю физическую картину мира.

Теория Большого взрыва, теория струн — все это частности. Новая картина мира начинает медленно и неумолимо создаваться вокруг темной энергии и темной материи.

Это уже не эйнштейновская картина мира. Это не картина мира, предложенная последователями Ньютона и им самим, это уже совершенно другая картина. Если эйнштейновская и ньютоновская еще последовательны по отношению друг к другу, то это будет картина мира абсолютно другая.

И она нависает над человечеством.

Я недаром в своей книге «Исаак и Иаков» обратил на это серьезное внимание. Мне кажется, что если разговаривать всерьез о Четвертом проекте — Сверхмодерне — и обо всем прочем, то нужно начать, конечно, с формирования картины мира.

Картина мира существенно меняется. Это не может быть связно только с физикой. Меняется картина мира в биологии — возникает другое представление о жизни и смерти. Картина смерти и тайна смерти как таковой, а также сама загадка формирования усложняющихся форм и скачков, которые осуществляют эти формы в процессе своего развития, конечно, дополняются вот этой вот физической теорией темной материи, темной энергии.

И одновременно с этим подобная же картина возникает в психологии.

Я говорил об этом, что тут и Маркс, и Эйнштейн, и Фрейд были людьми, которые пытались создать монизм, то есть вывести всё из какого-нибудь одного принципа. Фрейд — из принципа удовольствия или эроса. Эйнштейн — из искривления пространства — времени. И Маркс — из прибавочной стоимости.

Теперь оказалось, что надо не просто поправить Марксову теорию, или эйнштейновскую кривизну пространства— времени, или что-то там в фрейдизме. Фрейд написал «По ту сторону принципа удовольствия». Эйнштейн, введя в свои тензорные уравнения Общей теории относительности «лишний» лямбда-член (за которым, как выяснилось позже, и скрывается феномен темной энергии), фактически признал отказ от своего изначального монизма. Маркс не довел до конца своих исследований, которые фактически говорят о том же самом — о том, что из одного источника мир в принципе не выводим. Он принципиально выглядит по-другому.

Это чувствовали люди предыдущих эпох. Это разрабатывалось в предыдущие эпохи и в науке, и в религии. Об этих разработках и о том, что из них следует, мы поговорим отдельно.

Здесь я пока что хотел говорить о проекте. О том, что великий проект возникает тогда, когда общество чувствует исчерпанность чего-то и не соглашается со смертью. Оно хочет жить. Тогда в недрах общества, в пределах определенных групп, входящих в это общество, возникает проект, возникает единство воли, выражаемое субъектом, который это делает, и ума. Это единство воли, ума и желания жить, желание, чтобы любимое общество, любимая страна, любимое человечество жило, рождают матрицу. Матрицу вбивают в гибнущую субстанцию, субстанция соединяется с этой матрицей, и начинается новая жизнь.

Сделать предстоит что-то подобное. И тогда возникает вопрос: кто и что будет делать?

Я с интересом прочитал дискуссию классических марксистов с Юрием Бялым по поводу того, что такое когнитариат, как именно трактовать Ленина, Маркса и так далее. Я хочу сказать классическим марксистам следующее.

Во-первых, никогда никому не удастся рассмотреть Маркса, свободного от страсти по истории. Это уже не Маркс. Это какое-то странное животное, рассматривающее всех как машины потребления, это не Маркс. Никто в мире никогда не мог себе представить такого Маркса.

Маркс был человеком, с невероятной страстностью переживавшим всё, что касается истории. В этом смысле никакой принципиальной разницы между Марксом и Вебером нет. Представьте себе, нет! Она есть для тех, для кого Вебер является апологетом капитализма, а Маркс — человеком, проклявшим капитализм, как абсолютное зло. Но это неправильное противопоставление. Этому противопоставлению нет места.

Вебер не прославлял капитализм. Он говорил, что капитализм — это страшный, страшный зверь, который можно оседлать моральной уздой, уздой протестантской этики, уздой новых норм. И тогда на этом звере можно ехать.

А Маркс никогда не говорил, что капитализм есть воплощение абсолютного зла, ибо до определенного момента он называл капитал историческим классом. И то, что Вебер называл легитимацией, а Маркс этим словом не называл, Марксом использовалось совершенно таким же образом. Просто Маркс легитимировал капитализм историей и называл его историческим классом, жестко критикуя. А Вебер легитимировал капитализм этикой или проектом. Но и Маркс, и Вебер искали способы легитимации капитализма и понимали, что эта легитимация существует. И проблема легитимации для Маркса столь же ясна и столь же важна, как и для Вебера.

Просто для Маркса легитиматор — это история, он говорит: «История! Для вящей славы истории». А Вебер называет легитиматор словом «этика». Тут они расходятся.

В этом смысле нам нужна этическая история или историческая этика. Этическая диалектика. Но это не значит, что Маркса и Вебера надо рассматривать как абсолютных антиподов.

И есть вторая вещь, очень существенная, побудившая Ленина возвращаться в чем-то к Гегелю (что, кстати, абсолютно не вызывает во мне один только неописуемый восторг — я очень сложно отношусь к Гегелю). Проблема заключалась в следующем: Маркс, раскрывший безумно много, властью занимался очень мало, потому что сильная и слабая сторона Маркса совпадают.

Маркс ненавидел власть. Маркс считал власть злом. И все, что он писал, — о том, что будет, когда власти не будет. И когда Ленин взял власть (а в общем-то уже тогда, когда он ее брал), он понял, что он не может опираться только на Маркса, потому что Марксу эта проблема власти глубоко чужда, отвратительна. Тогда возникло Общество любителей гегелевской философии. И тогда возникли философские письма и другие работы у Ленина. И дальше вся теория власти разрабатывалась уже как бы помимо Маркса, хотя в философско-экономических ранних рукописях можно найти то, что можно использовать в качестве каких-то форм обоснования проблемы власти.

Власть — это нечто весьма и весьма специфическое. С древнейших времен это понимали, ибо уже у Эсхила мятежного титана Прометея приковывать к Кавказу ведут под руки два существа — Сила и Власть. Уже сказав это, первый греческий трагик, фактически не вышедший еще из лона мифа, сказал, что власть — это не сила.

Когда человек хулиганит в зале и вы приказываете охранникам его вывести, вы применяете силу, но это не значит, что вы — власть. Власть — когда вы тихим голосом говорите: «Выйди!» — и он выходит.

Власть в принципе для Гегеля, его последователей, да и вообще для достаточно широкого круга философов, делится на четыре типа, поэтому всякие апелляции к рабовладельческому и более ранним обществам недостаточно корректны.

Это власть закона, власть судьи.

Это власть отца, или власть Бога.

Это власть проекта, или власть вождя.

Это власть господина над рабом. При этом господин доказывает рабу, что он, господин, является властью, одним способом — раб боится умереть, а господин нет. Когда господин показывает рабу, что он (господин) не боится умереть, раб становится рабом.

Это Гегель. Можно сказать, Гегель в интерпретации неогегельянцев, поскольку, что такое классический Гегель, понимают совсем немногие. Вот примерно так.

Закон как основание последний раз был утвержден проектом «Модерн» и стал его главным регулятором.

Власть отца, или Бога — это власть общества до Модерна, и это власть, конечно, феодального, рабовладельческого и других обществ. Она невозможна в условиях нынешнего большого количества светских людей.

Власть господина над рабом мы не хотим рассматривать, потому что в принципе это неустойчивая власть. И потому что в современном мире, как я уже неоднократно говорил, явление шахидизма, может быть, изобретено для того, чтобы показать тем, кто претендует на роль голого господства, что они господами не являются. Есть воля к смерти, которую я лично совсем не приветствую, но которая в данном случае используется для того, чтобы сказать «нет» силам абсолютного господства.

Итак, есть власть проекта — власть вождя, власть от имени проекта.

За проектом «Модерн», который легитимировал капитал, находится следующий проект. Проект «Модерн» начался с ньютоновской картины мира и дальше начал перекидываться в социологию, экономику и другие сферы.

Новый проект начнется опять же с картины мира — эта другая картина мира будет лежать в его основе. А над всеми этими основами будет лежать один принцип — принцип воли и ума, создающий матрицу и вбивающий ее в гаснущую жизнь, и принцип любви, согласно которому жизнь надо воскресить.

Если этого нет — нет проекта. И нет никаких шансов что-либо возродить на нашей гаснущей территории. Но поскольку мы верим, что шансы есть, то исходить нам придется из этого, ибо больше исходить не из чего.

Выпуск № 33. 20 сентября 2011 года.

Отрывать обсуждение общей тематики от нашей актуальной белиберды, конечно, можно, и в определенных ситуациях даже и нужно, но это деполитизирует наши теоретические штудии, превращает их в башни из слоновой кости. Поэтому я постараюсь обсудить некоторые заморочки нашего текущего, весьма небезупречного времени и как-то перебросить мост между этими заморочками и той общей тематикой, которой посвящен данный цикл передач.

И для этого я обсужу вначале, как это ни покажется странным, феномен Охлобыстина. Но не как политический или какой-то другой феномен… Я не знаю, хорош Охлобыстин или плох, замечателен или ужасен. Меня это почему-то даже не очень интересует. Я, конечно, могу себе представить, что все не так, как в статье, которую я собираюсь вам прочитать, и что эта статья тоже имеет некоторую заточку… Но мне почему-то кажется, что данная статья — это странный для журналиста крик души.

Я имею в виду статью в «Московском комсомольце», которая подписана Вадимом Поэгли, известным журналистом указанной газеты, и в которой вдруг звучит что-то, показавшееся мне удивительно созвучным эпохе. И неважно, правильно или нет Вадим трактует феномен Охлобыстина. Я снова говорю, что по тем или иным причинам, на обсуждение которых нужно слишком много времени, мне это неинтересно. Мне Вадим интересен — и феномен Охлобыстина интересен через призму того, что пишет в этой необычной статье Вадим.

Мне кажется, что статья Поэгли, с одной стороны, освещает какие-то микроскопические частицы текущего политического процесса. А с другой стороны, превращает эти частицы в очень крупные проблемы современности, ключевые проблемы XXI века, как это ни покажется странным. И тем самым выводит нас на тематику, которую я заявил в данном цикле передач «Суть времени».

Итак, статья называется «Кандидат в телефоны. Скотина и его 20 тысяч слушателей»[4]. Еще раз подчеркну, что мне неважно, скотина на самом деле Охлобыстин или нет… Мне интересен крик души Вадима Поэгли, потому что в этом крике есть что-то человеческое, как мне кажется. А если даже это и не так, то все равно это страшно интересно.

Итак, статья называется «Кандидат в телефоны. Скотина и его 20 тысяч слушателей».

«Все на продажу — лозунг нашего глупого времени. Деньгами сейчас можно измерить все…».

Можно подумать, что не Вадим Поэгли и другие создавали действительность, в которой деньгами все можно измерить.

«…От внешней привлекательности человека („выглядишь на миллион долларов…“) до важности предстоящей встречи с приятелями („у меня к тебе дело на сто рублей“). Но „времена не выбирают, в них живут и умирают“».

Ну, хорошая цитата. Но на самом деле принц Гамлет говорил, что порвалась цепь времен, и он будет эту цепь соединять… А кто-то говорил, что надо исправить кремлевские куранты… Поэтому вопрос о том, выбирают ли времена… Времена меняют. «Tempora mutantur et nos mutantur in illis» (прошу прощения, если я не очень точно говорю по латыни) — «Времена меняются, и мы меняемся с ними». Мы меняем эти времена. Мы, постигая суть, меняем время. Если его не менять, то зачем жить?

Но, в любом случае, я читаю то, что пишет Вадим.

«Мы и живем, с разной степенью везения балансируя на грани успешности и подлости. В фильме Марка Захарова „Убить дракона“ есть занимательный диалог на эту тему:

„— Не смотрите так — дело не во мне. Нас, молодых, так учили, понимаете?

— Всех учили. Но почему ты оказался первым учеником?.. Скотина“».

Ну, это непрерывно повторяемая фраза из весьма пошлого, с моей точки зрения, драматурга Шварца в варианте Марка Захарова. И вот, в варианте Марка Захарова, она стала символом перестройки и всего прочего… И до сих пор как бы ничего нового Поэгли не говорит, он набирает свой текст из кусочков некоей либеральной мозаики своего времени. Новая там — небольшая фразочка о том, что «вот ведь, наше глупое время! — всё на продажу». А вроде казалось, что это самое умное, что можно сделать для либерала. Но вот нет. Тут вот вдруг возникает возмущение по этому поводу. А так, в целом — Шварц, «Дракон», Марк Захаров, «времена не выбирают…» и пр.

Дальше Поэгли, сделав этот запев, возвращается к теме, которая его интересует. К конкретной теме.

«…распиаренное аж выдвижением в президенты выступление Ивана Охлобыстина „Доктрина 77“ оказалось вовсе не рассказом о новой России, русском народе и Империуме и т. д., а всего лишь рекламой нового мобильного тарифа, который будет продаваться только в фирме, где „поп-заштатник“ (его собственное самоопределение) за немалую мзду служит креативным директором.

Я, признаюсь, сразу не поверил. И только прочитав охлобыстинское: „Мне по этому тарифу будет удобней разговаривать со своими единомышленниками“, понял, что наблюдаю „первого ученика“ во всей красе. Так что и скотиной Охлобыстина в подзаголовке не я назвал. Это у классиков Шварца — Захарова. Я бы назвал намного жестче».

Ну, это просто способ выразить свое негодование, и избежать прямых называний, за которые могут в суд подать, и сделать отсылку к Шварцу, и сказать, что это не я, а кто-то другой. И, опять, это не так интересно. Но дальше Поэгли пишет:

«Дело ведь не в купившихся на „Доктрину“ журналистах, со всей серьезностью обсуждавших, кремлевский ли это проект и насколько „национал-патриотические“ идеи востребованы в обществе. Если порыться в Сети, можно найти, что интернет-журнал „Мобильный контент“ сообщал о скором запуске тарифа „Доктрина 77“ еще 4 августа! Это наш прокол. И мы получили по заслугам».

Вот тут начинается горечь.

«Это наш прокол. И мы получили по заслугам. Дело в „единомышленниках“, как сам их называет Охлобыстин. Сам видел десятки выложенных в Интернете записей его выступления в Лужниках. Сам видел десятки блогов, на которых это выступление было расшифровано. Не говоря уже о 20 000 людей, купивших билеты в Лужники за 700 рублей. И полтора часа под дождем и ветром слушавших, как выяснилось, растянувшийся рекламный баян.

Стоит ли все это полученной мзды? Пусть каждый решает сам…

Напоминать священнику о воздаянии как-то глупо. Не геенной огненной же пугать… Ведь если совести нет, то и мучить она не будет. Кстати, привет всем исповедовавшимся „отцу Иоанну“. Боюсь, он впарит какой-нибудь кампании еще и тариф „Исповедальный“.

А то, что различные пиарщики, братья Охлобыстина по разуму, называют все это „гениальным рекламным ходом“, так именно этим пиарщики и отличаются от людей.

Именно так. Не от „обычных“ или „нормальных“ людей. А просто от людей».

И вдруг оказывается, что статья, начатая всей классической либеральной лабудой и заполненная журналистскими кульбитами, на самом деле пронизана не журналистскими упражнениями (это на первом плане), а за этими упражнениями вдруг ужас человека — хорошего ли, плохого, либерального, консервативного, тертого, нетертого, неважно, — человека перед лицом чего-то нечеловеческого.

«Именно так. Не от „обычных“ или „нормальных“ людей. А просто от людей… Этим-то пиарщики и отличаются от людей…».

И это не шутка, не журналистское упражнение. Это вдруг крик души.

Что там имеет на самом деле место с Охлобыстиным — неважно. Но предположим, что это так, как описывает Поэгли. Что это все такое?

А это вот в чистом виде постмодерн. Это ужас постмодерна, который проблематизирует все именно так, как об этом говорит Поэгли. Речь идет не о патологичных людях и нормальных людях, а о людях и не людях. И речь идет о растерянности Поэгли, который говорит: «Ну, к совести-то невозможно… Ну, не геенной же огненной его пугать… Но что же делать-то, люди?! Как же мы купились! Мы-то думали: Кремль — не Кремль… патриотизм — не патриотизм… А это же просто реклама определенного тарифа — и все!».

Ну, может быть, снова говорю, не все. Я снова говорю — и теперь, наверное, более понятно, почему, — что я не хочу обсуждать Охлобыстина. Я хочу обсуждать этот ужас, распахивающийся в тот момент, когда люди действительно всерьез, оставаясь еще людьми, видят, что такое постмодерн. Что такое эта постмодерновая штука, готовая быть чем угодно — этаким плазмоидом, антропоидом, который меняет облик в любую секунду… Об этом сказано было давно в классике:

Кем явится теперь? Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой?

Вот эта способность являться кем угодно мгновенно… Строится некая конструкция…

Но ведь вопрос здесь поднят более серьезный: «Мы купились… Мы, тертые, знающие цену, — мы купились…» Но дальше он пишет: «Дело в „единомышленниках“, как их сам называет Охлобыстин. Сам видел… 20 000 людей, купивших билеты в Лужники… за 700 рублей… под дождем и ветром слушавших рекламный баян…».

Ну, если вдуматься и чуть-чуть стряхнуть со статьи журналистский гламур, то статья-то страшненькая. Потому что постмодернизм проблематизирует подлинность. Подлинность вообще.

Это очень серьезный и глубоко идущий тип проблематизации. Отрицая метафизику, то есть конечные смыслы, ценности в любом, светском и несветском, их варианте, постмодернизм говорит:

«А если их нет, то откуда берется подлинность? Как вообще отличить подлинное от неподлинного? Мы сегодня вам сделаем такого героя, а завтра другого. Мы вам сегодня подсунем одну вещицу, а завтра другую. Вы сегодня поверите Ельцину, завтра Лебедю, потом еще кому-то, потом еще кому-то, а потом никому. И мы будем делать вас, как хотим, — говорят постмодернисты, — потому что вы потеряли интуицию подлинности. Вы не можете отличить подделку от натуральной вещи. А мы научились подделывать, как угодно. И будем продавать в качестве чего угодно и любых ценностей любое фуфло. Мы ценности для вас, идеалы и что угодно делаем на компьютере и всовываем в ваши мозги. Потому что вы уже давно куклы, приложения к нашим компьютерам, и дурачить мы вас будем, как угодно. Вы, пипл, существуете для того, чтобы хавать то, что мы делаем. Пи-дженерейшн…» И так далее, и тому подобное.

Но ведь проблема есть. Проблема есть, и она огромна.

Существует ли подлинность? Имеем ли мы право относиться к чему-то как к подлинному? Как вести себя людям, которые хотят во что-то поверить, к чему-то подключиться, вокруг чего-то построить какие-то общности и каждую минуту думают: «А может, это неподлинное? Может быть, это черти что и сбоку бантик?» Как шептала Татьяна Ларина, оказавшись в библиотеке Евгения Онегина: «Уж не пародия ли он?».

Ну, хорошо — пародия. А может, он сегодня один, завтра другой, послезавтра третий, потом четвертый, потом пятый, потом шестой?..

Кто тут виноват? Пиарщики, которые так хорошо научились делать подделки? Или люди, которые потеряли способность к различению? К какому-то фундаментальному, главному, основному различению — между подлинным и неподлинным, между пародией и трагедией, между бытием и ничто, между «быть» и «иметь»? Эти различия стерты. И ослепший человек мечется, хватаясь за что попало. Или перестает метаться и говорит: «Да все дерьмо! Все одним миром мазаны, все дурят голову нашему брату, чтобы что-нибудь с нас получить и как-нибудь нас где-нибудь запродать».

Так как же быть с проблемой подлинности в XXI столетии, с интуицией подлинности, способностью человека различать подлинное и неподлинное?

…И тут кончается искусство, И дышат почва и судьба.

Так есть «почва и судьба»? И есть у человека способность ловить это дыхание? «Вот тут уже „дышат почва и судьба“, вот тут начинается настоящее, вот тут существует подлинная страсть… Вот тут, тут и тут пойдут до конца, тут остановятся на полдороге, повернут…» И так далее.

Когда-то, лет этак 17–18 назад, я встретился в Германии с одним из членов тогдашней российско-германской делегации Юрием Болдыревым, который произвел на меня впечатление. Делегация была достаточно высокопоставленная (я был тогда советником Хасбулатова и потому находился в этой делегации в Германии). Там были и еще люди, которые произвели на меня незабываемое, яркое впечатление. Я даже тогда подумал: «Ну, надо же — либеральные люди, а вроде как люди… И все у них в порядке, и какая-то подлинность есть». Меня тогда в Юре тоже впечатлило какое-то человеческое начало. Было видно, что человек переживает происходящее и даже уже готовится к тому, чтобы сказать что-то типа экзистенциального «нет», крикнуть это «нет» и каким-то образом сохранить в себе свое человеческое содержание.

Сейчас Юрий пишет в информационно-аналитическом издании Фонда «Историческая перспектива», называющемся «Столетие», некий кусок, который мне посвящен. И если бы это было, как у друзей Белковского, то можно было бы посмеяться, и обсудить, и поразвлечься. Но Юрий очень интересно и содержательно пишет. Говорит о том, что относится с огромным уважением и ко мне, и к системе моих взглядов… И дальше:

«Идет ли он на компромиссы с властью ради возможности действительно публично (а не сравнительно кулуарно, как вынуждены здесь делать это мы) проповедовать свои взгляды, которые, соглашусь здесь с ним, сейчас для России чрезвычайно актуальны? Наверное, идет. Так а кто бы позволил ему вообще на широкую аудиторию что-либо проповедовать, не апеллируй он к власти и олигархам? Нам же с вами не позволяют… На пользу ли делу эти его компромиссы? Не знаю, не могу судить за него, но и не тороплюсь осуждать. Может быть, системные взгляды, проповедуемые им, представляются ему важнее, чем конкретная искренняя или лицемерная и вынужденная (в рамках компромисса) оценка им того или иного политического деятеля… Даст ли он использовать себя во вред интересам общества в час „Х“, если в ближайшее время таковой наступит, мы не знаем — будем наблюдать. В политике, в которую включился Кургинян, кто кого переиграет, никогда заранее не известно…»[5].

Ну, прекрасный текст. Если бы он был в 10 раз менее комплиментарным, я его все равно поблагодарил за то, что он содержателен. И я действительно испытывал и испытываю личные симпатии к Юрию, которого я не видел лет 18 или 19 и который потом выпал из демократической обоймы и, насколько я могу понять (никогда за ним внимательно не следил), действовал удивительно порядочно и последовательно.

Я здесь даже согласен с Юрием, что политика — это искусство компромисса и что на компромисс надо идти. Только хотел бы, чтобы было указано хоть на один компромисс, на который я пошел за последние 19 лет. В чем заключался компромисс?

Я бы пошел на компромисс ради каких-то целей. Я знаю, что есть компромиссы и компромиссы и что без компромиссов политики нет… Но, во-первых, я никогда на них не шел. А во-вторых, мне их никогда никто не предлагал. Власть никогда не предлагала мне идти с ней на какие-то компромиссы. Там, где нужно было огрызнуться против противников России, которые на этот момент оказались противником власти, власть могла с радостью предоставить мне эту возможность. Но это не называется «компромисс»…

Ни о каких компромиссах речь вообще никогда не шла. Где компромиссы? Я бы на них, повторяю, пошел, но их нет, потому что они никому не нужны.

А логика такая: раз кто-то где-то выступает — значит, он пошел на компромисс. Ну, а как может быть иначе?

И это очень понятная логика. Это как раз и есть логика постмодерна. Ожегшись на Охлобыстине, надо дуть на Кургиняна. Людей очень можно понять. Но это опять-таки связано с наличием или отсутствием последних дефиниций. Существуют тексты, последовательность позиции, и из логики этой позиции и того алгоритма, который был выбран, совершенно ясно: просто компромиссов не было…

Мне предлагали компромисс — один раз предлагали, я помню. Высокое лицо водило меня по Патриаршим прудам и говорило: «Знаете, ничего не нужно. Вы входите в правительство либеральное — Вас очень ценят… Вы только скажите, что в книге „Постперестройка“ Вы пошутили, это скетч. А дальше входите в любые правительства — все, пожалуйста…».

Это называлось бы даже не «компромисс». Это называлось бы «идиотское предательство», при котором я теряю все и неизвестно что приобретаю.

Чем это кончилось? Я сказал, что книга «Постперестройка» — это скетч? Я последовательно и на протяжении 20 лет развивал идеи, которые выразил в книге «Постперестройка», углубляя эти идеи, двигая их куда-то дальше… Это путь. И когда идешь этим путем от начала и до конца, то в какой-то момент оказывается, что возникают некие возможности. Неизвестно, как они возникают. Возникают — и все. И нужно для этого, в этом варианте, только одно — идти этим путем.

И если Юрий им пойдет, то у него появятся возможности. И он не пойдет ни на какие компромиссы. И он получит возможности, как это он в статье говорит, «развивать свои взгляды» и пр. Получит. И будет их развивать… Только сможет ли? Окажутся ли они в этот момент?

Если он будет идти подлинным путем, то окажутся.

Подлинность — это и есть путь. Вот ты идешь и не сворачиваешь. И подлинность определяется по пути. Нет никакой особой проблемы в том, чтобы обнаружить неподлинность Охлобыстина. Для этого не надо обладать глубочайшей экзистенциальной интуицией или настоящим метафизическим чувством: там все дышит неподлинностью, там просто путь весь строится из этих неподлинностей. Начинается одно неподлинностью, продолжается другое неподлинностью, поворачивается к третьей неподлинности. Там все криком кричит, что подлинности не должно быть. И если даже говорить тут о религии, то это особая постмодернистская религия. Это адская смесь настоящей религии и весьма далеко идущей метафизической скверны.

Почитайте Пелевина, и все будет понятно. Там ведь тоже есть и метафизический надрыв, и глумление. Надрыв, глумление… Надрыв, глумление… Хотите знать, что такое постмодернизм? Вот это. Хотите знать, что такое реакция человека, сохранившего в себе какую-то человечность на постмодернистский ад? Это Поэгли, прав он или неправ.

А дальше возникает вопрос о подлинности, о том, можно ли ответить на вызов постмодернизма в XXI веке или действительно царство имитации настолько преуспело во всем, что касается имитации, что подлинности быть не может вообще?

Постмодернисты сами говорят, что, может быть, единственная подлинность, которая есть, — это смерть. Является ли она подлинностью? Это глубочайшая проблема XXI века, гораздо более глубокая, чем проблема труда и капитала. И достаточно сильно связанная с этой проблемой.

Принц Гамлет говорил: «Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли». Давно уже по этому поводу были у человечества некоторые предвидения. А сейчас ад раскрылся. И имя ему — постмодерн. И все мы стоим на краю бездны. И эта бездна поглотила страну.

В очередной передаче «Исторический процесс», посвященной пакту Молотов — Риббентроп, я обсуждал достаточно сложные проблемы, связанные с тем, что международное право того времени очень сильно отличалось от нашего. И что в этом пакте мы не совершили ни одной ошибки, не нарушили ни одну норму международного права.

Раздел территории, зон влияния — что это означает?

Раздела территории не было. Раздел зон влияния? Раздел зон влияния был между всеми. Секретные дополнения, протоколы были у всех. И т. д., и т. п. Мы спорили о том, являлись ли советские экономические поставки Германии фактом включения СССР в войну (спорить об этом смешно: Швеция не включалась в войну, при этом поставляла Германии легированную сталь), было ли это оправдано… И так далее.

И постепенно за всеми этими определениями и обнаружениями раскрывался ад. Иногда мне кажется, что люди, которые смотрят передачи, следят за обнаружениями, но не ощущают, какой за ними раскрывается ад. И здесь, в передаче «Суть времени», мне хочется поговорить об этом. Потому что об этом на телевидении, приспособленном для очень массовой аудитории, не поговоришь: слишком серьезная тема… Но мы-то здесь собрались именно для того, чтобы обсуждать самые серьезные, предельно серьезные темы.

В чем состоит ад?

Оставим в стороне вопрос о том, что такое пакт Арита-Крейги, и почему зоны влияния делили японцы с англичанами (и кто только с кем чего ни делил), и как именно Польша сама входила на территорию Чехословакии… Все это оставим в стороне. И подумаем о том, что было очевидно фактически всем 20–22 года назад…

Вот карта. Здесь находится Франция. Здесь находится Германия. Здесь находится Польша. А здесь СССР.

Германия атакует Польшу. Что может сделать СССР?

Говорят: «Атаковать Германию».

Но СССР не может атаковать Германию, войдя на территорию Польши, потому что поляки немедленно повернут оружие против СССР. Поляки запретили нам пройти через территорию Польши, когда мы хотели помочь Чехословакии против Гитлера, и отрапортовали об этом Гитлеру. Поляки нас ненавидят. Они наш смертельный враг. И мы не можем помочь врагу, который нашей помощи не хочет, не приемлет, который считает нас опаснее Гитлера.

Что мы можем делать? К 17 сентября 1939 года польская армия разгромлена, правительство бежит, армия бежит, территория пустая. И нас предупреждают немцы, что там формируются Западная Украина, Западная Белоруссия, которые окажутся нашими смертельными врагами.

Мы входим на территорию. Между прочим, тем самым спасаем часть ее населения от печей Освенцима.

Обвинять нас, врагов Польши, не имеющих с ней никакой договоренности, в том, что мы не ударили по немцам раньше, может только тяжелобольной псих. Безграмотный, тяжелобольной псих. И сейчас, в 2011 году, это все понимают.

А почему Франция, объявившая войну Германии, находившаяся в прочнейших отношениях с Польшей, являвшаяся ее союзником (Польша была влюблена во Францию, Франция — в Польшу), — почему Франция не ударила в тыл Германии, когда все войска были переброшены в Польшу? Почему Францию никто не обвиняет в том, что она является подельником Гитлера? Почему поляки не обижаются на Францию за то, что она с ними сделала? Ведь она обязана была нанести удар в тыл Германии, сдержать войска и пр. Но об этом вообще никто не говорит.

Я уж не говорю об Англии…

А по поводу нас на высшем международном уровне уже поставлен вопрос о том, что 23 августа (день подписания пакта Молотов — Риббентроп) надо признать днем начала войны, а соответственно нас — подельниками Гитлера и вывести нас из числа победителей во Второй мировой войне. Вот ведь о чем идет речь, а не о «делах давно минувших дней, преданьях старины глубокой».

Так кем же нужно было быть в конце 80-х годов, чтобы перед фактом того, что мы подписали абсолютно корректные дополнения (секретные, как и все дополнительные протоколы) к пакту, абсолютно аналогичному тем пактам, которые подписали другие страны мира… подписали после того, как французы, англичане отказались что-либо подписывать с нами, а самолет Геринга стоял под парами, чтобы лететь в Англию, — кем же надо было быть, чтобы в этих условиях признать наши действия «преступными действиями параноика Сталина и сталинистов», этим признанием обречь на ад миллионы наших сограждан (которые теперь живут в аду, потому что их когда-то послали в прибалтийские республики жить и работать, а после этого назвали оккупантами), начать распад страны и все это сделать на абсолютно пустом месте!

Кем надо было быть? Что это были за депутаты? Это была только какая-нибудь будущая «Демократическая Россия»? «Народный фронт»? Это были коммунисты, это были ставленники номенклатуры, и они все вместе это сделали? И они все вместе обрекли на ад ныне живущих и их потомков? А эти ныне живущие и их потомки — они не могли взять голову в руки посмотреть на то, что происходит? Это все тот же вопрос о том, «хавает ли пипл»? Разум исчез? Что исчезло?

Это сегодня 90% поддерживает то, что я говорю. А тогда, когда я говорил в точности то, что говорю сейчас, это поддерживали 5%. А все остальные ненавидели. Любые такие слова — и тебя обвиняли в том, что это «позиция номенклатуры»… Номенклатура сама и подбросила все это дерьмо обществу! А общество орало, что номенклатура — это те, кто говорит: «Ребята, не ешьте эту поганую пищу, это „осуждение пакта Молотов — Риббентроп“».

Можно ли сейчас — по прошествии 20 лет — по-настоящему, экзистенциально, метафизически пережить ад той эпохи? Я не говорю, надо ли это простить. Я спрашиваю, можно ли это понять? И можно ли куда-то выйти из нынешней ситуации, не решив для себя метафизически, экзистенциально, как угодно еще эту проблему — проблему распахнувшегося тогда ада, который является тем же самым адом потери различения между подлинным и неподлинным? Стерты грани. Как говорит герой Шиллера: «Иль меж добром и злом, меж правдою и ложью стерлись грани?».

Кто и как, какой тряпкой стер эти грани у людей? Что случилось с разумом, с гражданственностью, с моральным, политическим чувством? Что произошло тогда?

То, что гады совершили подлость, понятно. Но почему на эту наживку клюнули? Наживку подбросили несколько людей, находившихся в теснейших связях с международными спецслужбами и чем-нибудь еще похлеще — ТИГом, транснациональным империалистическим государством, как говорили левые в Италии.

Но все члены Съезда народных депутатов не находились в связях с транснациональным империалистическим государством и не были агентами иностранных спецслужб. Они были сутью своего времени.

И сотни миллионов, шедшие за теми, кто проклинал пакт Молотов — Риббентроп, тоже не были ни агентами, ни прислужниками. Они были сутью своего времени. И сутью своего общества. Великого общества, которое тем не менее оказалось в суперпагубном состоянии, про которое, как я уже говорил, было сказано: «Это общество „ням-ням“, которое может зарезать один волк».

Есть ли метафизика, есть ли окончательная опора для подлинности — этот вопрос мы еще обсудим. Но ад же есть! Вот пахнуло им — и закричал Поэгли. А разве тогда не этим же пахнуло?

Раб от нераба (от гражданина) отличается не положением в обществе, а способностью различать, и не только подлинное и неподлинное, а очень и очень многое. Например, честь и бесчестие.

Читаю текст одного крупного журналиста, который рассуждает о том, будем мы дружить с американцами или не будем. Текст как текст, вполне такой либеральный и рассудительный, не лишенный иронии. А в конце текста говорится: «После того, как мы договоримся об этом, этом и этом, мы подадим американцам на десерт министра иностранных дел Лаврова».

Я это читаю, и у меня в душе что-то переворачивается — наверное, то же самое, что перевернулось в душе Поэгли (хочется в это верить)… Я разворачиваю все свои информационные калибры и по автору этой статьи из них шарахаю. Автор приходит в бешенство. А поскольку он по совместительству главный редактор одной из наших ведущих газет, он орет: «Кургиняна никогда в газету не пускать!» И т. д.

Я что, Лаврова защищаю? Мне что есть Лавров, что его нет… Я себя защищаю. Я не могу присутствовать при этой оргии, не отреагировав на нее.

Проходит сколько-то времени. Нахожусь где-то за границей, мне звонят: «Тут про тебя один публицист оранжевый написал не очень уважительно. Ну, ты знаешь, так, чуть-чуть, ничего особенного. Если хочешь, то ответь ему. Мы его опубликовали, потому что так прикольно!» Это уже патриотическая печать…

Я говорю: «Ну, пришлите статью, я прочитаю».

Читаю — и мне становится дурно. Я беру телефон и начинаю в предельно нецензурных выражениях говорить, что я думаю о газете и обо всем остальном.

— Слушай, да ты такой обидчивый! Тебя задело то, что он там про тебя говорит?

— Да при чем тут то, что он про меня говорит! Он говорит, что Майкл Кентский станет царем России «при участии и под давлением внешних сил». Он говорит об этом в патриотической газете! «При участии и под давлением внешних сил» — это формула оккупации. Пусть он об этом говорит в «Новой газете» (он там упражнялся, кувыркался — и ради бога!), в «Московском комсомольце», где хочет.

— Как? Не может быть! Неужели? Да что же такое?

Оказывается, что в принципе уже нет готовности к различению. За 20 лет жизни случилось нечто: люди, для которых все произошедшее есть ад, начали в нем обживаться по законам ада. Они не могут все время с невероятной остротой, такой, как 20 с лишним лет назад, переживать все пакости эпохи. А те, кто переживает их с такой остротой, невероятно быстро сходят в могилу. И тогда у остальных возникает эффект защиты и привыкания — тот самый, про который Раскольников говорил, размышляя о Соне Мармеладовой: «Вечная Сонечка, пока мир стоит!.. Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать! и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко всему-то подлец-человек привыкает».

Привыкает. «Привык-нет», — говорит герой Чехова, переправляя через реку какую-то группу людей. И сразу видно, что он, как Харон, переправляет их на тот берег.

«Привыкнет» — и возникает привыкание. Вот оно и стирает грани между подлинным и неподлинным, между честью и бесчестием.

Всегда было понятно, что не раб — это человек, у которого есть честь. «Ты трус, ты раб, ты мне не сын. Ты бежал с поля брани». Есть честь. А раб — это человек, который не понимает, что такое честь. Он не может ею руководствоваться. Потому что, если он начнет ею руководствоваться, он моментально умрет, сойдет с ума. Значит, он ее так или иначе замораживает или вырывает из сердца — и тогда в душу проникает низость. Возникает дух предательства, смрад предательства.

Я нечасто читаю интернет… Но тут как-то недели три назад просто заглянул через плечо одного из работников моей организации и вижу (я как раз вел дискуссию… с Крыловым?.. не помню, с кем, уже пять раз забыл), что на форуме переживающие за меня члены организации «Суть времени» говорят: «Ну, ладно, ладно, если его дискредитируют, то мы все равно дальше без него пойдем!».

В следующей передаче я поговорил с этими «ребятами» один раз, и ребята решили, что нужно «для прогулок подальше выбрать закоулок».

Но человек-то, который это сказал, он уже раб. Он не понимает, что, с политической точки зрения, он должен сражаться против дискредитации, а не говорить: «Ладно, ладно, если … то мы…» Дальше на этом фоне особенно смешно звучит: «…то мы дальше пойдем». Никуда он не пойдет, если он с ходу предал.

И тогда возникает самый ключевой и самый главный вопрос: почему же все-таки гигантские сдвиги в нашем обществе не приводят к политическим результатам?

Потому что на сегодняшний день эти сдвиги носят настроенческий характер. Это новые НАСТРОЕНИЯ. Этому надо радоваться. Эти настроения очень много значат. Но эти настроения не превращаются даже в умонастроения, тем более в мировоззрение. А не превратившись в него, они не могут рождать мотивации. А не рождая мотивации, они не приводят к действию. И это первая проблема нашей эпохи.

Слишком долго, в течение 20 лет, менялись даже настроения. Мы должны быть счастливы, что они изменились. Но мы не должны на этом успокаиваться. Не должны. Потому что дальше идет превращение настроений, эмоциональных, разлитых в воздухе, общих, диффузных, хотя бы в умонастроения, насыщение этих настроений умом и чувством, более серьезным, чем настроенческие вибрации («интенции», как говорят в науке).

«Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном».

Итак, настроения должны стать устойчивее, эмоционально насыщеннее и соединиться с умом, превратившись в умонастроения.

Умонастроения должны превратиться в мировоззрение.

Мировоззрение должно быть таким, чтобы пробуждать мотивационную сферу и ее высшие этажи.

Пробужденная же всерьез мотивационная сфера должна быть настолько разогрета, чтобы могли осуществляться правильные, точные, конкретные действия. Причем эти действия должны носить сдержанный, спокойный, холодный и блестяще организованный характер. А для того чтобы действия могли носить организованный характер, нужна организация не по настроениям, а на совершенно другой основе. И эту основу нам еще предстоит создать. И к этому мы сейчас приступаем.

Пока что настроения таковы, что они рождают в лучшем случае достаточно слабые импульсы. В организацию входит поразительно много людей. Если бы эти люди разогрели свои настроения хотя бы до определенного мотивационного градуса и до определенной системы действий и могли бы распространять эти настроения из своего сердца и ума в окружающий мир, то все уже было бы по-другому.

И когда я говорю в передаче «Суть времени» о том, что это происходит не так, то я это говорю не потому, что мне что-нибудь нужно. Мне ничего не нужно.

Цитата на экране: «Дело не в том, что мне нужны какие-то другие результаты голосования — и так все более чем нормально. Дело совсем в другом. В том, хотят ли члены клуба „Суть времени“ завоевывать новых сторонников, используя уникальный шанс, который им предоставляет программа „Исторический процесс“». (Из выступления С. Е. Кургиняна на заседании клуба «Содержательное единство», 15.09.2011).

Я благодарен и так — тем, кто себя блестяще ведет. Благодарен обществу, которое не входит ни в какие организации и ведет себя очень определенным образом от Камчатки до Калининграда. Я благодарен всем.

Я о другом говорю — о том, может ли настроение (и даже первый шаг с готовностью приступить к какой-то организованной форме деятельности) родить действие, в том числе, и примитивное. А если настроение не рождает действие, то я по этому поводу а) скорблю и б) не опускаю руки, а говорю: значит, это надо поднять на новый этап. И понять, в чем же тут дело. Для этого существуют все интеллектуальные инструменты, которые мы создаем. Для этого существуем мы, потому что первая наша задача — увидеть реальность такой, как она есть. А вторая наша задача — эту реальность менять.

Как там процитировал Поэгли? «Времена не выбирают, в них живут и умирают».

Времена не выбирают, но те, кто умирают и умирали, — наши деды и прадеды — меняли эти времена. А главное — вырывали страну из безвременья.

Блок по этому поводу писал:

Не стерег исступленный дракон, Не пылала под нами геенна. Затопили нас волны времен, И была наша участь — мгновенна.

Вот из этой мгновенности безвременья наши прадеды вырывали страну. Прадеды и деды вырывали ее, умирая и попирая смертью смерть.

Что же случилось потом? Об этом сейчас и надо поговорить.

Человек — это тонкая пленка между тем, что мы называем «организованными формами существования рода человеческого», или «культурой», или иногда «цивилизацией» (не путать с другими вариантами того же самого определения; «цивилизация» — очень многомерный, многовалентный термин), и зверем. Считается, что именно в этой тонкой пленке сосредоточено все доброе, а все темное и злое содержится ниже — в звериной, дочеловеческой толще.

Если бы это было так, то конструкция, конечно, очень страшная: тоненькая-тоненькая пленка, которая еле держится, — и все время прорывающиеся сквозь эту пленку лавы дочеловеческого. Это очень совпадает с концепциями психоаналитиков — неважно, Юнга или Фрейда, тут весь вопрос в том, что такое подсознание. Но главное, что есть вот эта тонкая пленка сознания, и под ней — гигантские, все время готовые сокрушить ее тектонические массивы бессознательного.

Но эта картина сейчас, в первое десятилетие XXI века (да и чуть раньше), не вполне точна. Все, что мы называем «зверем», на самом деле явление более сложное. Все это доприродное проникнуто отнюдь не одним только духом тьмы и агрессии, джунглей и войны всех против всех. Оно проникнуто и совершенно другим духом. Речь идет не только о коллективизме, альтруизме, которые Конрад Лоренц нашел в пределах дочеловеческих сообществ. Речь идет и о большем.

Исследователи обнаружили эмоции, которые, как казалось, могут руководить поведением только отдельных высших представителей рода человеческого, в дочеловеческом сообществе. Они исследовали крыс (это очень известные эксперименты) и насыщали все их низшие фундаментальные потребности: в пище, воде, агрессии и так далее. Насытив все эти потребности, они предлагали крысе игру под названием «исследование лабиринта». Они актуализировали в крысе поисковую эмоцию — что происходит в этом лабиринте? Крысе ничего там не нужно — она не ищет там пищу, она не ищет там особь для совокупления, она не хочет никого порвать на части. Она просто хочет узнать, что там происходит.

Это называется «поисковая эмоция».

Для того чтобы исследовать силу поисковой эмоции у крысы, включался ток различного напряжения и силы. Среди крыс оказывались отдельные особи, которые шли на этот ток, даже если сила тока была несовместима с жизнью особи. Особь умирала на этом токовом барьере только ради того, чтобы продолжать поиск. То есть желание вести поиск оказывалось выше, чем инстинкт самосохранения. Подчеркиваю, это была крыса — не человек, в котором, естественно, все эти этажи эмоций оказались гораздо более мощными. Если дочеловеческое, крысиное существование — это маленькая головка такого рода эмоций с огромным раздутым телом «нижних этажей» (пища, агрессия и так далее), то предполагалось, что человек — это тело с очень раздутой головкой высших потребностей.

Тут и начинается теория потребностей. О каком типе человека мы говорим? Что такое человек?

…Что значит человек, Когда его заветные желанья — Еда да сон? Животное — и все.

Это Шекспир. Это сказано много веков назад.

Итак, когда мы говорим о том, что целью человека является благополучие, которое должно быть низведено к преувеличенному, гипертрофированному и, даже можно сказать, нормальному, но очень богатому насыщению потребностей: в сексе, пище, питье, удовольствиях, еще чем-то, — мы действительно уверены, что у человека нет ничего другого? Что можно насытить эти потребности в человеке и человек будет счастлив?

Что тогда мы имеем в виду под человеком? На какой системе аргументов, на каком теоретическом базисе основывается эта модель человека? Это что за человек как «машина удовольствий»? Кроме принципа удовольствий, то есть удовлетворения низших потребностей, ничего больше нет? А счастье «открывать новое»? А, наконец, любовь?

В начале цикла передач «Суть времени» я говорил о продаже первородства за чечевичную похлебку. Что происходит с человеком, когда он продает первородство за чечевичную похлебку? Он теряет способность любить. Теряя способность любить, он теряет безумно много — он теряет бытие. Он теряет то, что связано со способностью не «иметь», а «быть». Если кто-то помнит, я тоже говорил об этом в первых передачах данного цикла. Он теряет это, потому что любовь — это счастье отдавать и даже жертвовать. И это невероятное счастье, являющееся основой подлинности.

Человек, который любит Россию, свой народ не обменяет счастье этой любви на телефонный тариф. Если же он обменивает счастье любви на телефонный тариф — значит, он не знает, что такое любовь. И он может бегать куда угодно: из театра или кино в монастырь, а из монастыря в пиар-компанию, а потом еще куда-нибудь, к каким-нибудь буддистам, а от буддистов еще к кому-то… Он может бегать куда угодно, у него пути нет. Он сбился с дороги. Он любить не может. Он бесконечно несчастен, потому что он лишен любви. Будучи лишенным любви, он не может отдавать. Он не может быть счастлив тем, что он отдает, и внутри поселяется огромная пустота, которую надо чем-то заполнить. И тогда в эту пустоту надо засунуть как можно больше «иметь».

«Хочу иметь вот это, это, это!» — кричит героиня моего спектакля. Она кричит после того, как что-то вырвано и она лишена этой способности любить. Что-то произошло с огнем любви. Он потух, он оказался ушедшим на какую-то бесконечную глубину, из которой никак не может всплыть. И вот тогда ужас безлюбости рождает необходимость компенсации в этом «иметь». И все эти домики, все эти машины, все эти дворцы, все эти яхты, вся эта лихорадка, все эти очереди в позднесоветских магазинах, перешедшие в «Джинсовые раи» и прочее — все это потребительское безумие связано только с одним — с безлюбостью, которую надо чем-то заполнить. С гигантской внутренней каверной, которую хоть чем, но заткни, потому что когда там такая пустота, то просто страшно. Каждую секунду кажется, что туда войдет уже окончательный ад.

Эти вечные эрзацы, это вечное упование на то, что каким-то образом можно будет… ну, если нельзя любить, то можно развлечься; если нельзя любить, то можно приколоться; если нельзя любить, то можно… Но главное, что нельзя любить. И смысла жизни тогда нет.

Когда возникает любовь, вместе с нею возникает счастье жертвы, счастье дара и готовности отдать. Ты счастлив, что ты можешь отдать, а не получить.

Когда ты отдаешь, тебе возвращается нечто в виде ответной волны. Ты преодолеваешь то, что Маркс называл отчуждением. Ты обретаешь полноту человеческого бытия — и вместе с нею подлинность.

Человек, который сам не может любить, не может отличить подлинное от неподлинного. Его можно водить за нос как угодно до тех пор, пока ты снова в нем не зажег огонь любви или этот огонь не поднялся из каких-то последних глубин и не оживил его душу.

Тогда он все поймет. Он сразу увидит, в чем отличие суррогата от подлинности, чести от бесчестия. Любовь рождает в человеке состояние «быть». Отсутствие состояния «быть» рождает в человеке состояние «иметь». Человек, погруженный в «иметь», несчастен, он мечется в аду. Но он может в нем метаться с разной скоростью, в зависимости от того, насколько в нем можно разбудить хотя бы низкую мотивацию.

То, что предложили люди, взявшие на вооружение картину Ньютона (и, прежде всего, конечно, англичанин Локк), было связано именно с тем, как использовать вот эти метания в поисках возможности «иметь», как разбудить это «иметь», как разбудить все низменное и какие институты, учреждения, рамки надо этому поставить, чтобы оно тянуло наверх.

Позже на столетие или больше это все будет соединено с теорией Дарвина. Но еще задолго до Дарвина такая социальная модель была принята на вооружение как прямое следствие модели Ньютона.

Если мир — это безупречная машина, вращающаяся по определенным законам;

Если все подчинено дифференциальным уравнениям, а все территории гладки и предсказуемы и все это напоминает заведенный механизм;

Если такова реальность;

Если разум, наконец, открыл нам подлинную реальность — не ту, которую дают нам наши ощущения и суеверия, а подлинную реальность, открытую только разумному, и мы теперь понимаем, что это естественно в высшем смысле слова, это хрустальная беспощадная красота природы,

— то все должно быть естественно.

Разум и природа — вот то, что заменило церковные догмы.

Вот Евангелие модерна — разум и природа. Именем природы и естественного, открытого только разуму — и этим очень сильно отличающегося от непосредственных ощущений, от заблуждений (все мы видим, что солнце всходит и заходит, а на самом деле все не так)… Вот этот настоящий мир, открытый только разуму, беспощадно красив. И если следовать законам этого мира, постигая их, и перенести эти законы на законы социума, то можно достигнуть того, что в предыдущие тысячелетия считалось невозможным, — счастья человека на земле.

Ряд французских просветителей доходил до того, что человек будет бессмертен и в этом состоянии будет еще и счастлив. Другие говорили о счастье как о главном проекте Нового времени. Раньше считалось, что счастье существует только в меру божественного вознаграждения по ту сторону. Здесь речь шла уже об ином. Но движение предполагалось ими за счет того, что разбуженные «иметь» будут, сталкиваясь, рождать энергию. А эта энергия потянет вперед.

«Да, это будет злая энергия! И что? Но она же потянет вперед! Все эти столкновения родят восходящий поток».

Об этом говорилось прямо: «Пар может взорвать котел, но если ты правильно котел устроишь, то поезд побежит вперед. Надо только использовать эту безупречную модель. А для этого надо отказаться от сострадания и от коллективизма, потому что только мечущийся индивидуум может хотеть по-настоящему.

Только став индивидуумом и почувствовав себя отлученным от связи, а значит, от любви и от всего, что дает традиционное общество, он может возгореться до предельной алчности и захотеть иметь, иметь, иметь, иметь, иметь. А мы его организуем на законах разума, поставим ему рамки, создадим институты, учреждения, зададим правила игры. И он в этой своей низменной, отвратительной алчности начнет творить благое дело: развивать производительные силы, двигать все вперед…».

Вот такой человек, имеющий, алчущий, помещенный в соответствующие социальные матрицы и принужденный к беспощадному выполнению правил социально-ролевых игр, есть актор Нового времени.

Тем самым этот человек изначально оказался вне того, что называется «быть».

Он мог пребывать в этом какие-то узкие полосы времени, стыдясь сам того, что он выходит за нормы и каноны великой новой эпохи — конечно же, эпохи, основанной на мощных социальных регуляторах. Но теперь эти регуляторы должны быть такие, чтобы человек не о любви думал, а думал о другом.

С древнейших времен в традиции существуют суд и милость. Так вот, все оказалось построено на основе суда, права как воплощения этого суда. Милость оказалась отвергнута, не нужна. Она оказалась лишней в ньютоновско-локковской модели, которую затем начали проводить в жизнь Вольтер и его единомышленники. Это все оказалось лишним.

Теперь вернемся к советской трагедии и к советскому проекту. Если бы советского человека переместили на территорию «быть» до конца, то он на этой территории оказался бы действительно по-настоящему новым, он бы развернул те потенциалы и те мощности, которые дает само понятие «быть». Но этого человека — по крайней мере, с хрущевских времен, а в сущности, и раньше — сдвигали на территорию «иметь».

А на территории «иметь» — свои законы. Нельзя выиграть у капитализма игру, находясь на его территории. Как только ты встал на территорию «иметь» и начал играть по правилам «иметь» — допусти грызню, допусти беспощадные убийства слабых, допусти законы эволюции, заставь работать всю жестокую машину «иметь». Тогда, может быть, она что-то и потянет вперед до поры до времени. Невесть куда и невесть каким способом, но потянет.

Но если параллельно ты стал это «иметь» придушивать, то ты создал человека позитивного, более идеально мотивированного, чем на Западе, и слабого. Потому что ты ни силу «иметь» в нем не включил (ты ее придушил), ни силу «быть» в нем не включил (ты увел его с территории подлинного коммунизма)… И что же ты после этого с ним собираешься делать?

Вот и возникло «общество „ням-ням“, которое может зарезать один волк». Вот и возникла интеллигенция, которая срубила сук, на котором сидела. Вот и возникло общество, которое поверило этой интеллигенции. Вот и возник перестроечный импульс безумия (будь он проклят во веки веков!), в ходе которого устраивались все эти оргии вокруг пакта Молотов — Риббентроп и прочего. Вот и возникло все это.

И для того чтобы это избыть, это надо, во-первых, осознать. И, во-вторых, твердо понять, что делается в рамках нового проекта.

Мы остаемся с антропологической моделью «иметь», остаемся на территории этого «иметь» и тогда допускам все страсти, все жестокости и все дикие игры, которые существуют в пределах «иметь»?

Или мы действительно возвращаем человека на территорию «быть» и мобилизуем в нем другую силу, другие потребности, другие мотивационные уровни, но такие, которые делают этого человека сильнее, чем человек капитализма или, шире говоря, человек модерна?

Это должен быть другой человек. В раннюю советскую и сталинскую эпоху он все-таки был другой. И поэтому мог вершить чудеса и выиграть войну. В позднесоветскую эпоху он все больше и больше сползал, и это сползание не останавливали, потому что так было удобнее.

Теперь мы должны понять, что никогда больше, если мы восстанавливаем проект, мы не позволим возобладать чувству «иметь» на нашей территории Идеального. Мы действительно говорим о другом человеке и начинаем этот разговор с самих себя. С антропологических катакомб.

Мы можем действовать по принципу «быть»? Мы способны разворачивать все законы братства и солидарности? Мы способны жить по законам счастья и жертвы? Мы способны любить по-настоящему? Мы можем вернуть это чувство «любить» хотя бы в своей среде? А вернув это себе, мы способны нести это за свои пределы?

Если мы на все это не способны, то дело швах. Но я абсолютно убежден, что мы способны. Абсолютно в этом убежден.

И как только эта способность будет развернута по-настоящему и настроения превращены в нечто большее, все грани между подлинным и неподлинным, честью и бесчестьем восстановятся. Низменное уйдет. И Россия сможет совершить не просто великие исторические деяния, она может открыть воистину новую страницу всемирной истории.

Спецвыпуск. 25 сентября 2011 года.

По поводу политических решений, принятых на съезде «Единой России» 24 сентября 2011 года.

Я просто не могу не прокомментировать событие, которое все сейчас будут обсуждать. Я имею в виду то, что Медведев выдвинул Путина в президенты.

Если я это событие не прокомментирую, то как-то окажется, что мы уже слишком сильно отстранились от злобы дня. А такое отстранение всегда чревато тем, что ты окажешься в башне из слоновой кости.

С другой стороны, невероятная степень углубленности во всю эту «актуалку» — кто, кого, как и куда выдвинул — мне тоже кажется совершенно несвоевременной. И я чуть позже скажу, почему.

Но, как бы то ни было, прокомментировать-то это все необходимо. И делать это в очередной передаче «Суть времени» мне бы не хотелось. Мне не хочется вклинивать такую злобу дня в нечто, что мне представляется на самом деле, по большому счету, гораздо более актуальным. То есть в обсуждение общих проблем, в обсуждение исторической судьбы нашей Родины.

Что же делать? Я решил, что немедленно, по горячим следам, надо сделать спецвыпуск «Сути времени». И что очень важно в этом спецвыпуске использовать жанр под названием «самоцитирование». Потому что сейчас все заголосят о том, что на самом деле все это закономерно, так и должно было быть, так оно и было на роду написано. И все забудут о том, что говорили либералы. Как они требовали, чтобы Медведев отправил в отставку Путина. Как они говорили: «Государь, идите властвовать!»… Вспоминали всё графа Палена… Что именно говорили конкретные приближенные Медведева… Как колебались чаши весов… И чем было чревато это колебание.

Ну, о том, чем оно было чревато, тоже чуть позже. А пока все ж таки — чтó сработало? Что оказалось главным в происходящем?

Некая машинка под названием «механизм межличностных отношений».

То, что это будет именно так, и то, что это приведет именно к тому результату, который мы имеем, я подробно описал в статье под названием «Политика и психология», которая вышла в «Известиях» 8 сентября 2011 года. В этот момент в разгаре была очередная элитная байка о том, что Путин сейчас получит какие-нибудь новые полномочия лидера нации, а в президенты будет выдвинут Медведев. Перед этим были другие байки о том, кто именно будет тем третьим, который заменит и Путина, и Медведева. Баек было очень много. И посреди этих баек мне показалось очень нужным внести какую-то минимальную ясность в происходящее — аналитическую, конкретную ясность. В статье было сказано (я просто цитирую самого себя):

«Попытка политического анализа выборного процесса обречена на провал. Дело не в том, каковы аналитики. А в том, что все происходящее во власти не имеет отношения к политике. В том числе и к особо любимым нашей элитой подковерным кремлевским играм».

Все понимают при этом, пишу я дальше, что выборные процедуры, связанные с Госдумой, вторичны по отношению к главному — к президентским выборам. И тогда возникает вопрос: какие факторы окажут решающее влияние на то, каков будет сценарий на президентских выборах? Главный сценарий, который во многом определит, как это ни покажется странным, судьбу России.

Так вот, в данной статье я утверждаю, что «никогда в истории России психология не подменяла политику в такой степени». Далее я обращаю внимание на то, что слова Медведева и Путина о том, что «у нас такая химия отношений, у нас такие отношения» и прочее, — это не пустая болтовня, не дымовая завеса. Это суть происходящего. И это — то главное, на чем держится всё остальное. На отношениях между двумя людьми.

Эти отношения, поскольку от них зависит судьба Евразии, судьба стабильности на территории и очень многое другое, а также судьба колоссальных денег и ядерного оружия (между прочим, наша страна до сих пор по ядерному потенциалу вторая в мире), — эти отношения не могут не подвергаться гигантским нагрузкам. Всем хочется испытать их на прочность — и клевретам, и международным силам, и мощным кланам. Мало ли кому еще…

«Пока что, — написал я в статье, — отношения нагрузки выдерживают». Но это очень странно и противоестественно, что единственный фактор, который надо рассматривать, — психология межличностных отношений. Что вся политика отброшена в сторону в крайне нестабильной стране, которая вот-вот может сорваться вообще в абсолютную нестабильность. И что нужно говорить только об отношениях.

«Порой я просто вижу, как вращаются колесики этого механизма. И как его охраняют оба члена нынешнего тандема».

Далее я пишу, что более всего охраняет этот механизм Путин. Потому что, передав президентские полномочия Медведеву, Путин поставил себя в страшное положение. У нас суперпрезидентская республика, и одним росчерком пера Медведев может отправить Путина в отставку. И когда говорят, что силовики этого не допустят да Госдума возмутится, то это всё просто ерунда, пишу я в данной статье. Лужкова спасла московская «банда»? Лужкова спасла фракция «Единой России» в Москве? Кто-нибудь спас Лужкова? Кто-нибудь за него заступился? Нет. Росчерк пера — и всё кончено.

И Путин это прекрасно понимал. Он прекрасно понимал, что единственным препятствием на этом пути являются психологические факторы.

«Неготовность Медведева разорвать отношения с Путиным — вот на чем держится условная хлипкая стабильность. Только на этом. А значит, для Путина все, кто напрягает эти отношения, — провокаторы».

Вот Лужков напряг их… Он вроде как выступил за Путина… А Путин сразу понял, что если Лужков напрягает отношения и начинает как бы от имени Путина «наезжать» на Медведева, то это аргумент в руках у либерального крыла «медведевцев». Дескать, «Вы видите, видите, как они с Вами себя ведут, как они пренебрежительно к Вам относятся! Вы же видите это, видите? Ну, так примите решение! Разорвите нитку межличностных отношений! Сделайте решительный шаг!».

Поэтому для Путина каждый, кто напрягал его отношения с Медведевым, играл на либералов. Вот чего не понял Лужков. И, нанеся удар вроде бы по Медведеву с консервативной стороны, он оказался полностью сдан консервативным крылом. Потому что оно сказало: «Извини, но мы этого удара не выдержим. Мы тебя защитить не можем. Мы не можем подвергнуть дополнительному напряжению отношения между Медведевым и Путиным. А если ты так делаешь, то за твоей спиной стоят какие-нибудь либералы, которые тебя на это провоцируют». И они были правы, потому что за спиной-то стояли либералы. И они-то как раз и организовали всю эту историю для того, чтобы по возможности взорвать отношения между Медведевым и Путиным. И так это происходило каждую неделю все эти четыре года.

«Спросят: „Разве может быть столь велик в политике фактор человеческих отношений?“ Отвечаю: так не было никогда в истории политических отношений. Но сейчас в России это именно так. Мы имеем дело с ситуацией, политически абсолютно иррациональной. „Слишком человеческой“, как говорил один известный философ. (Я имею в виду Ницше. — С.К.) Бог с ним — с механизмом… Представьте себе обыкновенную нить, соединяющую двух людей. И орду прихлебателей, честолюбцев, шепчущих (а порой и кричащих) двум этим людям: „Разорви ниточку, разорви!“ Чаще всего в этом сейчас убеждают Медведева. И очень злятся на то, что он этого не делает. Почему? Потому, что каждый взрослый человек на самом деле понимает: разрыв прочных человеческих отношений — это огромная психологическая проблема. Берешь нож, хочешь ниточку перерезать, а нож почему-то выпадает из рук…».

Развод в случае прочных человеческих отношений — тяжелая проблема? Очень тяжелая! А если отношения еще прочнее и именно психологически — тогда что? Тогда имеет место то, что мы наблюдали четыре года. Когда каждую неделю либералы, вспоминая графа Палена, говорили: «Государь, идите властвовать!» Когда кричали, выли про это. Когда Обама говорил, кто одной ногой, а кто двумя находится в будущем. Медведев — двумя ногами, и он с ним будет работать, а с Путиным он не будет работать. Все напрягалось до предела: «списки Кардина», которыми шантажировали российскую элиту… И всё это было на одной чаше весов, а на другой — отношения между двумя вполне земными людьми. У которых, между прочим, есть честолюбие и много чего еще. Которые обременены всем, чем угодно. Все было поставлено на эту карту. И я считал и считаю, что такая игра была чрезмерно рискованной для России и сопряженной с недопустимыми рисками.

«Повторяю, именно эта нить (она же механизм межличностных отношений) и есть альфа и омега современной российской политики. На то, чтобы сломать этот механизм, перерезать эту нить, уже брошены огромные силы. И будут брошены силы гораздо большие. Какие силы? Разные. Международные в том числе, но и не только.

В происходящее вмонтированы колоссальные деньги, гигантские интересы. Но механизм до сих пор не сломан. Нить все еще не порвана. Спросят: „Ну, и что? Как могут разойтись двое на столь узкой тропе, коль скоро до думских выборов остается три месяца, а до президентских — полгода?“.

Как-как? По-разному!».

Дальше я говорю, что первый сценарий заключается в том, что они будут выдвигать какого-то третьего, который будет их преемником. Об этом шептались на протяжении всех последних месяцев, называя разные фамилии, как мужские, так и женские.

«Имела ли элита основания, — пишу я, — к рассмотрению подобного варианта? Имела. Лопнул этот вариант, как мыльный пузырь? Лопнул — почти без брызг».

«Теперь рассматривается вариант перераспределения полномочий». Путин становится «отцом нации», Медведев — президентом. Этот вариант рассматривался лихорадочно. «Рассматривается ли это всерьез? Безусловно. Может ли это реализоваться, например, в сентябре? Может… Реализуется ли? Не думаю.

Хочется верить в здравый смысл тех, кому предлагается нечто подобное. В их реализм. В их понимание, что система груба. И изысканных переигровок не выдержит. Она, система-то, и так на ладан дышит, не правда ли? Всеобщее спокойствие, на фоне которого якобы можно реализовывать любые, самые рискованные политические комбинации, — липа. Нет этого спокойствия и в помине».

Сейчас я обращаюсь ко всем, кто это слушает. Посмотрите на ценник у обменников — какое новое соотношение «рубль — доллар». Если знать ситуацию изнутри и понимать, что на самом деле гигантских усилий стоит поддержать даже это соотношение, то уже понятно, что дело худо. Если знать, что происходит в мире, то еще точнее это понятно. А если понимать, что происходит в нашей промышленности, в нашем народном хозяйстве, в нашей экономике по-настоящему, то видно, что положение наше просто очень плохое. Что вот эту относительную стабильность до марта будет трудно дотянуть — так всё плохо.

«Нет этого спокойствия и в помине. Ничего сложного соорудить, не разрушив систему, уже нельзя. Соорудить можно только что-то совсем простое. Такое простое, что дальше некуда. В противном случае, все окажутся под обломками системы еще до Нового года. Подчеркиваю — все. Первые лица — в первую очередь».

Я написал это более двух недель назад. Что сооружено? Самое простое, что может быть.

Итак, первый вариант — это изысканные композиции, с помощью которых перераспределяются полномочия.

Второй — плыть вдвоем до декабря вместе и не говорить, кто будет. Риск огромен, но я вполне мог себе представить, что и это будет. Потому что отношения не выдерживают ничего другого.

«Третий вариант — простые и грубые мужские договоренности. Без изысков, без политических менуэтов на тончайшем льду, готовом обрушиться в любую минуту». Вот этот вариант и состоялся.

Четвертый вариант — слом политического механизма. То, с чего я начал обсуждение.

Итак, состоялся вариант № 3. Договоренности — простые. Система выбрала самый грубый вариант. Потому что она понимала, что никакого другого она уже выдержать не может. Всё — на пределе.

«Каждый из этих вариантов задает свою драматургию выборов. В одной драматургии партии являются такими же статистами, как и в 2004 или в 2008 годах. А в другой…».

Мне ясно, что сейчас начнется время интенсивной раскачки процесса. Что этот сценарий вызовет системное бешенство у очень и очень многих. Что нагрузки, которые сейчас лягут на политическую систему, будут весьма велики.

И мне понятно примерно, как будет себя вести в ответ система. Никакой идиллии, никакого «шоколада» в происходящем нет. Все, что произошло, означает, что нас ждут весьма серьезные испытания еще до думских выборов. И в особенности сразу после них.

Теперь о том, что же наиболее важное я тогда оговорил как стратегическое.

«Проект „российский капитализм плюс полноценное вхождение РФ в Европу“ терпит крах. А никакого альтернативного стратегического проекта нет. Любые альтернативы были похоронены даже не в 1991 году, а лет этак на пятнадцать раньше. Как это кому-то ни покажется странным».

Да, я утверждаю снова, что это правда. Как это кому-нибудь ни покажется странным. Вхождение России в Европу, сброс обременений в виде азиатских республик, среднеазиатских и не их одних, — это была задумка не только Андропова, но очень и очень многих. Казалось, что это очень остроумная задумка… Что при этой задумке Россия очень много выиграет… Что, в конце концов, она станет самой мощной ядерной державой Европы… Что это будет огромное целое… Что в пределах этого целого Россия получит особые возможности… Что американцам просто придется уйти из Европы… Что это начало системного триумфа… Были такие утопии уже в 70-е годы, очень влиятельные. Потом они из утопий превратились в то, что называется «перестройка» и «постперестройка». Верили в это свято. Говорили об этом с пеной у рта. Презирали всех, кто не понимает гениальности этого изящного плана… Теперь план лопнул. Лопнул, его нет. И что делать?..

Мир идет в определенную сторону. Технологическая «маржа», то, что нужно заплатить за раскрутку технологий и прочего, предполагает возможность реализации конечных продуктов на все более обширных рынках. Уже сегодня речь идет о рынках не менее чем в 300–400 миллионов людей, потом — 500. Таких рынков немного, совсем немного. Субъект, который способен продолжать технологическую гонку, должен знать, что он может обладать некими возможностями на очень серьезных рынках. Рынки начинают все более серьезным образом защищаться. Где оказывается Россия?

Происходящий хаос — это ведь не просто хаос. Это дезорганизация в работе механизма, приводящая к гигантской концентрации капитала, это такой «пылесос». Механизм дезорганизуется. Чем более он дезорганизован (это называется «управление через хаос»), тем в большей степени самые мощные финансовые силы мира влияют на всё. Эти финансовые силы, влияя на всё, добиваются дополнительных преференций, они концентрируют капитал. Это еще не стадия, когда мир должен стать управляемым. Это стадия, когда накапливаются капиталы для того, чтобы в будущем создать совершенно новую систему управления миром. Где мы в этом процессе?..

Это не решено, на это нет ответов вообще. Ни у Путина, ни у Медведева. А у кого они есть? Кто-нибудь пытается рассмотреть эти варианты всерьез? Кто-нибудь пытается отказаться от злобы дня?

Итак, все подзаложились именно под этот проект вхождения России в Европу. «И что теперь делать? Надрывно утверждать, что он вот-вот реализуется? Рассматривать проблему лидерства и преемственности под этим углом зрения? Мол, „давайте тем, от кого зависит вхождение в Европу и наше в ней благополучие, покажем такого российского лидера (стоящего „двумя ногами в будущем“. — С.К.), который их там устроит. Мы тогда и благополучие сохраним, и в Европу войдем“.

Да не хотят они ни нашего вхождения, ни вашего благополучия! А все их „ахи“ и „охи“ („этот двумя ногами в будущем, а этот одной ногой…“) имеют тупой и очевидный подтекст: „Кого легче скинуть, тот и двумя ногами в будущем. А когда его скинем, то посадим всех. И тех, кого обласкиваем. И тех, кому грозим пальчиком“.

Верхняя страта нашего общества все это на самом деле „проунькала“. Не такие уж, между прочим, глупые люди. Но одно дело это понять, а другое…» Другое дело — что-то этому противопоставить. Все двигались туда. Там — семьи. Там — деньги. Там — собственность. Что делать теперь?

«И тут, — пишу я, — место политики занимает психология». Невроз, при котором эту проблему выкидывают из мозга. Мол, как-нибудь обойдется, как-нибудь разберемся.

«Вот так и живем — пока».

Завершаю цитирование моей статьи, вышедшей 8 сентября. И еще раз говорю, что жить так можно только — пока…

А вот в новой статье, которая была опубликована в «Известиях» 23 сентября, я поднимаю, может быть, еще более важный вопрос, который касается отношений между Россией и правыми[6]. И полностью говорю обо всем том, что определяет мое отношение и к произошедшему сейчас, и к тому, что будет происходить завтра.

«Нужна ли России правая партия? Для серьезного ответа на этот вопрос нужна теория „правизны“. И — феноменология оной. То есть сопряжение того, что Вебер называл „идеальными типами“, с узнаваемыми политическими персонами.

Моя теория (и, между прочим, это единственная теория, которую я исповедую на протяжении последних 20 лет, и ни разу она меня не подводила) базируется на том, что постсоветский краеугольный принцип — это принцип антисоветского консенсуса. Как говорят актрисы в гримерке, „против кого мы будем теперь дружить?“».

Ведь это очень естественно. Некие силы, очень разные, поднапряглись вместе, разрушили советскую систему, скинули советскую власть, отстранили от власти КПСС, разрушили Советский Союз. Все эти силы были консолидированы ненавистью к тому, что они разрушали. Иначе нельзя разрушить нечто. Как революционеры в 1917 году были консолидированы ненавистью к царскому самодержавию, так и здесь. Ненависть к советскому. Ненависть к СССР. Ненависть к определенному образу жизни. Ненависть к определенной политической системе. Ненависть, ненависть, ненависть… И эта ненависть объединяла очень разных людей. Когда они объединились и свергли, неважно что — советизм или царизм, — они потом постоянно воспроизводят эту ненависть. Они на ней держатся.

Может быть, в какие-нибудь 80-е годы где-нибудь на даче у генсеков и чокались тайно за здоровье государя императора. Вполне охотно верю, тем более, что мне такие вещи рассказывали. Но внешне, на съездах и везде, продолжали проклинать «проклятый царизм» — это было неотменяемо, как неотменяем был тот консенсус. Его каким-то образом медленно трансформировали, медленно корректировали, но он был неотменяем, как нечто, на чем построена система.

Так и нынешняя система построена на антисоветском консенсусе, консенсусе очень разных людей.

«Те, кто сносил и снес советскую Систему, „дружили“ против этой Системы. И ненавидели друг друга. Почему? Потому что сносимую ими Систему ненавидели абсолютно по-разному».

Вот ее сносили, например, Дмитрий Васильев и Валерия Новодворская. Но они же ненавидели ее по-разному! Между прочим, являясь представителями двух разных крыльев одной международной организации под названием НТС: либерального (условно левого) крыла и консервативного крыла. Белые монархисты и те, кто иммигрировал из страны в 1970-е годы, были очень разными людьми. Либералы, иммигрировавшие в 1917 году, и ультрамонархисты, настроенные совсем на другое, тоже были разными людьми. Им было трудно сотрудничать против Советского Союза на радиостанции «Свобода» или где-нибудь еще. Но они как-то пытались это всё утрясать вместе. Почему? Потому, что они ненавидели Советский Союз, «совок», «Совдепию» и т. д. Поэтому они пытались друг к другу приспосабливаться. И в итоге — притерлись. Это и есть антисоветский консенсус.

«Что же касается феноменологии, дополняющей предлагаемую теорию, то не так уж трудно сопоставить идеальные типы (они же антисоветские силы) с известными политическими фигурами.

Первая и очевиднейшая антисоветская сила — либеральная. Для либерала-антисоветчика „советское“ — это значит „тоталитарное“. Так ведь?

С персонификациями тут все просто донельзя. Хоть тебе Гайдар, хоть Чубайс… „Камикадзе“, как сказал про них Борис Николаевич Ельцин…».

Итак, это первая сила, ненавидящая страну, советский строй, советский образ жизни. Ненавидящая и всю историческую судьбу, ибо она считает, что эта судьба приволокла в конце концов к Сталину. Яростно против этого сражающаяся… Абсолютно уверенная, что в этом сражении можно пользоваться иноземной помощью без ограничений… Твердо считающая, что лучше иностранная оккупация, чем восстановление «совка» или чего-то «совкоподобного», как они говорят… Это всё и есть вот эти люди.

«Либералы-антисоветчики возглавили перестроечный процесс, процесс радикальных рыночных реформ. (Именно они были во главе всего! Они волокли за собой массы. Они волокли за собой всех основных попутчиков.) Извлекли из этого огромное преимущество. (Чубайс не извлек из этого преимущество?!) И, взяв на себя ответственность за превращение сверхдержавы в страну периферийного капитализма, потеряли общественную поддержку уже к началу 1993 года. Ельцин не мог не сдать Гайдара в 1992 году. Не мог не заменить его Черномырдиным.

Вот мы и переходим с вами от либералов-антисоветчиков к другого рода антисоветчикам, входившим в команду ЕБН. К антисоветчикам умеренно-центристским (Черномырдин) и националистическим (Коржаков, Сосковец).

Борьба между этими антисоветчиками завершилась приходом Путина. Который был ближе к Коржакову и Сосковцу, чем к Черномырдину. Но именно ближе и не более того. „Путин — антисоветчик?“ — спросят меня. Да, представьте себе. Умеренный, патриотичный прагматик-антисоветчик. Не убравший, как и Ельцин, либералов с политической сцены. (Все они на этой сцене, как мы видим, кроме тех, кто оказался крайними.) Опекающий вдову Солженицына и так далее».

Я убежден, что все это имеет для Путина именно нутряной, органический характер. И в этом смысле, когда в передаче «Исторический процесс» мой оппонент кричит, что «кто-то здесь защищает Путина»… Когда говорят что-то против капитализма — это Путина защищают?! А что, Путин решил, что капитализм — это плохо? Не может быть! Кто-то может себе это представить?!

«Для представителя подобных сил (центристских, прагматических, антисоветских сил) советское — это значит непрагматичное. „Красивая, но вредная сказка“, как сказал Путин. Дескать, сделав ставку на эту сказку, советская Система проигнорировала прагматику, законы человеческого нутра, законы экономики и так далее. И доигралась до распада СССР. То есть до того, что Путин, в отличие от либералов, называет геополитической катастрофой.

Как мы видим, Путин симпатизирует советскому больше, чем Чубайс и другие. Но и не более того. (Когда один что-то люто ненавидит, а другой к этому относится, мягко говоря, крайне сдержанно, то это не значит, что другой это „что-то“ любит.) Да, он сказал, что Сталин лучше Гитлера. Но быть лучше Гитлера не значит быть хорошим, не правда ли? В такой констатации, опять-таки, важнее всего прагматика. Нельзя, чтобы на одну доску поставили СССР и гитлеровскую Германию. Кроме того, для любого центриста-прагматика Сталин — это одно, а советская система — другое.

Итак, антисоветские силы второго типа (центристско-прагматические, путинские etc.) сдержали разрушительные процессы, запущенные антисоветскими силами первого типа. Сдержали, но не переломили. К 2004 году стало ясно, что не „переломили“, а лишь „сдержали“. К 2008-му это стало окончательно ясно. А ведь у нас на дворе 2011-й, правда же?».

Я много раз показывал такую кривую: сначала при Ельцине обрушение быстро, по параболе, идет вниз. Так быстро, что страна может удариться о дно уже в 2000 году. При Путине эта линия выправляется и идет вниз уже плавно. Для каждого, кто был в пике, замедленное движение кажется гораздо более удобным. Но это замедленное движение в ту же точку — точку окончательного обрушения. Никто вверх не ведет!

Сколько раз я об этом говорил? Очень много. И это представляет для меня ось, вокруг которой вращаются все представления о происходящем.

Дальше. Раз регресс сдержали, но не переломили, то «центристско-прагматический антисоветский „полит-язык“ (я не хочу называть „идеологией“ все то, что говорится обществу и обеспечивает легитимность: „встаем с колен“, „патриотизм“, „великая держава“ — неважно, энергетическая или какая другая, и т. д. и т. п.) перестанет обеспечивать легитимность в той же мере, в какой ее уже в 1993 году перестал обеспечивать „полит-язык“ либеральный».

Это неизбежно. Если процесс не переламывают, а процесс — это процесс регресса, движения вниз, то рано или поздно при определенном градиенте между той точкой, в которой этот процесс взяли на себя, и той точкой, в которую процесс пришел, легитимности нет. Все начинают понимать, что дело — швах.

«Тогда наступит время третьего типа антисоветских сил — националистических. Яркими представителями этого направления являются Владимир Жириновский и Дмитрий Рогозин. Но Жириновский пришел очень рано. И израсходовал большую часть своего потенциала до того, как наступило его время. А Рогозин пришел почти вовремя. Но именно „почти“…

Впрочем, тут дело не в персонификациях».

В конце концов, вполне можно себе представить, что и ныне действующие политики пересядут на эту лошадь, начнут менять политический язык. Почему бы нет? Но это очень опасно.

«Процессы давят на политиков, требуя, чтобы они вовремя на эту лошадь пересели. А политики не хотят, понимая, чем это чревато. Отсюда — феномен Дмитрия Медведева».

Вот здесь я перехожу к тому главному, что хотелось бы обсудить.

«Суть Медведева как политика в том, что он решил развернуть процесс в обратную сторону. То есть вернуться от путинского центристского умеренного антисоветизма к условно-ельцинскому радикальному либеральному антисоветизму».

Ведь мы же с этим столкнулись с самого начала, когда начались разговоры о развитии. Развитие — это замечательно. Кто же может быть против развития? Когда потом развитие приравняли к модернизации… Ну ладно, приравняли и приравняли. Хотя на самом деле это чудовищно опасно. Потому что в России с модернизацией все очень плохо. Россия просто развивается по-другому. Но — приравняли, не понимают опасности этого, не разделяют эту точку зрения. Модернизация…

Потом сказано было, что модернизация требует демократизации. Но это типичная перестройка! Это как когда сначала Горбачев говорил об ускорении, а потом стал говорить, что ускорения мы не достигнем, поэтому сначала нужна демократизация. Мы тогда настаивали: ну, ни в одной стране мира так не было, никто нигде ничего не модернизировал в условиях демократизации… «А мы — будем!» Так и теперь: мы говорим о том, что модернизация исчерпана… «Да ладно вам, что значит „исчерпана“?».

И, наконец, самый зубодробительный удар, возвращавший логику Горбачева — Ельцина в происходящее, — это антисталинизм. Десталинизация, десоветизация, ликвидация «совка», покаяние… Вот тут пришлось выдержать длинный и главный бой. Мы показали, что осуществить всё это вместе уже не получится. Что демократическим способом это делать нельзя по определению, потому что колоссальная часть населения этого не хочет и не примет. На этом коне нельзя ехать на выборы, даже в условиях, когда так велик административный ресурс. Просто нельзя — и всё! Можно сорвать резьбу. Это был невероятно сложный бой, и его удалось выиграть.

Но суть происходящего заключается в следующем. Я уже говорил об этом ранее (рис. 2).

Есть рамка — антисоветский консенсус. Процесс идет внутри этой рамки. Вот здесь были либеральные силы, здесь — центристские, здесь — националистические… В сторону национализма двигает сама логика процесса. А Медведев захотел повернуться назад, в либерализм. Но такое движение назад запрещено. И если бы это движение реализовалось, то срыв резьбы был бы неминуем. И страна просто обрушилась бы вниз. Не плавно бы шла к точке конца, а упала резко вниз, как самолет, потерявший управление! И вся борьба шла за то, чтобы она вот так не упала.

Спросят: «Какая разница, как она упадет — так или этак?».

Огромная разница, потому что при плавном падении есть интервал времени (и я тоже не сегодня об этом сказал, а говорю об этом много месяцев подряд) — интервал, за который можно успеть что-то сделать. Вопрос в том, как использовать этот интервал.

«Но я бы хотел сейчас обсуждать не свои, естественно, субъективные, представления о возможном и невозможном, а объективный атлас идеологий.

Ну, так вот. Если сила, использующая определенный политический язык (в данном случае антисоветский центристско-прагматический) лишь сдерживает, а не переламывает разрушительные процессы, этот политический язык, изнашиваясь, перестает обеспечивать легитимность… И наступает время третьей по счету антисоветской силы — националистической.

Наступить-то это время наступило… Да только вот издержки огромные! Потому и топчется весь совокупный антисоветский бомонд у барьера, который слишком страшно переступать».

«Но, может быть, его надо переступить?» — скажут мне. Если его переступить в рамках антисоветского консенсуса, если начать «жарить» национализм на антисоветском прогорклом масле, то кончится это тем же. Процессы приведут к резкому обрушению.

«Эстафета вскоре перейдет к четвертой антисоветской силе — религиозно-фундаменталистской. Она придаст антисоветизму иной накал, приравняв советское к сатанистскому. Персонификация? Мне кажется, что нынешний Патриарх — фигура очень сильная и явно имеющая политические претензии. Но слишком умеренная для подобной метаморфозы.

…Поиграв чуть-чуть с четвертым языком и перебрав в этой игре людишек в четвертый раз, антисоветские силы скатятся к нацизму. Долгое время для меня это направление политически олицетворял Александр Дугин. Но с годами он все же теряет правоэкстремистский запал. Так что и эта персонификация условна. И опять же, был бы спрос на язык, а персоны найдутся. Причем о-го-го какие. Тут-то все и накроется окончательно. Не идиллией русского „великого рейха“ кончится, а русской и общемировой катастрофой. „Мистерией конца“, как любят говорить оккультные фашисты, грезящие уничтожением жизни как творения злого и бездарного Демиурга».

Это все не шутки. Все, кому кажется, что процесс упокоится в этой фашистской нише, должны понять, что там никто никакой процесс успокаивать не хочет. Там к власти придут весьма специфические фигуры. Гностический экстаз мыслит только тем, как бы побыстрее вообще закончить историю человечества.

«Согласитесь, что все перечисленные мною выше силы — правые. Ведь не левые же!» Дугин — левый?! Рогозин — левый?! Патриарх — левый?! Жириновский — левый?! Кто левый?.. Путин — левый?! Гайдар — левый?! Нет.

«Итак, все силы правые. И все они в определенной ситуации могут быть востребованы. Но нужны ли они России?

Тут ребром встает главный надпартийный вопрос: что нужно России?

Нужно только одно. Переломить, а не сдержать сокрушительные процессы, разворачивающиеся с неумолимой силой в последнее двадцатилетие. А раз так, то ни одна из перечисленных мною сил критерию нужности не отвечает. Не потому, что плохи лидеры или идеология, а потому, что ничего нельзя переломить, оставаясь в рамках сформировавшегося (в конце 80-х годов и закрепившегося в 1991 году) стратегического антисоветского консенсуса».

Всё, что можно делать — эту рамку менять. Выходить за пределы политической системы, которая держится на этой антисоветской рамке.

И в этом весь смысл происходящего с нами. Вот рамка антисоветского консенсуса. В ней нарезка сил — либеральных, центристских, националистических, фундаменталистских, фашистских (см. рис. 2). Либералов — «отстрелили». Теперь, после «центристского» периода, подошли к «националистическому». Попытались с Медведевым повернуться назад. Поняли, что запрещено… И топчутся у националистического барьера.

Для того чтобы оказаться в нынешней политической системе, нужно быть не вне рамки антисоветского консенсуса (то есть не там, где находится ваш покорный слуга), а где угодно внутри нее. Потому что здесь идет системная кооптация в пространство антисоветского консенсуса. А вне рамки этой кооптации нет. И все разговоры о том, что мы якобы «поддерживаем Путина», что у нас некое «созвучие душ», — это полный бред.

Путин на сегодняшний момент совершенно не готов к тому, чтобы ломать рамку антисоветского консенсуса. Он сейчас запретил пролиберальный поворот и сам остался между центристскими и националистическими силами. И вся политическая система находится здесь же. Она не знает, куда ей двигаться. Она не хочет двигаться в национализм. Этому очень многое противоречит. Но и вовне рамки она не переходит.

А я убежден, что только переход в пространство вовне рамки — серьезный, системный — может обеспечить устойчивость страны и перелом негативных тенденций.

Нам нужно вернуть слишком многое. Нам нужно не только национализировать стратегические отрасли, но и найти для них неворующий менеджмент. И восстановить в пределах государственного ядра всю логику плановой, директивной системы — но эффективной. За счет этого (и только за счет этого!) можно собрать достаточные ресурсы для того, чтобы восстановить главное — логику оплаты труда, ликвидировать диспропорции. Отменить имитационные забавы типа «Сколково» и действительно всерьез дофинансировать науку, технику. Вернуть нормальную социальную логику.

Если на периферии этой системы, в рынке, люди, занимающиеся малым, средним и любым другим бизнесом, хотят производить товары народного потребления, то пусть они производят. И пусть налоги на это будут меньше. Но между этим слоем и ядром надо установить правильную мембрану, которой не было при НЭПе и которую не установил Горбачев. А ее надо установить. И шквал воровства и коррупции надо прекратить. И если для этого наиболее опасных преступников придется расстреливать — значит, надо расстреливать. Но для этого нужен внятный субъект, который будет не деньги собирать со своего монопольного права на расстрелы, а о стране заботиться.

Если какой-то крупный бизнес хочет заниматься инвестициями в новые, трудно осваиваемые районы и хочет там, в Восточной Сибири или где-нибудь еще, получать высокую прибыль, — ради бога, пусть он ее получает. Только на паях с государством, 50 на 50. И кем бы ни был человек, который сегодня хочет переломить процесс, кем бы он ни был — самым радикальным коммунистом или рыночником, — все понимают, что иначе никакого перелома не будет. И все понимают, что это осуществить невероятно трудно, почти неподъемно. Но это, и только это, надо делать.

То, что вместо этого предлагает «Единая Россия», совсем другая схема. Она не может дать эффекта. А для того чтобы решиться на данную схему, нужно сделать главное — нужно рассмотреть, каков тот политический класс, на который ты опираешься, и понять, где другая точка опоры. Потому что имеющийся политический класс никогда не согласится на эту логику. Значит, нужен новый политический класс. Уже над ним — нужны другие партии. И над этими партиями — нужна другая государственная система.

Экономические испытания, которые предстоят стране в 2011–2012–2013 годах, огромны. Нагрузки на систему лягут немеряные. Политические нагрузки будут чудовищными. Международные нагрузки будут огромны потому, что американцам надо что-то делать, и они не знают точно, что делать. Они в предыдущие годы залили кризис огромным количеством денег. Теперь они отказались и это делать. И вся система начинает рушиться. А у них нет никакого другого сценария в мировом масштабе.

Все это поставит перед страной совершенно новые вызовы. Ни действующий класс, ни вот эта рамка не позволяют ничего сделать, не позволяют уберечь страну от полного краха! Это все надо менять.

На сегодняшний момент произошло одно: процесс, который хотели повернуть в сторону возврата к радикальному либерализму, в эту сторону не повернулся. Благодаря очень и очень многому, в том числе и нашим скромным усилиям. Он сюда не повернулся, с чем я всех и поздравляю, ибо это было бы самое худшее. Но он топчется на этом месте. И он полностью связан как с многочисленными утопиями (с «евроутопией», например), так и с качествами класса, который определяет всё — и институт лидерства, и политическую систему, и государственное устройство.

И с этим придется расставаться в ближайшее время так же, как с рамкой антисоветизма. В противном случае не сладкая идиллия застоя маячит на горизонте, а колоссальные испытания.

Поздравим же себя с тем, что кое с чем, а именно с десталинизацией радикального либерализма, возвратом к уже мертвым мифологемам и типам социального и прочего культурного бытия, — с этим всем покончено на ближайшее время. Этого в радикальном варианте не будет — что вовсе не значит, что этого не будет вообще. Политический класс остался. Требования выборов — это одно, а внутренняя психологическая, идеологическая и прочая установка — другое. И эта установка, конечно, существенно либеральная. В экономике — в первую очередь.

Так что не надо преувеличивать результат, но не надо его и преуменьшать. А главное — надо понять, что маячит на горизонте. Нам нужны не косметические изменения, нам нужна другая идеологическая рамка. Другие политические представления о важности советского опыта. Другие формулы развития. Другая мобилизационная модель и люди для этой модели. Система, готовая актуализировать эту модель. И все это нужно просто для того, чтобы страна не рухнула уже в ближайшие годы и не рассыпалась в прах при подходе к 2017 году. Что неминуемо, если все эти стратегические инновации не будут введены в действие. Если мы останемся только в рамках косметики, косметических ремонтов. И если нам будут все время говорить: «Будьте счастливы, что радикальный либерализм не вернулся. А теперь успокойтесь и сделайте так, чтобы все было „тип-топ“».

Мы не можем успокоиться, потому что мы видим, чтó происходит: напряжение нарастает, неблагополучие нарастает, оно скажется уже в ближайшем месяце и даже на средневременной перспективе. А уж на перспективе в 5 лет — тем более.

Из этого надо исходить. К этому надо готовиться. Таков подход, который хотелось бы еще раз изложить в связи с крупным, актуальным событием, которое я вынужден был обсудить. Ибо без этого обсуждения мы все действительно окажемся в башне из слоновой кости. А допустить этого сейчас нельзя.

Выпуск № 34. 27 сентября 2011 года.

Мне искренне хотелось бы обсуждать только высокую проблематику — Гегеля, Маркса, Вебера, Фромма — и двигаться вперед именно в этом направлении. Потому что я действительно считаю, что это, казалось бы, совсем абстрактное направление, на самом деле, очень важно. Только оно и является не абстрактным, а конкретным, практическим. Все наши практические рассуждения ничего не меняют в жизни. Мы можем на что-то посетовать, по какому-то поводу негодовать, что-то даже чуть глубже понять, но жизни это не изменит.

Однако есть еще некая проблематика, которая является и не теоретической, абстрактной, и не данью злобе дня. Эта другая проблематика — экзистенциальная. Это проблематика идущей сейчас войны. В связи с чем мне придется какую-то часть передачи посвятить статье Александра Минкина «Не играй в наперстки».[7].

Отнюдь не потому, что там обильно и неаппетитно упоминается ваш покорный слуга (это, наверное, тысячная статья на моей памяти, в которой разные граждане упражняются по моему поводу в нецензурных выражениях). А потому, что она является страшно важной с принципиальной, стратегической, экзистенциальной и какой хотите еще точки зрения. И я попытаюсь это доказать.

Я попытаюсь доказать, что мы находимся на определенном перепутье, в определенный поворотный момент. И что сейчас наши противники быстро-быстро пытаются перегруппироваться и выработать новую идеологию, новую философию, новую нравственность, если хотите, — для того, чтобы перейти к беспощадной борьбе. Потому что они понимают, что в противном случае они все проигрывают окончательно.

Так вот, статья Минкина как раз из этого разряда. Совершенно неважно, понимает ли это сам автор, но речь идет именно об этом. Это такой манифест определенных сил, и его надо внимательно читать, продираясь сквозь неаппетитные выражения, нецензурщину, хамство и все остальное, потому что это не главное. А главное — совсем другое.

Минкин пишет:

«Общество бурно обсуждает какую-то дерьмовую телевизионную игру. Два участника: Сванидзе и Кургинян. Ни разу передачу не видел, не знаю даже, на каком канале ее показывают. Зато слышал, как по радио обсуждали, и в газетах натыкался.

Всюду одно и то же: зачем Сванидзе согласился, если он всякий раз с треском проигрывает телевизионное голосование, и почему он проигрывает».

В тексте присутствует очень важная вещь. Минкин, человек, хоть и не уравновешенный, но вполне не лишенный определенных специфических дарований, сознательно берет на вооружение формулу: «Ни разу передачу не видел, не знаю даже, на каком канале ее показывают. Зато…». И так далее.

И в конце говорит: «Передача — дерьмо. Не смотрел, а знаю».

Это скрытая цитата фразы, знакомой всем: «Я Пастернака не читал, но знаю, что он идеологически вреден…». Смысл той фразы, которую, как вы помните, демократы люто ненавидели, заключался в следующем. Пастернака не издавали. Поэтому сказать, что его читали, означало признаться в том, что читал самиздат. И диссиденты наши глумились по этому поводу: «Вот, не издали, а теперь хотят осуждать! А как это осуждать? Если читал самиздат — это статья уголовного кодекса. А с другой стороны, надо…».

Поэтому и говорилось: «Я не читал, но…». При этом такая формула, во-первых, считалась крайним признаком идиотизма. И, во-вторых, считалось, что произносящий такую формулу — цепной идеолог, «пес сталинизма», который рвет все в клочки, потому что властвует, потому что плевал на истину, потому что его не интересует ничто, кроме того, чтобы порвать горло противнику, порвать и растоптать. И властвовать, властвовать, властвовать…

Минкин таким способом цитирует в скрытом виде своих вчерашних сначала хозяев (потому что генезис Минкина абсолютно понятен), а потом противников, врагов… То бишь этих «лютых коммунистов», которые хотели только «властвовать, властвовать, властвовать и вцепляться в горло», — как говорили минкины потом уже, когда они освободились из-под власти этих своих хозяев, которым они лизали сапоги или ботинки с невероятным удовольствием.

Я лицезрел это в варианте Минкина в определенные годы, когда Минкин еще любил мой театр и когда он сочно живописал, что такое начальники, какие именно начальники и как он любит этих начальников. Тогда речь шла об очень мелких начальниках на уровне райкома комсомола и чуть выше.

Так вот, такого рода скрытое цитирование (когда человек говорит: «Я уподобляюсь тем, кого я уже описал как бесов. Я сам становлюсь бесом. Я сам становлюсь человеком, который рвет горло любому, кто посягнет на мою власть») — не случайно. Люди понимают, что они проигрывают, что почва уходит из-под ног, что исчерпана эпоха двадцатилетия, бесславная, потерявшая язык, не ищущая аргументов. Она кончена. Сказать нечего. Ты ведешь дискуссию, а на тебя смотрят и говорят: «Гад, гад, гад, гад, гад, гад, гад! Сволочь, сволочь, сволочь, сво…» И все. Потому что больше уже сказать нечего. Нельзя по сотому разу повторять заезженные клише. Нельзя еще и еще раз воспроизводить аргументы, которые потеряли всякую общественную значимость.

А, главное, сам-то ты каков? Ты-то что сделал? Тебе-то какой отведен исторический срок?

И ничего — кроме жалкого, постыдного поражения. Кроме того, что что-то там пригреб к себе ручонками — и кушаешь, кушаешь, кушаешь, лижешь, лижешь, лижешь, сосешь, сосешь, сосешь эту кость, уже обглоданную кость капитализма… Действуешь, как его маленькая-маленькая шавочка… И всё. И ничего нет. А завтра и это кончится. И что же будет? Боже мой!..

И тогда шавочка превращается вдруг в обезумевшего волка, который хочет уподобиться волку другой эпохи. И говорит: «Да-да, я уподобляюсь. Вот тот не читал, но знал, — и я не читаю, но знаю. Я раньше говорил, что тот — плохой. А теперь я сам хочу быть таким плохим, как тот».

«Хочу быть, как Ермилов», — говорит тем самым Минкин.

«Хочу, хочу!..» — он с этого начинает и этим кончает.

Ермилов — это был такой критик в советскую эпоху. Как гласил анекдот, на двери его дачи было написано: «Злая собака». И кто-то приписал: «И беспринципная».

Так вот, смысл в этом — «хочу быть таким вот отвязанным, рвущим на части, ненавидящим; только таким; и расписываюсь в этом в первых и последних строках сего письма».

Дальше читаю: «Сперва отвечу на вечный упрек: мол, если человек передачу не видел (то есть он понимает уже, что говорит крамолу, он ее сознательно говорит. — С.К.), то не имеет права называть ее дерьмом и даже думать так не имеет права. Я и дерьмо не пробовал, но уверен, что и на ощупь оно дерьмо, и на запах, и на вкус».

Значит, он начинает нервничать, употреблять сильные выражения, потому что очень слабая логика… Но что он это «не пробовал» — это непонятно… ну, нюхал… а если не пробовал, не нюхал, не видел, то что? Ему о нем рассказывали? Что он имеет в виду? Он обязан зарегистрировать явление. А как театральный критик обязан его увидеть своими глазами. Он понимает, что то, что он говорит, стыдно. Но ему хочется именно так кривляться, потому что как-то ведь надо кривляться, как-то надо прикрыть ужас, который внутри. А ужас этот о-го-го какой!..

«В объяснениях по радио Сванидзе повторял свои аргументы: а) не уступаю поляну; б) сообщаю свое мнение, свою позицию.

Сообщает кому? Противникам? …А главное: сторонникам Сванидзе не нужны рассказы Сванидзе, они всё это уже знают, читали. (Так пусть бы рассказал что-нибудь новенькое. Раз они уже всё это „знают и читали“, то нашёл бы что-нибудь новенькое. — С.К.).

Зато поклонники противника в полном восторге. Они слышат подтверждение своей паранойи. А главное, видят свою победу (в телевизионном голосовании), видят унижение своего врага. Их даже не смущает та забавная деталь, что о русской истории с пеной у рта спорят два субъекта кавказской национальности».

То есть Минкин (Минкина видели когда-нибудь?) говорит о двух субъектах кавказской национальности… Потому что он обезумел. Он рехнулся от ненависти. Ему сказать уже нечего. Он ищет аргументы у подворотни. А вот это и есть то, ради чего я и хочу это обсуждать. Бог бы с ним, с Минкиным, — невелика птица. Но ведь это некий класс ищет аргументы в подворотне, в последней подворотне, то есть в самом низу — в люмпене, где угодно еще. Эта элита понимает, что если она еще и сможет схватиться за что-нибудь массовое, то за предельную низость.

Каждый из тех высоколобых, респектабельных, кому Минкин все это адресует, должен это прочитать и сказать: «Тьфу, вот это и есть то самое „г“, о котором так много говорит Минкин». Но Минкин это говорит, потому что он не для элиты это пишет.

Он пишет это, во-первых, потому, что он обезумел, он уже политически — в Кащенко.

И, во-вторых, он пишет потому, что ищет связь с подворотней. Потому что нет никакой другой связи, и тогда нужна связь хотя бы с подворотней. И плевать, что эта подворотня потом сделает с самим Минкиным, — сейчас надо ее разбудить.

Минкин говорит: «…дерьмо…привлекательно. Но не для всех. Мухи стремятся, а пчелы — нет. А мух … больше, чем пчел».

Это очень важная философия. Она подразумевает, что все, кто сейчас слушает эту передачу, — мухи. А Минкин и подобные ему — пчелы. Это — расизм. Если сначала в тексте чуть-чуть присутствует расизм буквальный («кавказской национальности»), то ниже присутствует расизм еще более опасный — тот самый классовый экстремизм, по поводу которого так сетовали недавно некие высокие должностные лица. Вот он — в чистом виде! Это разделение людей на мух и пчел. Это подготовка новой идеологемы. Конечно, абсолютно гностической, как мы все понимаем.

«— Но миллионы смотрят!

— Ну и что? Миллионы курят, миллионы пьют — это не дает морального основания пропагандировать курево и пьянку. Зато дает корыстное основание.

Наличие уродских проблем не означает, что надо пропагандировать уродов… предоставлять эфир».

Значит, если большинство народа поддерживает определенную позицию, то они уроды и им надо заткнуть рот. И все это надо называть демократией!

А вот третий пункт, в котором автор встает на позиции расизма. Чуете? Это все не случайно.

«Поклонников Кургиняна так же невозможно переубедить, как невозможно переубедить педофила. Только кастрировать… (То есть расстрелять. Поклонников Кургиняна невозможно переубедить — их можно только расстрелять. Или интернировать. — С.К.). Да и то желания могут остаться прежними, только задор пропадет. (Убить, сжечь в топках… — С.К.). И ничего обидного для Сванидзе … нет. С наперсточником играть нельзя… А зачем эта передача в эфире?» (По-видимому, Кремль хочет социализма… очень сильно… И потому… — С.К.).

«…зачем давать эфир уроду? Бешенство существует. Но бешеную собаку ни в какую радиостудию не приглашают. (То есть „ее пристреливают“ — вот до какой степени сошли с ума, испугались, потеряли рассудок, взбесились; вот что воет внутри, как только теряют поддержку, как только понимают, что время исчерпано; вот какой внутри лютый страх и ненависть, страх нечеловеческий. — С.К.) Проигрыши Сванидзе (добавим: гарантированные проигрыши) не безобидны. Они погружают хороших людей в беспросветный пессимизм, им начинает казаться, что их 1%.

А Сванидзе по радио продолжает (сам слышал) доказывать свою правоту, необходимость своего участия в этой передаче. И приводит пример: мол, не будь этой передачи — люди не узнали бы о деле Ходорковского. Или — не узнали бы, что думает Сванидзе об этом деле. Или — по федеральному телеканалу не прозвучало бы, что думает Сванидзе…

Все, кто хочет знать про дело Ходорковского, — знают об этом много и давно. 90 процентов (или 99) голосующих не на стороне Сванидзе. Значит, он не просветил их, не убедил, напрасно старался».

Понимаете, это и есть такой вопль души, объясняющий, зачем все это нужно. Все эти слова — «Мы слышим звуки одобренья не в сладком рокоте хвалы, а в диких криках озлобленья…»[8] — это само по себе ничто… Мы заставляем определенных людей снять маски, потерять контроль. И они начинают говорить правду. И вот смотрите на эту правду, она очень важна.

«Псалтырь, псалом № 1: „Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых и не сидит в собрании развратителей“».

И при чем тут этот псалом, господин Минкин? Блажен муж, который не идет в бордель, чтобы там совокупляться с женщинами легкого поведения, и не идет на пьяную оргию. Но любой пророк, если Вы ознакомитесь с вдруг заинтересовавшим Вас документом, обязательно шел к язычникам, шел к тем, кто не верит ему, и там их переубеждал. Другое дело, что пророк-то мог их переубеждать («глаголом жги сердца людей»), а Вы никого переубедить не можете, потому что сами ни во что не верите, потому что исчерпаны.

И уж если автор Маяковского цитирует («Вам ли, любящим баб да блюда…»)… Можно тоже процитировать в ответ:

Гримируют городу Круппы и Круппики Грозящих бровей морщь, а во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея — «сволочь» и еще какое-то, кажется, «борщ».

И наблюдать, как два слова «живут, жирея», выползают и ползают по страницам газет, очень интересно… Потому что это не просто политический анализ… И даже не просто психоанализ. Это экзистенциальный анализ. И это анализ политического будущего. Все еще не кончено, все еще только начинается.

«Нести слово правды, сеять разумное-доброе-вечное — конечно, да. Но зачем в компании Кургиняна? (В компании, где проигрываешь. — С.К.) Сванидзе, кажется, христианин, значит, понятно, с кого он должен брать пример. Разве Христос выступал дуэтом с идолопоклонниками?».

А как Он выступал? Он вообще не выступал? Никогда ни с кем не спорил? И пророк Исайя не спорил? И вообще никто не спорил? Это ведь, между прочим, смысл прозелитизма. Не будешь ни с кем спорить, не пойдешь к язычникам или к кому-то еще — останешься один. Будешь сидеть и вещать истину сам себе перед зеркалом или, максимум, на страницах газеты, что почти то же самое.

«Мир устроен ясно и понятно. (Ясно — в смысле светло; всем все видно, только открой глаза.) Приходишь на помойку — мухи. Идешь по вишневому саду, по липовой аллее — пчелы.

Пчелы умнее мух; строят идеально шестигранные соты, делают запасы, выращивают детей, действуют сообща, танцем передают информацию, даже яд у них целебный. Мухи — дуры, назойливы идиотически…

Пчелы своих детей выкармливают медом, а мухи своих суют в дерьмо и в тухлятину, и мушиные дети там быстро взрослеют, даже не понимая, что растут в дерьме.

Жаль, школа у них одна».

Понятно, что еще нужно? Чтобы школы были разные. И не только школы. Нужно, чтобы были рабы и господа. Причем в предельных формах.

«Непрерывно жующий опарыш толпой наваливается на бедного пчеленка: „Ну ты, урод, чего боишься?“ — попробуй, пожуй, понюхай, выпей, ширнись. Потому что, с точки зрения мухи, пчела — урод, идиотка, не умеет жить».

Ничего более обезумевше-расистского в социальном смысле (но и в этническом тоже) я не читал. И это все пишет Минкин.

«Будь у мух и пчел равные права — на всех выборах и во всех рейтингах дело решали бы мухи. А потому (в мире насекомых) начальники ТВ и национальные лидеры беспокоились бы только о мушиных потребностях и настроениях и плевать хотели на пчелиное недовольство; тем более что пчелы все равно мед дадут — такова их природа».

Понятно, о чем идет речь… Поскольку большинство людей не разделяет позиции Минкина, это дает ему полное основание назвать их мухами, расчеловечить их и проклясть, как уродов-недочеловеков. Но, между прочим, когда эти же люди поддерживали идеологию Минкина 20 лет назад, они были очаровательным народом. И все были страшными демократами. Я помню одного «великого правозащитника», который сначала стоял с флагом «Вся власть Советам», а потом (его уже, правда, не было в живых) его поклонники расстреливали эти самые Советы.

Так вот, речь здесь идет о том, чтобы не давать эфир представителям большинства. И чем больше это большинство — тем больше не давать им эфир. Им же не только нельзя давать эфир — им не надо давать идти на выборы, им не надо предоставлять равное избирательное право. Значит, нужен ценз. Какой ценз? Имущественный или какой-то другой?

Но, в любом случае, речь идет о том, что меньшинство хочет властвовать над подавляющим большинством абсолютно репрессивными методами. И поэтому так хочется быть Ермиловым: «Потому что вот можно же было, можно же было не пускать на телевидение никого, можно же было не пускать в газеты никого, можно же было всем рвать глотки, можно же было затыкать рты, можно же было всех, кто инакомыслящий, считать недочеловеками… Вот и мы хотим, потому что иначе власти мы не удержим!..».

«„Я не уступаю площадку! — говорит Сванидзе. — Я высказываю свою позицию!“ Не уступаешь — браво. Но зачем вообще давать площадку наперсточникам? (В самом деле, зачем им давать площадку? Надо давать одному Сванидзе. — С.К.).

„Я высказываю свою позицию!“ — Кому? Миллионы раскачивались перед экраном с Кашпировским (рейтинг был выше кургинянского). Поди им скажи, что это шарлатанство, — они даже не услышат. А услышат — заорут: „Критикан, вредитель, агент ЦРУ, не мешайте лечиться!“.

Зачем второй?».

(«Вот мог бы говорить один. Зачем вообще нужен второй? Зачем диалог в любой форме? Я говорю — и мне хорошо. А зачем нужен второй, особенно если он тебя громит? Не нужен второй, надо остаться в гордом одиночестве и самому с собой болтать». — С.К.).

«…проблема гораздо шире, чем конкретная передача. Проблема называется просто: „ради денег мы готовы на всё“».

Дальше Минкин обвиняет Сванидзе в том, что тот продажен, но дело не в этом. Он говорит о большем:

«Вслух они говорят „ради рейтинга“, но это синоним, это для отвода глаз. А деньги (и политические дивиденды) приносит массовый потребитель, примитивное число».

То есть они прекрасно понимают, что телевидение (и дело тут не в Кремле — это просто смехотворно) хочет массового зрителя ради рекламы и по другим причинам, ради выборов и так далее… А когда оно хочет массового зрителя, оно должно (1) допускать то, что этому массовому зрителю интересно, и (2) допускать тех, кто выражает его позицию, — вот и все. Поэтому телевидение просто не может ничего другого сделать.

Возникло большинство, об этом говорят все социологические исследования. Этому большинству нельзя не дать слово на телевидении. Нельзя. Потому что тогда оно будет говорить по интернету. Или вообще никто не будет смотреть телевидение.

А вскоре будет до тысячи каналов цифрового телевидения. И все их не проконтролируешь. И интернет не проконтролируешь. И что же делать? Окажется, что все эти комнаты, населенные Сванидзе и Минкиным, пустые, там никого нет вообще. И они там говорят «тихо сами с собою».

И дальше что? А дальше надо расстреливать. А кто будет расстреливать? И долго ли можно просто расстреливать? Нужно же что-то сказать, кого-то привлечь.

Тогда начинается вой о «лицах кавказской национальности» или о чем-нибудь еще, потому что эти крайние либералы должны вобрать в себя националистическую, ультранационалистическую подворотню. Но, когда они ее вбирают в себя, они же ее боятся, и поэтому они сразу должны зарядить ее на распад. И себя самих приучить к мысли, что все равно страна безнадежная. Раз они ее потеряли, зачем она нужна? Нужно рвать ее на части вместе с любыми представителями самых экстремистских ничтожеств. Вот в чем заключается новая идеология.

А теперь — что такое идеология Минкина на предыдущем этапе.

Газета «Московский комсомолец» от 22 июня 2005 года. Статья А.Минкина «Чья победа?»:

«22 июня 1942 года мой дед Александр Минкин написал с фронта моему отцу: „…Не перестаю мечтать, чтоб скорей разбить фашистских гадин и снова быть нам всем вместе…“».

А через 40 лет Минкин, как он рассказывает, написал текст «Чья победа?». «Опубликовать его в СССР было невозможно. Напечатали в Нью-Йорке (в 1989-м) и в Мюнхене (в январе 1990-го)».

Почему в 1989-м нельзя было напечатать текст? Потому что в нем были совсем нецензурные вещи типа того, что «ну, завоевал бы нас Гитлер — и слава богу, пили бы все вместе баварское пиво…».

Дальше Минкин манипулирует цифрами: у нас погибло в войну 30 миллионов, у них — 4… Полная бесчестность в вопросе о том, что касается цифр, анализа и всего остального. А дальше начинается главное. Я цитирую аутентичный текст Минкина.

«А вдруг было бы лучше, если бы не Сталин Гитлера победил, а Гитлер — Сталина?

В 1945-м погибла не Германия. Погиб фашизм.

Аналогично: погибла бы не Россия, а режим. Сталинизм.

Может, лучше бы фашистская Германия в 1945-м победила СССР. А еще лучше б — в 1941-м! Не потеряли бы мы свои то ли 22, то ли 30 миллионов людей. И это не считая послевоенных „бериевских“ миллионов.

Мы освободили Германию. Может, лучше бы освободили нас?

Прежде подобные пораженческие рассуждения (если и возникали) сразу прерывал душевный протест: нет! уж лучше Сталин, чем тысячелетнее рабство у Гитлера!

Это — миф. Это ложный выбор, подсунутый пропагандой. Гитлер не мог бы прожить 1000 лет. Даже сто. (Очень яркий аргумент, да? — С.К.) Вполне вероятно, что рабство под Гитлером не длилось бы дольше, чем под Сталиным, а жертв, может быть, было бы меньше».

Очаровательно все это. Вы понимаете, что человек, который все это пишет, — это лицо определенного типа. Это определенный контингент, который рассуждает о себе, как о «пчеле». Теперь мы определяем, что «пчелы» — это те, кто хотел, чтобы нас завоевал Гитлер. А мухи — это те, кто боролся с Гитлером, правильно? Ну, вот и всё.

Кстати, насчет прозелитизма. Я лично ценю каждого либерала, который будет слушать программу, потому что я понимаю, что задача заключается в том, чтобы воевать за каждый мозг и каждую душу. А главное, нести в безразличные массы аргументацию и именно аргументацию. Люди должны знать факты. Они их до сих пор не знают. Страшно же еще и это.

Зачем написана статья Минкина (кроме того, что он излил в ней свой панический страх — так сказать, опорожнился и, может быть, чуть-чуть успокоился)? Там же есть еще какие-то другие мотивы. Ну, прежде всего, всем понятно, что эта статья против Сванидзе. Я тут ни при чем. Тут главное — «отоспаться» на Сванидзе и любой ценой побудить его уйти с площадки. Они в истерике от того, как Сванидзе проигрывает, в полной истерике.

Соответственно, в чем задача? Надо абсолютно честно, безупречно (пусть они нас называют мухами или как угодно) расширять число тех, кто это все смотрит, идти в массы, убеждать их в том, что нужно просыпаться. Нужно вбирать в душу и мозг новую информацию и выковыривать из души и мозга засеянных туда минкиными либеральных тараканов.

Это нужно делать для страны. Это нужно делать для победы. И нужно быть абсолютно честными. Заданы правила состязания — играть по ним так же, как играет противник, но именно по ним. Не более того и не менее.

Но мы у себя дома. Нас много. И мы можем то, что противник уже не может.

На Урале в ходе программы «Исторический процесс» за социализм проголосовало, если мне не изменяет память (прошу прощения, если даю неверную цифру), порядка 96–97%. Это еще только начало. Это еще только первые шаги. Путь наш долог, но мы его пройдем до конца, потому что у нас другого выхода нет. Это наша страна. Здесь жить нашим детям и внукам. Мы отсюда никуда не уйдем. А поэтому нам надо страну выиграть.

А Минкин боится. Боится того, что даже те, кто когда-то его слушал, даже эти разочаровавшиеся либералы все равно начнут слушать нас. И они начнут слушать нас. И мы достучимся с этой правдой до всех, потому что мы знаем, что это правда. Потому что мы знаем, что она нужна людям.

Но то, что я вам здесь сейчас продемонстрировал, это политическая война. Это не шутки. Вы меня поняли? Это не шутки. Это начало перегруппировки сил. Это манифесты, согласно которым разговаривать уже нельзя — должны заговорить пулеметы. А для того, чтобы они заговорили, надо сначала расчеловечить противника.

Вот на какие рубежи отступает противник. Вот откуда он собирается атаковать. Это надо знать. Надо понимать, что война есть война. И вести ее. Потому что если ее не вести, то надо заранее согласиться с тем, что тебе будет отведена роль мухи — хлоп! — с вытекающими отсюда последствиями.

Теперь возникает главный вопрос, который в сущности мучит-то меня больше всего, ради которого все передачи «Суть времени»: если есть такое большинство, то почему это большинство не может выиграть? Почему оно не может победить быстро и окончательно?

В чем дело? Что происходит?

Почему не может быть выигрыша? — Потому что оно разобщено?

А почему оно разобщено? — Потому что у него нет лидера?

А почему у него нет лидера? — Потому что у него нет структур?

А почему нет структур? — Потому что в его рядах царит разброд и шатание?

А почему в его рядах царит разброд и шатание? — Потому что у него нет драйва?

А почему у него нет драйва?..

И все-таки еще и еще раз… Если 20 лет назад так яростно проголосовали за капитализм, то почему через 20 лет так яростно голосуют против? Почему тогда, в тот момент, настолько были дезориентированы? Почему исчезло элементарное различение добра и зла, совести и бессовестности, справедливости и несправедливости? В конце концов, подлинности и неподлинности?

Все то чудовищное, что Минкин написал о Гитлере, и вся эта его специальная паранойя, которую он продемонстрировал в статье «Не играй в наперстки»… А он ведь не ненависть лично ко мне продемонстрировал. Он продемонстрировал все виды той ненависти, о разжигании которых с придыханием говорит их команда, когда речь идет о нас, — в то время как мы ведем себя более чем респектабельно. Вот здесь все это продемонстрировано. Он в этом расписался. Читайте, господа либералы, и радуйтесь. Радуйтесь! Это очень приятная для вас статья. Кушайте это… Эти «соты», этот «мед» Минкина. Минкин же пчела… Он собрал чистейший «мед» — ни запаха, ни цвета, ничего. Кушайте!.. Я вам говорю — кушайте, кушайте больше. Когда накушаетесь до конца, то, может быть, вас вырвет, и вы очиститесь. И, очистившись, вернете себе разум.

Итак, почему же тогда разум был потерян? Почему тогда все эти различения были стерты? В чем дело?

Здесь я возвращаюсь к понятию «проект». Я бы призвал всех, кто хочет вместе со мной делать общее дело, не играть с огнем этого слова, быть ответственным во всем, что касается этого слова. Тем более, что слово «project» так часто употребляют, что уже уши вянут — чуть не продажа «товаров народного потребления», как раньше говорили, уже называется «проджект».

Проект — это очень специальная вещь. Прежде всего, для этого есть нация или общество, сообщество (может, это уже и не нация), находящееся в состоянии угасания.

Это пункт первый. Угасание, горе, беда — очевидны.

Пункт второй. Есть кто-то, кого это (угасание, беда) по-настоящему не устраивает. Надеюсь, что это мы. Но я здесь подчеркиваю слово «по-настоящему».

Дальше этот «кто-то» находит в себе силы для того, чтобы перейти от состояния мучительных раздумий и переживаний в состояние интеллектуального действия и создать нечто, именуемое «проект». Я уже говорил в предыдущих передачах: да, вам может нравиться или не нравиться сионистский проект, но это проект. Люди на голом месте всё построили заново: с новым языком — иврит называется, вместо идиша (очень хороший был язык, который отменили), с новым типом идентичности, апеллируя к какой-то традиции, которая была тысячелетия назад. Здесь и сейчас, в XX веке, взяли и построили…

А просветители (точнее, модернисты, потому что просветители — это узкое понятие) построили весь современный мир, всю современность. И опять-таки на ровном месте.

А большевики создали Красный проект.

Вот так мучительно прорабатывается новый проект как некая конструкция, как некая система, как некая печать. В ходе этой проработки происходит следующее. Проект — это третий пункт, а теперь четвертый: вокруг проекта стягивается, превращаясь в субъект, некая энергетика тех людей, которые берутся делать этот проект. Они, строя это, сами изменяются в процессе стягивания. У них появляется воля. Эта воля, как луч, вбивает в угасающую жизнь проект — и возникает воскресение, новая жизнь.

Россия угасала, потом она в определенном виде воскресла. И если сначала это не узнавали, — потом узнали, даже белые. Оживая, она творит чудеса. И обязательно вот в этом угасающем должно быть что-то спящее, что-то сохраненное — то, что можно разбудить, и то, что, я убежден, сейчас просыпается.

Вот что такое проект. Это не обычная органическая жизнь, в которой вы усиливаете позитивные тенденции и сдерживаете негативные. Это, как говорил Мангейм, утопия и технология. Это уже мечта и воля. Значит, нужна мечта, доведенная до настоящего чертежа, до конструкции, до модели. И воля. А также некие способности субстанции, в которую субъект вдавливает свой проект, откликнуться на него. Откликается же субстанция всегда на любовь. Нет тут ничего другого.

Здесь мы переходим к следующему моменту. Я уже говорил об этом и хочу сказать еще раз более развернуто, потому что это та тема, о которой нельзя говорить конспективно, в телеграфном стиле…

Страна… Кто-то что-то с ней сделал. Но ведь она не отторгла это в 1989 году, да? Значит, были задействованы какие-то черты страны. Значит, на какие-то ее больные точки как-то нажали. Может быть, это были нехорошие точки и скверные свойства. Ведь в любой системе есть скверные свойства. А может быть, это были хорошие свойства, которые использовали во зло.

В любом случае, это страна, которая для любого, кто занимается проектом, должна быть бесконечно любима… Блок говорил: «О, Русь моя! Жена моя!» Есть образ Родины-матери. Любима — как мать, как жена… Она должна быть любима.

Проект нельзя делать с холодной головой. То есть голова-то, может, и должна быть холодная, но не хочу называть ее таковой, ибо «кипит наш разум возмущенный» — это не холодная голова. Накаленный интеллект и столь же накаленное сердце… Они же вместе накаляются-то чем? Огнем любви к своей стране.

«О, Русь моя! Жена моя!..».

«Родина-мать зовет!».

И так далее.

На пути этого чувства, конечно, есть страшная преграда. Она называется «искаженный облик». У Шекспира Призрак говорит Гамлету:

Не потерпи, коль есть в тебе природа: Не дай постели датских королей Стать ложем блуда и кровосмешенья. Но, как бы это дело ни повел ты, Не запятнай себя, не умышляй На мать свою; с нее довольно неба И терний, что в груди у ней живут, Язвя и жаля. Но теперь прощай! Уже светляк предвозвещает утро И гасит свой ненужный огонек; Прощай, прощай! И помни обо мне.

Что говорит Призрак? «Не посягай на мать…» Это огромная проблема — проблема любви в определенных замаранных ситуациях. Ибо для белых, например, после 1917 года не было России, была Совдепия. А для кого-то теперь опять нет страны — есть «эРэФия». И все, кому нужно разрушить страну, будут внушать отвращение, ненависть к ней.

Пускать по поводу страны сладкие слюни глупо. Да, облик искажен. Да, страна каким-то образом поддержала все то, что привело ее в страшное состояние. Это надо признать. И синдром помешательства, падения, как его ни назови, надо признать, понять, что это все очень искажает лик.

Но это не должно приводить к главному, к самому страшному — к отчуждению от страны, к отторжению страны, к проклятиям в ее адрес, вот к этой Совдепии, «эРэФии»…

Если нет любви, нельзя сделать ничего.

Если коллизию, о которой я говорю, человек не переживает острее, чем коллизию личной любви к женщине, то нельзя заниматься проектами. Значит, нужно каким-то способом осуществить такой контакт со страной, так увидеть ее лик, так с ней поговорить (у Чернышевского есть прекрасная статья на эту тему «Русский человек на рандеву»)… Так встретиться, так поговорить… Причем не умственно, не абстрактно, а очень конкретно… Нужно иметь возможность конкретного разговора с такими вот обобщенными сущностями. Когда Вознесенский говорил: «Давай с тобой, Время, покурим», — речь шла о том, что, с одной стороны, «Время» — полная абстракция; с другой стороны, «покурим», то есть поговорим, как с живым человеком. Так вот, сущности эти, с которыми надо установить контакт, нужно превратить во что-то, находящееся в родстве с живыми людьми.

Я называю образы: Арлекин, Пьеро и Коломбина в «Балаганчике» Блока. Страну крадут у нас так, как Арлекин крадет Коломбину у Пьеро… Все эти образы существуют для того, чтобы не было наукообразия в главном вопросе — вопросе о стране. Тут наукообразием не обойдешься, потому что наукообразие не породит любви, а без любви проектами не занимаются. Обычной политикой — может быть. А ее проектными или мобилизационными формами не занимаются, это невозможно.

И субъект без любви не формируется — люди не преодолевают границы своих «я», своих эгоизмов, своих собственных заморочек, своих постоянных размышлений по поводу того, кто тут главный, а кто не главный. Это очень важно.

И вот второй кусок из «Гамлета» на эту же тему.

Гамлет.

Рук не ломайте. Тише! Я хочу Ломать вам сердце; я его сломаю, Когда оно доступно проницанью, Когда оно проклятою привычкой Насквозь не закалилось против чувств.

(Какие слова хорошие, если речь идет о таком вот разговоре. — С.К.).

Королева.

Но что я сделала, что твой язык Столь шумен предо мной?

Гамлет.

Такое дело, Которое пятнает лик стыда, Зовет невинность лгуньей, на челе Святой любви сменяет розу язвой; Преображает брачные обеты В посулы игрока; такое дело, Которое из плоти договоров Изъемлет душу, веру превращает В смешенье слов; лицо небес горит; И эта крепь и плотная громада С унылым взором, как перед Судом, Скорбит о нем.

Королева.

Какое ж это дело, Чье предваренье так гремит и стонет?

(И дальше Гамлет начинает говорить о различении. — С.К.).

Гамлет.

Взгляните, вот портрет, и вот другой, Искусные подобия двух братьев…

(Понимаете, речь идет опять об имитации и подлинности. — С.К.).

…Взгляните, вот портрет, и вот другой, Искусные подобия двух братьев. Как несравненна прелесть этих черт; Чело Зевеса; кудри Аполлона; Взор, как у Марса, — властная гроза; Осанкою — то сам гонец Меркурий На небом лобызаемой скале; Поистине такое сочетанье, Где каждый бог вдавил свою печать, Чтоб дать вселенной образ человека. Он был ваш муж. Теперь смотрите дальше. Вот ваш супруг, как ржавый колос, насмерть Сразивший брата. Есть у вас глаза?

(Посмотрите на портрет Ельцина… «Вот ваш супруг, как ржавый колос, насмерть сразивший брата. Есть у вас глаза?» — С.К.).

С такой горы пойти в таком болоте Искать свой корм! О, есть у вас глаза? То не любовь, затем что в ваши годы Разгул в крови утих, — он присмирел И связан разумом; а что за разум Сравнит то с этим? Чувства есть у вас, Раз есть движенья; только эти чувства Разрушены; безумный различил бы, И, как бы чувства ни служили бреду, У них бы все ж явился некий выбор Перед таким несходством. Что за бес Запутал вас, играя с вами в жмурки?

(Наверное, понятно, что я не о Гамлете говорю… «Что за бес запутал вас, играя с вами в жмурки?» «Что за бес» может впарить вам Охлобыстина? Уже и Охлобыстина… Тариф 77… Чтобы опять начались жмурки… «Что за бес» тасовал колоду людей определенного типа… Лебедя помните? Помните Лебедя, которым восторгались? Так что это «за бес запутал вас, играя с вами в жмурки»? — С.К.).

Королева.

…Ты мне глаза направил прямо в душу, И в ней я вижу столько черных пятен, Что их ничем не вывести.

Гамлет.

Нет, жить В гнилом поту засаленной постели, Варясь в разврате, нежась и любясь На куче грязи…

Королева.

О, молчи, довольно! Ты уши мне кинжалами пронзаешь. О, пощади!

Гамлет.

Убийца и холоп; Смерд, мельче в двадцать раз одной десятой Того, кто был вам мужем; шут на троне; Вор, своровавший власть и государство, Стянувший драгоценную корону И сунувший ее в карман!

Королева.

Довольно!

Гамлет.

Король из пестрых тряпок…

Входит Призрак.

Спаси меня и осени крылами, О воинство небес! — Чего ты хочешь, Блаженный образ?

Королева.

Горе, он безумен!

Гамлет.

Иль то упрек медлительному сыну За то, что, упуская страсть и время, Он не свершает страшный твой приказ? Скажи!

Призрак.

Не забывай. Я посетил тебя, Чтоб заострить притупленную волю. Но, видишь, страх сошел на мать твою. О, стань меж ней и дум ее бореньем; Воображенье мощно в тех, кто слаб; Заговори с ней, Гамлет. …

Королева.

Что ты видишь? …

Гамлет.

Вы ничего Не видите?

Королева.

Нет, то, что есть, я вижу.

Гамлет.

И ничего не слышали?

Королева.

Нас только.

Гамлет.

Да посмотрите же! Вот он, уходит! Отец, в таком же виде, как при жизни! Смотрите, вот, он перешел порог!

(То есть речь здесь идет о трансцендентальной феноменологической встрече. — С.К.).

Королева.

То лишь созданье твоего же мозга; В бесплотных грезах умоисступленье Весьма искусно.

Гамлет.

«Умоисступленье»? Мой пульс, как ваш, размеренно звучит Такой же здравой музыкой; не бред То, что сказал я; испытайте тут же, И я вам все дословно повторю, — А бред отпрянул бы. Мать, умоляю, Не умащайте душу льстивой мазью, Что это бред мой, а не ваш позор; Она больное место лишь затянет, Меж тем как порча все внутри разъест Незримо. Исповедайтесь пред небом, Покайтесь в прошлом, стерегитесь впредь И плевелы не удобряйте туком. Простите мне такую добродетель; Ведь добродетель в этот жирный век Должна просить прощенья у порока, Молить согбенна, чтоб ему помочь.

Есть язык Шекспира, а есть язык Минкина. И вопрос здесь заключается в том, на каком языке мы собираемся говорить. Согласны ли мы с тем, что проективное начало адресует к любви и, соответственно, феноменологической интуиции (потому что без этой интуиции королева спросит: «С кем ты разговариваешь? Ты безумен») — к идеальным типам, к тому, на что может быть направлена высокая любовь? Та любовь, которая существует уже по ту сторону конкретных человеческих чувств, но является при этом ничуть не менее, а может быть и более, живой.

Есть такой поэт Ричард Ловлас, написавший «Лукасте, отправляясь в битву». Потом Ричард Олдингтон в «Смерти героя» его цитировал: «Не возлюбил бы так тебя, не возлюби я честь превыше».

Говорят: «Ну, а что? Мы детей любим, мы близких любим. Что Вы нам говорите, что нет любви?».

Но тут есть очень серьезный вопрос: где грань между любовью и привязанностью? Можно ли, потеряв высшее, любить все остальное? Или это уже не любовь?

Я разговаривал однажды с одним человеком, который мне сказал: «Да мне главное — моя семья…» Я говорю: «Семья — в каком смысле-то? Ты про бабушку что будешь рассказывать детям, внукам? Что она часть своего омерзительного времени, что она часть своего высокого времени? Как ты ее позиционируешь в истории? У нее же есть биография. Она часть этой истории. Либо эта история — мерзость, тогда бабушка — часть этой мерзости. Либо нет. А в противном случае это уже не бабушка. И это не твои дети и не твоя жена. И это не человеческая жизнь. Это жизнь прайда, в котором, конечно, есть привязанности и все остальное, но это не жизнь людей в высоком смысле слова. А внутри прайда все будет разворачиваться по-другому. Там не может быть ни устойчивости, ни подлинной высокой страсти — ничего».

Итак, для того, чтобы эта любовь была, проект должен выводить на метафизический уровень. Ибо именно на нем и только на нем возможна любовь, возможна встреча, рандеву. На уровне хотя бы феноменологическом (а может быть, и более высоком) можно «покурить со Временем» — и разгадать какие-то его загадки, и получить от него энергию. И тогда все возможно.

Проект может быть и религиозным (раннее христианство — это, безусловно, проект), и нерелигиозным. Но нерелигиозный проект обязан быть столь же метафизическим, как и религиозный.

Я не знаю, говорил ли в действительности Сталин про орден меченосцев. Но вся трагедия советского проекта — Красного проекта — заключается в том, что ордена не было. Мне кажется, что слова про орден меченосцев Сталину «впарили» наши либеральные драматурги, но беда-то именно в том, что ордена не было.

Итак, нерелигиозный проект… Если проект религиозный, то источник метафизики более или менее понятен. Хотя все равно надо подчеркнуть, что нужна метафизика, то есть возможность встречи, разговора, энергии, а не религия как ритуал.

Ну, а если нет религиозности, то что тогда является источником метафизики?

История. История, которая «нас всех выкликает по имени». История, которая от нас чего-то требует. История, которая является одновременно великой страстью и великой истиной. История — как любовь. Вот именно эта История регулирует отношения с субстанцией, в которую надо вламывать, вдавливать проект.

Итак, нужно отстранение от тлена бытия, если ты чувствуешь, что это тлен. Если кто-то не понимает, кто такой Минкин, значит, он еще не отстранился. Он когда-нибудь поймет. Может быть, поздно.

Сначала — отстранение от тлена, невыносимость ощущения того, что нет луча, какой-то связи…

Наконец, луч, послание. Отсюда же и разговоры о катакомбах.

Не будет отстранения, не будет реального выхода за правила навязываемой минкиными игры — не будет настоящего внутреннего разграничения, не будет подлинности, не будет чести. И дальше все начинается по полной программе.

Мне скажут: «Подумаешь, честь! Надо говорить о программах, о том, в какую сторону менять экономику…».

«Рабство у греков во многом было ритуальным, а не каким-нибудь чисто экономическим институтом. Скорее уж символическим институтом, хотя бы в том смысле, что для греков оно проводило границу между готовностью человека в любой момент положить жизнь за свое достоинство и отсутствием этого, но тогда человек — раб. Гераклит говорил: „Война (Полемос) — отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными“. А мир есть постоянная война. То есть, даже в пустяках существует постоянное решение вопроса — готов ли я умереть за свою свободу. Это очень простая вещь и заметна даже в любой уличной драке или по тому, что происходило в концентрационных лагерях, где политические заключенные или духовные люди сталкивались с уголовниками. Уголовники отступали только в одном случае: когда они чувствовали, что из-за пустяка человек был готов положить жизнь. … А положить жизнь действительно трудно, потому что вроде бы речь идет о пустяке: ну дали тебе пощечину… Какое, кажется, это имеет значение по сравнению с той книгой, которую ты можешь написать … завтра или послезавтра. Но ведь нужно, чтобы эти „завтра“ или „послезавтра“ у тебя были. […] Например, один из стоиков говорит (потом это повторит Плотин), что злые царствуют в силу трусости своих подданных, и это справедливо, а не наоборот. То есть, если ты добр, справедлив и хорош, если ты так о себе думаешь, то сумей отстоять себя в драке». Мамардашвили Мераб, «Лекции по античной философии».

Когда тебе дали пощечину — это одно. А вот когда Родине, отцам, смыслу? Ощущаешь ли это еще сильнее, чем если тебе? Что вызывают слова о том, что надо было бы, чтобы «Гитлер завоевал нас в 41-м году, и это было бы лучше»? Что-нибудь вызывают, нет? А почему не вызывают?

Здесь мне придется ввести одно понятие… и, как с «когнитариатом» и рядом других понятий, будет много разговоров о том, что оно не доопределено. Мы определим его вплоть до деталей. Сейчас давайте говорить на том уровне, на котором можно говорить во вводном курсе лекций, каковыми и являются все выпуски этой серии.

Итак, есть такое понятие «эгрегор». Точнее всего это понятие выражают стихи Твардовского, как ни странно, советские и вполне известные стихи, которые я уже зачитывал. Тут я прочитаю только несколько строчек.

И только здесь, в особый этот миг, Исполненный величья и печали, Мы отделялись навсегда от них: Нас эти залпы с ними разлучали. Внушала нам стволов ревущих сталь, Что нам уже не числиться в потерях. И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег.

Вот этот берег и есть эгрегор — источник не только смыслов, но и энергии, которая соединяет людей или страну как реальность (как то, что просто живет, воспроизводится, занимается бытовой деятельностью) с собой уже как идеальным началом. Идеальным, воплощенным в таких сущностях, таких образах, таких символах и в таких картинах, которые непрерывно могут давать энергию. Древние викинги считали, что это Вальгалла, где живут погибшие в бою. Они там сражаются и ждут последней схватки, когда будут сражаться вместе с живыми. Есть очень много поверий по этому поводу.

Твардовский сказал о береге. Этот берег соединяет Россию как факт — с Россией как идеей. Россия как идея и есть «берег» — это метафизическая Россия. А есть Россия как факт. И каждый из нас есть и как факт, и как идея.

Задача противника — разорвать эгрегориальную связь, связь между каждым отдельным человеком и эгрегором, между страной и эгрегором. И противнику это удалось сделать. Соответственно, если мы занимаемся проектом, то возникает вопрос, как обрести эгрегор, как удержать эгрегор?

Скажут: «Давайте назовем это идеологией».

Ну, давайте назовем.

Но это нечто большее. Метафизика — не идеология. Она содержит в себе предельно накаленный идеал, предельно огненную мобилизующую цель и волю — мотивацию другой силы, чем та, с которой, к сожалению, мы имеем дело сейчас. Больше всего меня беспокоит то, что настроение большинства — это только настроение.

Минкин говорит о мухах. Мне это отвратительно, но образ сонных мух меня иногда преследует… Сон на бегу… Как проснуться? Как мобилизоваться? Как обрести эгрегор? Как восстановить эгрегориальную связь?

Когда эгрегор восстанавливается, то группа, которая восстановила в себе связь с эгрегором, становится субъектом. Вопрос не в том, что это когнитариат. Я еще подробно расскажу о том, что такое когнитариат. Макросоциальная группа может восстановить в себе идентичность. Но если она не восстановила связь с эгрегором, то одной только идентичности мало. Ни на каком классовом интересе эта группа ничего не сделает. Ей нужна теперь другая страсть, другая воля, другая мотивация, другая энергетика, чтобы исправить процесс. И все это связано с этим самым эгрегором.

Эгрегор обычно защищают. Это тонкая нить, которую перерезать действительно можно. Она очень нежная. Эта нить позволяет подпитывать энергией лидирующую, ведущую за собой группу (или, как говорил Маркс, исторический класс — тут важно, что исторический, а не просто класс), а также все активное общество.

Теми ножницами, которые применил противник, щелкнули и разрезали нить, но сначала что-то произошло с защитами. И с годами у меня все чаще возникает вопрос: а не защитники ли сами и разрезали эту нить? Ведь коварство было в этом. Народ, приведенный в безэгрегориальное состояние, переставший потом быть народом (ибо народ — это субъект истории), отчасти освобожден от вины именно потому, что защитники предали: сняли защиту и разрезали нить. Или им помогли ее разрезать разного рода минкины.

Теперь, чтобы восстановить нить, нужно следующее…

Есть реальный жизненный мир. Над ним существует второй мир — тот самый, где есть «О, Русь моя! Жена моя!», Родина-мать и все остальное, где есть эти феномены, то есть обобщенные сущности. Мир живых обобщенных сущностей. В него надо подняться. Над ним находится третий мир — мир идеальный, там существует энергетика, и именно там можно все починить. И восстановить связь.

Когда Гершом Шолем спорил с Вальтером Беньямином о том, как надо действовать (Беньямин был очень левый и мечтал о диалектическом материализме, марксизме и пр., а Шолем уже ушел в религию, а точнее, в метафизику), что надо делать, чтобы спасти еврейский народ, то позиция Беньямина была в том, что нужно мобилизовать левые мессианские идеи. На них и формировались многие кибуцы, которые потом возникали в Израиле. А Шолем ушел в метафизику, потому что считал, что, только найдя метафизический, последний, идеальный ключ, показав, что народ — это Шехина (Невеста Господня), соединив народ с этим идеальным образом, можно восстановить в нем энергетику. И тогда что-нибудь двинется.

В России образ Софии, вообще софийность, имеет огромное и до конца не осознанное значение. Может, именно этот образ и связует между собой красную, белую историю и все прочие (потому что все время говорить, что у нас несколько историй и они ничем не связаны, неинтересно). Софийность в России обладает таким значением, как ни в какой другой стране мира. София не имеет никакого отношения к гностической Софии. Это другая София. Софиология русская — это еще не до конца открытое учение, которое вполне может быть соединено с марксизмом, с Вебером и со всем остальным потому, что на новом этапе никакими атеистическими баландами людей не накормишь. По крайней мере, не накормишь тех, кто должен сформировать субъект и обладает настоящей волей к тому, чтобы преодолевать столь большое неблагополучие, как сегодняшнее.

Поэтому путь от реального в феноменальное и в идеальное — это и есть то, что нужно для обретения субъекта, а значит, проектной силы. Там, на этих высотах, располагается честь. Вновь процитирую строки из стихотворения Ричарда Ловласа:

I could not love thee (Deare) so much, Lov'd I not Honour more. Не возлюбил бы так тебя, Не возлюби я честь превыше.

Нет чести — нет любви. Там находится честь. Найденная честь восстановит любовь. Восстановленная любовь зажжет огонь. Огонь превратит руду в настоящий металл. Металл превратится в оружие. Оружие сумеет преодолеть все, если оно будет находиться в руке полноценного субъекта.

Не будет этого — все, что мы сейчас обсуждаем, абсолютно бессмысленно. И ради этого обсуждения, его и только его, нужны такие вот абстрактные разговоры. Ничего конкретнее этих разговоров нет.

И если бы Минкин не был не просто пощечиной, которую надо ощутить, не пощечиной кому-то там, даже классу, не пощечиной какому-то нашему родственнику, не пощечиной нашему историческому бытию, а именно пощечиной идеальной сущности… Это такой кривляющийся бес, который дотягивается ручонкой до того, что удалось исказить и замарать, до святого лика… Если бы этого не было, я бы не обсуждал Минкина. Для меня он здесь пример какой-то нарастающей угрозы.

Хочу вспомнить песню Гребенщикова, вроде бы такую кокетливо-просоветскую…

Комиссар, я знаю, ты слышишь меня, Сделай вид, что не понял, Что я обращаюсь к тебе — Ни к чему давать повод к войне… …Комиссар, я пришел подтвердить: Все, что было пропето, Исполнялось без помощи слов, И мы гадали, какой в этом знак.

(Дальше он говорит главное. — С.К.).

Комиссар, просто нам изначально дан выбор — История или любовь.

Для христианина история — это дело Христово. Так что, в этом деле не было любви? Ведь это очень глубокая мета-138.

Физическая проблема. Ведь не зря идет спор о том, что такое первовзрыв, создавший Вселенную: это изгнание из Рая или это сотворение мира? Потому что если это сотворение мира, то внутри Вселенной есть благо и там есть что любить. А если это изгнание из Рая, то всё изначально пропитано грехом. Это две разные Вселенные, две разные теологии. И эти теологии борются.

Я заговорил о том, что темная энергия является важной вещью, которая обеспечивает метафизичность проекта. Мне сразу стали возражать: «А при чем тут все это? И зачем тут нужна темная энергия, как она связана с Марксом, с Вебером и так далее?».

Очень связана! У Маркса есть сложнейшее понятие — «превращенные формы». Маркс заворожен этими превращенными формами. Он много занимался ими. Сам Маркс не так много издал из своих работ, потом его работы издавал Энгельс, потом немецкие социал-демократы, потом, уже в 30-е годы, архивы перешли в СССР. Какие-то работы Маркса, очень важные, были изданы лишь в 60-е годы XX века. Но поскольку, вообще-то говоря, наследие Маркса — это вещь достаточно специальная, то весь марксизм оказался резко усечен. И многое из того, что Маркс обсуждал относительно превращенных форм, оказалось либо на периферии советского идеологического внимания, либо было истолковано превратно, потому что никак нельзя было истолковать это правильно — это угрожало очень и очень многому.

Дело в том, что форма и содержание находятся в достаточно сложной взаимосвязи. Форма может выражать содержание в большей или меньшей степени. Если использовать здесь марксизм, то форма может способствовать развитию содержания и может тормозить развитие содержания. Как говорит классический марксизм, когда форма начинает тормозить развитие содержания, форму сбрасывают и меняют с тем, чтобы дальше началось развитие содержания. И в этом суть истории.

Здесь есть перекличка между Марксом и Гегелем. Не такая простая, как кажется, но есть.

Маркс разбирал превращенные формы в связи с товарным фетишизмом и вообще со свойством сложных целостностей использовать посредников, которые обеспечивают в этих целостностях взаимосвязь и которые сами отчуждаются от целостностей.

Не узнаете здесь ничего? Это и есть то, что я предлагал в одной из своих работ в виде лингвистической игры.

— Ну, давайте, — говорил я, — добавим к названию «Министерство обороны» слово «смерть». Получится «Министерство смерти обороны»… Добавим то же слово к названию «Министерство образования» — получится «Министерство смерти образования». И так далее. Форма (институт, министерство) начинает отрицать свое содержание (оборону, образование и т. п.). Я здесь опять приведу фразу моего отца, который говорил, когда ушел с заведывания кафедрой: «Да нет, вроде все хорошо, и люди хорошие… Но только знаешь, если бы студентов не было, то, может быть, кафедра работала бы еще лучше».

Так вот, кафедра, которая «еще лучше» без студентов, — это тоже превращенная форма. А превращенная форма не выражает содержание в большей или меньшей степени, не искажает его, не трансформирует — она его уничтожает, истребляет.

По этому поводу есть очень неплохие статьи Мераба Мамардашвили в его книге «Как я понимаю философию» — об эмансипации формы и о том, что форма оказывается некоей тенью (я обращаю здесь внимание на понятие «тень» у Юнга), мертвым пространством внутри системы…

В связи с превращенными формами часто говорится о рациональности, о том, что любое превращение есть иррациональность. Маркс, обсуждая превращенные формы, очень любил использовать термин «мнимые числа» (поскольку в его время в математике было не так много чего). Превращенные формы как мнимые числа. Сжатие опосредующих звеньев, их эмансипация и их агрессивное отчуждение от того, что они должны обслуживать, и является одним из феноменов, который приковывал внимание Маркса. Потому что Маркс чувствовал, что вот здесь его теория нарывается на некий айсберг. Что, с одной стороны, вроде бы она находит здесь наиболее полное воплощение, а с другой стороны, вот здесь-то и наступает какой-то затык.

Мамардашвили называет это «дырами целого», квазипредметами. Процедуру формирования подобного рода форм называет «феноменологическим замещением». Естественно, что очень часто это обсуждали в связи с товарным фетишизмом и с общественным фетишизмом вообще. Кое-что из этого было заимствовано у Фейербаха, который в свою очередь заимствовал что-то у Гегеля. Но самое серьезное — это мучающее Маркса ощущение, что здесь есть какой-то парадокс, что здесь бытие и сознание вступают в особые отношения. И что есть неустранимые различения между бытием и сознанием, которые и знаменует собой проблема превращенных форм.

Мамардашвили пишет:

«Если более глубоко и до конца продумать и развернуть философские последствия проблемы превращенной формы, то окажется, что учитывающий ее способ обращения с фактами этой реальности предполагает иные метафизические допущения и постулаты, чем те, которые допускались классикой и полагались ею в качестве всеобщих и универсальных. …Это касается прежде всего пересмотра формулировки таких абстракций, как абстракции упорядоченности бытия или его хаотичности, прерывности и непрерывности, однородности и неоднородности, понятий истины и заблуждения, отношения „описания извне“ объектов человеческой реальности и их „описания изнутри“ и т. д. Речь в принципе должна пойти о построении онтологического пространства мысли, отличного от так называемого „декартова пространства“ и могущего тем самым послужить лоном отработки или, если угодно, изобретения расширенных форм рациональной мысли и объективного знания и описания».

Не знаю, является ли эта мысль рациональной до конца, но, безусловно, то, что он здесь сказал, очень важно.

Так вот, есть все основания полагать, что темная энергия (и, возможно, темная материя) является как бы физическим эквивалентом Иного. То есть чего-то такого, что не вписывается в классический монизм, в универсалистскую модель мира, построенную из одного источника. Эйнштейн постоянно мучился с этим, потому что он хотел все истолковать из кривизны пространства-времени. И, в конце концов, вынужден был ввести так называемый лямбда-член в свою модель, что сразу и породило темную энергию и темную материю, как некое его гениальное предвидение. И одновременно лишило модель Эйнштейна того универсализма, о котором он так мечтал: чтобы всё-всё-всё было выведено из этого самого искривления пространства-времени.

У Маркса то же самое возникло с превращенными формами. Превращенные формы, эти дыры, эти тени и пр. внутри социального мира являются фактически тем же, чем являются темная материя и темная энергия с их формами существования в мире физическом.

И, наконец, в мире не социальном, а в мире индивидуума, отдельного человека (а весь мир состоит из мира внешнего — физического, биологического и прочего, мира социального как особой социальной реальности человека и мира внутреннего, собственно человеческого, который исследовали Фрейд, Юнг, Адлер, Фромм и другие) то же самое — это Танатос. Фрейд очень долго хотел вывести каждую черту человеческого поведения, все его поступки и мотивы из единого, всё исчерпывающего принципа — Эроса. Но затем в работе «По ту сторону принципа удовольствия» он отказался от этого. Одни говорят, что под влиянием нашей соотечественницы Сабины Шпильрейн, которая была в близких отношениях с Юнгом, а также убеждала Фрейда пересмотреть его модели. Другие говорят, что под влиянием нарождающегося фашизма. Не знаю под влиянием чего, но в итоге Фрейд от своего монизма Эроса отказался.

Так вот эта триада — темная энергия и темная материя в физическом мире; превращенные формы в мире социальном; Танатос, который Фрейд вынужден был добавить к Эросу в мире внутреннем, человеческом, — составляют триединство. Оно говорит о каком-то метафизическом начале, более глу-142.

Боком, враждебном человеку и тотальном, нежели все, что вытекает из классических теорий зла. Не мобилизация ли этого начала привела к тому, что у нас все так сильно обрушилось и так безжалостно были оборваны наши связи с эгрегором? Об этом давайте поговорим в следующем выпуске.

Выпуск № 35. 4 октября 2011 года.

Когда мне говорят, что рассуждения о темной материи и темной энергии слишком сильно оторваны от социальной теории, и уж тем более от психологии или антропологии, и что для того, чтобы этот разрыв преодолеть, я должен детальнее рассказать о том, что такое темная энергия и темная материя, я заверяю тех, кто справедливо мне на это указывает, что все это будет сделано. Обязательно будет сделано. Мы обязательно разберемся в следующем цикле новой передачи со всем, что связано с этими понятиями. Мы постараемся разобраться с этим максимально детально, если кого-то интересует детальность, и со всеми возможными ссылками, с возможностью тех, кто это все слушает и смотрит, самостоятельно в эту тему залезть и еще чего-нибудь начитаться. Все это будет обязательно сделано.

Просто начать это делать сейчас — значит уйти в абстракцию. Совсем уйти в нее, отказавшись от того главного, что все-таки являет собой нерв наших занятий, то есть от политики.

Другая крайность — это начать заниматься только текущими вопросами, погрузиться в них целиком, пытаться так или иначе ответить себе на вопрос, в чем смысл тех или иных событий, кто там что опять сооружает… Время от времени, когда речь идет об очень крупных событиях текущей политики, я это делаю в спецвыпусках. Но согласитесь, что делать это все время — значит уже совсем оставить всех на голодном теоретическом пайке.

Политическая злоба дня — это один круг, а теория — другой круг. И в этом цикле передач обязательно должно присутствовать что-то, что объединяет два эти круга. Это пересечение, как говорят в теории множеств (рис. 3).

Это пересечение множеств М₁ и М₂ (из которых М₁ — это множество теоретических построений, а М₂ — это множество практической политики) обязательно должно быть. Что-то здесь, в этих множествах, должно находиться в центре. И начиная каждую из передач, мы должны эту точку нащупать еще и еще раз. Мы должны надавить на нее, как на больной нерв современности, и после этого можно дальше двигаться в теоретическую сторону, не опасаясь оказаться в той самой «башне из слоновой кости», которая, как никогда мало имеет отношения к тому, что нам всем нужно.

Где же эта точка? В очередной раз ее нащупывая перед тем, как начать эту передачу, я сам для себя вдруг остро осознал, что она определяется словом ТУПИК. Все, что мы обсуждаем в теоретической области или в области практической политики, так или иначе связано с этим простым и неумолимым словом.

Мы находимся в тупике. И рано или поздно наличие этого тупика признают все. Моя задача состоит в том, чтобы ускорить момент, когда все — элита, власть, оппозиция, широкие слои общества, контрэлита, радикальные элементы — всерьез признают и переживут тот факт, что тупик подкрался незаметно.

Точнее, мы 20 лет говорили о том, что курс, которым следует страна, никуда, кроме как в тупик, привести не может. Нам отвечали: «Да ладно, какой там тупик… Оклемаемся. Не такое бывало! Не из таких ситуаций выходили. Вот уже началось вставание с колен…» И так далее.

Тупик смотрит на нас с биржевых сводок.

Тупик смотрит на нас с экранов телевизоров.

Тупик смотрит на нас с экранов кинотеатров.

Тупик смотрит на нас со страниц книг и газет.

Тупик. Тупик. Тупик.

И это становится уже не уделом отдельных высоколобых мыслителей, не наветами каких-нибудь оппозиционеров-клеветников — это начинают понимать все.

Тупик геополитический.

Тупик экономический.

Тупик внутриполитический.

Тупик идеологический.

Тупик исторический.

Тупик метафизический.

Мы в тупике.

Только идея, которая, распространяясь откуда-нибудь (в том числе и из этого зала, где идет съемка), в итоге проникает в каждую пору общественного тела, становится «мыслефактом». А для каждого из тех, кто живет рядом с нами, думает по-другому, нежели мы, или почти что не думает вообще, а как-то пытается бить лапами и выживать, только идея, ставшая осознанным мыслефактом, в итоге может что-то изменить в жизни.

Наши разговоры о темной материи и темной энергии — это наши разговоры о темной материи и темной энергии. Наши разговоры о превращенных формах — это наши разговоры о превращенных формах. А факт этого самого тупика — это общественный факт. Это та мысль, которая, став фактом, залезла в мозг каждого или почти каждого члена нашего общества. Неважно при этом, какой уровень благополучия у этого члена общества. Даже в мозг очень, очень и очень благополучных людей эта идея тупика залезла и стала там жить как самостоятельное тонкое тело. Она там шевелится, разрастается, производит что-то, роет свои коридоры.

Не тот ли это крот истории, о котором так любили говорить марксисты? Не он ли роет там, в каждом отдельном сознании, свой лабиринт? Впрочем, неважно, как именно мы это назовем. Это то, что носится в воздухе. Это то, что возбуждает, беспокоит, порождает какое-то новое качество социальной жизни, собирает людей вместе, перемещает их по различным площадкам, где обсуждается повестка дня, в поисках выхода.

Мы еще не приблизились к состоянию, когда этот тупик поглощает мозг каждого из живущих в стране. Мы еще на пороге этого будущего состояния умов. Но мы уже именно на пороге.

И каждый из нас в большей или меньшей степени на это работал. Мы хотели, чтобы общество признало факт тупика, чтобы оно перестало отмахиваться от идеи тупика, потому что, только признав этот факт, оно может начать искать выход. А до того, как факт этот будет признан, разговор о выходе бессмыслен. Потому что выход из чего? — Из тупика. Если его нет, зачем из него выходить?

С момента, когда идея тупика поселится в каждый мозг и там начнут происходить все соответствующие процессы, возникнет очень много вопросов…

Кто привел в тупик?

Каково содержание тупика?

Как выйти из тупика? То есть какая технология обеспечит этот выход…

Кто выведет из тупика? То есть какой субъект обеспечит этот выход… Потому что технология технологией, как я много раз говорил, а если нет субъекта, который применяет эту технологию, или субъект неадекватен технологии, то результат будет нулевой.

Поэтому вопросы «что делать?» и «кто виноват?» — это только часть тех вопросов, которые стоят на повестке дня. Поставим вопрос иначе: «кто» будет это «что» делать? Обратите внимание, у нас вопрос «что делать?» почему-то всегда соединялся с вопросом «кто виноват?». Асимметрия, да? А «кто» будет делать это «что»? — Такой вопрос никогда не возникал, всегда считалось, что этот «кто» появится автоматически. Но сейчас проблема создания субъекта намного важнее того, какие технологии этот субъект будет применять. Потому что если нет субъекта, то пиши пропало.

Дальше. Почему пришли в тупик? Вопрос ведь не только в том, кто привел. Что привело туда? Это ведь тоже важно. Что виновато? Как когда-то говорил Григорий Мелихов в «Тихом Доне»: «Не я виноват, жизня виноватит». И потом говорил: «Я так думаю, что неверно жизнь устроена, и, может, я сам в этом виноватый». Цитирую по памяти, прошу прощения, если не вполне точно, но суть выражаю на 100%.

Вот эта идея тупика имеет уже макросоциальное значение. Наши разговоры о темной материи, темной энергии — это аналог разговоров в марксистских кружках начала XX века, когда пытались обсудить Маркса и понять, может ли Маркс быть теоретиком, который подскажет, как именно надо выходить из тупика. Но тупик тогда ощущался в российском обществе как некая несомненность. Выход из тупика могли искать марксисты, экзистенциалисты, почвенники, западники, либералы, консерваторы… Но факт тупика уже смотрел на каждого со страниц газет, и было понятно, что всё — приехали…

Представьте себе, что не сегодня, а через 5–6 месяцев, 8 месяцев (не через 5 лет, а уже в следующем году!) мы вдруг перешагнем порог, и все скажут, включая крайних апологетов действительности: «Ну, конечно же, тупик. Мы все понимаем, что тупик. Кто ж этого не понимает? Кургинян ломится в открытую дверь…».

И тогда наши радикальные либералы, или, как я их называю, либероиды, скажут: «Так это Сталин виноват, что мы в тупике».

А кто-то другой скажет: «Так это русская скверна, русский дух виноват — он нас волок через тысячелетия от одного несчастья к другому. Надо от него избавляться».

А кто-то скажет еще что-то…

К этому моменту мы твердо должны понимать, что говорим по данному поводу мы. И почему то, что говорим мы, убедительнее всех этих бредней по поводу скверности русского духа, а также всего остального.

И ради того, чтобы завтра ответы были точными — не скажу простыми, потому что есть простота, которая хуже воровства, а точными — ради этого сегодня стоит обсуждать самые-самые сложные проблемы. В том числе и проблему соответствия между темной энергией и темной материей — и социальными теориями.

Вопрос об этом соотношении поднят не мной. Я вообще стараюсь, по крайней мере в этом цикле передач, не обсуждать вопросы из разряда «Знаете, вчера мне это приснилось…» или «Я работал пять лет и сделал некое открытие». Возможно, что и нужна совсем-совсем новая теория развития — такая теория развития, которая не адресовалась бы на каждом шагу к Марксу, Веберу, кому-то еще, а просто оперировала бы фактами и моделями и все. Но разговор сегодня на языке такой теории очень сильно сдвинет нас всех в очень определенную сторону: «У нас своя теория и все свое! И только мы знаем истину — у нас есть абсолютное на нее право! Внимайте же все!».

Неправильно было бы — и сейчас, и в дальнейшем — сдвигаться в эту сторону, как бы эта сторона ни называлась: окончательная маргинализация или как-либо еще.

Гораздо важнее оказаться на стыке определенных теоретических построений, подкрепленных и великими именами (что немаловажно), и очень серьезными, фундированными идеями. Это все для нас сейчас весьма и весьма существенно.

Итак, по любому поводу я хотел бы ссылаться на авторитеты. На очень разные, и совершенно не обязательно, чтобы я с каждым из этих авторитетов был во всем согласен. Все это может происходить вполне корректным с научной точки зрения образом, когда в таких-то и таких-то вопросах ты согласен с авторитетом, но достаточно перешагнуть какую-то грань, и ты с ним категорически не согласен. Почему нет? Так может быть.

В данном случае я говорю о Кларенсе Крейне Бринтоне — очень крупном, чтобы не сказать больше, американском историке и философе, одном из крупнейших специалистов по истории культуры, профессоре Гарвардского университета, президенте Американской исторической ассоциации, председателе Гарвардского общества стипендиатов, Общества французских исторических исследователей, авторе выдающихся трудов, в том числе фундаментальной монографии «Современная цивилизация. История пяти последних столетий», очень важного исторического труда «Анатомия революции» и еще одного труда «Идеи и люди. История западной мысли».

Бринтон в своей книге «Идеи и люди» как раз и говорит о том, какова роль физических теорий в построении модели мира и мировоззрения. Настаивая на новой парадигме модерна или, как он говорит, Просвещения (что, с моей точки зрения, сужает понятие, потому что модерн шире, чем Просвещение, но неважно), настаивая на том, что эта новая парадигма была связана именно с физикой и уже из физики перетекала в социологию, Бринтон пишет следующее:

«При переходе к восемнадцатому веку интеллектуальный историк сталкивается с трудностью, общей для всех историков последних столетий: он обременен материалом. Можно составить исчерпывающий список средневековых мыслителей; и добросовестный гуманитарный ученый может изучить, или по крайней мере прочесть, все дошедшее до нас из греческой и римской письменности. Но после изобретения книгопечатания, при обилии всевозможных авторов, каких только может содержать общество, лучше использующее свою материальную среду, масса сочинений во всех областях становится слишком большой для отдельного исследователя или даже для любой организованной группы исследователей. …Возможно, Средние века были так же разнообразны в своем мышлении, как наше время. Но мы должны довольствоваться тем, что у нас есть, — а это, право же, крохотная доля одиннадцати с лишним миллионов книг и брошюр, опубликованных после 1700 года и хранящихся в Библиотеке Конгресса. Следовательно, наши обобщения должны основываться на небольшой выборке из этого огромного количества информации. Мы не сможем даже уделить так много внимания, как прежде, великим плодотворным умам, так как нам придется сосредоточиться на идеях, действующих в безымянных человеческих массах. Мы можем лишь посоветовать читателю самому обратиться к работам людей, сделавших последние вклады в наше интеллектуальное наследие и придавших нашей западной культуре ее нынешнюю форму — или, как может сказать какой-нибудь пессимист, ее нынешнюю бесформенность. Мы намеренно выразим здесь новое мировоззрение Просвещения в его крайней форме, в которой его определенно не разделяли самые знаменитые его представители — такие как Локк, Вольтер, Руссо или Кант. Это вера в то, что все люди могут достигнуть здесь, на земле, состояния совершенства, какое до того считалось на Западе возможным лишь для христианина в состоянии благодати, да и то лишь после смерти. Молодой французский революционер Сен-Жюст сформулировал это перед Конвентом с обманчивой простотой: le bonheure est une idée neuve en Europe — „счастье — новая идея в Европе“. Другой француз, Кондорсе, довел это до еще большей крайности: он наметил даже док трину „естественного спасения“, обещавшую индивиду бессмертную жизнь во плоти здесь, на земле. Такую возможность совершенствования человеческого рода христианство никогда не обещало за две тысячи лет его господства, не обещали и предшествовавшие тысячелетия язычества…».

Здесь Крейн Бринтон обращает внимание на то, как это было тогда ошеломляюще необычно. Никто никогда ничего такого не обещал. И вдруг пришли люди и сказали: «Мы вам говорим: „Вы это здесь получите на земле. Скоро. Вот она — наша новая весть“».

«Если она могла быть высказана в восемнадцатом столетии, то должно было произойти нечто новое — некоторое изобретение или открытие. Это новое лучше всего резюмировано в трудах двух англичан конца семнадцатого века, Ньютона и Локка, сосредоточивших в себе всю подготовительную работу первых столетий Нового времени (или Модерна. — С.К.). Труды Ньютона, в особенности его усовершенствование математического анализа, его великая математическая теория вращения планет и закон тяготения, как казалось современникам, могли объяснить все явления природы или во всяком случае показать, как их можно объяснить — в том числе человеческое поведение».

Отсюда тянется нитка от трудов Ньютона к социальной теории. Ньютон сказал, что все можно объяснить определенным образом. Все.

«Я объяснил нечто, — сказал Ньютон, — пусть другие объясняют другое».

И Локк ответил Ньютону: «Да, ты объяснил это, а я объясню так же, как ты, социальную жизнь».

Итак, возникла связь между физической картиной мира и социальной теорией. Ньютон создал физическую картину мира. Локк протянул модель Ньютона в социальную теорию.

А дальше уже в основном французы — Вольтер, Дидро, д`Аламбер и другие — пропагандировали то, что создали Ньютон и Локк. Они стали распространять эти идеи, придавать этим идеям емкие, жгущие сердца формы, насыщать этими идеями умы всей читающей публики — ее было тогда не так много. И довольно быстро идеи эти охватили массу читающей публики — ту самую массу, которая осуществляла Великую французскую революцию, другие крупнейшие трансформации XIX века. Речь о том, что эти идеи стали господствовать в умах. Они поселились в умах и стали там работать.

Но приводным механизмом ко всему этому стала теория Ньютона.

Если на самом деле мир настолько неумолим, если он в такой степени подчинен законам гравитации, законам механики; если все можно вычислить; если вдруг оказывается, что все то, что казалось таким хаотичным и разнородным, сводится к таким простейшим, кристаллическим формулам, — то так же все должно происходить и в обществе, так же все должно происходить в психологии, так должно происходить везде. «Социальная физика», — говорили люди той эпохи, создавая общественную теорию.

Дело дошло до представления, что все есть физика в некотором обобщенном смысле слова, ибо все подчиняется примерно одинаковым в своей неумолимости, емкости, кристалличности законам. Все может быть выведено из некоего общего принципа.

Итак, огромное значение имеет первовзрыв, осуществленный Ньютоном. По отношению к этому первовзрыву все остальное вторично: Локк, Вольтер, Дидро, д’Аламбер, Руссо, деление на одни школы и другие. Сначала произошел первовзрыв, а потом все стало принимать на себя энергию этого взрыва, порождая множественные теоретические миры. А потом эти миры, будучи однородными по той энергии, которая их породила, по силе этого творческого первовзрыва, стали собираться в концепцию и породили некий новый мир, который назывался миром Модерна.

Когда я говорю о темной материи и темной энергии, то я не утверждаю, что на сегодняшний день все это оформилось в такую же кристаллическую, емкую, завершенную конструкцию, каковой для своего времени была ньютоновская конструкция. Я только утверждаю, что на горизонте замаячило нечто подобное. Я хочу этим сказать только одно: что я могу уловить, кто из людей сегодня понимает что-то в этих находящихся на горизонте великих, новых открытиях, которые способны изменить картину мира, а кто на эту тему болтает. И когда я разговариваю с людьми, совершенно разными по своим идеологическим взглядам или абсолютно чуждыми идеологии и все они мне говорят: «Да-да, вот это всё — не теория хаоса, не синергетика. Оно маячит на горизонте, и оно создаст новую картину мира»… И если один из этих людей, скажем так, тяготеет к либерализму, другой к консерватизму, третий просоветски настроен, а четвертому идеология абсолютно безразлична, — если все эти люди говорят одно и то же, то у меня возникает гипотеза, согласно которой именно такая новизна маячит на горизонте. Это не моя гипотеза, это гипотеза, которая для меня является результатом подробных разговоров и обсуждений с людьми, которым я верю и которые к политике никакого отношения не имеют. Они физикой заняты, математикой, теорией систем и занимаются этим по 18 часов в день, ни на что другое не отвлекаясь.

Итак, я говорю: если это так, если они правы (а у меня есть интуиция этой правоты), и если опять-таки господин Бринтон прав, и первовзрыв, меняющий картину мира, исходит из естественных наук и потом распространяется по всем другим сферам: в сферы социальной теории, психологии и так далее, — то вполне может быть, что новый первовзрыв, создающий уже не картину Модерна, а совсем другую картину мира, сейчас назревает в том, что касается темной энергии и темной материи.

Но он лишь назревает. Это все не взорвалось еще в полную мощь. Оно лишь накапливает свою интеллектуальную, духовную энергию. Когда оно взорвется серией новых открытий и пр., тогда, наверное, картина мира изменится в эту сторону.

Меня, не скрою, впечатляет то, что я заговорил об этом в книге «Исав и Иаков. Судьба развития в России и мире» еще до того, как эта тема стала обсуждаться, ну, скажем так, в узких, но компетентных научных кругах. Причем в таких кругах, которые не погрязли в формулах, а способны свои занятия формулами сочетать еще и с какими-то размышлениями о мировоззренческой революции, о новой парадигме, как сказали бы теоретики науки, способной изменить мир, мировые модели, мировоззрение, — все в мире перетряхнуть.

Еще больше меня впечатляет то, что еще нет никакой завершенной теории, лишь нечто маячит на горизонте, но уже очень большое внимание ко всему этому проявляют мировые средства массовой информации, создатели разного рода художественных произведений, создатели фильмов и так далее. Эта тема очень быстро стала востребованной. И это тоже не может быть случайно.

Вот аргументы, говорящие о том, что мы не строим на песке и не якшаемся с манекенами. Мы пытаемся угадать будущее.

Почему ни Бору с Гейзенбергом, ни Эйнштейну и его последователям не удалось создать такого интеллектуального взрыва, который Бринтон описывает в случае с Ньютоном? Потому что и картина мира Эйнштейна (почти на 100%), и, в основном, картина Бора и Гейзенберга, — укладывались в ту же реальность, которая была описана Ньютоном. Они эту реальность существенно трансформировали. Но они не говорили о том, что реальность совсем-совсем другая.

Здесь было такое же устремление к единству принципа. Эйнштейн хотел все вывести из принципа кривизны пространства-времени. Школа Бора хотела в итоге проквантовать все, включая пространство-время, соединить квантовую теорию с теорией относительности. Но это все тот же универсум, это все та же воля к единству принципа, из которого проистекает вся картина мира.

И, повторю, такую же волю к единству принципа проявляли великие теоретики, которые переносили это единство принципа из физики в другие сферы: в социальную теорию (Маркс), в психологию (Фрейд). И там, и там речь тоже шла о выведении всего из некоего единого принципа. В философии это называется монизм. Я не буду подробно рассуждать на тему о том, насколько монизм был связан с монотеизмом в его еврейском проявлении, когда уже даже отошедшие от еврейской религиозности люди, великие теоретики, сохраняли тягу к соблюдению краеугольного монистического принципа. Я думаю, что в культурном смысле они были достаточно обусловлены чем-то подобным, хотя гении — всегда шире, чем те культурные принципы, на которых они базируются.

Но, как бы то ни было, они исходили из того, что мир един, им управляет один принцип, и строили свою большую теорию на основе этого принципа.

Как я уже говорил, все три великих теоретика в конце жизни от этого отказывались. Дело не в том, что Эйнштейн не мог проквантовать пространство-время и не мог вывести все на свете из этих волн пространства-времени: длинных волн (гравитационных), средних волн (электромагнитных), коротких волн. Эйнштейн это все мог бы сделать, а то, что не сделал он сам, сделали бы его последователи.

Дело заключается в том, что, когда Эйнштейн ввел в свои уравнения лямбда-член, это было не очередным нюансом в его теории, а абсолютно новым поворотом, фундаментальнейшей ревизией всего, что он делал. Мы поговорим об этом отдельно — о том, почему Эйнштейну пришлось ввести этот пресловутый лямбда-член, чтобы общая теория относительности работала, не разваливалась и объясняла многообразие накопленного к этому моменту научного опыта. Но для меня намного важнее мировоззренческая внутренняя революция Эйнштейна: да, есть нечто другое, и это другое приходится признать.

То же самое происходило с Фрейдом. Фрейд хотел все вывести не из единства пространства-времени и не из того, что все формы проявления чего бы то ни было в физике есть та или иная степень искривленности этого пространства-времени. Фрейд хотел вывести все из Эроса, из «принципа удовольствия».

Фрейд утверждал, что всё есть трансформированные формы великого Эроса. А потом признал Танатос. И это было для него столь же мировоззренчески катастрофично, как для Эйнштейна признание, что без лямбда-члена (то есть темной энергии и темной материи) не обойтись. Я говорю не о прямом признании, я говорю о введении в теорию постулатов, которые уже позволяли прийти именно к этому.

Эйнштейн ввел новые постулаты, которые подвергали глубочайшему испытанию сам принцип монизма, который он исповедовал и который, в конце концов, для него был еще неким символом красоты мира: мир должен быть един, должен весь выводиться из чего-то одного, тогда это так красиво, так правильно и так гармонично.

Эйнштейн подверг пересмотру эту великую идею гармонии.

Фрейд подверг пересмотру свою идею гармонии, признав Танатос. Маркс подверг пересмотру свою великую монистическую, универсалистскую теорию в тот момент, когда заговорил о превращенных формах.

Итак, перед нами три ревизии. Катастрофические ревизии, осуществленные тремя великими гениями: Эйнштейном, Марксом и Фрейдом. Они касались физического мира, социального мира и внутреннего мира человека. Три эти ревизии однотипны. В каждой из них речь идет о том, что великая идея выведения всего из одного принципа — то есть идея монизма — вдруг подвергается глубочайшему и небезболезненному для творца идеи пересмотру.

Теперь следует понять, в какой степени не только катастрофичность пересмотра объединяет идеи, но их внутреннее содержание.

Что такое эта темная энергия?

Что такое эти превращенные формы?

И что такое Танатос?

Если окажется, что не только катастрофичность отказа от монизма объединяет эти три пересмотра, но и обнаружение какого-то сходного внутреннего содержания, если окажется, что это так, то речь идет действительно о новой модели мира. Но так ли это?

Я не могу развернуто доказывать здесь, что это так. Это надо осуществлять на новом этапе нашей работы. Я лишь подчеркиваю, что в каком-то смысле и темная энергия, темная материя, порожденные поправками Эйнштейна, и Марксовы превращенные формы, и Танатос Фрейда — это признание того, что в мире помимо чего-то, что формы создает и совершенствует, есть еще что-то, что относится к формам совсем иначе.

К этим трем великим именам можно было бы добавить (тут уже вопрос не в имени) некую модель, связанную с энтропией — тепловой смертью Вселенной, хаосом, стремлением мира к некоторому тепловому усреднению. То есть всем, что связано со вторым законом термодинамики, который многие называют «законом смерти».

Если все стремится к равновесию, и лишь гигантским усилием можно избежать этого равновесия, создав неравновесную систему, и все в итоге вернется к этому равновесию, — значит, мира форм в конечном итоге не будет. А будут как-то равномерно распределенные атомы или элементарные частицы с очень низкой концентрацией. Но затем и эти микросистемы тоже начнут распадаться, и все вернется к какому-то первоначально равновесному состоянию, по отношению к которому нынешняя неравновесность есть патология.

Один из самых крупных и своеобразных советских марксистов Эвальд Ильенков, постоянно сверявший свои марксистские идеи, как это кому-то ни покажется странным, с музыкой Вагнера, грезил о том, что человечество, дойдя в какой-то момент до высшего уровня понимания своей космической миссии и осознав трагедию второго закона термодинамики до конца, создаст на всем освоенном человечеством пространстве мощнейшие взрывные устройства, приведет их в синхронное действие — и возникнет новый Большой взрыв. То есть человечество собою согреет Вселенную — и этим преодолеет фатальность второго закона термодинамики и смерти Вселенной. И начнет новую жизнь в акте такого жертвоприношения.

Грезя об этом, Ильенков накрывался одеялом, включал «Гибель богов» Вагнера и все время слушал музыку, потому что ему казалось, что вот этим его идеям, которые он черпал, как он говорил, из марксизма, очень созвучна музыка Вагнера.

Человек он был очень талантливый, может быть, самый талантливый из тех, кто уже в этот период, в период позднего советского общества, развивал Маркса. Наверное, самым талантливым из тех, кто делал это в раннем периоде, является Александр Богданов — он крупнее по масштабу мысли, чем Ильенков. Но Ильенков — это тоже очень крупная фигура.

Когда Владимир Лефевр — фигура, конечно, гораздо меньшего масштаба, чем Ильенков, — говорит о космическом субъекте, речь идет об идеях примерно того же типа. Но к моменту, когда эти идеи стали так популярны (в пьесе Леонида Андреева один герой говорит: «Надо идти вперед, пока светит солнце. Оно погаснет? Тогда нужно зажечь новое»), к моменту, когда завороженность умов вторым законом термодинамики достигла максимума, вдруг оказалось, что второй закон термодинамики не так уж и действует.

По крайней мере, что для того чтобы он действовал, нужен некий источник, порождающий энтропию. То есть, помимо энтропии, нужен некий энтропизатор. Нужен тот, кто сотворяет хаос.

Если есть субъект, непрерывно наращивающий организацию, то есть субъект, который непрерывно наращивает дезорганизацию. И эти два субъекта находятся в непрерывной борьбе.

Некоторые ученые стали проводить некую параллель между темной энергией, темной материей и вот этим актом энтропизации всего и вся — то есть между Эросом и Танатосом, между духом жизни и духом смерти. Тем самым оказалось, что смерть не есть умаление жизни, а есть некая автономная целеполагающая система, которая привносит нечто в мир извне.

Вот такое представление о смерти, о хаосе как повреждении, порождаемом повредителем, очень созвучно теории о темной материи и темной энергии. У сегодняшних теоретиков есть немалый соблазн просто сказать, что это всё — одно и то же. Что то, что наблюдается как темная энергия и темная материя, вот оно на самом деле и порождает хаос. И оно атакует мир форм, стремясь эти формы поглотить, истребить, разрушить. И что такой же атакой, интервенцией чего-то чужого, иного в мир социальных форм является превращение социальной формы — мутация социального организма.

Речь идет о тех же самых мутациях. Источником мутагенеза является вот это «dark» — темное начало, в котором нет ничего от Вселенной, в которой формы образуются. Вот это «dark» и осуществляет мутацию, разрушение, превращение, диссипацию, смерть.

Если поставить это все в один ряд, то окажется, что подобного рода теоретические построения (которые, я вновь подчеркиваю, являются лишь продвинутыми исследованиями, а не фактом современной теоретической классики) будут очень созвучны древним религиозным представлениям.

С незапамятных времен существовали метафизики внутри религии. И здесь надо понять, что метафизика — это ядро религии, это не вся религия, если метафизика религиозная. Это ее ядро. Религия шире, чем метафизика.

Существовало ядро в очень разных религиях, которое прятало внутри себя некую сокровенную тайну, согласно которой Творец не всесилен — он лишь создает некий мир форм. Этот мир форм есть некий остров в океане чего-то другого. Это другое называется «Иное» или «Абсолют». И подлинным-то высочайшим субъектом является именно это «Иное» или «Абсолют», а вовсе не Творец, который, как говорили гностики, есть «мелкий демиург, создавший злой мир».

Мы можем проследить влияние подобных, не очень афишируемых метафизик во всех религиях: в православии, католицизме — в любых ветвях христианства, хоть в протестантизме; в исламе. Да, в общем-то, и в религиях Востока: в индуизме, в буддизме, как это ни странно кому-то кажется, — там тоже все это есть.

Вся эта религиозная метафизика держалась на так называемом принципе теодицеи — объяснении зла. Более графично назвать это оправданием зла. Но тут дело было даже не в оправдании, а именно в объяснении.

В этом смысле внутри каждой религии было три метафизики, если особенно речь идет о монотеистических религиях, где все создает Творец.

Одна метафизика, которую можно назвать либеральной, гласила, что источником зла является свобода воли. То есть благость Бога, который, делая человека свободным, создает возможность его «уклонения ко злу». Эта метафизика в сознании людей прежних веков — XVIII, XVII, XVI, тем более еще более ранних — занимала 99% всей метафизической территории. Оставшийся 1% занимала гностическая метафизика, которая гласила, что дело не в том, что Богу нужно создать возможность для человека уклониться ко злу и поэтому Он во благости Своей допускает зло. Она говорила: «Нет, просто сам этот бог — это жалкий демиург, который чего-то такое насоздавал, а оно злое по своей сути. Злое именно потому, что он эти формы создал. (Это называется „вампиризм форм“). Он создал вампиров в виде этих форм. И они терзают мир, делают его несправедливым, жестоким и так далее».

Когда я говорю: «1%», — я не вполне точен, потому что на самом деле надо говорить «0,99%». Потому что 0,01% занимал еще один тип метафизики — по сути, почти симметричный гностическому. Согласно этой метафизике (существовавшей исторически, а не выдуманной в качестве какого-то новодела, в качестве фэнтези), Творец создал некое ограниченное творение. Да, вокруг него есть Предвечная Тьма. Да, она грозит поглотить творение, но это не значит, что надо поклоняться Предвечной Тьме, Творец все равно благ в том, что он это создал. Его мир есть благой мир. Это своего рода остров, который надо охранять и который все время может быть сокрушен кипящими валами Предвечной Тьмы, которая бьет в этот остров, как океан бьет в скалы.

В XX веке что-то случилось с оптимистической метафизикой, метафизикой, согласно которой зло есть благо, ибо оно сотворено благим Творцом во имя свободы воли и свободы уклонения ко злу человека. Эта метафизика оказалась подорвана. И никто до конца не может сказать, как именно она была подорвана.

Называют это «теодицея после Освенцима». Вдруг оказалось, что зло может больше; что оно обладает собственной креативной силой; что говорить о том, что хозяином зла является всего лишь какой-то падший ангел, то есть тварь, вторичная по отношению к Богу, «обезьяна Господа Бога», что фактически Богом помыслено это зло, — так говорить уже нельзя. То есть до сих пор большинство теологов так и говорит. Но просто в этом разговоре появились какие-то неуверенные, унылые обертона. Люди вроде продолжают это утверждать и уже не верят в это.

И вот, когда схлынула эта теодицея свободы воли и соответствующая метафизика, которую мы можем назвать либеральной в каком-то особом смысле слова (подлинный либерализм всегда основан на культе свободы, здесь речь идет о предельной свободе — свободе воли), — когда это все схлынуло, вдруг оказалось, что метафизик-то две: гностическая и та, согласно которой мир благ и творение носит благой характер, но оно постоянно атакуется какой-то могучей предвечной силой.

Теологи здесь все время ссылаются на Книгу Бытия: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною». Знатоки древних языков и религиозных текстов утверждают, что «тьма над бездною» — это тьма предвечная, нетварная. Вот есть некое нетварное, могучее начало, которое и сотрясает мир фундаментальным злом. Есть у этого зла хозяйка — это Тьма Предвечная.

Но, как говорит эта третья метафизика — не гностическая, а антигностическая, вся миссия человека и человечества в том, чтобы вместе с Творцом отстаивать остров блага от океана тьмы.

В этом смысле гностическую метафизику можно назвать черной, ибо она поклоняется тьме как Абсолюту, Высшему, тому, что должно спасти от проявления.

А метафизику, которая отстаивает благое творение, признавая при этом, что оно есть лишь остров, сокрушаемый волнами Предвечной Тьмы, надо назвать красной. Или хилиастической.

Вот эти две метафизики вдруг обнажились в XX веке на фоне какой-то уязвленности сердца человеческого фактом масштабности зла, несводимости этого зла лишь к помыслу о свободе воли. Политически именно эти две метафизики, гностическая и хилиастическая, оформились в виде двух идеологем: фашизма и коммунизма. Оформившись же подобным образом, они столкнулись на полях России и на полях Второй мировой войны в целом в виде двух полярных, сосредоточенных, мобилизованных вер.

И если бы внутри коммунистической идеологии не было этой красной веры — хилиастической, то не сокрушила бы она «фашистскую силу темную». Она ее потому и сокрушила, что была к этому метафизически предрасположена.

Мне скажут, что коммунизм является светским учением. И что в этом виде нельзя говорить о метафизике. А кто сказал, что светский человек лишен метафизики? Это, может быть, и есть самый фундаментальный вопрос современного мира. Обязательно ли светский человек является человеком, у которого нет метафизики?

Да, Модерн предполагал, что именно таковым будет светский человек, хотя мы видим, что уже в основе того, что закладывалось в Модерне, была какая-то сумасшедшая вера в счастье, разрывающая сердце Сен-Жюста и других.

Но ведь к этому все не сводится. Имеем ли мы право говорить о светской метафизике? И имеем ли тогда возможность построить мост между метафизикой религиозной и метафизикой светской?

Мне кажется, что ровно в той степени, в какой во всех религиях существует хилиастический и гностический модусы именно как полярные антагонистические модусы, а не как что-то, перетекающее друг в друга. Не могут перетечь друг в друга идея уничтожения царства форм и в целом проявления (уничтожения с тем, чтобы раствориться в великом Абсолюте) — и идея Царства Божьего на Земле. Не могут эти две идеи никаким образом переплетаться друг с другом. Они есть полярные, антагонистические идеи. И только в качестве таковых их надо рассматривать.

Так вот, в такой же степени сегодня можно говорить и о светской метафизике. Потому что новая модель мира, в которой существует вот это «dark», эта новая физическая модель, дополненная моделью превращенных форм и Танатоса, вполне позволяет светскому человеку считать, что он является рыцарем развития.

Что развивается? Что есть развитие? — Усложнение форм, стремящихся от кварка к элементарной частице, от элементарной частицы к атому, от атома к молекуле, от молекулы к биологической клетке, от биологической клетки к разуму. И дальше.

Вот эта воля к развитию, это всеобщее стремление к усложнению форм, которое некоторые называют эмерджентностью, по силе своей, по мощи своей носят вполне-таки парарелигиозный характер. Такое стремление тоже грезит о высшем. Это очень мощная, великая страсть.

Ей противостоит другая страсть. Если все то, что проникнуто волей к развитию, волей к усложнению форм, зажигает сердца одной страстью, — то воля к тому, чтобы этого не было, стремление к отрицанию высшего проявления восхождения истории, ненависть к истории, отвращение к истории, ощущение истории как скверны, как порока, как отпадения, — это тоже очень мощная страсть.

Однажды очень крупного консервативного философа Мигеля де Унамуно пригласили к себе фалангисты — радикалы внутри и без того достаточно экстремистского франкистского движения. И когда они приветствовали Унамуно своим знаменитым восклицанием «Да здравствует смерть!», то Унамуно сказал, что, во-первых, в этом есть лингвистический парадокс: смерть не может здравствовать, ей это несвойственно. А во-вторых, он никогда не будет приветствовать волю к смерти.

Тогда фалангисты посадили его под домашний арест. Его не убили, ибо он был очень почитаем в качестве консерватора, но они поняли, что он чужой. Унамуно почувствовал себя чужим потому, что прозвучало восклицание: «Да здравствует смерть!».

Когда многие говорят о фашистской свастике, то не обращают внимания на то, что это левосторонняя свастика, а не правосторонняя свастика, которая раскручивает спираль жизни. Левосторонняя свастика ее скручивает. А это очень важно с точки зрения метафизики фашизма.

Итак, внутри этой эмерджентности и этой теории развития есть ощущения того, что у развития есть враг и что этот враг обладает колоссальной мощностью, что это онтологический, метафизический враг, что это не заблуждение, не косность и не неправильная организация чего бы то ни было, а это фундаментальный, окончательный враг, с которым надо воевать вечно… И эта мобилизующая сила красной метафизики оказывается созвучна современным физическим теориям, теории превращения Маркса, теории Танатоса Фрейда, теории противодействия энтропии и второму закону термодинамики.

В конечном итоге тут речь идет о новой науке — науке, потерявшей свою деидеологизированность, свою чисто гносеологическую невинность; науке, которая мыслит не только категорией истины (хотя она, конечно же, не перестает мыслить этой категорией), но науке, которая еще мыслит и категорией спасения. У науки возникает высшая миссия.

И в этом смысле наука, сама меняя свое качество, превращается в парарелигию. Она оказывается в состоянии, при котором она может строить полноценный диалог с религией, ибо и внутри религии существует метафизическое ядро, и внутри такой науки тоже возникает светское метафизическое ядро. Оно возникает вместе с ощущением завораживающей силы тьмы и одновременно с ощущением своей ответственности за то, чтобы противостоять этой силе при всей ее мощности, при всем ее сокрушительном качестве.

Вот противостоять, и всё.

В своей книге «Исав и Иаков» я обращаю внимание на интуицию чего-то подобного и у Экзюпери в его «Ночном полете» (где речь идет, в сущности, об интуиции бесконечной, охватывающей все тьмы), и у Ивана Ефремова (весьма умного и талантливого человека, который для меня совсем не является блестящим писателем, но как исследователь, как мыслитель, конечно, это человек очень серьезный) с его ощущениями звездолета, который, наконец, выходит на грань Вселенной и сталкивается с абсолютно другой тьмой. Не обычной тьмой звездного неба, а тьмой другого качества. Звездолет, кстати, называется «Темное пламя», если мне не изменяет память.

Наука, выходящая в рыцарственное качество, при котором она ощущает себя воином, сражающимся против какой-то невероятно мощной силы, воином, который воюет за спасение, а не просто за истину, — вот эта новая наука становится не только производительной силой, она приобретает культурообразующее качество.

Катастрофа Модерна обусловлена тем, что у Модерна не было культурообразующей силы. Как только Модерн разделил внутри себя все на гносеологию, этику и эстетику, т. е. на истину, справедливость (право) и красоту, он утратил культурообразующий огонь.

Не случайно в нашем языке есть слова «культ» и «культура». В ядре любой культуры находится метафизика.

Есть ядро и есть гигантская оболочка.

Модерн прекрасно жил до тех пор, пока он мог в условиях остывания опираться на христианскую культуру, которая не исчезала вместе с отказом Модерна от христианства как системообразующей оси. Но потом вдруг оказалось, что культура остывает слишком быстро.

Модерн рухнул в бездну декаданса, в то, что потом и стало Постмодерном.

Поскольку светского человека никуда деть не возможно, то весь вопрос не в том, чтобы воевать против светского человека, а в том, чтобы воевать за него, противопоставив человека светского и метафизического — человеку светскому и лишенному метафизики.

Человек светский и лишенный метафизики — дитя Модерна.

Человек светский, имеющий метафизику, — это уже не Модерн.

Если наука преобразует самое себя, оставаясь, разумеется, при этом наукой, если она вернет себе синтетическую силу и сохранит при этом гносеологический потенциал, такая новая наука начнет процесс нового культуротворчества.

На сегодня очень слабыми и компрометирующими эту идею симптомами чего-то подобного являются научная фантастика и пр. Это жалкий лепет по отношению к тому, что должно быть в случае, если наука действительно всерьез собирается обрести новую силу, свою метафизику, свою мистерию, свою полноту.

В этом качестве наука преодолеет дифференциацию на «истинное», которое может не быть «прекрасным» и «добрым»; на «доброе», которое не обязано быть «истинным» и «прекрасным»; и на «прекрасное», которое не обязано быть «истинным» и «добрым». Возникнет новый синтез.

Об этом синтезе мечтали всегда. Никогда наука внутри себя не теряла надежду на другую ипостась — на ту ипостась, которая вернет ей синтетическую силу.

Но сейчас возникает новая возможность для всего этого.

Если в донаучном начале существовал миф, внутри которого как раз осуществлялся синтез прекрасного, справедливого и истинного, то потом все это разделилось. И, возможно, сейчас оно опять сойдется в новой точке, в точке новой научности. Вот тогда здесь возникнут новые шансы для человечества.

В противном случае все скатится к мифу. Но не к мифу в его изначальной нерасчлененности жизни и веры, а к мифу в том извращенном постмодернистском смысле, который предъявлял «Миф XX века» главного нацистского идеолога Альфреда Розенберга. То есть к фашизму.

Вопрос в том, чтобы не скатиться к мифу, а подняться в новое качество. Если это удастся, то в ядре нового проекта окажется именно тот Сверхмодерн, который будет основан на метафизически обусловленной науке — на науке сверхнового времени. Тогда Четвертый проект возможен. Ибо сила проекта не в том, что он предлагает человечеству некие ответы на его, человечества, обычные вопросы. Ответы на обычные вопросы предлагают программы, концепции, теории, учения. Проект предлагает другое. Проект предлагает один-единственный ответ на какой-то супервызов, на какое-то суперобстоятельство. Он действительно меняет кардинально взгляд на все сразу. И вот в этой своей новизне он начинает пересборку модели мира, пересборку человека, пересборку всего на свете.

В этом смысле Постмодерн говорит о том, что все это просто не нужно, что этого не может быть — он отказывается от метафизики, отказывается от подлинности, отказывается от человека.

Контрмодерн пытается вернуть человека к религии, причем к религии, лишенной гуманистического потенциала.

Модерн цепляется за классический гуманизм и классического человека.

А Сверхмодерн действительно грезит и о новом гуманизме, и о новом потенциале развития, и о новом огне метафизической страсти. И здесь он вполне протягивает руку религии.

И тогда осуществляется тот синтез, о котором грезили очень и очень многие. Исчезает противопоставление кондовых атеистов и столь же кондовых верующих. Возникают возможности если не метафизического синтеза (что абсолютно необязательно), то по крайней мере метафизического диалога.

Об этих возможностях, а также окончательных чертах Четвертого проекта, опирающегося на Сверхмодерн, мы поговорим в следующих выпусках нашей программы.

Выпуск № 36. 11 октября 2011 года.

Если внимательно всматриваться в происходящие процессы, то может показаться, что Россия уже прошла точку невозврата… Что процессы настолько скверные, что их вообще невозможно переломить… Что все силы, которые способны были бы теоретически обеспечить подобный перелом, слишком слабы, а других сил нет и неоткуда им взяться… Что если регресс уже удалось осуществить, то надо сливать воду, потому что выход из регресса в принципе невозможен… И так далее.

Я подчеркиваю: может показаться.

Ситуация действительно находится в страшной близости к чему-то подобному. Еще несколько шагов — и мы должны будем говорить не о том, что нечто может казаться, а что нечто свершилось. Но оно еще не свершилось. Почему и в каком смысле? Не в том смысле, что внутри нашей жизни возникает некая новая свежая политическая струя, которая сейчас триумфально начнет преодолевать процессы. Ничего подобного нет.

Есть нечто другое, никоим образом не говорящее о том, что нам гарантирован выход из нынешней ситуации. И вместе с тем это другое, не дающее нам никаких гарантий, содержит в себе нечто большее, чем гарантии. Оно содержит какой-то высший, очень простой человеческий и одновременно почти метафизический шанс.

Подобного рода вещи улавливаются не классическим научным методом, который всегда строится на том, чтобы идти к все большей и большей абстракции, от частного к общему, оперировать некими понятиями и, наконец, построить модель, увидеть, что модель работает, и обрадоваться тому, что ты от видимости перешел к сущности. Этот метод очень важен, он очень интересен, он до сих пор остается основным, но с помощью такого метода невозможно схватить что-то, в чем, как мне кажется, есть наш единственный шанс сегодня.

Другой метод феноменологический. Он не понятийный. Его можно назвать «схватыванием». Суть этого метода заключается в том, чтобы каким-то специальным образом (которому, между прочим, еще надо суметь научиться, потому что тут очень легко впасть в соблазн дилетантизма) из гигантского потока жизни вдруг выхватить нечто, что содержит в себе осевой, системообразующий смысл и одновременно понятием не становится.

То есть это «нечто» не нуждается в большей степени абстракции, оно продолжает оставаться абсолютно конкретным, но в этой своей конкретности оно одновременно является системообразующим. Потому что обычно-то считается, что для того, чтобы выйти на некие системообразующие понятия и с помощью этих понятий построить модель, нужно все время освобождаться от конкретности, от частности.

Но есть не научный, а феноменологический метод, в пределах которого не надо избавляться от всех этих конкретностей, мелких черт и т. п. Именно в совокупности всех этих мелких и крупных черт в целом, в этом единичном вы вдруг видите всеобщее.

Есть классическая триада: единичное, особенное, всеобщее.

Единичным мы занимаемся в нашей обычной, частной жизни.

Особенное в значительной степени является сферой культурных образов и пр.

Всеобщее является сферой высокой философской абстракции.

Так вот, это все действует только в рамках понятийного момента. В феноменологическом методе — а это очень разработанный метод, Гуссерль действительно великий феноменолог и отнюдь не единственный из тех, кто это развивал, это целая школа — в пределах этой школы учат тому, чтобы внутри гигантского потока обычных конкретностей, обычных частностей, которые относятся только к миру единичного, вдруг схватить что-то такое, что, оставаясь единичным, является одновременно всеобщим и особенным. Или, точнее, является и особенным, и всеобщим. Оно преодолевает фактом своего наличия альтернативу между единичным, особенным и всеобщим. Оно не нуждается в очищении для того, чтобы стать всеобщим. Более того, если начнешь его чистить, оно как раз всеобщим и перестанет быть.

Вот это и можно назвать феноменом, живой сущностью, которая во всей своей конкретности, во всей своей индивидуальности, во всей своей наполненности разного рода частностями одновременно именно через все эти частности несет в себе всеобщую идею.

Если мир понятий — это мир такой чистой, конкретной, старой науки, то вот эти феномены — это как раз то, что присуще науке нового типа. Точнее, феноменологи хотели бы, чтобы это стало основой науки нового типа. Но, в любом случае, это то, что может связать между собой понятийный аппарат, аппарат естественнонаучных субъект-объектных исследований с другими аппаратами, в которых невозможно проводить эти субъект-объектные исследования, ибо то, что исследуешь, уже не является объектом. Оно не лежит перед тобой распластанное и готовое безропотно подчиниться тому, как ты именно его будешь исследовать. Оно на каждый факт исследования реагирует рефлексивно. Оно само есть субъект, который может обманывать тебя в ходе исследования или реагировать на твои исследования, как на вмешательство, и так далее и тому подобное.

Вот для всего этого (а это очень большая часть интеллектуальной жизни, да и жизни вообще) понятия не годятся, а феноменология что-то тут может обнаружить и смоделировать через частное, которое одновременно является всеобщим.

Это та частность, которая одновременно является знаком надежды в нашей жизни. А мы должны признать, что в нашей жизни знаков надежды фактически нет, что жизнь безнадежна. Она необратимо движется к очень быстрому и унизительному концу.

Внутри этого знаком надежды для меня лично является поразительное количество людей молодых и достаточно энергичных, тяготеющих к сложному, прорывающихся к сложному, требующих именно сложности, чувствующих, что «простота хуже воровства», и реагирующих на эту сложность не высоколобо-холодно, а тотально, чувственно — всеми собой.

В принципе, это и есть уникальная способность русской культуры, которая должна была быть уничтожена в ходе регресса и погрома, осуществленного по отношению ко всему Идеальному Горбачевым и Ельциным. В ходе всех этих страшных перипетий это должно было быть уничтожено. Причем те, кто это уничтожал, заложили в модель уничтожения 1000%-ную надежность. Они прокатали это катком не один раз, а 10 или 100, для того чтобы никогда ничего здесь больше не возникло. И нельзя сказать, что они были бездарны или действовали неграмотно. Всё они делали грамотно. Ничего тут не должно было остаться. А оно есть. И его много.

Я никогда не буду хаять Европу, западный мир. Это очень модное в почвенной среде и абсолютно, с моей точки зрения, бессмысленное занятие. В Европе есть много хорошего и интересного. Она отрегулирована. Она поставлена в некоторые пусть холодные, но весьма небессмысленные рамки. А здесь этих рамок нет. Здесь беспредел носит циничный, и отвратительный, и очень вульгарно-пошлый характер. Все так. И в этом смысле здесь хуже, чем в Европе.

Но в Европе при всех ее плюсах есть один фантастический минус, который опять-таки феноменологически выносит Европе смертный приговор, при том, что она инерционно все еще хороша. И инерционно-то она вроде бы движется по правильной траектории. Но в том смысле, о котором я говорю, Европа мертва. Все хорошо. Все отлажено. Все четко. Все отрегулировано. И нельзя говорить, что это мелочи: наладить — раз плюнуть, отрегулировать — раз плюнуть… На то, чтобы наладить, отрегулировать, построить этот механизм, ушли столетия. Он очень силен. Не надо сбрасывать Европу со счетов.

Все так, но количество людей, которые страстно, всем своим нутром, всей силой мозга и души рвутся к чему-то сложному, необычному, загадочному, выходящему за рамки существующих нормативов, хотят этого, требуют этого, жить без этого не могут, в Европе ничтожно мало. И каждый, кто там был, работал, наблюдал все это, вел соответствующие диалоги в разных интеллектуальных или культурных средах, — каждый понимает, что это так.

В метафизическом воздухе современной Европы разлита скука, безразличие и отсутствие последней и окончательной страсти к сложному, к тому, что выходит за рамки и пределы. Нет этой страсти. Нет главного — того, без чего ничто не может существовать. Нет для этого человеческого материала. Нет в достаточном количестве людей, наделенных теми качествами, которые я только что назвал. Все остальное хорошо. А этого нет. И это смертный приговор.

При том, что, подчеркиваю, Европу никоим образом нельзя скидывать со счетов, она сильна, она еще будет двигаться. Но в метафизическом, а потом и политическом смысле это для нее смертный приговор. Эти люди ничего не могут. Они будут хорошо двигаться по инерции. По инерции они зайдут в тупик, а дальше из тупика они не выйдут, потому что они не изменятся. У них нет «изменялки» — этой способности кипеть, тянуться, рваться к чему-то сложному, нетривиальному, необычному, несущему в себе если не последнюю и главную весть, то хотя бы надежду на подобную весть.

А здесь этого очень много. Я постоянно убеждаюсь в этом, выходя перед спектаклями разговаривать со зрителями и оставаясь после спектаклей для того, чтобы говорить с ними много-много часов.

Не должно быть в обществе, хорошо прокатанном с помощью всех этих катков, о которых я говорил, такого количества так тянущихся к сложному людей. В основном, между прочим, молодых.

На днях состоялся очень трогательный диалог между Сванидзе и Каспаровым. Каспаров заявил, что, если бы на съемочной площадке программы «Исторический процесс» с Кургиняном дебатировал не Сванидзе, а кто-то другой — Навальный, например, — цифры голосования могли бы резко поменяться… На что Сванидзе ответил примерно следующее: «Ну, так возьми и выйди сам на площадку, начни драться — о-го-го что будет!.. А я посмотрю».

Тут есть одна недоговоренность. Одна маленькая неправда, которая фактически и обнаруживает суть ситуации. Неправда, что Навальный или кто-нибудь еще победили в русском интернете. Русский интернет не принадлежит Навальному. Не знаю, может быть, огромная часть этого интернета заполонена любителями порнографии или западных клипов. Я не знаю. Но тогда это и не Навальный, да? Это что-то совсем другое.

А вот тот русский политический интернет, который становится сейчас ключевым во всем происходящем, Навальному не принадлежит. Он принадлежит чему-то совсем другому, потому что Навальный — это очень хорошо сделанный экземпляр. Там все правильно. Там все по закону. Там все по Шарпу. Там все детали пригнаны друг к другу. И не надо недооценивать возможности подобного рода «изделий».

Но это не русское изделие. Потому что в нем нет ни широты, ни готовности к чему-то не прагматическому, не приземленному, не пошлому, не элементарному. Всего этого нет. Все это такой политический бихевиоризм: стимул — реакция, стимул — реакция. Точка здесь — точка там. Алгоритм такой, алгоритм другой…

Это должно было стать мейнстримом русского интернета: мальчиков, сидящих за компьютерами, офисных менеджеров… Но не стало. Не стало, и всё!

Даже эти зализанные, зашлифованные мальчики, которых каждый день штампует индустрия офисов, выходя за рамки своего рабочего дня, лезут и ищут что-то сложное, необычное, нетривиальное.

И их много. Их чертовски много. Их потрясающе много. Их ненормально много!

Я много раз говорил, что нет никаких проблем выехать со спектаклем «Изнь» на фестиваль в Эдинбург, или в Авиньон, или куда-нибудь еще. Но я знаю, что там будет происходить. Даже если не будет языкового барьера — ну, посмотрят, похлопают, останется 15 критиков, зададут вежливо десять вопросов (а уж если двадцать, так просто надо быть счастливым), через 30 минут разойдутся. И все кончится. Выйдут какие-то статьи про спектакль, лучше или хуже написанные.

Но чтобы стояли до утра и спрашивали про апокатастасис или нисхождение Святого Духа, а также о втором законе термодинамики или о превращении материи… Вот так ни в каком Мюнхене, ни в каком Эдинбурге, ни в каком Авиньоне не будет.

Не знаю, может, в Латинской Америке что-то такое и кипит… Но не в Европе. Ни в Норвегии, ни в Испании, ни в Италии, ни во Франции, ни в Германии, ни в Польше этого уже нет. А здесь есть.

И возникает основной и самый тяжелый вопрос: это может превратиться в спасение? На это можно опереться? На это может быть сделана окончательная и последняя ставка? Вот на это клубящееся, ищущее, мечущееся, возможно, недостаточно хорошо в чем-то разбирающееся, огромное, уже достаточно накаленное облако, — на него можно каким-то способом опереться с тем, чтобы действительно, оттолкнувшись, изменить направление и двигаться уже не вниз, а наверх? Можно или нельзя?

Либо оно так и будет клубиться, метаться, страдать, искать, влюбляться, разочаровываться. Либо оно перейдет в абсолютно другой режим жизни и действования. Потому что в нынешнем режиме, и все мы это понимаем, оно есть лишь предпосылка чего-то нового, лишь некая социальная, а может быть, и метафизическая весть, но оно не есть готовый и решающий фактор.

Все повторяется. Опять мальчики Достоевского. Опять Алеша Карамазов, говорящий про брата Ивана, что он такой человек, что для него жить или умереть не важно, а важно мысль разрешить. Опять поиск повестки дня. Казалось, этого уже не будет никогда. А это началось. И началось совсем недавно…

Во что это теперь превратится? Сможет ли это замкнуть на себя огромные и гораздо более тривиальные, но жгучие и праведные энергии или же оно останется вещью в себе? Сумеет оно каким-то способом трансформировать свою собственную структуру или же оно так и останется в этом аморфно-бесструктурном состоянии? Возникнет оно как вещь «в себе и для себя», как социальная макрогруппа, которая существует только для себя самой или же оно услышит зов, волю и повеление Истории?

Вот единственный сегодняшний русский политический вопрос. Других вопросов не существует.

Обсуждаем ли мы метафизику, онтологию, антропологию, экономику или что-либо еще, взмываем ли мы мыслью в высь поднебесную или анализируем злобу дня — что бы мы ни делали, мы все время думаем об этом. И мы все время фиксируем как надежду, так и проблему.

Эта субстанция содержит в себе надежду, но не как факт, а как потенцию. Как раскрыть потенцию этой субстанции? Как побудить ее к самотрансцендентации, к выходу из нынешнего клубящегося, мятущегося состояния, в котором она находится, к состоянию лазерного луча, способного прожигать броню любой толщины? Можно ли это сделать?

Да, это почти невозможно сделать. Но ничего другого сделать уже нельзя. Нет ни одного фактора в российской жизни, который сулит надежду, кроме этого. Ни одного другого. Все идет колом вниз. Уже идет. Поскольку мировые процессы резко обостряются, то на фоне ускорения самих мировых процессов происходит как бы мультипликация этих мировых процессов и наших негативных тенденций, они друг друга подхлестывают… Времени немного. При несколько другом ходе политического процесса могло бы оказаться, что его вообще нет. Но вроде бы процесс постепенно (я подчеркиваю — вроде бы) поворачивается в направлении, когда, может быть, нам отведено сколько-нибудь времени… Ну и что?

Как я говорил много раз, это отведенное время либо будет использовано, либо оно-то и станет фактором добивания страны. Потому что если его не использовать по-настоящему, то оно распространит гной до каждой микрочастицы нынешней социальной ткани, до каждого атома духа. Все сгниет в этом тянущемся, тягостном, медленно ползущем вниз безвременье.

Итак, весь вопрос в том, что этой субстанции отведено какое-то время и неизвестно, как она им воспользуется. Все, что я могу и должен делать, это помочь воспользоваться тем небольшим временем, которое отведено. Всё. Это единственная задача. И только ради решения этой задачи можно говорить о темной энергии, о темной материи, о «Black Spring» — Черной Весне… Есть Красная Весна и есть Черная, есть восходящий принцип развития в мире, который по-итальянски называют «Rоssа Primavera» — Красная Весна, и есть нисходящее слагаемое, которое называется «Black Spring» — Черная Весна.

Обо всем об этом и о многом другом можно говорить только потому, что есть эта клубящаяся субстанция и ей что-то нужно. И ей должно быть предоставлено все, что ей нужно, но именно для того, чтобы она каким-то особым усилием сумела преобразовать себя из нынешнего состояния, скажем так, из состояния Х, в некое совершенно другое состояние Y.

Как это делается? Существуют ли примеры такого преобразования? И о чем в принципе идет речь?

Речь, конечно же, идет о том, чтобы в каждой отдельной частице этой субстанции, в каждой мятущейся, не потерявшей душу, понимающей, что она вот-вот может оказаться потерянной, живой человеческой личности произошла трансформация, суть которой в следующем…

Должна возникнуть другая организация ума, чувства и воли. Последнее, возможно, важнее всего. Ум, организованный так, как он организован сейчас, чувство, организованное так, как оно организовано сейчас, и воля, организованная так, как она организована сейчас, не могут обеспечить спасение. А речь идет именно о спасении. И об этом я хотел бы говорить чуть позже.

Но если это небезнадежное состояние ума, чувства и воли будет преобразовано таким способом, что возникнет даже не новая энергетика, а новая степень организованности, вот тогда (если эта организованность окажется когерентной, созвучной той организованности, которая происходит в соседнем индивидууме) все это вместе действительно гарантирует, что эта субстанция получит новое качество. И что призрачная надежда может стать реальным фактором, и мы действительно сумеем выйти из русла нисходящих процессов, из этого пике, в котором неизбежно падение и разбивание на мельчайшие осколки, которые потом уже никогда не соберешь. И можно будет, если эта субстанция действительно приобретет новое качество, опереться на нее так, чтобы выйти из пике. Чтобы машина нашего общества, государства, народа из него вышла. И дальше, потянув сильно штурвал на себя, из последних сил, мы можем обеспечить некоторый взлет и тем самым спасти и самих себя, и, возможно, человечество, историю, гуманизм — очень и очень многое.

С чем это можно сравнить?

Есть так называемые «ячейки Бенара». Есть некий слой, который должен пропустить через себя определенное количество тепловой энергии. Пока это количество энергии носит нормальный характер, внутри слоя ничего не происходит — он просто больше или меньше закипает, быстрее движутся отдельные частицы. Он продолжает действовать как некая термодинамическая система.

Но если системе, каковой является этот слой, начиненный подобного рода движущимися частицами, дать не обычное задание, а запредельное задание и дать его правильным образом, то внутри слоя возникнут определенные ячейки — такие шестигранники или цилиндрики. Место хаотической передачи энергии займут другие способы, которые возникнут потому, что образуются эти самые «ячейки Бенара». В принципе, эти ячейки всегда изучали в синергетике, в теории нелинейных систем, потому что видели в них некий символ того, что запредельное задание, даваемое системе, которую побуждают к выполнению этого задания правильным образом, приводит к тому, что внутри системы начинается структурообразование. Система перестраивает себя под выполнение задания. Даже неживая система. И, тем более, живая.

Можно постоянно требовать от чувства, ума и воли, чтобы нечто было выполнено. И ум будет сходить с ума, чувство пережигаться, а воля ломаться, потому что окажется, что ты требуешь невозможного.

Можно отказаться от подобных требований и согласиться на то, что ум, воля и чувство таковы, каковы они есть, и нужно по одежке протягивать ножки. И тогда все закиснет, затянется ряской и постепенно превратится в ничто. Расползется.

Но можно правильно и очень аккуратно давать самому себе запредельные задания. Если их давать неправильно и неаккуратно, то произойдет слом. Но если это делать правильно, аккуратно, последовательно и тем способом, который уже понятен на основе огромного количества экспериментов, осуществленных в данной сфере, если это делать правильно, культурно, осторожно и настойчиво, то внутри ума, чувства и воли возникнут эти самые условные (беру в кавычки) «ячейки Бенара».

Это будет уже другой ум, другая воля, другое чувство. И дальше возникнет вопрос об этой самой когерентности: куда это будет направлено, в какую сторону, какие именно свершения это, став новым, сможет осуществить?

Ставка может быть сделана только на это. Это не политическая ставка в строгом смысле слова. Но в том-то и фишка, в том-то и закавыка, что все политические ставки приводят к проигрышу политической игры, а неполитические ставки, сделанные правильно, дают единственный шанс на возможность политическую игру выиграть.

Исходя из этого, я считаю, что сегодня Сверхмодерн имеет шанс быть реализованным. Сверхмодерном я называю общество, превратившее новую, целостную, разумную, страстную и волевую науку в культурообразующий фактор, то есть в определенную — не отрицающую религию — метарелигию, парарелигию (наверное, 'пара-' тут наиболее точное слово). Если вместо религии возникает подобная новая наука и если она проявляет культуротворческий, мощный потенциал, то формируется абсолютно новое общество — Сверхмодерн. Наука, ставшая парарелигией, преобразовавшая самое себя, вышедшая за так называемую гносеологическую рамку и при этом не переставшая быть наукой, отрицающая миф и вместе с тем внимательно всматривающаяся в него, как в свое великое прошлое, — вот такая наука может стать культуротворческой. А став ею, она может создать новое общество вокруг себя. Она может стать ядром этого общества.

Мне кажется, что определенные основания для такого преобразования науки сегодня существуют.

Наука подошла к очень опасному барьеру. Либо она берет этот барьер и переходит в другое качество, либо она одна может стать фактором уничтожения человечества.

Она непрерывно дифференцируется.

Совершенно непонятно, где она будет интегрироваться.

Невозможно иметь десять миллионов дисциплин, которые не стягиваются ни в какой единый системообразующий фокус.

Она напоминает сейчас такую оторвавшуюся, сорвавшуюся с цепи пушку на корабле в бурю. Я помню, меня с детства привлекал этот образ в произведении Гюго «1793 год». Вот такая наука мечется, как эта пушка по кораблю, сметая все. Она сама стала не спасением, а гибелью. Никто не может остановить ее неконтролируемый экстенсивный рост.

Она перестала отвечать на суперфундаментальные вопросы и бесконечно отвечает на вопросы частные. Причем сама уже научилась порождать все новые и новые вопросы или запросы, посильные для себя, те, на которые она может ответить. Но количество ответов не переходит в качество.

Наука стремительно дегуманизируется. И в этом смысле она вполне может стать и смертью человечества.

Но если она возьмет барьер и перейдет в новое качество, то она действительно может сформировать новый мегаисторический проект. И я убежден, что если где-то что-то подобное произойдет, то местом, где это произойдет, будет современная Россия. А средой, в которой это произойдет, будет вот эта мятущаяся, нагретая, растерянная и одновременно ищущая субстанция. Вот на эту почву должны упасть зерна с тем, чтобы здесь взросло нечто реально новое.

Сверхмодерн, конечно же, будет ориентироваться на новую картину мира. И одновременно с этим, он будет ориентироваться на новый источник культурогенеза. Потому что любой великий проект велик не в силу того, что он тем или иным образом отвечает на некоторые прагматические вопросы человечества. Да, он должен дать на них новые ответы. Он обязательно должен их дать.

Но проект велик в силу того, что он создает новую фазу культурогенеза. Он порождает новую великую культуру.

В самом слове «культура» есть часть «культ», и до сих пор именно классические культы порождали великие культуры. Культура, в которой мы живем, безусловно, христианская. Западная культура христианская. У нее есть языческие корни, она апеллирует к античности и так далее и тому подобное. Она шире классического христианства, но она культура, она не культ.

Человек, живущий в христианской культуре, вполне может быть при этом абсолютно светским. Просто он все равно использует определенный банк образов, символов. Его речь построена определенным образом. Соответствующим образом построено его мышление и его эмоционально-волевая сфера.

Этот проект остывает. Модерн решил, что он может отодвинуть на глубокую периферию культовое ядро, оставив культуру, которая-де, мол, не остынет, даже если ее освободить от культа. Ибо слишком много светских людей, а эти люди уже в культ не верят, и сделать культ осью уже невозможно. Ну, отодвинем это в сторону, отделим церковь от государства, скажем, что это частное дело каждого гражданина, а культура будет жить, и мы в ней будем жить…

Фигушки!

XIX век она кое-как прожила, уже терзаемая всеми муками романтизма, отрицающим такую жизнь по известному принципу: «Слушай, дорогой, кому такая жизнь нужна?! Возьми, пожалуйста…».

Потом она ответила на собственное остывание судорогой декаданса, гримасами фашизма. И только в коммунизме она получила какой-то ответ.

Меня все время спрашивают о том, какие есть основания для того, чтобы всю эту, пока что еще очень зыбкую концепцию темной материи и темной энергии положить в основу новой картины мира.

Во-первых, я хочу сказать, что это делаю не я. И вообще в этом смысле очень не хотелось бы делать мне самому что-то с нуля и любоваться своими собственными построениями. Это не мои построения — это уже происходит.

Во-вторых, во всем этом происходящем есть один опять-таки феномен, который в своей целостности показывает больше, чем любые абстракции и любые математические уравнения.

Ведь на чем, по сути, рухнула оптимистическая либеральная теология, согласно которой зло есть необходимость, созданная благим началом ради того, чтобы позволить человеку уклоняться от добра, а значит, и проявлять свободу воли как высшее благо? На чем это все вдруг начало скукоживаться?

Не на новых явлениях в психологии, социологии и культурологии, не на новых данных физики, биологии и всего прочего. А на Второй мировой войне.

Вдруг оказалось, что это начало, построенное на отрицании подобного теологического принципа, апеллирующее к гностическому принципу, к Танатосу, к тому, что называется волей к смерти, как-то унизительно, поразительно легко сметает все либеральное, все, проникнутое этой самой теологической идеей.

Апофеозом стало наступление гитлеровцев на Францию. Французы не сражались. Что бы потом они ни говорили про себя, они просто не сражались. Я обсуждал это в серии телевизионных передач, в том числе в передаче, посвященной началу Великой Отечественной войны, где говорили, что вначале мы очень плохо воевали. А я все спрашивал: «А кто хорошо воевал?».

Война — это такая странная штука, которая не подчиняется букварю или инструкциям. Там, как мы знаем из романов Льва Толстого и очень многих исторических сочинений, все зачастую настолько хаотично, настолько построено на бардаке, на каких-то неожиданно принимаемых решениях, что нет формально-логических критериев: вот это хорошо, а вот это плохо. Там все следует поверять опытом. Если мы воевали с немцами плохо, значит, нужно указать, кто с ними воевал хорошо.

Наши войска уже с первых дней войны начали переходить к контратакам. Французы, если мне не изменяет память, системно не переходили в контратаки. Немцы входили во французскую оборону как нож в масло.

Здесь же концепция блицкрига была сорвана уже в первые три — четыре месяца. Уже к ноябрю стало ясно, что, конечно, взятие Москвы — это ужасная вещь, но оно не решит ничего, ибо уже вся немецкая машина захлебнулась. Нет сил. Нет экономики. Нет ресурса для того, чтобы дальше крутить машину, потому что все силы были рассчитаны на короткую дистанцию. Если не удалось добежать до финиша за такое-то время, то потом дыхалка сорвана, и уже ничего дальше сделать нельзя.

Гностики, они же фашисты, сражались великолепно. Сражались после этого еще четыре года, но сломали их довольно быстро. При том, что они воевали блестяще, виртуозно. Но их сломали.

Они наткнулись здесь на что-то другое…

А во всем остальном мире они, повторяю, входили как нож в масло. Были малые народы, которые вели себя героически: югославы, отчасти греки… (За это, по-моему, их сейчас и наказывают задним числом. В этом смысл происходящего в XXI столетии… И это очень много говорит о субъекте, который ведет игру…). Но, как бы там ни было, они лишь нечто демонстрировали фактом своего героизма, но и не более.

Здесь же машина была остановлена. И остановлена она была проклинаемым нашими либералами коммунизмом. Одна метафизическая и организационная машина наткнулась на другую, может быть, не выявившую себя до конца, но достаточно уже вобравшую в себя как метафизической, так и организационной (тектологической, как сказал бы Богданов) энергии, чтобы вот так вот кость в кость столкнуться. И этот исторический факт говорит о кризисе либеральной теологии гораздо больше, чем любые наши физические, биологические, психологические, социологические реминисценции. Они очень важны — теория превращенных форм, Танатос у Фрейда или темная энергия в физике. Но вот этот исторический факт безумно важен, потому что в нем есть своя физика, своя социальная теория, своя психология, своя антропология. В нем есть все. Этот факт тотален, как тотален всякий настоящий феномен, объединяющий в себе единичное, особенное и всеобщее.

Факт великой войны объединил в себе все. И не надо его препарировать, не надо искать в нем идеальное и скверное. Он, во всей своей абсолютности и тотальности, вдруг показал нечто.

Те — белые, либеральные — не могут. А эти — красные, проклинаемые — могут. И никто, кроме них, не может. И тому есть какие-то совсем особые, очень важные основания.

Итак, в основе Сверхмодерна, безусловно, должна лежать новая наука с ее мощной способностью к культурогенезу. Если культурогенез будет недостаточно мощным, мы ничего не создадим.

Красная метафизика как альтернатива черной метафизике.

Картина мира, в которой эта красная и черная метафизика легитимированы новым физическим, психологическим, социальным и другим опытом.

Вот это — все вместе — и есть Сверхмодерн.

Вот это — все вместе — и должно быть адресовано клубящемуся, раскаленному, мятущемуся облаку русской молодой энергии, возникшей вопреки всему, что делалось в течение 20 лет, этому облаку, которое так легко сейчас еще уничтожить… И которое надо быстро преобразовывать во что-то другое, это облако, являющееся социальным, а возможно, и не только социальным чудом и некоей вестью для человечества. Да, плохо оформленной… Да, зыбкой… Да, недостаточной…

Но, извините, «других писателей у меня для вас нэт». Других «облаков» у меня для вас «нэт»… Есть то, что есть.

Как же позиционировать это «облако» в современной жизни?

Вот есть оно, это «облако», и есть жизнь, которую я в спектакле своем называю «Изнь»… Как их соотнести? Как должно «облако» относиться к «изни»? При том, что отношение «изни» к «облаку» понятно: она его а) отрицает и б) хочет пожрать. Что из этого должно извлечь «облако»?

Оно должно понять, что «изнь», в которую оно, «облако», до сих пор еще погружено или от которой в не достаточной степени отделено… А как можно отделиться от «изни», которая сегодня есть наше всё?.. Так же и было сделано, потому-то и считалось, что никакие «облака» не возникнут — потому что «изнь» такова!.. Это мир, в котором нельзя быть добрым, запрещено быть добрым, доброта наказуема… Я могу привести этому тысячи примеров… Но даже сама теория этого мира — «зло должно двигать нас к благу, зло есть источник развития» — уже говорит о том, что нельзя быть добрым… «Правильное поведение — это поведение алчное, агрессивное… Да, оно осуждаемо всякой, понимаете ли, этикой, но оно эффективно». И есть какие-то источники легитимации всего этого.

«Вы богоизбранные, поэтому можете себе это позволить!» Это называется протестантская этика. Это мир, в котором нельзя сострадать. Более того, сострадать вредно. Можно осуществлять некую благотворительность. Но и это, с точки зрения классической теории, просто вредно.

Создатели Модерна очень много спорили… Романтическая часть этих создателей говорила: «А нам жалко, и мы хотим, чтобы наше сердце утолилось в этой жалости». А другие говорили: «Ваше сердце должно пойти вон, потому что, с точки зрения разума, ТАК и должно быть».

Приехав впервые в Англию (еще совсем другую, чем нынешняя, которая не вызывает ничего, кроме ужаса, а та еще что-то несла в себе из великого английского прошлого), я увидел нищих, которые лежали на Трафальгар-сквер, на Пикадилли рядом с какими-нибудь несчастными собаками или просто закутавшись в одеяла… Я понимал, что это вовсе не 10% безработных, которые сейчас умрут с голоду, что это специфические люди. Меня интересовало, почему эти люди вот так лежат… Вроде бы благополучное общество не находит способов их как-то пристроить. Ведь, в конце концов, это же общество когда-то имело ночлежные дома…

Наконец, я понял, что это общество хочет, чтобы они вот так лежали на мостовых.

Я не хочу данный факт раздувать в феномен. Это, возможно, связано с какими-то очень мелкими культурными прибабахами, а вовсе не с чудовищной жестокостью английского общества.

Но, если посмотреть на это под определенным углом зрения, чем, помимо всего остального, это вполне можно объяснить? Есть такая особенность: «Вот ты лежишь, тебе плохо, ты грязный. А я иду мимо тебя, я чистый… И мне хорошо, что я тебя вижу… Ты мне не только не портишь настроение — ты мне его улучшаешь. Ты мне доказываешь справедливость и праведность мира тем, что ты так лежишь».

И вот от этой маленькой штучки, которую, повторяю, можно объяснять самыми разными способами, от маленькой, но приковавшей тогда мое внимание к себе штучки всего шаг до темы апокатастасиса.[9] Почему вдруг сегодня господин Кураев так громит апокатастасис[10], то есть идею того, что отверженных не должно быть?.. Несмотря на то, что ее разделяли такие великие авторитеты церкви, как Григорий Нисский… Потому это надо громить, чтобы не осталось ничего социалистического, ничего коммунистического внутри религии. Ад — это хорошо, это правильно. И после конца света он останется.

И тогда еще и еще раз по-другому вслушиваешься в дантовские строчки:

Я увожу к отверженным селеньям, Я увожу сквозь вековечный стон, Я увожу к погибшим поколеньям. Был правдою мой зодчий вдохновлен: Я высшей силой, полнотой всезнанья И первою любовью сотворен. Древней меня лишь вечные созданья, И с вечностью пребуду наравне. Входящие, оставьте упованья.

Это очень специальная картина ада.

Люди должны понять, что их… не знаю, как папы и мамы, но дедушки и бабушки или прадедушки и прабабушки хотели построить рай на земле, и ничего плохого в этом нет. А в наказание за это дерзновенное желание здесь строят ад. И строят его на определенных основаниях, взятых из классической доктрины Модерна и освобожденных от всего, что в Модерне было идеального. Прежде всего, от развития, от восхождения.

Итак, это мир, в котором нельзя быть добрым.

Это мир, в котором нельзя сострадать.

Это мир, в котором нельзя быть вместе с другими.

У меня есть очень интересный знакомый с либеральными убеждениями, который внимательно следит за дискуссией по поводу советского. И настаивает, что советское надо обязательно реабилитировать, очень нужно, чтобы оно было реабилитировано. Я спрашиваю: «А почему?».

«Понимаете, — отвечает он, — должна быть какая-то историческая территория, смысловая территория, на которой не стыдно, не позорно говорить всерьез об общественном благе. Потому что на той территории, где мы сейчас живем, — смысловой, идеологической, культурной — стыдно и даже позорно всерьез говорить об общественном благе».

Итак, это мир, в котором стыдно и даже позорно говорить всерьез об общественном благе.

Это мир разделенный, в котором нельзя быть вместе с другими. И так он построен был еще с Модерна, восхищенного возможностью дробить, дробить и дробить традиционное общество, в котором есть связи с другими.

Это мир, в котором, по большому счету, уже не остается места дружбе и солидарности.

Это мир, в котором любовь крайне проблематична именно как любовь, то есть как что-то, имеющее корни на небе. «Не возлюбил бы так тебя, не возлюби я честь превыше».

Корни в том, что превыше. Любовь низведена к привязанности, к влечению, но она уже не есть в этом смысле любовь.

Это мир без восхождения. Потому что в Модерне-то восхождение есть. Оно остается. Модерн тянется к прогрессу и гуманизму… Здесь же это все убрано. Наша территория — это территория, на которой глумление по поводу гуманизма стало нормой. А что касается прогресса, то мы видим, что с ним происходит. Даже эта линейная и ущербная форма восхождения и то отменена. Значит, это мир без восхождения, который резко превращается естественным путем в мир нисхождения.

И это мир, где, в конечном счете, прославляется порок.

Все это мир, в котором данной субстанции придется жить. Но по отношению к такой жизни вполне справедливо воспользоваться, как управляющей метафорой, религиозным словом «спасение».

Тут не сосуществовать нужно. Тут можно только спасаться. Я снова подчеркиваю, что я использую это слово не в классическом религиозном смысле. А именно в том смысле, в каком оно может быть адресовано и светским, и религиозным людям с одинаковой силой.

Речь действительно идет о спасении. Что это такое и какова вытекающая из этого самая сермяжная, самая сиюминутная социальная практика — об этом мы поговорим в следующем выпуске.

Выпуск № 37. 18 октября 2011 года.

В музыке, в драматургии — везде финал это нечто особенное. То есть все, что в пределах произведения осуществляется, разворачивается во времени, наконец, должно собраться в какую-то одну точку с тем, чтобы было понятно, для чего обсуждалось то, что обсуждалось.

Повторяю, это касается чего угодно. Это общая теория композиции. И цикл телевизионных передач имеет те же закономерности, которые имеет любая другая форма: музыкальная, художественная, литературная и так далее.

Итак, нам вполне уже пора обсудить, а, собственно говоря, зачем нужны все эти рассуждения, что они собой знаменуют, к чему на практике обязывают, какой имеют смысл за рамками того, что можно назвать изложением совокупности некоторых мыслей человека, обладающего своими представлениями о происходящем.

Давайте в связи с этим посмотрим, с чего все началось. И, может быть, тогда станет яснее, чем все должно завершиться к финалу цикла передач «Суть времени».

На протяжении долгого времени я достаточно последовательно излагал некую совокупность идей. При этом все излагаемые мною идеи всегда, и это легко проследить, содержали в себе и высокоабстрактные уровни, и уровни совсем практические (что именно означает то или иное событие, взорвавшее нашу общественную жизнь). Были также уровни промежуточные. И вот так вот эта сложность нарастала.

И всегда наличие некоторых высших уровней сложности вызывало раздражение у нормальной патриотической публики.

«Вот здесь есть и так для нас достаточно сложные, но все-таки относительно простые вещи, и вот Сергей Кургинян что-то нам по этому поводу рассказывает, делится какими-то своими дельными соображениями… Ну, и слава богу. Ура! Ругает тех, кто нам не нравится, хвалит тех, кто нам нравится, все нормально. И этого вполне достаточно.

А зачем дальше громоздить всю эту вертикаль смыслов, нам неясно. Начиная с какого-то уровня, мы перестаем это понимать, а далее возникает следующий уровень, на котором нам начинает казаться, что это все более чем сомнительно… Ну, а если он на какие-нибудь совсем высокие уровни поднимается, то, в лучшем случае, нужно сквозь зубы сказать, что это какое-то масонство, а в худшем — чего-нибудь почище. А лучше бы всего этого вообще не было…

Сергей Ервандович, зачем Вы в практической политике занимаетесь всем этим усложнением? Не надо, отбросьте все это. И, наоборот, развейте это вниз, до каких-нибудь лозунгов, программ, вещей, понятных широким народным массам. Вот есть же люди, которые говорят на более простом языке: вот этот товарищ, и этот товарищ, и этот. Как же они все просто, ясно говорят! А Вы все усложняете» (рис. 4).

Я к этому относился совершенно спокойно, потому что все эти годы (я имею в виду последнее двадцатилетие, а даже, может, и четверть века) мне было совершенно неважно, какое место я занимаю в процессе. Мне важно было сыграть в нем какую-нибудь полезную роль, большую или маленькую, чтобы в целом этот процесс к чему-нибудь привел и хотя бы самое губительное было преодолено, страна могла бы существовать, а я занял бы в ней какое-то место. Например, место усложненного театрального режиссера. Ведь, в конце концов, я защитился по математике, у меня была возможность очень быстро защищать докторскую и так далее, а я отказался от научной карьеры для того, чтобы стать театральным режиссером. И я им стал, и счастлив этим. Даже если я буду только спектакли ставить — ну, и слава богу.

А все остальные за счет своей простоты, за счет большей ясности и убедительности сделают общее дело, и процессы войдут в нормальное русло, и будет у меня то, что мне единственно нужно от политики, — страна. Страна, в которой можно ставить спектакли, в которой есть публика, взыскующая сложного, и так далее. А я займу место в некоей клеточке здоровой системы, в которой можно будет жить, наслаждаться творчеством и передавать эстафету следующим поколениям. Все.

Что произошло дальше? Ну, скажите мне все, кто взыскует сейчас простоты, что произошло дальше? Где они, эти простые? Как говорила леди Макбет, «у тана Файфского была жена; где она теперь?» Где они с их простотой, с их политичностью, с их пониманием того, что не надо возноситься в высь поднебесную?.. С их знанием практических законов политики… С их пониманием того, как надо вести политические дела… Где они? Их нет. То есть не в смысле, что они занимают не то место, которое им хотелось бы занимать. Их вообще нет! Но и не это главное.

А главное то, что пока на процесс, который шел, оказывались все эти простые, понятные, политичные воздействия, процессу это было как мертвому припарки. Он шел в своем направлении. Его, прошу прощения, облаивали по-простому, по-политичному, так убедительно, и внятно, и доходчиво для народных масс, а он шел! По принципу «Слон и Моська».

Ведь это так, правда? Если бы это было не так, то и не было бы ничего: ни наших разговоров, ни ситуации, в которой приходится эти разговоры вести. А была бы у нас тишь, да гладь, да божья благодать. Или не очень благополучное, но все же приемлемое, совместимое с жизнью страны развитие. И все бы занимались своим делом. Разве не так?

Значит, что-то же произошло, в результате чего люди, которые действовали по правилам, были грамотными, хорошими политиками, писали правильные, разумные документы, разговаривали на популярном, доходчивом языке, оказались черти где (а если они были более или менее порядочными, то и вообще нигде), а мы с вами беседуем… Но ведь это так! Вот и вдумайтесь, что это означает.

Люди, которые сейчас говорят: «Ну, зачем нужно и такое усложнение, и другое? Какое это все имеет отношение к политике?», вдумайтесь! Ведь среди вас есть те, кто эту политику уже осуществлял простыми методами, а потом ужаснулся, что эта политика ведет не туда… Решили действовать простыми методами и помогать таким же простым, понятным, политичным парням, а кончилось это ничем. Вообще ничем, правда же? Ну, мы же должны, если мы вменяемые, нормальные люди, признать этот факт? Пусть с долей юмора… Все нормальные, правильные, политичные, прикладные, сообразующиеся с практикой, разумные, доходчивые политики оказались на помойке, а разговоры ведет какой-то сдвинувшийся на темной материи театральный режиссер. Вот и все.

Но ведь это почему-то так происходит… Разумные, практичные, рациональные, левополушарные и так далее граждане, занятые политикой! Вы думаете, почему это так происходит? Ведь разум же существует для того, чтобы осмысливать факты. Ну, вот перед вами факт. Или феномен. Вы его разумно, практично осмыслить хотите? Соотнести с реальностью хотите? Эту реальность понять и задать себе вопрос, почему она отторгает все, что практично, разумно, имеет прикладной смысл, построено по правильным прописям и так далее? Почему место знаменитой фразы Гегеля «все действительное разумно» занимает парадоксальная фраза «все действительное неразумно»? В чем дело? Что происходит? Что за тайна такая? Что за загадка? Пройти-то мимо нее нельзя. Тем более что мы движемся к финалу передачи, создавшей одноименный клуб.

Итак, все это мирно, мирно и относительно правильно развивалось вплоть до того, как вихри разного рода турбулентностей и случайные стечения обстоятельств не создали «Суд времени» — программу на Пятом канале федерального телевидения. Создали они эту программу, и оказалось, что на этой программе что-то произошло. А что, собственно говоря, на ней произошло? Еще один раз обществу показали, что человек, отстаивающий советские ценности, советскую правду, может побеждать тех, кто охаивает эти ценности.

А почему он может побеждать? Это что, случайные свойства личности? Это специфика текущего момента? Что произошло, кроме результатов голосования, которые, конечно, имели большое значение?

На самом деле каждый, кто внимательно смотрел «Суд времени», понимает, что в пределах этих передач личность, наделенная определенными качествами, лишь компонент произошедшего. На самом деле речь идет не только о качествах личности, но и о том, какой метод был применен. И почему применение этого метода в определенных условиях создало такие сокрушительные результаты.

Информационный бой давала армия нового типа. Именно армия, а не отдельный человек. Я никогда бы ничего не сделал, если бы на меня не работала организация, которую я создавал на протяжении 20-ти лет. Я бы никогда ничего не сделал, если бы меня не поддержали люди, которые обладали определенным банком знаний и так далее. И я никогда бы ничего не сделал, если бы в ходе этой работы не был применен определенный метод.

Но именно этого не хотят видеть! Не хотят видеть, что определенный метод был применен и в передаче «Суд времени», и в передаче «Исторический процесс». И в этом новизна ситуации. Мы дали другой бой, чем тот, который давала классическая оппозиция, тоже ведь отстаивавшая советские ценности далеко не безуспешно (она была проста, убедительна, классична).

По существу, в передаче уже схлестнулись постмодернистские тенденции наших противников и союз Модерна и Сверхмодерна в том, что делали мы.

Передачи эти были определенной разновидностью сильно модифицированных средневековых дискуссий — в Парижском университете, в Оксфорде. В ту эпоху дискуссия не была строго рациональна и не разбивалась на аргументы, факты и прочее, а носила достаточно целостный характер. Но я не хочу проводить прямых параллелей между такими дискуссиями и тем, что происходило и продолжает происходить в телевизионных передачах. Прямых параллелей нет. Любители диалектики могут вспомнить о спирали и сказать, что на другом уровне спирали некие точки оказываются похожи друг на друга, но они совершенно разные.

Так вот, средневековые дискуссии в университетах, строившиеся по определенным правилам, для меня суть метафора, объясняющая, что происходящее не было академической дискуссией. Что ни противник не хотел стоять на академической позиции, ни мы не могли стоять на академической позиции, по крайней мере, двумя ногами, потому что тогда противник разгромил бы нас в пух и прах.

Я помню телевизионные дискуссии, на которые выходили люди, готовые к академическому спору, и говорили: «Давайте сначала подробно рассмотрим предысторию вопроса». Им отвечали: «Спасибо, спасибо, уже хватит».

Постмодерн не может не победить классику, потому что он создан для того, чтобы уничтожить классику, или Модерн. Он построен так, чтобы ее уничтожать, он видит все ее слабые места. Поэтому именно тогда, когда был предложен другой метод, рожденный в этой нише под названием ЭТЦ и непонятный нашим противникам, когда они увидели, что применяется этот другой метод, они ошалели. Потому что они не поняли, с чем имеют дело. Они пытаются бормотать, что имеют дело со слишком ярким харизматиком, и все им верят…

Конечно, если бы я блеял и был полностью лишен интеллектуальной и прочей убедительности, то никакой метод бы не помог. Но это, как говорят математики, «необходимо, но не достаточно». Убедительностью надо обладать в отрыве от любого метода, но методом-то тоже надо обладать.

Наука не может так спорить. У нее другой стиль спора. Нельзя стоять двумя ногами на научной территории и спорить со Сванидзе. Или даже с Млечиным. Или с Пивоваровым. Это невозможно.

Конечно, нужно опираться на факты, доказательства, логику, то есть питаться из Модерна, из его классического дискурса. Но к нему нужно добавлять что-то другое…

И вот это другое, которое и называется Сверхмодерном, придает происходящему в телевизионной студии окончательную убедительность, а научную лекцию превращает в парапроповедь. Потому что новая наука может обладать способностью действовать в режиме, напоминающем в чем-то проповедь, то есть мощный, целостный тип обсуждения духовного содержания.

Что такое проповедь, если оторвать ее от классического религиозного начала и рассмотреть именно как метафору, как метод? Это целостное, духовное обсуждение нетривиального, сложного содержания.

И вот когда они с этим столкнулись (а, помимо этого, мы были вооружены также фактами и всем прочим, что применяет Модерн), оказалось, что они ничего не могут. Не потому, что они слабые пропагандисты — это лучшие либеральные пропагандисты, лучшие. И не потому, что другой ветер дует в паруса. Конечно, дует… Но напугало по-настоящему не это. И когда они начали болтать о крике, харизме, о театральной режиссуре, о чем-то еще, они прятали концы в воду.

Они боялись признать, что против них применяется новый тип информационного оружия. Мы применили этот тип оружия, конечно же, ориентируясь на определенный уровень простоты, потому что это телевидение, потому что это историческая тематика и так далее. Но, когда в пределах одного высказывания существует график, модель и стихотворение, это не наука в ее классическом понимании. Это и есть новая, целостная интеллектуальная культура, бросающая вызов Постмодерну. Не с позиций классики, а с позиций сверхклассики. С позиций возврата к некой целостности, которой классическая наука не обладает в силу ее собственной гносеологической природы. А вот предыдущие интеллектуальные донаучные дискуссии, те самые, которые велись в Оксфорде, Кембридже, в Парижском университете и так далее в средние века, этой целостностью и силой обладали!

Именно из этой целостности родился потом юридический метод в том виде, в котором он применяется на Западе. Где действительно важно убедить, важно сочетать особую убедительность с логическими доказательствами, важно, как это все построено, важно, как это все воздействует. Это культура, шлифовавшаяся столетиями.

Итак, уже в первой телевизионной программе «Суд времени» возник вопрос о новом методе, о новых видах интеллектуального информационного оружия, применяемого в информационных войнах. Возник вопрос о том, что против людей, вооруженных мушкетами, пушками и так далее, будут воевать не люди, вооруженные томагавками и луком со стрелами, а люди, вооруженные новейшим оружием. И поэтому хотя их и мало, и сил у них недостаточно, но они могут победить. В воздухе впервые запахло победой. Но ею запахло потому, что была некая сложность, которую можно было спроецировать на эту относительную простоту.

Не было бы этой сложности — не было бы победы. Ничего бы не было вообще. И не будет. Чем больше будут апеллировать к «двум притопам, трем прихлопам», чем больше будут все редуцировать (по-русски — низводить) до примитивных форм собственно политической деятельности, тем в более глубокой заднице окажется эта политическая деятельность. Вся целиком, со всеми, кто к этому апеллирует. И так произойдет не потому, что вообще нельзя никогда применять ничего простого, не потому, что простое никогда не бывает эффективно. А потому, что ситуация слишком сложная. Потому, что страна слишком глубоко залетела. И потому, что надо глаза-то протереть и увидеть, куда она залетела и что на самом деле произошло.

Потрудиться чуть-чуть надо — глаза протереть. И перестать общаться с манекенами, сооруженными твоим же сознанием, а увидеть реальность, понять, что в ней происходит на самом деле.

Когда передача «Суд времени» кончилась, я заявил: «Хватит! Я не буду непрерывно редуцировать, низводить сложность до некоторого простого политического объемчика, в котором можно победить только потому, что есть эта сложность, которая капает по капле, добавляя что-то в этот объемчик. Я буду саму эту сложность сейчас обсуждать в жанре антишоу».

В первой же передаче «Суть времени» я применил религиозную метафору: продажа первородства за чечевичную похлебку. Я применил религиозную метафору, адресуясь именно к той метафоричности, которая что-то берет у религии для того, чтобы создавать новую науку, восстанавливать научную целостность. Невозможно дальше существовать в ситуации такой дифференциации научных дисциплин. Невозможно. Наука сама начинает распадаться. Нужны трансдисциплинарные, мультидисциплинарные исследования. Эти дисциплины где-то как-то надо собирать. А как ты их будешь собирать?

Обычно для этого применялась философия. Потом заговорили, что это будет делать методология… По какому принципу будет осуществляться сборка? Она создаст интеллектуальный универсум, то есть у этой конструкции будет верхняя точка свода? Или все будет каким-то способом происходить по горизонтали, за счет какой-то трансметадисциплинарной мозаики? Но это же как-то должно происходить… И что будет находиться в точке свода, в этой замковой конструкции XXI века? Какой тип новой науки? За счет чего будет обеспечена целостность? За счет чего обеспечивалась целостность в мифе, понятно. А за счет чего она будет обеспечиваться на совершенно другом этапе развития человечества?

Философский фокус будет? Какой? Существует хоть одна философия без метафизики? Какая? Совсем абстрактные логические конструкции?.. Витгенштейн?.. И у того есть метафизика! У всех есть. А главное, где она, работающая философия, которая в состоянии создать вот эту замковую конструкцию? Где она вообще в мире? Ее нет.

Значит, ее надо создавать.

Значит, надо разбираться в основаниях, в сути времени.

Итак, в первой же передаче «Суть времени» я стал говорить о сложном, и только о сложном — о том, что капало из облака смыслов в передачу «Суд времени». И там же я сказал, что буду в рамках программы «Суть времени» говорить о том, о чем не могу говорить с Млечиным и Сванидзе. Я со своими должен выяснить достаточно сложные вопросы. Не для того, чтобы запереться в башню из слоновой кости, а для того, чтобы действительно добиться победы. И действительно понять, в чем причины поражения, что произошло?

Многие из тех, кто вошел в клуб «Суть времени», говорили мне один за другим: «Когда Вы сказали о первородстве и чечевичной похлебке, когда зашел разговор о сложном, когда возник вот этот метафизический дискурс, тогда-то мы и пришли. Потому что мы, наконец, кожей почувствовали, что что-то может возникнуть такое, что не до конца обречено на поражение. Оно, может быть, и сложное, и витиеватое, и куда-то там заверченное, но в нем есть что-то, что может обеспечить минимальные шансы на победу. А рядом все красиво, все правильно, все зализано, все гламурно, все по прописям, а шансов нет вообще. Может, все у Вас ничем кончится, а может, чем-то. А вот из другого — этого простого, понятного, правильно построенного рая — уже точно ничего не выйдет. На 100%».

Итак, мы стали двигаться именно в этом направлении и двигались в нем достаточно долго. Двигаясь в этом направлении, мы задавались разными вопросами. Но самым больным и ключевым для нас вопросом был один: почему распался Советский Союз? Почему рухнул тот проект, который отвечает нашим ценностям, нашему представлению о великом благе, нашему представлению о должном? Почему он потерпел поражение? В чем дело?

Наши противники в последнее время любят говорить, что это произошло в силу органических обстоятельств. То есть в силу того, что были нарушены незыблемые закономерности рынка, человеческой природы и так далее. Все это начало загнивать и сгнило, не обеспечивая население необходимым, не обеспечивая скрепы в обществе, и так далее и тому подобное. Это их ответ.

Давайте вдумаемся, что произошло на самом деле? Еще и еще раз вдумаемся. Постараемся дать себе на это внятные ответы — не простые, но предельно внятные.

У вас есть схема управления. Чем угодно: клубом «Суть времени», театром, страной, миром, заводом, симфоническим оркестром — неважно… Эта схема предполагает какую-то степень централизации, какие-то связи, какие-то посылаемые сигналы, которые должны пройти от одного звена системы в другое, должны быть приняты и переданы…

Если вы сумели перерезать провода, сумели воспрепятствовать нормальному прохождению сигнала в то место, в которое он должен пройти, что будет? «Дело в том, что эта схема управления была неэффективна», — говорят нам… Если вы разрушили схему управления, то в результате вы получите дезорганизацию и такой негативный результат, что любая примитивная схема управления покажется раем по отношению к достаточно сложной разрушенной схеме (рис. 5).

Зачем обсуждать, насколько была эффективна схема, если она разрушена?

Если по отношению к схеме управления, существовавшей в советском обществе, было применено организационное оружие под названием «реформы»…

Если были разломаны все звенья…

Если элементарный финансовый сигнал из Госбанка СССР не доходил до отделений банка, потому что Банк России прерывал сигнал…

Если парад суверенитетов приводил уже к разрыву связей…

Если нарушались пропорции и отношения между какими-то старыми и новыми формами…

Если в систему, не приспособленную для этого, встраивались кооперативы и тому подобное…

В результате вся советская система управления — организационная система — оказалась полностью разрушена. А когда она, будучи разрушенной, перестала функционировать, было сказано: «Смотрите, насколько плохо работает советская система! Да она же не функционирует!».

Не функционирует система, которую разрушил Горбачев. И которую начали разрушать еще раньше…

Сталинская система прекрасно обеспечивала определенные параметры жизни. Возможно, она обеспечивала их не так хорошо, как американская система, а возможно, лучше, чем американская система. Возможно, она была заточена когда-то на нужные цели, а когда-то на ненужные цели. Возможно, у нее были издержки и так далее. Но она работала. И по отношению к работающей, правильно отлаженной системе можно задать вопрос: «Это что такое? Это телега? Это „Запорожец“? Это „Волга“? Это „Мерседес“?» И сказать: «„Мерседес“ едет быстрее и лучше, чем телега».

Но если у «Мерседеса» перебиты трубки, по которым подается горючее, разорваны электрические цепи, а телега едет, то телега лучше «Мерседеса», потому что телега хоть куда-то едет, а «Мерседес» просто стоит.

Я не хочу сказать, что сталинская советская система была «Мерседесом». Она просто была системой, которая определенным образом работала. Ее можно было улучшать, что-то можно было к ней добавлять и так далее, но она работала определенным образом на определенные цели. И тут важнее всего, на какие цели. Но, кроме всего прочего, она работала как часы.

Но, когда система работает как часы, можно сказать: «По таким-то и таким-то параметрам она работает не так… А вот это уже функциональные недостатки системы… Эта телега, конечно, хорошая, у нее хорошо смазаны колеса, у нее правильные оси, но это все-таки телега, а не „Запорожец“».

Или: «Это „Запорожец“, но не „Волга“».

Или: «Это „Волга“, но не „Мерседес“».

И так далее.

Но раньше, чем кто-либо стал обсуждать, как эту телегу превратить в «Запорожец» или во что-то другое, начали разламывать ее оси. Но тогда вопрос уже не в том, почему так плохо едет телега, а в том, почему так плохо едет телега с разломанными осями. И стало уже трудно понять, в телеге ли вообще вопрос или в поломках.

Я-то лично считаю, что сталинская система совершенно не была телегой, по отношению к которой американская или какая-то другая система была автомобилем. Я просто ввожу эту метафору для того, чтобы объяснить, что первая причина распада СССР заключается в том, что была разрушена система управления, что под реформами и всем прочим имелась в виду дезорганизация. А дезорганизация обеспечивает то, что обеспечивает… И что в принципе эта дезорганизация осуществлялась достаточно постоянно. Вопрос, почему не защитили систему от подобной дезорганизации? Но то, что система была дезорганизована, это факт.

Итак, в любом подобного рода разрушении первый компонент — это разрушение системы управления. Если мы создаем клуб, то мы не можем позволить себе разрушать созданную систему управления, потому что в этом случае не будет никакого клуба, а будет сообщество растерянных индивидов.

То же самое в государстве, в бизнесе, в любом виде деятельности.

Организация и дезорганизация.

Значит, была осуществлена элементарная дезорганизация. А когда система оказалась дезорганизована, она действительно перестала работать. Сначала была небольшая степень дезорганизации, и она начала давать сбои. Потом больше, и, наконец, при Горбачеве дезорганизация достигла максимума. И все оказалось в состоянии тотальной дисфункции.

Но не потому, что система была плохая. Плохая была система или нет, это отдельный вопрос. Произошедшее в то время не имеет никакого отношения к системе. Хуже система снабжала людей продуктами или нет, она снабжала их по тем нормам, которые сама для себя выработала. И она как-то с этим справлялась. Сравните, между прочим, эти нормы с теми нормами, которые существовали в сытом американском обществе. Там что, было в то время два холодильника на семью и принесение обедов из ресторанов, как сейчас? Нет ведь, правда? Как мы видим по фильмам, там была весьма скромная жизнь в провинциальных городах. Я уж не буду говорить об Италии и Франции того времени.

Итак, первый элемент гибели Советского Союза — это дезорганизация, разрушение, подрыв действовавшей системы управления.

Но есть и второй компонент, гораздо более важный: смыслы.

В любой политической организации важны три человека: политический лидер, идеолог и орговик.

Если организационное начало — это один из краеугольных элементов системы, то смыслы или идеи — это другой краеугольный элемент системы.

Была осуществлена неслыханная операция по подрыву смыслов. Все, что было сделано по подрыву организационного потенциала советского общества, советской страны, ничто по сравнению с тем, что было сделано для подрыва смыслового потенциала.

Вот тут-то постмодернистский враг отработал по полной программе! И ужасно боится, что мы назовем правильное имя и скажем, что это сделал именно постмодернистский враг.

Была осуществлена атака на Идеальное вообще, были применены все изысканные методы карнавализации, которые разработали Бахтин, постструктуралисты, были применены все виды новейшего информационного оружия.

Это все было обрушено на советские смыслы. Произошла их тотальная диссоциация. Информационные и интеллектуальные вирусы были нацелены в каждую клеточку тела.

И прежде всего, естественно, в историческое самосознание, ибо речь шла о советской идентичности (рис. 6).

О любви к советской стране шла речь! Если эта страна совершала какие-то неслыханные, чудовищные, ни на что не похожие злодеяния, как ее можно любить? А если ее нельзя любить — какие смыслы? Все отвратительно!

Когда смыслы рухнули, то рухнул язык коммуникаций. Очень важно понять (и очень жаль, что кто-то этого не понимает), что есть триединство: метафизика, смысл, язык.

А дальше вопрос в том, что язык есть средство коммуникаций. Если у вас нет языка, как вы построите коммуникации?

Все скажут, что есть русский язык или есть язык ненависти к либералам. Но этого же мало.

Была некая смысловая система. Она накренилась и рухнула, и разбилась на массу осколков. Вам это ничего не напоминает? Это типичный вариант Вавилонской башни, когда все вдруг лишились единого языка и заговорили на невероятном количестве языков.

И говорят на невероятном количестве языков.

И единственный честный ответ на вопрос о том, почему большинство ничего не может сделать на протяжении стольких лет, заключается в том, что возникло дикое количество языков.

Антилиберальный процесс начался уже в декабре 1992 года, когда Съезд народных депутатов не дал Гайдару стать премьером. Политический успех либерализма кончился.

Когда в ответ в октябре 1993-го был расстрелян Дом Советов, то вслед за этим на парламентских выборах победили Жириновский и Зюганов. И Карякин сказал: «Россия, ты одурела!».

С этого момента говорить о какой-то политической манкости, привлекательности либеральных идей, которые до сих пор защищают их творцы, невозможно. Но почему же тогда эти самые творцы до сих пор не только не потеряли, но даже укрепили свои позиции? Почему? Как это может быть не связано со свойствами того большинства, которое позволяет им такое?

Если бы это большинство было сильным, то оно бы такого не допустило. Значит, оно слабее, чем его противник.

Почему противник так силен? В чем его сила?

Его сила в фантастической разобщенности большинства, в его растерянности, в его поврежденности. С чем столкнулась наша страна, когда был нанесен удар по советской идеологии, по смыслам в режиме социокультурного шока, в режиме войны с Идеальным? Впервые на миллиарды долларов США была осуществлена трансформация умствований постмодернистов в классическую политическую технологию, невероятно эффективную, избавившую Соединенные Штаты от сверхдержавы-конкурента.

Вот с этого момента в мозгах наших соотечественников торчат либеральные или другие «тараканы». Их много, они там ползают. Вместо советской смысловой системы возникла мозаика.

Великая заслуга Проханова заключается в том, что он решил эту мозаику собирать. Но он собирал ее эклектически, по горизонтали, сначала создавая в своих первых работах некий атлас идеологий, затем превратив газету «День» (а позже газету «Завтра») в классический постмодернистский коллаж, где на одной странице в статье Бушина говорилось о том, что Горбачев и Ельцин дети власовцев, а на соседней странице Бондаренко называл генерала Власова великим русским патриотом, которым мы все должны восхищаться.

Это и назывался коллаж. Я не обвиняю Проханова. Я говорю, что он оказался в реальной ситуации крушения советской смысловой системы. И он эти осколки решил собирать по принципу горизонтали (рис. 7).

«Раскололась великая советская ваза?» — сказал Проханов. (Как вы понимаете, я использую и вазу, и Вавилонскую башню, как метафоры.) «О`кей. Она раскололась — мы ее склеим. Мы возьмем клей и начнем по кусочкам ее склеивать, объединять все эти осколки против либералов, против сил, которые мы ненавидим, по принципу общего врага и так далее».

Он эту работу сделал. Не сделал бы он ее, ситуация была бы еще на порядок хуже.

Подобный принцип деятельности в науке называется метаидеологическим. Что такое «мета»? Это когда у вас есть различные языки и вы создаете суперязык, в котором каждый язык является буквой.

Что такое метатеория? Это когда различные теории являются буквами вашего метатеоретического языка. Это сборка по принципу «оставляем каждого при своем», не меняем содержание каждой из этих клеточек, но налаживаем какие-то связи.

Но это рыхлая ситуация. Рыхлая.

Против либералов были и Гитлер, и Сталин, и нормальные западные консерваторы, и мало ли еще кто. Но это не значит, что они могли бы договориться об общих ценностях. У них не было общих ценностей. Был общий враг.

Нам еще долго придется сохранять принцип объединения против общего врага, потому что враг силен и упорен. Он очень талантливо пользуется завоеванными позициями. Ему наплевать на развитие собственной страны, а значит, он готов использовать и регресс как средство удержания власти. Он находится в союзе со всеми международными силами, которые хотят добить нашу страну. И воевать против него широким фронтом необходимо.

Но передача «Суть времени» нужна была для того, чтобы начать выработку нового языка. Нового политического языка. Это страшная задача. Это задача, почти обреченная на провал. Но все остальное уж точно обречено на провал. Мне в высшей степени не хотелось и сейчас не хочется заниматься разработкой нового языка. А что прикажете делать?

Страна больна. Для того чтобы излечить болезнь, использовались все возможные лекарства, и они ничего не дали. Осталось вот это, которое я сам считаю проблематичным, эксцентричным и каким угодно еще. Но я же не от эксцентрики начинаю этим заниматься, не от тяги к эксцентрике. Мне есть чем заниматься в жизни! Я занимаюсь этим потому, что не вижу никаких альтернатив. Все разумные средства спасения страны обречены. Остались безумные средства. Вот это одно из таких безумных средств.

Мне говорят: «А почему не использовать другие языки для коммуникаций?».

Я счастлив буду их использовать. Назовите мне, какие это языки? Какие?

Классический религиозный язык? Какой? Православный? Ну, он и объединит православных. Но он даже их объединит не очень хорошо по причинам, которые можно обсудить отдельно. Ну, допустим, он их объединит. Но он же не может их объединить с гражданами, которые так же любят Советский Союз или так же любят великую Россию, но исповедуют другую религию. Например, ислам. Или со светскими гражданами.

А раз не может — значит, у него заведомо есть некий радиус. В нем есть его ограниченность. Не надо травмировать тех, для кого важен именно религиозный язык. У людей есть свое представление о том, как должна быть устроена жизнь, каковы ценности. Но что-то же надо осуществить с тем, чтобы возник и другой язык. Ведь говорили же на советском политическом языке в многонациональном и многоконфессиональном обществе. В полиэтническом и поликонфессиональном обществе. Было же это!

Тогда скажут: «Почему не вернуться к классическому советскому языку?».

Какому?

Как можно к нему вернуться? Он же почему-то рухнул… Он рухнул, безусловно, потому, что на него оказали мощное воздействие. Но также еще и потому, что потерял ту прочность, которая могла бы выдержать это воздействие. И потому, что он не смог защитить себя. И так далее… Ведь есть какие-то глубочайшие причины!

Как мы вернем классический советский язык? И когда в мире удавалось полностью реставрировать язык? Да, мы, конечно, возьмем все лучшее, возьмем максимум из этого языка. Если бы можно было просто сделать так, чтобы все население страны взяло и заговорило на классическом советском языке 1960 или 1950 года, я был бы счастлив и никаким созданием нового языка не занимался бы. Но это же невозможно. Есть хоть один вменяемый человек, который не понимает, что это невозможно?

О каком еще языке идет речь? О марксистском? Но все мы понимаем, что, когда речь заходит о марксистском языке, мы сталкиваемся с пятнадцатью разночтениями. Позже я попробую показать, что о марксизме думает, например, Фромм. А рядом существуют другие представления о марксизме. Марксизм уже разошелся по массе ниш и лакун. И что? Западное левое движение не разгромлено в мире? Оно не держалось только на нас? Оно не потеряло всяческую дееспособность после того, как мы рухнули? Есть оно, это левое марксистское великое поле? Почему левые во всем мире не говорят на марксистском и неомарксистском языке, если он обладает такой высокой коммуникативной способностью, такой высокой убедительностью? Значит, почему-то он ею не обладает?

Ровно настолько, насколько я люблю советский язык, я люблю и язык марксистский. Я восхищаюсь Марксом! Но это же невозможно один к одному сейчас применить по той же самой причине — потому что это рухнуло. К советскому обществу, к советской стране, к советской истории есть одна критическая претензия — что это рухнуло. Но это очень серьезная претензия. Оно же почему-то рухнуло.

И когда мне бесконечно повторяют, что оно рухнуло, потому что вкрались несколько предателей, которые это все сделали: Горбачев, Яковлев… Все так… Вкрались.

Но, во-первых, их пропустили на эти посты.

Во-вторых, в партии были системы самозащиты? Была партийная разведка. Были пленумы. Были съезды. На XXVIII съезде КПСС в 1990 году все уже было ясно про Горбачева. Он уже растоптал все. Он остался Генеральным секретарем КПСС? И что, я должен сказать, что все члены съезда были агентами ЦРУ? Но это же смешно.

Съезд народных депутатов СССР, Верховный Совет СССР не переизбрали другого президента Советского Союза. Они имели все права. Почему этого не было сделано?

КГБ СССР не отсек врагов советской власти и советского общества. Почему он их не отсек, а, наоборот, проводил по всем возможным каналам?

Что произошло с системой? Это же было системное заболевание, высшим проявлением которого была деятельность Горбачева. Но Горбачев — это только высшее проявление некоего системного заболевания. Что это было за заболевание? Что произошло с советским обществом, с советскими смыслами?

Если мы говорим о восстановлении советских смыслов, что имеется в виду? Мы начнем восстанавливать советские смыслы в том виде, в каком они были когда? В двадцатые годы? При Сталине? При Хрущеве? При Брежневе? В каком именно их модусе? У них же было много различных модификаций. И если они не сработали и позволили разрушить страну, то кто сказал, что восстановление их, и даже создание страны на их основе, не обернутся таким же, а может, еще более быстрым фиаско?

Может быть, кто-нибудь этого и хочет? Может быть, кто-нибудь из наших врагов на Западе как раз и думает, что надо бы еще разок собрать это все на такой вожделенной для них «совковой», как они это называют, основе, и дать этому «совку» окончательно рухнуть под фанфары.

Нам все время приходится заниматься системой управления клубом «Суть времени» — системой управления небольшой организацией… Но вы вдумайтесь в бред, появляющийся иногда на форуме нашего сайта, согласно которому, с одной стороны, идеалом во всем является Сталин — сталинская страна, сталинская система управления и так далее. А с другой стороны (видимо, по причине того, что идеалом является Сталин), начальство надо посылать на три буквы.

Вы понимаете, что это шизофрения? Что это абсолютный аналог того, что когда-то говорил Владимир Соловьев о революционных демократах: мол, они твердо убеждены, что человек произошел от обезьяны, следовательно, все люди братья.

Я понимаю, почему начальство положено посылать на фиг классическому либералу — человеку, который считает, что он сам себе царь… Как в «Воскресении» у Толстого. Человека спрашивают:

— А царя-то ты признаешь?

— Отчего не признавать? Он себе царь, а я себе.

Но соединение сталинизма с сетевыми вольностями — это постмодерн. Это и есть пузыри регресса.

Ну, так что же мы сделаем в масштабах тяготеющего к «советскому» общества, все равно неоднородного, привыкшего к определенным вещам, существующего в сегодняшней ситуации, в условиях интернета и пр.? Под какую такую «сталинскую гребенку» мы его подстрижем?

Сталин — очень крупный идеолог и политик. Неужели кто-нибудь думает, что он в 2011 году стал бы стричь все так, как можно было стричь в 1930-м? Другая реальность. Другое мышление. А главное, процесс-то разрушения «Вавилонской башни» уже произошел. Ну, остался советский осколок. Ну, попытался его Зюганов так или иначе модифицировать. Ну, создана на этой основе одна из ниш. А рядом есть другие ниши, есть эклектика этих ниш. А над этой эклектикой сидят либероиды, смотрят на это, называют все это «опарышами», презирают и говорят: «Управлять будем вечно. Вечно…».

В условиях, когда неслиянны эти языки, когда невозможно создать единый язык, а значит, и мощную коммуникацию в пределах большинства… Все, надеюсь, понимают, что язык — это средство коммуникации? И мир не придумал других средств. Я, разумеется, имею в виду политический язык. Если этого языка нет и все говорят на двунадесяти языках, мы так и будем терпеть фиаско…

«И будем мы этим управлять, как хотим и сколько хотим», — говорят либералы.

Это не политическая проблема? Это не является главной политической проблемой, ради которой мы собрались? Есть другие проблемы? Какие?

Как только здесь возникнет политико-лингвистическое единство, как только все это спаяется по-настоящему, — все, не будет никаких либероидов и ничего другого, страна повернется, будет осуществлено очередное русское чудо, и она пойдет в нужном направлении.

Как только — так сразу…

Но вы понимаете, о каком «как только» идет речь? Каков уровень амбиции? Я бы с удовольствием его занизил до предела, но нет возможности. Болезнь такова, что либо нужно применять вот эти самые фантастические и амбициозные средства, либо согласиться с тем, что больной скоро умрет. А при этом лгать самому себе, извлекая из процессов какие-то малые лакомости: депутатские мандаты или что-нибудь еще. Я не хочу этим заниматься.

А теперь подумаем о языке. В сущности, язык для меня, как для политика, конечно же, является, прежде всего, средством коммуникации. Я же вижу, вижу на практике, что огромное количество позитивных, духовных, недовольных сегодняшней ситуацией людей начинает конфликтовать друг с другом потому, что у них нет прочного, эффективного, единого политического языка. И если не будет этой коммуникации, какая политическая организация? Какие политические победы? Какой политический субъект?

Значит, коммуникации нужного качества нет.

Нужен язык.

Язык опирается на смыслы, символы, образы и все остальное. Отдельно надо обсуждать эту проблему в следующих программах — не в следующих сериях этой передачи, а в следующих новых программах.

А смыслы все связаны с метафизикой. Нет языка без метафизики. Ну, нет его.

Произошло самое страшное. Схему управления можно восстановить за 10 дней. Единство языка и смысла так быстро восстановить нельзя.

Не будет метафизики — не будет смысла — не будет языка — не будет коммуникаций.

Соответственно, возникает эта проклятая метафизическая задача в качестве основной и ничем не заменяемой. Нельзя обойти эту точку.

Это вовсе не ситуация, в которой Сергей Ервандович Кургинян, по его особой любви, театральной или какой-то еще, к подобного рода заморочкам, хочет всех затащить в какую-то метафизическую пещеру. То ли платоновскую, то ли похуже. Это абсолютно трезвый взгляд политика на то, что либо надо лечить заболевание предлагаемым средством, либо признать заболевание вообще неизлечимым никакими средствами. Других средств нет.

Те, кто признает это, идут за нами. Те, кто этого не признает, идут другими путями. Мы можем быть с ними глубочайшими союзниками, глубочайшими попутчиками, друзьями, братьями, гражданами одной страны, имеющими общей целью величие нашей Родины… У нас может быть глубокая дружба…

Но у нас другой путь.

Наш путь — метафизика ради смыслов, языка и коммуникаций, а не метафизика вообще ради того, чтобы подразвлечься разного рода сложностями.

Нам метафизика нужна так, как слесарю отвертка, чтобы вывернуть винт. Я понимаю, что так метафизику не делают и что эта метафора рискованная. Но я хочу прояснить свою мысль и сказать, что ничего в подобном завышении планки от эстетства или того, что ты хочешь отдать должное своим каким-то заморочкам, нет.

Я так вижу политическую злобу дня. И, поскольку я ее так вижу, я что-то могу. Я могу выигрывать информационные сражения. Я могу строить и развивать организации. Я могу создавать какие-то интеллектуальные продукты.

С первой же передачи «Суть времени» мы говорили только об этом. И сейчас мы подходим к ключевой точке, каковой является метафизика Сверхмодерна, а также ответ на вопрос, так ли нужен этот чертов Сверхмодерн, если у него столь сложная метафизика?

Об этом давайте поговорим в следующем выпуске программы.

Выпуск № 38. 25 октября 2011 года.

Итак, метафизика нужна нам не сама по себе, не в качестве изысканного развлечения в башне из слоновой кости. Она нужна нам для восстановления разрушенной смысловой целостности, языка и коммуникаций. Никакой другой логики быть не может.

Не будет метафизики — не будет накаленных смыслов — не будет языка — не будет коммуникаций. Вот не будет, и все.

Может быть, если мы окажемся недостаточно успешны (или удачливы) в том, что касается метафизики, то создание метафизики не обернется возникновением нового политического крупного языка, и тогда мы провалились.

Но, если мы решим эту задачу, мы изменим страну.

А без метафизики мы эту задачу точно не решим.

Меня спросят: «Почему? Разве не может быть чисто светских смыслов, в которых как бы нет метафизики?» и так далее.

Ну, во-первых, всегда есть философия.

Вы хотите сказать, что марксистская философия не содержала в себе метафизики, что она была освобождена от нее и что она прекрасно работала. Что это была светская философия, лишенная всякой метафизичности…

Это не так. Я отнюдь не разделяю все взгляды Эриха Фромма на марксизм. Более того, многое во взглядах Эриха Фромма мне чуждо. Но Фромм — великий исследователь, великий ученый, очень глубокий мыслитель. И к чему-то из того, что он говорит (подчеркиваю — к чему-то), надо прислушаться.

Я не разделяю критику Фроммом советского общества. Я считаю, что Фромм во многом «перебирает» и в вопросе о роли индивидуума в марксизме. Я знаю, что есть другие позиции других исследователей, готов привести эти позиции — опять-таки, уже в других, новых программах. Хотим обсуждать марксизм — давайте обсуждать.

Но сейчас мне хотелось бы зачитать отрывки из работы Эриха Фромма «Концепция человека у Карла Маркса».

«Самым распространенным заблуждением является идея о так называемом „материализме“ Маркса, согласно которой Маркс якобы считал главным мотивом человеческой деятельности стремление к материальной выгоде, к удобствам, к максимальному благосостоянию, „обеспеченности“ своей жизни и жизни своей семьи. Эта идея дополняется утверждением, будто Маркс не проявлял никакого интереса к индивиду и не понимал духовных потребностей человека: будто его идеалом был сытый и хорошо одетый „бездушный“ человек».[11].

Итак, Фромм говорит: «Это глубочайшее заблуждение по поводу Маркса». Между прочим, это заблуждение объединяет как критиков марксизма, так и апологетов марксизма.

«Одновременно, — пишет Фромм, — Марксова критика религии отождествляется с отрицанием всех духовных ценностей (ибо духовность трактуется этими интерпретаторами исключительно как вера в Бога).

Исходя из вышеприведенных представлений, социалистический рай Маркса преподносится нам как общество, в котором миллионы людей подчинены всесильной государственной бюрократии; как общество людей, которые отдали свою свободу в обмен на равенство; это люди, которые удовлетворены в материальном смысле, но утратили свою индивидуальность и превратились в миллионы роботоподобных автоматов, управляемых маленькой, материально более обеспеченной элитой.

Следует отметить сразу, что это расхожее представление о Марксовом „материализме“ совершенно ошибочно. Цель Маркса состояла в духовной эмансипации человека, в освобождении его от уз экономической зависимости, в восстановлении его личностной целостности… Философия Маркса на нерелигиозном языке обозначала новый радикальный шаг вперед по пути пророческого мессианства, нацеленного на полное осуществление <…> той цели, которой руководствовалось все западное общественное мышление со времен Возрождения и Реформации и до середины XIX в.

Это заявление, вероятно, шокирует многих читателей. Но прежде чем перейти к доказательствам, я хочу еще раз подчеркнуть, в чем состоит ирония истории: она состоит в том, что обычное описание Марксовых целей и его представлений о социализме как две капли воды совпадает с описанием современного западного капиталистического общества, где поведение большинства людей мотивировано материальной выгодой, комфортом и установкой на потребление. Рост потребительских аппетитов этого общества безграничен, он сдерживается только чувством безопасности и стремлением избежать риска. Люди достигли здесь той степени конформизма, которая в значительной мере нивелирует индивидуальность. Они превратились, как сказал бы Маркс, в беспомощный „человеческий товар“ на службе у сильных и самостоятельных машин. Фактическая картина капитализма середины XX в. совпадает с той карикатурой на Марксов социализм, каким его изображают его противники».[12].

Итак, целью Маркса было восхождение, препятствием на пути которого был способ производства, осуществляющий что? — Отчуждение.

Дальше Фромм много и интересно пишет об этом. Повторяю, я совершенно не согласен с его критикой сталинского общества, советского общества, и мне есть что по этому поводу сказать. Но я привожу здесь его высказывания по поводу того, что марксизм не был лишен метафизики, и онтологии, и много еще чего. Что именно потому, что он всем этим обладал и имел глубочайшие пророческо-мессианские хилиастические корни, он смог зажечь Россию.

Значит, в основе и этого языка тоже находится метафизика, способная возжечь огонь — источник великого, накаленного смысла, преобразующий человечество, побуждающий его восходить дальше. Нет этого источника — нет ничего. Нет истории.

Нельзя свести Маркса к экономике, убрать из того, что Маркс сделал, исторический и диалектический материализм, нельзя превратить исторический материализм в машинерию интересов. Как говорил Беньямин, один из исследователей марксизма, нельзя изъять теологию и телеологию из Маркса, ибо кукла диалектического и исторического материализма делает безупречные ходы только потому, что ее дергают за ниточки эти высшие смыслы, эта метафизика. И он был абсолютно в этом прав.

Итак, даже с Марксом вопрос о метафизике стоит определенным образом.

С советским коммунизмом, который, конечно, являлся не до конца марксистским, вопрос еще более существен. Этот советский коммунизм абсолютно не был лишен метафизических вибраций. Вопрос заключается в том, что сделали с этими вибрациями? Почему их погасили? И что породило погашение этих метафизических вибраций?

Есть один великий проект, который заявил о том, что он будет продолжать восхождение человечества без метафизики или, точнее, с сугубо светской метафизикой прогресса и гуманизма, лишенной всяких окончательных целей, которые есть в теологии, — это Модерн.

Модерн действительно осуществлял подобное восхождение определенным образом на протяжении одного столетия — девятнадцатого. К концу столетия Модерн выдохся, потому что варварски эксплуатировал созданную до этого культуру, которая, конечно, была христианской. Он оперся на эту культуру, отделив ее от метафизики и религии. Культура, естественно, стала остывать и остыла к концу XIX века окончательно.

Тут-то возгорелся красный огонь, который каким-то образом подогрел Модерн и дал ему существовать еще лет восемьдесят, пока существовали коммунисты.

Но, как только коммунисты скопировали у Модерна атеистичность или, точнее, неметафизичность, с ними стало происходить в точности то же, что и с Модерном. Можно сколько угодно говорить о том, что советская номенклатура выродилась и потому не могла прекратить преступления Горбачева. Можно сколько угодно говорить о том, что выродилась вся элита номенклатуры, КГБ и так далее. Совершенно понятно, что это не так, что процессы намного глубже.

Но все это частности, потому что если бы советский человек был накаленно коммунистичен, если бы горел внутри каждой советской души жаркий пламень советскости, то никакая номенклатура и никакая элита в целом ничего бы не сделали с советским обществом.

Значит, этот огонь стал угасать. А почему он стал угасать? Что произошло с советским человеком? Не с выродившимся советским номенклатурщиком, не с выродившимся советским гэбистом (хотя и это все, согласитесь, весьма загадочная метаморфоза), а с советским человеком как таковым… С простым советским человеком, который сначала умирал за эти советские ценности и с восторгом читал стихи:

…Но мы еще умрем в боях, Чтоб от Японии до Англии Сияла Родина моя.

Или:

И я, как весну человечества, рожденную в трудах и бою, пою мое Отечество, республику мою!

«Весну человечества»!

А потом вдруг все это проклял.

Этот вопрос, заданный уже в первой передаче «Суть времени», требует окончательного, прямого, твердого ответа. Мы без этого ответа дальше не двинемся.

И мой ответ таков.

Именно отсутствие метафизики в Красном проекте, а точнее, удушение этой метафизики привели к тому, что советский проект, который после этого удушения смог еще совершить чудеса в лоне советской культуры, далее начал угасать вместе с самой культурой. Потому что сердцевина этой культуры оказалась умерщвлена. Не было возможности поддерживать огонь. Огонь поддерживается в метафизическом храме. Нигде больше огонь поддержать нельзя.

Нельзя искусственно подживлять идеологию, если она лишена метафизики.

Нельзя, чтобы язык грел сердца и создавал коммуникации, братство народов, советскую общность людей, если метафизика остывает. Всё — в ней.

Почему же так быстро все умирает без метафизики?

Потому что человек — единственное существо на планете и в известном нам мире, которое знает о своей смертности. Оно наделено великим даром разума и тем, что этот разум порождает в качестве платы за этот дар. Человек в отличие от животного понимает, что он умрет, что все, что ему дано, будет отнято. Он видит это вокруг себя. Он ужален этим в сердце с древнейших времен, со времен Гильгамеша. С первого шумерского эпоса и до наших дней он этим ужален в сердце.

Он стал человеком, как утверждают антропологи, в тот момент, как начал совершать обряды захоронения. Именно эти обряды легли в основу ритуала и языка. Язык не существует без ритуалов и мифов. Человек символически преодолел смертность. Он не мог не ответить на вызов смертности. И он ответил на это обрядами — утешением, каковым является наличие загробной жизни. Это и есть религия. С древнейших магических времен и во все времена религия имеет одну великую функцию — утешение. Ваша утрата будет восстановлена на небесах, в раю — тем или иным образом…

Я не буду разбирать модификации этого утешения в разных типах религий. Конечно, в религиях Средиземноморья и в буддизме это утешение носит совершенно разный характер. Но я подчеркиваю, что у религии есть величайшая социальная функция — утешение.

Модерн впервые заявил, что может быть создан эффективный в социальном, чуть ли не духовном и уж, конечно, экономическом, техническом и прочем смысле безутешительный мир. И он его создал. Он не отменил религию. Он сделал религию частным делом людей, он построил весь свой проект на фундаментальной светской безутешительности.

«Да, у нас есть другие цели, у нас есть другие ценности, они вполне совместимы с безутешительностью, и мы будем двигаться к процветанию, к прогрессу, к знанию, к чему-то еще — мы будем двигаться этой великой дорогой, человек будет восходить, и он будет это делать в безутешительном мире».

Понадобилось лет 50–70 для того, чтобы понять, что даже западный, достаточно секуляризованный и механизированный человек в безутешительном мире жить не хочет. И чем в большей степени он становится индивидуалистичен и благополучен, тем в большей степени он не хочет жить в таком мире.

Коллективистский человек, существующий при минимуме потребления, еще может каким-то способом выдерживать эту безутешительность за счет возжигания мобилизационного огня: «Мы строим общество нового типа. В этом обществе все будет построено на благих основах. У нас есть враги, мы боремся. Мы подвижники, мы делаем общее дело».

Вот этот сталинский накал — это классический накал, свойственный линейной мобилизационной модели. Линейная мобилизационная модель долго существовать не может. Либо вы создаете нелинейную мобилизационную модель, либо вы должны отменить мобилизацию. Но, как только вы ее отменяете, все смысловое здание рушится. Нечем подогреть идеологию.

«Тогда, — как говорил Модерн, — не нужно никакой моноидеологии. Нужно, чтобы было так: сколько микрообщностей, столько и идеологем. А лучше, чтобы их вообще не было. Чтобы люди были индивидуализированны, чтобы каждый из них преследовал свои интересы, чтобы каждый из них имел свою культурную специфику, чтобы они сталкивались, как атомы, и от этих столкновений поезд человечества двигался бы вперед».

Но не хочет поезд человечества так двигаться вперед!

Как только люди достигают благополучия, индивидуализма и всего прочего в безутешительном мире, в их сердцах поселяется то, что Кьеркегор называл смертной болезнью (дословно — «болезнью к смерти»). Экзистенциалисты разобрали это с безумной подробностью. Они описали анатомию этой «смертной болезни», ее физиологию и каждый ее вирус.

И было совершенно ясно, что советское общество, как только оно достигнет определенного уровня благополучия и как только оно индивидуализируется, как только, грубо говоря, люди разъедутся по отдельным малогабаритным квартирам (да хоть бы и не малогабаритным), как только исчезнет вот этот двор, который так любил Юрий Бондарев, в котором собираются все, потому что есть один патефон, его выставляют в окно, и все танцуют… или играют в футбол… Как только исчезнет этот двор, исчезнет коммунальная квартира или барак, в котором все живут вместе, как только исчезнет вообще индустриальная общность и люди разбредутся по квартиркам и включат там свои телевизоры, — с этого момента удар экзистенциального заболевания будет усилен в сто крат, потому что будет потерян иммунитет по отношению к данному заболеванию.

И так легко и, в каком-то смысле, так горько и одновременно интересно прослеживать развитие этого заболевания на теле советской культуры. Одно дело — умствовать по этому поводу, рассуждать об этом абстрактно. А другое дело — проследить это не вообще, а конкретно на материале советской культуры.

Я прочитаю один рассказ Василия Шукшина, который для меня является русским и советским Сартром, а вовсе не одним из писателей-почвенников. Как мне кажется, нет ничего более наивного и превратного, чем представление о Шукшине как о классическом почвеннике. Конечно, Шукшину дорога деревня, дорог русский общинный мир. Но Шукшин с огромной тревогой смотрит на процессы, происходящие в советском обществе. И лейтмотивом всего его творчества является крик: «Что же с нами происходит?».

И Шукшин это «что же с нами происходит» не низводит к количеству товаров на прилавках и прочему. Он смотрит глубоко, в самые потаенные пласты человеческой души и культуры. И он видит там то, что, в конечном итоге, и погубило советское общество и что не могло его не погубить, коль скоро советское отказывалось от метафизичности, от утешения, как от единственного, что преодолевает смертную болезнь.

Рассказ, который я выборочно прочитаю, называется «Думы».

Директор колхоза вдруг восклицает:

— Все, завтра же исключу из колхоза!

Автор пишет:

И вот так каждую ночь! Как только маленько угомонится село, уснут люди — он начинает… Заводится, паразит, с конца села и идет. Идет и играет. А гармонь у него какая-то особенная — орет. Не голосит — орет. …Дом Матвея Рязанцева, здешнего председателя колхоза, стоял как раз на том месте, где [гармонист] выходил из переулка и заворачивал в улицу. Получалось, что гармонь еще в переулке начинала орать, потом огибала дом, и еще долго ее было слышно. Как только она начинала звенеть в переулке, Матвей садился в кровати, опускал ноги на прохладный пол и говорил: — Все: завтра исключу из колхоза. Придерусь к чему-нибудь и исключу. …Каждую ночь Матвей, сидя на кровати, обещал: — Завтра исключу. И потом долго сидел после этого, думал… Гармонь уже и не слышно было, а он все сидел… — Хватит смолить-то! — ворчала сонная Алена, хозяйка. — Спи, — кратко говорил Матвей. О чем думалось? Да так как-то… ни о чем. Вспоминалась жизнь. Но ничего определенного, смутные обрывки. Впрочем, в одну такую ночь, когда было светло от луны, звенела гармонь и в открытое окно вливался с прохладой вместе горький запах полыни из огорода, отчетливо вспомнилась другая ночь. Она была черная, та ночь. Они с отцом и с младшим братом Кузьмой были на покосе километрах в пятнадцати от деревни… И вот ночью Кузьма захрипел: днем в самую жару потный напился воды из ключа, а ночью у него «завалило» горло. Отец разбудил Матвея, велел поймать Игреньку (самого шустрого меринка) и гнать в деревню за молоком. — Я тут пока огонь разведу… Привезешь, скипятим — надо отпаивать парня, а то как бы не решился он у нас, — говорил отец. Матвей слухом угадал, где пасутся кони, взнуздал Игреньку и, нахлестывая его по бокам волосяной путой, погнал в деревню. И вот… Теперь уж Матвею скоро шестьдесят, а тогда лет двенадцать — тринадцать было — все помнится та ночь. Слились воедино конь и человек и летели в черную ночь. И ночь летела навстречу им, густо била в лицо тяжким запахом трав, отсыревших под росой. Какой-то дикий восторг… кровь ударила в голову и гудела. …Как будто оторвался он от земли и полетел. И ничего вокруг не видно: ни земли, ни неба, даже головы конской — только шум в ушах, только ночной огромный мир стронулся и понесся навстречу. О том, что там братишке плохо, совсем не думал тогда. И ни о чем не думал. Ликовала душа… …Потом было горе. Потом он привез молоко, а отец, прижав младшенького к груди, бегал вокруг костра и вроде баюкал его: — Ну, сынок… ты чо же это? Обожди маленько. Обожди маленько. Счас молочка скипятим, счас продохнешь, сынок, миленький… Вон Мотька молочка привез!.. А маленький Кузьма задыхался уж, посинел. Когда вслед за Матвеем приехала мать, Кузьма был мертв. Отец сидел, обхватив руками голову, и покачивался и глухо и протяжно стонал. Матвей с удивлением и с каким-то странным любопытством смотрел на брата. Вчера еще возились с ним в сене, а теперь лежал незнакомый иссиня-белый чужой мальчик. …Только странно: почему же проклятая гармонь оживила в памяти именно эти события? Эту ночь? Ведь потом была целая жизнь: женитьба, коллективизация, война. И мало ли еще каких ночей было-перебыло! Но все как-то стерлось, поблекло. Всю жизнь Матвей делал то, что надо было делать: сказали, надо идти в колхоз — пошел, пришла пора жениться — женился, рожали с Аленой детей, они вырастали… Пришла война — пошел воевать. По ранению вернулся домой раньше других мужиков. Сказали: «Становись, Матвей, председателем. Больше некому». Стал. И как-то втянулся в это дело, и к нему тоже привыкли, так до сих пор и тянет эту лямку. И всю жизнь была только на уме работа, работа, работа. И на войне тоже — работа. И все заботы, и радости, и горести связаны были с работой. Когда, например, слышал вокруг себя — «любовь», он немножко не понимал этого. Он понимал, что есть на свете любовь, он сам, наверно, любил когда-то Алену (она была красивая в девках), но чтоб сказать, что он что-нибудь знает про это больше, — нет. Он и других подозревал, что притворяются: песни поют про любовь, страдают, слышал даже — стреляются… Не притворяются, а привычка, что ли, такая у людей: надо говорить про любовь — ну давай про любовь… Один раз Матвей, когда раздумался так вот, сидя на кровати, не вытерпел, толкнул жену: — Слышь-ка!.. Проснись, я у тебя спросить хочу… — Чего ты? — удивилась Алена. — У тебя когда-нибудь любовь была? Ко мне или к кому-нибудь. Не важно. Алена долго лежала, изумленная. — Ты никак выпил? — Да нет!.. Ты любила меня или так… по привычке вышла? Я сурьезно спрашиваю. Алена поняла, что муж не «хлебнувши», но опять долго молчала — она тоже не знала, забыла. — Чего это тебе такие мысли в голову полезли? — Да охота одну штуку понять, язви ее. Что-то на душе у меня… как-то… заворошилось. Вроде хвори чего-то. — Любила, конечно! — убежденно сказала Алена. — Не любила, так не пошла бы. За мной Минька-то Королев вон как ударял. Не пошла же. А чего ты про любовь спомнил середь ночи? Заговариваться, что ли, начал? — Пошла ты! — обиделся Матвей. — Спи. — Коровенку выгони завтра в стадо, я совсем забыла сказать. Мы уговорились с бабами до свету за ягодами идти. — Куда? — насторожился Матвей. — Да не на покосы на твои, не пужайся. — Поймаю — штраф по десять рублей. — Мы знаем одно местечко, где не косят, а ягоды красным-красно. Выгони коровенку-то. — Ладно. Так что же все-таки было в ту ночь, когда он ехал за молоком брату, что она возьми и вспомнись теперь? «Дурею, наверно, — грустно думал Матвей. — К старости все дуреют». А хворь в душе не унималась. Он заметил, что стал даже поджидать Кольку с его певучей «гармозой». Как его долго нет, он начинал беспокоиться… сидел и поджидал… — Слышь-ка!.. Проснись. Ты смерти страшисся? — Рехнулся мужик! — ворчала Алена. — Кто ее не страшится, косую? — А я не страшусь. Ведь и не жалко ничего вроде: и на солнышко насмотрелся вдоволь, и погулял в празднички — ничего, весело бывало и… Нет, не жалко. Повидал много. Но как вспомнится опять та черная оглушительная ночь, когда он летел на коне, так сердце и сожмет — тревожно и сладко… А в одну ночь он не дождался Колькиной гармошки. Сидел, курил… А ее все нет и нет. Так и не дождался. Измаялся. Прошла неделя. Все так же лился ночами лунный свет в окна, резко пахло из огорода полынью и молодой картофельной ботвой… И было тихо. Матвей плохо спал. Просыпался, курил… Ходил в сени пить квас. Выходил на крыльцо, садился на приступку и курил. Светло было в деревне. И ужасающе тихо. …Женился тот гармонист. Бросил якорь.

Если кто-то скажет, что это не Сартр, то мне это странно. Но это и глубже, чем Сартр или Камю, потому что вот этот образ: «слились воедино конь и человек и летели в черную ночь, и ночь летела им навстречу… полет… ничего не видно: ни земли, ни неба, ни головы, только ночной огромный мир стронулся… Ни о братишке не думалось, ни о чем не думалось…».

Это всё — «о чем ты воешь, ветр ночной?» Тут Шукшин наследует Тютчеву, наследует огромному пласту русской классической литературы… Вспомним, в частности, «Живой труп» Толстого. Вот это ощущение непосильности, противопоставления свободы и воли, этой самой полноты, которая, конечно, адресует к Абсолюту, к Великой Тьме. Или к тем водам, которые должны объять сущее, если верить стихам Тютчева.

Именно ощущение того, что сейчас брат умирает… этот шок вообще самой возможности смерти… дальше этот полет на коне… И он вдруг понимает, что есть то, что выводит его за рамки обусловленности — обусловленности телом, обусловленности формой, обусловленности конечным…

А что находится за рамками этой обусловленности? Он кричит и хочет туда.

Я знаю героических военных, которые любили прыгать в пропасть с парашютом и очень долго его не раскрывать. И вот они прыгали в эту пропасть, кричали и только через какое-то время дергали кольцо. И момент, когда они летят в черноту и кричат, — это момент, когда хочется одного — освободиться от любой обусловленности.

То же самое, например, описывает Лорка в своей известной статье «Теория и игра беса». Одна великая актриса приехала из города, где она пела в большом оперном театре, в свое село и решила спеть для односельчан. Она поет, односельчане слушают. И вообще никто не хлопает и ничего не выражает, все смотрят на нее с соболезнованием. Она поняла, что провалилась перед главной аудиторией — перед своими односельчанами. Тогда она потребовала очень крепкой испанской водки, обожгла себе горло этой водкой и снова запела. И когда она кончила петь, село взорвалось неслыханными аплодисментами. Она поняла, что она победила.

Лорка говорит, что здесь она кинулась в эту пустоту. Она кинулась в черную ночь. И он говорит, что вот это есть игра беса, а все остальное есть теория.

Мы помним строки Пастернака: «И тут кончается искусство, И дышат почва и судьба». Это уже то, что находится за некими последними пределами.

Итак, в тот момент, когда в рассказе Шукшина Матвей Рязанцев, будучи маленьким мальчиком, понимает, что его брат сейчас умрет, когда он впервые сталкивается с феноменом смерти, когда в его душу это закрадывается, он инстинктивно, чтобы изгнать все это, кидается в растворение, в потерю формы, в то, что находится за гранью любой и всяческой обусловленности, в то, что предлагает Великая Тьма, «ночной огромный мир».

Это даже не Сартр, не Камю. Это круче.

А когда он возвращается, уже имея этот опыт, он видит смерть. Он видит «иссиня-белого чужого мальчика» — своего же брата — и воющего отца. И он понимает, как устроен мир. И он прячется в раковину работы, алгоритма, деятельности, заорганизованности. Он помещает себя в этот корсет. И расшатывает этот корсет музыка.

Недаром один из героев «Волшебной горы» Томаса Манна говорил главному герою Гансу Касторпу: «Бойтесь музыки, инженер, ибо музыка есть стихия бесконечного». Она, будучи предельно формализованна и абстрактна, одновременно несет в себе дух бесконечно не обусловленного. Если кого-то это интересует, то стоит внимательно прочесть работу Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки».

Дух музыки… «Бойтесь музыки, инженер».

Гармонь у Шукшина выступает как вот эта музыка — та самая дионисийская стихия, которая для Ницше противостоит аполлоническому миру форм. Тому аполлоническому миру, в который погрузил себя Матвей Рязанцев в момент, когда он испытал экзистенциальный, дионисийский опыт и бежал от него. Ему все время вспоминается только этот опыт.

Я мог бы прочитать десятки рассказов Шукшина, в которых непрерывно прослеживается та же самая экзистенциальная тема.

Все помнят и «Калину красную», в которой всё было проникнуто тем же самым. Уже перед тем, как столкнуться с криминальным злом и погибнуть, герой сидит вместе с братом жены у озерца и они рассуждают там об этом:

— А зачем мы пришли в мир?

— Ну, нас же никто не спрашивал…

Егор — герой «Калины красной» — так же ужален этим экзистенциальным жалом в сердце, как и Матвей Рязанцев. Его, Егора, «сообразим аккуратненький такой бордельеро, разбег в ширину…», «праздника жаждет душа» — это как теория праздника Бахтина. Шукшин был совсем не прост… Шукшин был поразительным образом пропитан и русской почвенной культурой, и западной. И он жадно тянулся туда… И он удивительным образом умел это в себе синтезировать.

Вот это все не оставляет шансов Егору ни на что.

— Никем не могу быть в этом мире. Только вором, — говорит он.

Его прыжок в криминальное есть прыжок одновременно в омут, в ту черную ночь, от которой так отодвинулся Матвей в момент, когда получил опыт контакта с Великой Тьмой.

Шукшин внимательнейшим образом, просто как ученый, как микробиолог наблюдал, как бациллы экзистенциального заболевания проникают в каждую клеточку советского культурного тела.

Но ведь не он один это наблюдал. Это так интересно прослеживать в советской культуре — так горестно и так интересно…

Экзистенциальной скуке посвящены фильмы «Июльский дождь», «Мне двадцать лет», «Тишина» Юрия Бондарева.

О чем бондаревская «Тишина», особенно вторая часть ее? Скрипящий дом, в котором люди абсолютно одиноки, — это проникновение чего-то сквозь стены дома…

Чего так боится гибнущий в «Береге» Бондарева лейтенант Княжко?

Это опять попытка что-то противопоставить уже проникающему в душу экзистенциальному заболеванию.

«Надышался я этой самой смерти, — говорит молодому интеллигентному лейтенанту Меженин, такой поживший, бывалый сержант, который противопоставлен лейтенанту как циник романтику, — нахлебался я ее по самые-самые».

И опять-таки — чего нахлебался? Вот этой же смертной воды.

Любая культура, лишенная метафизики, абсолютно уязвима по отношению к экзистенциальному заболеванию. Только метафизика является стеною, иммунным барьером на пути отношений человека и человеческих смыслов и смерти, которая обессмысливает жизнь.

Как только эти стены рушатся, возникает «В ожидании Годо» Беккета, возникает мир абсурда. Человек так или иначе где-то должен найти компенсацию этому абсурду.

Никто так быстро не заболевает смертной болезнью в условиях отсутствия метафизического иммунитета, как русские. Потому что именно они более всего жаждут метафизических смыслов, и именно они без них становятся абсолютно беспомощными.

Если разрушить метафизическую стену Красного проекта и оставить Красный проект в безметафизическом состоянии, то уничтожение, подавление русского обеспечено. Потому что тогда смертная болезнь проходит в каждую клеточку, и там возникает попытка чем-то перекрыть очевидное смертельное заболевание, очевидную уязвленность души самим фактом смерти, фактом абсурда, который с собой несет смерть. А смерть несет с собой, не имея метафизической компенсации, очень и очень много. Перекрыть это путем надрывного, великого действия, великого дела наша эпоха возможности не дает. Когда-то Высоцкий пел: «А в подвалах и полуподвалах ребятишкам хотелось под танки». Этого сейчас нет.

Сталинская классическая эпоха еще могла ставить на надгробьях символы великого дела. Сравните христианскую могилу с могилой сталинской эпохи классического периода. Если на христианской могиле все время возникает тема оплакивания умершего: там держат покровы, там изображены разбитые сосуды или символы потусторонней жизни, — то что этому противопоставляет классическая сталинская система, еще достаточно накаленная? Дело! Сходите на Новодевичье кладбище, посмотрите: на могиле танк, рука со скальпелем — дело. Мы живем в наших делах. Мы существуем постольку, поскольку существует наше дело.

«Хорошо, — говорит Абсурд, — а дальше что? Вы передадите это дело следующим поколениям, и что будет? Они передадут следующим. А потом остынет Солнце, исчезнет этот мир, схлопнется Вселенная… И что будет тогда с вами и с тем, в чем вы хотите обрести вечность?».

Космический абсурд, абсурд мортализма, финализма и всего прочего воздействует на душу тем сильнее, чем более требовательна эта душа. Русская душа в этом смысле самая требовательная. И на нее это воздействует прежде всего.

Какие ответы на эти вопросы давала метафизика Красного проекта, как она строилась, как она сочеталась с предыдущей традицией?

Когда возник массовый светский человек в России, этот светский человек сразу же отказался от безутешительности. Возникали всевозможные попытки создать светский вариант утешения. И именно русские на этом пути продвигались наиболее далеко.

Это все варианты русского космизма (космизм Вернадского тут не является единственным).

Это, конечно, «Общее дело» Федорова. Федоров, библиотекарь Румянцевской библиотеки, оказал колоссальное воздействие на гениев своего времени. Достаточно сказать, что к нему прислушивались такие гении, как Достоевский и Толстой. Великий Циолковский находился под влиянием идей Федорова.

Федоров рассматривал «общее дело человечества» как воскресение всех умерших. Человечество, развиваясь, должно было воскресить всех отцов. Тогда «общее дело» человечества заключается в том, чтобы попрать смерть и начать эпоху человеческого бессмертия. В этом была мечта Федорова. В какой степени была разработана его концепция, сколь она уязвима или не уязвима, сейчас не важно. Важно, что это была смелая попытка ответить на вызов того, что человек смертен.

За пределами классической религии люди в России искали ответа на вопрос о том, как сформировать новое утешение — нерелигиозное. И они находили каждый свои ответы. Это были люди масштаба Вернадского, Федорова и других.

Внутри коммунистического проекта этим больше всего занимался Богданов. Богданов известен как создатель тектологии, то есть теории систем, в которой он видел эту новую науку… Науку, которая, с одной стороны, становится комплексной, системной — она преодолевает дифференциацию дисциплин, а с другой стороны, получает высшую цель. Богданов и видел в этой новой науке возможность стать культурообразующим ядром, то есть метафизическим фокусом, центром нового утешения.

Богданову же, наряду с Луначарским и Базаровым, принадлежит идея богостроительства, поддержанная Горьким и другими. Суть идеи заключается в том, что человек в его коллективном порыве — это восходящий, становящийся бог. Если люди, не находившие удовлетворения в официальном православии своего времени, занимались богоискательством, то здесь речь шла о богостроительстве.

Левые коммунисты, метафизические коммунисты своего времени: Богданов, Горький, Луначарский, Базаров — сказали, что они построят новую метафизику. И что суть этой метафизики в том, что человек свершит дело божье. Человек есть становящийся бог. Он еще не бог. Он мал, он сейчас ничего не может. Но, когда он «вырастет» — и нужно убрать все препоны на пути этого его роста, — он станет богом.

Морозов, один из сидевших в Шлиссельбургской крепости поэтов, написал:

…и светлых райских сеней Достигнет человек, и богом станет сам…

И, став этим богом, человек решит все задачи божьи: он изменит материю так, что она из тленной станет претворенной и нетленной, он создаст бессмертие человеческое, он завоюет космос до конца, он решит все предельные задачи.

Эта традиция еще была жива в момент, когда братья Стругацкие писали «За миллиард лет до конца света», и там говорилось о том, что человек дорастет аж до того, что, когда Вселенная начнет схлопываться через миллиард лет, он остановит это схлопывание.

Он может все. Нет предела возможностям восходящего человека. Нет предела его могуществу. Нет тех задач, самых фантастических, которые этот человек не сможет решить. На основе этой веры в восходящего человека писал Андрей Платонов, герои которого говорят: Ленин не зря в Мавзолее лежит, он воскреснуть хочет.

На основе этих идей жила целая эпоха. Это называлось Пролеткульт. Создателем Пролеткульта был все тот же Богданов, который, кстати, был совершенно лишен политических претензий, в отличие от Троцкого. И который имел именно метафизические претензии. Кто, как и почему убедил в дальнейшем отказаться от метафизической модификации коммунистической идеологии — это отдельный вопрос.

Тут даже нельзя говорить только о Сталине. В конце концов, Ленин считал, что все эти богостроители — это слишком близко к поповщине и что всякое движение в сторону метафизики является именно искусом. Ленин не растаптывал ни Богданова, ни Луначарского, ни Красина, который там тоже был, ни Горького, естественно. Но он достаточно негативно выражался по поводу этих инноваций, хотя и предоставил Богданову все возможности для развития данного направления.

В дальнейшем все было свернуто потому, что было свернуто все… И возник один вариант секулярной идеологии, который и нужен был Сталину для обеспечения линейной мобилизационной модели. Линейная мобилизационная модель более эффективна, чем нелинейная, на коротких промежутках времени. Сталину удалось добиться сумасшедшей эффективности своей модели. И только благодаря этому выиграли войну.

Но уже после войны модель стала уставать. По мере того как люди становились все более благополучными, то есть решались, собственно говоря, задачи социалистического строя, модель стала уставать еще больше.

При Хрущеве и «разоблачение» сталинизма, и первый удар по смыслам эпохи, и переселение в малогабаритные квартиры сыграло почти одну и ту же роль. Я не могу назвать эту роль однозначно негативной. Я не могу сказать, что все люди должны были жить в коммуналках и в бараках. Я прекрасно понимаю, что при Хрущеве именно и открылось индивидуальное измерение человека.

Но, когда это измерение открылось в отсутствие метафизики, советские смыслы оказались обреченными.

Медленно-медленно в них, как во все модернистские смыслы, начала проникать эта смертная болезнь.

Медленно-медленно они стали уставать, утомляться.

Возникла усталость смысла. И эта усталость смысла в конечном итоге и породила особое отсутствие иммунитета у общества к тому, что было с ним сделано Горбачевым и всеми прочими.

Внизу, в широком обществе, в широких народных массах, эта усталость, чувство безвременья, потеря драйва, погруженность жизни в бытовые детали — вот это все перемололо советские смыслы. А когда внизу они оказались перемолоты, не без помощи верха, то верх в той его части, которая хотела от этих смыслов освободиться, получил нужную для него ситуацию.

В эту усталую субстанцию уже можно было запустить все диссидентские вирусы, все отторжения своего исторического прошлого. В нее можно было запустить все что угодно.

Вот такая усталая субстанция — это благодатнейший субстрат для взращивания всех видов мутаций, всех видов социальных заболеваний.

Человек, который имеет смысл, и человек, у которого смысла нет, — это разные люди. Я имею в виду великий Смысл.

Есть люди с довольно сильной корневой системой, то есть люди, укорененные нутром в жизни, с закваской, с «большим количеством закваски», как говорил герой «Морского волка», произведения Джека Лондона. Такие люди могут эффективно жить даже в отсутствие смыслов.

А есть люди со слабой корневой системой. Эти люди могут творить чудеса в момент, когда луч смысла ударяет в них, в нужную точку и они пробуждены. Но, если этого луча нет, они лежат, они обездвижены.

Исчезновение великих смыслов в позднесоветском обществе, исчезновение мощных смысловых вибраций означало, что люди с мощной корневой системой получают некое преимущество перед людьми с мощной смысловой системой. И постепенное восхождение людей с мощной корневой системой (была такая пьеса «Смотрите, кто пришел») означало одновременное нисхождение людей со смысловой системой.

Силы в советском обществе перераспределялись. Они перераспределялись всюду: они перераспределялись в элите, они перераспределялись в среднем классе, они перераспределялись в интеллигенции и в народе.

А что означало существо с мощной корневой системой в советском обществе, построенном под модель человека с мощной смысловой системой?

Это означало, что люди с мощной корневой системой находились в антисистеме и, получая всё большие и большие возможности, они, естественно, оставались людьми этой антисистемы. То есть они не только разрушали систему, они формировали на ее основе тот мутагенез, который мы сейчас наблюдаем.

И что же мы теперь хотим восстанавливать?

Либо мы восстанавливаем метафизику, а восстановить ее можно только в пределах новой всемирно-исторической миропроектности… И тогда, восстановив эту метафизику, мы восстанавливаем накаленность смысла. А восстанавливая накаленность смысла, мы восстанавливаем мощный язык как средство коммуникаций и создаем огромное сплочение людей.

Либо у нас метафизики нет. И тогда нет ни этого языка, ни этого сплочения.

Но в этом случае человек, который жаждет смыслов и который при наличии накаленных смыслов может стать более эффективным, чем человек с мощной корневой системой, обречен. Как говорится в анекдоте про дистрофиков: «Ветра не будет — по бабам пойдем». Он дистрофичен.

Регресс дополнительно «одистрофичивает» именно такого человека. Именно этот человек оказывается уничтоженным в условиях регресса. Разве мы не понимаем, что если это так, то альтернативы метафизике просто нет?

Либо метафизика — мощный смысл, настоящий огонь, который зажжет сердца людей, которые сейчас лежат, отбросив копыта, как в произведении тех же Стругацких «Обитаемый остров». Если мы их включим, дадим им другую энергетику, они потянут за собою страну.

Либо их растопчут люди с мощной корневой системой, которые за счет специфики советского общества всегда были антисистемными, криминальными и остались таковыми после своего выхода наружу. Мы не можем построить никакой новой системы, потому что эти активные люди антисистемны по своему генезису. И они этот генезис воспроизводят в следующих поколениях. Они бандиты. Жизнь сделала их еще большими бандитами, и воспроизводят они бандитизм как среду своего обитания. В этом смысле они являются той самой прорвой, которая пожирает и будет пожирать страну до конца. Но эта прорва начала зарождаться еще в советском обществе.

Я уже вспоминал пьесу Розова «В поисках радости». Речь идет о семье, в которой отец погиб на войне. Есть мать, дочь, младший сын (его в фильме прекрасно играет молодой Табаков) и есть старший сын Федор, у которого жена мещанка. А сам старший сын должен был защищать диссертацию, заниматься наукой и вообще смыслами, но вместо этого жена заставляет его все время подрабатывать, чтобы покупать вещи. Она безумно хлопочет по поводу шкафов, шифоньеров и всего прочего, что, с точки зрения того, о чем я говорю, является естественной защитой человека от смертной болезни. Известно, что человек защищается от смертной болезни либо оргиями, разгулом и попытками набирания очков, либо безумным приобретением вещей. Он фактически баррикадируется в своих дворцах и домах от наступающей на него смерти гобеленами, каминами, картинами, шкафами, телевизорами, видеомагнитофонами и всем остальным. Он набирает эти очки. Он понимает, что его личность скукоживается, ему надо в виде периферии набрать вот это «иметь». И «иметь» возникает как истерика тогда, когда «быть» перестает защищать от смертной болезни.

И вот типичный представитель этого потребительского раннего невроза, жена старшего брата, извиняясь перед матерью в связи с тем, что Федор совсем забросил диссертацию, говорит:

— Федя действительно сейчас имеет много дополнительной работы, но нам надо купить и то, и другое, и третье… Мне самой его жаль, но это временно — когда мы заведем всё…

И тогда в разговор вступает сестра этого Феди:

— Ты никогда не заведешь всё.

— Почему это?

— Потому что ты — прорва!

И вот эта очень корневая, очень жизнеспособная прорва, этот сорняк начал бурно расти еще тогда, потому что смыслы стали ослабевать.

А когда смыслы ослабевают, то слабеет человек с сильной смысловой мотивацией. Вот этот другой человек, для которого и была построена советская система, стал слабеть. Он стал слабеть «внизу»: в рабочем классе, крестьянстве, в бюрократии, в номенклатуре, в армии — везде он стал слабеть.

И одновременно стал резко усиливаться сорняк, то есть человек с мощными корнями, который хочет иметь, а не быть. И который есть эта прорва.

Предательство Горбачева и Ельцина лишь вскрыло для прорвы фантастические возможности, и она ломанулась вперед.

Интеллигенция, которая должна была это сдерживать, на какой-то момент предательски перешла на сторону прорвы — на сторону криминала (я никогда не забуду, как Сергей Адамович Ковалев от лица правозащитников хлопотал за Япончика как за «противника советского режима»), на сторону наиболее корыстной и бездуховной части номенклатуры и на сторону всего этого табуна.

Они слились вместе и сформировали новый класс.

Интеллигенция разрушила смыслы, разрушила Идеальное. И тогда табун ломанул вперед… Он создал это сегодняшнее псевдообщество, этот регрессиум. Он возглавил его. Он стал его политическим классом.

Малую часть интеллигенции он кооптировал в себя в виде обслуги, а другую часть он опустил так низко, как ни в одном обществе никто никогда не опускал никакую интеллигенцию. Она и получила от него то, что и должна была получить. И это — возмездие.

Теперь встает вопрос о том, как выходить из этого ужасного состояния?

Только на пути создания полноценной метафизики, восстановления метафизических вибраций, мощного смыслового поля, языка и коммуникаций. Только на основе придания совершенно нового качества тому целеполаганию, которое когда-то создало советское общество. Только на этом пути мы можем чего-то достичь.

Ключевой вопрос таков: в чем всемирно-историческая, общечеловеческая исключительность России? Есть она или нет? Да или нет?

Россия в ее сегодняшнем ничтожном, гибнущем состоянии, тем не менее до сих пор обладает не особенностями (особенностями обладает любая страна), а всемирно-историческим значением и общечеловеческой исключительностью? Да или нет?

Никто, кроме нас, пока что не сказал о том, в чем это всемирно-историческая исключительность. А подменять разговор об этом — единственный ключевой, страстный, великий разговор — рассуждениями об особом пути… Особый путь — это когда весь взвод идет не в ногу, а господин прапорщик идет в ногу.

Вопрос о всемирно-историческом значении России, ее всемирно-исторической уникальности даже в момент, когда она находится на дне своего падения, — в ее исключительности!

В чем она?

В том, что лишь Россия во всем мире способна развиваться не так, как это предписано Модерном.

И у нее есть не просто абстрактная способность так развиваться.

У нее есть исторический опыт этого другого развития! Вековой исторический опыт!

Соответственно, надо говорить не об инаковости как таковой, не об особом, повторяю, пути, а о том, что Россия может развиваться, и именно развиваться, не по правилам Модерна. А все остальные страны могут либо развиваться по правилам Модерна, либо не развиваться вообще.

Соответственно, возникает вопрос: а почему бы и нам не развиваться по правилам Модерна? Это и есть вдруг забрезживший этак года четыре назад вопрос о модернизации.

Ну, во-первых, потому, что наша демократическая модернизация нарушает все правила Модерна. А во-вторых, потому, что, как мы говорили уже, Модерн сам по себе остывает и уходит с всемирно-исторической сцены.

И вот тогда оказывается, что желание России развиваться не по правилам Модерна — это не прихоть, это не русская дурь. А это всемирно-историческое спасение! Потому что мир без развития чудовищен — это мир Контрмодерна и Постмодерна. А развиваться по законам Модерна становится все более и более невозможным.

Значит, Россия является источником знания — конкретного знания — о том, как развиваться не по правилам Модерна. И не только знания! У нее есть опыт, что намного важнее знания. Опыт, доказывающий, что это можно делать. Это бесценный опыт.

Именно сейчас, на дне своего падения, Россия является спасителем человечества, потому что именно сейчас возникла всемирно-историческая задача развития за рамками Модерна.

Или развитие за рамками Модерна — или неразвитие, то есть фашизм и смерть. Вопрос стоит так остро, как никогда.

И именно потому Россию и хотят убрать с исторической сцены, что она остается возможностью развития в XXI веке — живым хранителем знания о том, как это надо делать. Она отделена сейчас от этого знания больше, чем когда бы то ни было.

Но что же внутри этого знания? И как это знание связано с утешительностью за рамками религии и со всем остальным, что и слагает Сверхмодерн?

Об этом мы поговорим в следующем выпуске.

Выпуск № 39. 1 ноября 2011 года.

Меня упрекают иногда, и совершенно справедливо, в том, что я погрузился в общетеоретические рассуждения (хорошо бы еще только в общетеоретические, а то еще и в метафизические!) и не обращаю внимания на злобу дня.

Конечно, так вести себя нельзя. Я много раз говорил, что нельзя находиться все время в башне из слоновой кости. Просто я убежден, что эти метафизические рассуждения являются не абсолютно непонятным и ненужным аппендиксом, который вполне можно было бы отсечь, а именно стратегической осью в той борьбе, которую нам придется вести в ближайшие годы или во все следующее десятилетие. Поэтому я никоим образом не намерен это комкать. И вместе с тем я сознаю, что на животрепещущие проблемы отвечать надо.

Одной из таких проблем является то, что произошло с Каддафи. Что бы ни произошло!

У нас нет еще окончательного ответа на вопрос о том, что произошло. Кто-то говорит, что убит двойник, кто-то — что сам Каддафи…

Но представим себе худшее — что убит Каддафи. Вы омерзительные пленки, на которых показано, как его убивали, видели? Повторяю: я не утверждаю, что убит сам Каддафи. Но пленки — видели?

Вот всё это, вся эта мерзость придет сюда. Она обязательно придет. И чем быстрее она решит свои проблемы в дальних регионах, как когда-то она решала их в Испании или в Эфиопии (в Испании — Франко, а в Эфиопии — Муссолини), тем быстрее она придет к нам.

Тут есть совершенно очевидная прямая корреляция самого разного рода: нефтяная и не только.

Итак, она придет. И она придет в каждый дом. И к этому надо готовиться.

Во-первых, надо попытаться воспрепятствовать тому, чтобы она пришла, а это можно сделать, только правильно играя на дальних рубежах. А во-вторых, уж если она придет, надо давать отпор.

Отсюда — заповедь: не жаловаться. Не хныкать. Не писать бесконечные жалобы к тем, кто «в доле» по совершившемуся.

— Ах, давайте разгоним НАТО!

— Ах, давайте напишем письмо протеста…

Кому напишем письмо протеста? Кому? Кто НАТО будет разгонять?

Бандит, гангстер уже осадил весь дом, а вы кому пишете протест-то? Жильцам дома? Домоуправу? Кому?

В доме управляет гангстер. Гангстеру можно либо дать отпор, либо оказаться его жертвой — третьего не дано.

Поэтому вопрос сейчас не в том, чтобы писать письма протеста против того, что совершилось с Каддафи. Вопрос сейчас не в том, чтобы негодовать по этому поводу. Вопрос сейчас не в том, чтобы предаваться безумным, бессмысленным мечтам о роспуске НАТО.

Вопрос в том, чтобы здесь ковать победу. Ковать оружие борьбы и будущей победы. Здесь. Спокойно и быстренько. Потому что времени мало. Но не торопясь: поспешность нужна при ловле блох.

И чем бы я ни занимался в этой серии передач, какую бы тему ни обсуждал, я, по крайней мере, лично для себя кую это оружие. Потому что, если бы я не ощущал, что «пришла беда — открывай ворота», я бы вообще этих передач не вел. Не вижу в этом никакого другого смысла.

Но эта беда близка, и она стучится, напоминает о себе, в том числе и событиями в Ливии.

Итак, события в Ливии — это злоба дня, на которую надо отреагировать.

Но есть и другая злоба дня — выступления ряда глав государств по поводу сближения наших стран: Белоруссии, Казахстана, России; возможное сближение наше с Украиной, проблематичное, но возможное. Все это тоже очень важная злоба дня.

Нельзя не реагировать на нее, нельзя не анализировать, что там происходит, нельзя не содействовать тому, чтобы происходило то, что нужно. И я рассматриваю, например, передачу «Исторический процесс», где мы обсуждали Тимошенко, как содействие определенному развитию событий. Потому что, как все мы, наверное, видим, события могли развиваться так, что Россию с Украиной ввязали бы в конфликт. Причем ввязали бы в конфликт с политиками, представляющими Восточную Украину, Восток — нашу опорную территорию. Территорию, где нам симпатизируют больше, чем на Западе Украины. Нельзя с этими политиками вступать в конфликт. А высокопрофессиональные и очень высокостатусные провокаторы на Украине пытались нас втянуть в подобный конфликт. И мы этого избежали. Частью работы по избеганию этого была и передача «Исторический процесс», посвященная Тимошенко.

Но была и другая работа. И работа эта кончилась и встречей между Азаровым и Путиным в Санкт-Петербурге, и встречей в Донецке между Медведевым и Януковичем. Процесс повернулся в нужную нам сторону. А он мог повернуться в опаснейшую для нас сторону. И это тоже практические дела. И таких дел много.

Нельзя не реагировать на происходящее, на всю эту актуальную политику. Мы должны на нее реагировать, и я не могу на сегодняшний момент изобрести отдельно передачу для подобных реакций — не считаю это нужным. Поэтому часть сегодняшней передачи я посвящу подобным актуальным реакциям, после чего вернусь к основной теме.

Итак, мне говорят: «Есть ли реакция „Сути времени“ на то, что произошло в Ливии, на возможное убийство Каддафи или на то, что было представлено как это убийство?».

В газете «Известия» опубликована моя статья[13] (начинается на 1-й полосе и дальше уходит на 10-ю), в которой события в Ливии и сближение наших государств, которые входили в бывший СССР, рассмотрены как некая совокупность взаимосвязанных событий, а не как нечто раздельное, существующее по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

Я убежден, что и события в Ливии, и многое другое подталкивают руководителей наших государств к тому, чтобы протрезветь и понять, что на какие-то вызовы можно давать ответы только сообща.

Никогда об этом главы государств сами напрямую не скажут. И правильно сделают. Но это не значит, что об этом не надо говорить. Потому что в противном случае возникает глубокое непонимание по поводу того, что мы делаем в плане ответа на ливийские безобразия, делаем ли мы хоть что-то и что мы можем делать по максимуму. Потому что все, что мы сейчас делаем, мы делаем, конечно, по минимуму.

Итак, я просто зачту вначале свою статью, которая посвящена одновременно сближению наших государств, произошедшему в последнее время, или тенденции к сближению. Даже если это имитация сближения, это не имеет никакого значения, потому что в таких случаях все начинается с имитации, а потом может приобрести другой характер, и это уже будет не вполне имитация.

Итак, эта статья посвящена сближению наших государств, произошедшему в последнее время, и одновременно событиям в Ливии.

«Я понимаю, насколько объективно несвободны главы государств, обсуждающие вопросы интеграции. Они несвободны, потому что „положение обязывает“. Потому что их слышит весь мир. Потому что каждое их слово может быть задействовано против них оппозицией. Потому что они политические тяжеловесы и в принципе не могут позволить себе чрезмерно острых высказываний, не соответствующих их высочайшему статусу. И так далее.

Все это я прекрасно понимаю. И у меня действительно нет никаких претензий ни к статье Путина[14], посвященной интеграции, ни к статьям Лукашенко[15] и Назарбаева[16], посвященным этому же вопросу. Не потому у меня их нет, что я хочу сказать что-нибудь приятное данным политикам. Были бы у меня такие претензии, я бы их обязательно высказал — корректно и жестко. Как и всегда. Но у меня в данном случае претензий действительно нет.

Кроме того, я понимаю, насколько в нынешней ситуации необходимо быть осторожными, коль скоро хочешь реального сближения частей распавшегося государства…».

Это, между прочим, понимаешь, как только приезжаешь куда угодно: на Украину, в Казахстан… Ты понимаешь, что одно только резкое слово на тему «все, ребята, возвращаемся в прошлое…» — и там реакция очень острая, гораздо острее, чем в России. И, в общем-то, понятно почему. Почему именно, я сейчас прочитаю.

«Суверенитет — вещь соблазнительная для очень и очень многих. Как для элиты, между прочим, так и для народа. Поэтому считается, что распад империи в принципе необратим. Распавшиеся части, вкусив от суверенитета (и, в особенности, если это малые части, считавшие себя зависимыми. — С.К.), влюбляются в него (в этот самый суверенитет) и ни за что не согласны на то, чтобы с ним расстаться. Одно неосторожное слово — и сближение превратится в свою противоположность. Это касается любого, кто говорит на эту тему. А уж глав государств — тем более.

Все так. Но я не глава государства, не высокопоставленный чиновник, не лицо, облеченное какими-либо полномочиями. И потому, в отличие от прочих, имею право говорить о том, о чем эти прочие права говорить не имеют.

Когда разбилась ваза… или ее разбили… словом, когда вы видите на полу осколки чего-то, что было вам дорого, — что вы будете делать?

Первый вариант — выкидывать осколки в помойку.

Второй вариант — использовать осколки, притворяясь, что они лучше, чем ваза. Вазой, например, ничего нельзя нацарапать на стене, а осколком можно.

Третий вариант — склеивать осколки.

Спросят: „Каким клеем?“ Это, в общем-то, хорошо известно. Клеем интересов — экономических, социа льных и иных. Нам выгоднее иметь общее экономическое пространство? Да, выгоднее. Ну, так давайте его сделаем! Нам выгодно отсутствие визовых ограничений? Нам выгодно еще и вот это… это… это… Так осторожно накладывается клей выгод и интересов на осколки бывшей империи Карла Великого, она же будущая Объединенная Европа. И вот уже и валюта одна… и парламент общий есть… и пространство безвизовое… да мало ли еще что.

Но только все помнят — жила-была ваза. Называлась — великий Рим. Потом ваза разбилась. И вместо нее — со страстной оглядкой на нее — создавались другие „вазы“. Создатели — Карл Великий, Карл Пятый et cetera — все время оглядывались на оригинал, создавая копии. И вместе с тем вместо античного стекла (из которого была выдута ваза под названием „Древний Рим“. — С.К.) использовали новое стекло — христианское.

В распоряжении де Голля или Аденауэра не было уже этого „стекла“. (Мир был уже светским, распавшимся на национальные государства. — С.К.) Но было точное понимание необходимости создания вазы из осколков под названием Франция, ФРГ и так далее. Осколки начали склеивать. И склеили, причем далеко не худшим способом.

Но ведь всем понятно, что ваза, склеенная из осколков, — это суррогатная ваза. И прочность не та, и швы видно, и воды в вазу не нальешь — протекает. А даже если не протекает, то… Словом, всем понятно, чем вещь, склеенная из осколков, отличается от неразбившейся вещи. Понятно, правда?

Спросят: „И что же вы предлагаете? Не склеивать? Оставить осколки валяться на полу XXI века?“.

Нет и еще раз нет. Я буду поддерживать любую попытку что-то склеить. Я понимаю, как эти попытки важны для народов нашей страны. (Ну, если будет создан хотя бы Таможенный союз, то действительно экономические выгоды большие. Это не только экономические выгоды, это и другое, очень многое, что действительно нам нужно. — С.К.) Я понимаю также, в чем альтернатива этим попыткам. (НАТО у Смоленска — альтернатива такова! — С.К.) И наконец, я понимаю, что живые системы сильно отличаются от неживых. И потому моя метафора вазы условна. Как, впрочем, и любая метафора. (Достаточно хоть немного сблизить живые части, если там есть еще какая-то память об общей жизни, — они могут вот так вот схватиться… — С.К.).

Но только не говорите мне, что других вариантов просто нет. Что есть лишь три варианта: (1) выбросить осколки в помойное ведро, (2) восхвалять „драгоценную“ осколочность (вот эти суверенитеты. — С.К.), противопоставляя ее „омерзительной“ целостности (СССР. — С.К.), и (3) склеивать осколки между собой (экономическим клеем. — С.К.).

Есть четвертый вариант. Разжечь огонь. Позвать стеклодува. Кинуть в огонь осколки. Расплавить стекло. И выдуть из расплавленного стекла новую вазу. Спросят: „Что еще за огонь? Небось, опять вы о какой-нибудь мистике?“ (Метафизике. — С.К.).

Ни Боже мой! Речь идет о предельно конкретных вещах. Таких конкретных, что дальше некуда. И все главы государств прекрасно понимают, о чем именно идет речь. Только говорить они об этом не имеют права в силу обременяющей их статусности. А меня, повторяю, статусность не обременяет никоим образом. И говорить я имею право — что с меня взять-то, с театрального режиссера? А поскольку я убежден, что говорить об этом надо и что ничто в России не сотворяется без огня, то я и скажу.

Убит Каддафи или нет — я не знаю. Но только я знаю точно несколько вещей, имеющих прямое отношение к исторической судьбе народов прежде единого государства, к судьбе наших элит и наших абсолютно неэлитных сограждан. И я их хотя бы перечислю.

1. Бомбардировки Ливии — это мерзость и глупость.

2. Каддафи — это герой. Мир еще не забыл, надеюсь, что такое герои. И чем они отличаются от мрази. Герой может пасть от рук мрази. Но мразь — это мразь, а герой — это герой. Не хочу говорить, что Каддафи — последний герой, потому что верю, что есть и другие. Но то, что он герой, это точно. Кстати, он никогда для меня героем не был и стал им только после того, как я увидел, как ведут себя другие, оказавшись под пятой мрази, могущественной пока еще при всей ее глупости и подлости. (Когда я увидел, как себя в Тунисе повели, в том же Египте, я понял: Каддафи — это действительно герой. Это человек другой породы. Это другой металл. Другой нрав. Другая диаграмма ценностей. Другое представление о должном. Это нечто совсем другое, заслуживающее всяческого восхищения. Какие бы разногласия ты ни имел по поводу Джамахирии или чего-нибудь еще. В любом случае — это герой. — С.К.) И как отличается поведение Каддафи от поведения других. (И тогда же публично сказал, что это герой. И что бы с ним ни случилось, он все равно герой. — С.К.).

3. Я не знаю, убили ли Каддафи. Скорее всего, убили. Ну, что ж! Герой пал от рук мрази. Борьба с мразью продолжается и носит неотменяемый характер. (Только не надо жаловаться на мразь. Бороться можно, а жаловаться не надо. — С.К.).

4. Выставить тело Каддафи в каком-то холодильнике в супермаркете — это уже не выходка мрази. Это поступок нелюди. Надо приличным людям объяснять, чем мразь отличается от нелюди? Тем же, чем смрад помойки отличается от смрада ада. Так вот, веет натуральным и стопроцентным адом.

5. На место Каддафи приводят „Аль-Каиду“, понятно? Случайно такие трюки не исполняются. Я знаю регион и говорю стопроцентную правду. Французские легионеры, британские спецназовцы, блестящие офицеры ВВС НАТО — все они вместе тащат за собою гостей из ада. Они их тащат в Ливию и не только. Понятно, чем это чревато?

6. Гости из ада процветания в Ливии обеспечить не могут и не хотят. Вместе с западной нелюдью они разграбят Ливию. Народ будет жить раз в 10–15 хуже, чем он жил при Каддафи. То же самое повторится в других странах. Гости из ада процветание в Египте не обеспечат. Все будет гораздо хуже, чем при Мубараке. Мир упорно тянут в третью мировую войну. Гости из ада, идущие рука об руку с западной нелюдью, — это стопроцентные гитлеры XXI века. Только более изощренные и подлые. Вот и все. (Но не надо жаловаться на Гитлеров. С ними надо воевать всеми средствами, какими можно: информационными, идеологическими, интеллектуальными и иными. И готовиться к другой войне. Это всё надо делать. А жаловаться на них бессмысленно. — С.К.).

7. Свободный мир показал, что он такое. Свободные средства массовой информации, способные донести правду до западной и мировой общественности? Как же, как же…(Все видим, как лгут. Все видим, как брешут. — С.К.) Все видим. Павлины, говоришь? Ха! За ненадобностью отброшены даже лживые приличия. Всё заголилось. И все увидели, как оно заголилось. Все, кто прозрел. И наша задача, чтобы прозрели еще очень и очень многие…».

Люди должны прозреть до конца раньше, чем начнется заваруха, намного раньше. И ради этого все передачи: «Исторический процесс», «Суть времени» или «Суд времени». Ради этого создание организации, ради этого любые виды работ: социологические исследования, концептуальные исследования, школы, нами проводимые, другие наши инициативы — все это только ради того, чтобы предуготовить. И чтобы прозрели не единицы, не сотни тысяч, не миллионы, а вся страна. И, когда она прозреет вся, ситуация будет совсем другая. Распространение идей — это не мелочь, это не забава. Это и есть борьба, главная борьба XXI века. Только нужно понимать, какие идеи ты распространяешь и почему эти идеи могут и должны победить, а другие идеи и не могут, и не должны победить. А главное — не могут.

Итак, нужно, чтобы прозрели еще очень и очень многие.

«8. Мерзость нынешней ситуации заключается в том, что нельзя провести четкой грани между самой грязной геополитикой и элементарной международной мафиозностью. Был один проворовавшийся в Техасе банкир. (В нефтяном банке он проворовался. — С.К.) Его миллиардные долги покрыл один восточный властитель. Потом банкир дорвался до власти и „замочил“ властителя. Это геополитика? Или элементарный бандитизм? А если до власти дорвался французский коллега этого банкира? Или итальянский? И они „мочат“ своих кредиторов из Северной Африки? Это геополитика? Или…

9. Международный гангстер, международная элитная мразь, сплотившаяся вокруг него, вошедшие в альянс с этой мразью нелюди не успокоятся. Они придут к нам в дом. Очень скоро придут. Главы государств, которых я, повторяю, вовсе не осуждаю за сдержанность, сколько угодно могут говорить о просвещенности интеграционных инициатив. Но если они не впали в сладкую кому, то перспектива оказаться трупами, лежащими на обозрении в супермаркетах, должна быть им ясна. Но не менее ясна и перспектива народов. Хорош был или нет Мубарак, но то, что будет без него, окажется многократно хуже. Хорош был или нет Каддафи, но то, что будет без него… это нечто!

А ведь, кроме НАТО на Западе, у нас на Востоке есть еще неумолимо растущий Китай, а на Юге — разогреваемый западной мразью радикальный исламизм (прошу не путать с исламом). И все по нашу душу, не так ли?

Словом, объединяемся мы (пока еще слишком робко), дабы не оказаться сброшенными в ад. А это и есть хотя бы самый грубый вариант огня, позволяющего переплавить стекло и создать новую вазу. Есть еще много тонких огней. И тончайших…».

Их-то мы здесь и обсуждаем, а не абстрактные вопросы какой-то там мистики и метафизики. То, что мы обсуждаем, это и есть огонь. Огонь нужен не ради самого огня, не для того, чтобы греться, не для того, чтобы свечки зажигать, не для того, чтобы шептать какие-то заклинания. Это огонь, которым надо расплавить стекло и успеть выдуть новую вазу — настоящую, прочную, еще более прекрасную, чем предыдущие. Вот для этого нужен огонь. Нужны и грубые огни, которые я перечислил в своей статье, и те тонкие огни, которые я здесь обсуждаю. Потому что без этого не будет ничего. И все, кто считает, что проблему можно решить быстренько и на скорую руку, подменяют дело выплавки новой настоящей вазы суетой вокруг осколков. Но даже склеить их по-настоящему не смогут.

Итак, кроме трех возможностей — оплакивая осколки, выбрасывать их в помойку; ковыряться каждым из них в стенках; склеивать их, — есть еще одна возможность, связанная с огнем и переплавкой.

«Так что не говорите мне, что четвертого варианта нет. И что можно только проклинать вазу, оплакивать ее или склеивать суррогат. Есть и другая возможность. Она маячит за осторожными действиями тех, кто сейчас аккуратно движется навстречу друг другу. И это правильно, что действия осторожны. Это правильно, что они аккуратны. Это правильно, наконец, что те, кто двигается, не договаривают до конца. Что они обсуждают третий вариант и как бы отрицают четвертый.

Но есть он, повторяю, этот четвертый вариант. И именно он стучится в двери нашего, ранее общего, дома. Дома, которому придется или вновь стать общим, или сгореть в пожаре, по отношению к которому ливийский ад еще покажется детской шалостью».

Это первое, на чем я должен был остановиться, помимо продолжения обсуждения тонких огней, с помощью которых только и можно расплавить стекло и изготовить новую вазу.

Меня спрашивают: «Что мы будем делать в связи с выборами?».

Честно могу признаться, что для меня выборы никак не являются краеугольным событием нашей политической жизни. Все, что я хочу, в принципе, по минимуму, это невмешательства в борьбу существующих сил и предоставления всем членам клуба «Суть времени» абсолютного права поддержать те силы, которые им симпатичны. Пусть они поддерживают те силы, которые им симпатичнее, ибо любая другая моя позиция позволяет сказать, что я набираю некие силы и некое доверие и накачиваю мышцы ради того, чтобы потом ударить по врагам власти. А я ни по кому ударять не собираюсь.

Недавно Караулов показал в своей программе отрывок из передачи, в которой я когда-то что-то говорил о Зюганове. Я ни от одного слова не отказываюсь, только хочу, чтобы все понимали, что это было сказано четыре с лишним года назад. Четыре с лишним! У меня там даже габариты другие, в этой передаче.

Я молчу. Я всё скажу. После марта я всё скажу. Не только повторю все, что говорил ранее — 4 года назад, а также 17 лет назад (в 1994 году). Я с тех пор говорю одно и то же. Я, может быть, еще разовью эту тему, но потом.

А сейчас я считаю, что минимальный принцип — это принцип невмешательства, непредопределения. Каждый голосует так, как хочет.

Мы собрались здесь для разработки мировоззрения. Мы собрались для отпора определенным, очевидно деструктивным тенденциям. В основном, все действуют так, как хотят. Наша структура пока еще сетевая. Мы еще не сформировали никаких достаточно жестких структур. Мы только приступаем к этому. Мы обязательно их сформируем. К лету уж обязательно. А сейчас — очередной этап работы, и на этом этапе работы пусть люди голосуют так, как они хотят.

Но это программа-минимум.

А есть и программа-максимум. Она изложена в документах, предложенных для рассмотрения членам нашего клуба. Пока это только предмет дискуссии.

«Друзья!

Все мы хотели бы, чтобы в ходе нынешних выборов родились новые стратегические идеи. И все мы понимаем, что шансы на подобное крайне невелики. Скорее всего, выборы опять окажутся отданными на откуп так называемым политтехнологам. Скорее всего, никакой полноценной национальной дискуссии в ходе выборов не произойдет. И, наконец, скорее всего, главная тема нашей политической жизни — тема поиска выхода из стратегического тупика, в котором мы оказались, — не станет консенсусной. А значит, не станет и по-настоящему ключевой. Одни сведут ее к дежурным оппозиционным сетованиям. Другие же попытаются замолчать…».

Лично я убежден, что работа начнется тогда, когда все — от ведущих властных политиков до оппозиции, от элиты до бабушек на скамейках — будут понимать, что сформировался стратегический тупик. И каждый будет говорить об этом на своем языке — сложном или простом. Вот тогда начнется работа. Почему возник тупик? Кто туда завел? И как из него выйти? И это понимание скоро наступит. Мы все на это работаем. Но пока что этого не произошло.

Так вот, когда это произойдет, «это породит новую волну общественного недовольства. К недовольству, связанному с тем, что голоса будут делить лица, не сходящие с экранов по 10–15 лет, добавится и другое недовольство. Которое окажется сродни предперестроечным настроениям, легко переводимым в русло настроений антигосударственных. Можно ли этого избежать?

Шансы на это невелики. Но все имеющиеся шансы связаны с преодолением пропасти между политическим классом и народом…».

Кстати, если вы читали стенограмму интервью Путина руководителям телеканалов, а также статьи тех, кто сейчас конкурирует на площадке под названием «выборы», — вы, наверное, заметили: встает очень серьезный вопрос о том, что такое представительная демократия. И чем она отличается от прямой демократии — более глубокой. Мы все понимаем, что демократия, которая будет сформирована в результате выборов, окажется рамочной, весьма усеченной. И все — по крайней мере, на словах все — хотели бы перекинуть мост между этой демократией и чем-то другим. Но это нельзя делать, создавая общественные палаты, в которых власть назначает людей, чтобы им быть общественниками. Это не проходит. Так нельзя ли предложить что-то другое? Нельзя ли предложить реальный способ перекинуть подобный мост?

«…Перекинуть мост через эту пропасть очень трудно. Но если всерьез пытаться решить подобную наитруднейшую задачу, то путь тут только один. Формирование широкого альтернативного народного представительства, категорически не ставящего перед собой никаких антиконституционных целей, стремящегося укрепить, а не подорвать Конституцию, не претендующего на роль альтернативной антиконституционной власти.

Но зачем тогда вообще создавать нечто подобное?

Для того чтобы оказывать воздействие на ситуацию. Для того чтобы одни силы не скомпрометировали священные принципы широкого народного представительства, широкого общественного участия в политике созданием карманных бюрократических „палат“, а другие силы не превратили эти принципы в инструмент демонтажа страны.

Мы предлагаем на ваше рассмотрение идею широкого конструктивного, конституционного народного представительства. Такого представительства, которое воплотит, а не скомпрометирует идеал подлинной высокой гражданственности.

Идея эта состоит в том, чтобы попытаться сформировать Народный Конгресс (вместо ручной Общественной палаты. — С.К.) Суть формируемой структуры изложена в Обращении, которое предлагается на ваше рассмотрение.

Вносите до 7 ноября 2011 года свои предложения и дополнения к этому Обращению. Давайте свои оценки самой нашей идее. Мы не хотим действовать помимо вас. И начнем действовать только при широчайшей и активнейшей вашей поддержке.

Вот текст предлагаемого для обсуждения Обращения.

ОБРАЩЕНИЕ.

Как все мы видим, выборы проходят в условиях апатии. Налицо исчерпанность идей, идеологий, политических моделей и многого другого.

В этой ситуации высока вероятность отпадения народа не только от существующей политической системы, но и от чего-то большего. Именно так это происходило в конце 80-х годов прошлого столетия.

Для того чтобы подобная апатия не превратилась в „перестройку-2“, нужно укрепить связь между широчайшими народными массами и общенациональной политикой. К чему, кстати, все призывают, не предпринимая никаких практических шагов в этом направлении, но все время апеллируя к народности в разных ее модификациях.

Нам представляется важным сформировать Народный конгресс. Он должен восстановить обратную связь между политическим классом и народом. В конгресс должны войти тысяча организаций, собравших в поддержку своих программных заявлений не менее 100 тысяч подписей (каждая)…».

Сколько людей придет на выборы при том, что явка будет минимальной? Сколько? Половина страны? А другая половина страны остается безгласной? Вот пусть хотя бы эта половина, а лучше вся страна, сформирует настоящую общественную палату, то есть Народный Конгресс, а не карманные структуры и не уличные палаточные лагерьки. Вот пусть она это сформирует. Для этого должна найтись тысяча общественных структур, готовая собрать по 100 000 голосов. Вот вам и есть 100 миллионов. Найдется эта тысяча? Если это будем только мы, то программы-максимум не существует.

Тогда я могу сказать одно: каждый должен голосовать по зову своего сердца, а не по директивам Политического центра. Каждый голосует, как хочет. Важно не скомпрометировать себя в ходе этих выборов. А главная политическая борьба начнется после них. Если не по прямому ливийскому сценарию, то по очень похожему. И надо поберечь силы для этой борьбы. Вот это минимальная программа, которую я готов отстаивать, а максимальная уже зависит не только от меня и «Сути времени». Она зависит от того, найдется ли тысяча самых разных организаций, сколь угодно враждебных нам, каждая их которых готова собрать 100 000 подписей за себя. А затем представители каждой из таких организаций соберутся в одном зале на тысячу мест. Не для того, чтобы заняться деструкцией, а для того, чтобы сформировать настоящую национальную повестку дня. Всерьез. Вот найдется тысяча организаций, готовых на это? Не входящих в союз с нами, не строящих с нами каких-либо отношений. Если найдется, мы готовы быть одной из таких организаций. Но если мы станем единственной организацией — ну, мы соберем 100 000 за себя и даже больше — и что?

Если этот призыв — зов вопиющего в пустыне, то все очень плохо. Но если есть люди, которые действительно грезят о прямой демократии, если есть люди, которые действительно ужасаются тому, как сужено электоральное поле, то пусть эти люди не ужасаются и не грезят, а действуют вместе с другими. Мы предлагаем, как надо действовать. И хотим понять, услышали ли нас? Мы, конечно, хотим быть услышанными. Но, если нас не услышат, это тоже что-то. Потому что эти слова я произношу сегодня — в начале ноября. А впереди ноябрь, потом декабрь… Потом будет март. А потом начнется все самое главное. И пусть никто не говорит, что не обращались, не предупреждали и не предлагали, что именно надо делать — подчеркиваю, отвечающее всем конституционным нормам, всем нормам гражданского общества, которыми все умиляются, которые все якобы хотят у нас получить, ни одного практического шага к этому не делая; и всем нормам прямой демократии.

«…Тем самым конгресс, если его удастся собрать, по определению будет репрезентативным. Не подменяя собой конституционные органы власти, он может сделать политическую систему более открытой и динамичной. В этом наша основная идея — не антагонизм, а альтернативность. Не анти, а альтер…».

Все боятся альтерглобализма. А антиглобализма никто не боится, потому что все понимают, что антиглобализм действует как дополнительная часть глобализма. Глобализму нужен антиглобализм, постмодерну нужен контрмодерн. И все они действуют вместе. А вот альтерглобализм — это нечто другое.

Так же и тут: чем больше будет антиинициатив, тем больше они будут существовать как единое целое вместе с сужающейся властной верхушкой, по принципу «тяни-толкай», и работать на деструкцию. А вот альтернативный принцип может сработать созидательно, если хватит сил. Не наших — у нас их хватит, а у тех других, кто скорбит, вопиет и пальцем о палец ударить не хочет. И занимается ерундой. Вот если эти люди внемлют нашему призыву и не в наших интересах, а в своих собственных займутся делом, может быть, что-то и получится.

…Мы убеждены, что реализация этой инициативы могла бы самым мягким из возможных способов преодолеть угрозу политической апатии. При том, что подобная апатия, как мы знаем из своей истории, достаточно быстро оборачивается самыми катастрофическими последствиями.

Никоим образом, не стремясь доминировать в подобной широкой общественной деятельности (которая бессмысленна, повторяю, если тысяча других гражданских субъектов — 999 — не включатся в нее же. Или хотя бы 555. — С.К.), мы готовы воздействовать на происходящее силой личного примера, собрав 100 тысяч подписей под нижеследующим политическим заявлением.

Мы ждем, чтобы другие сделали то же самое.

С. Е. Кургинян.

Дальше — само заявление.

ЗАЯВЛЕНИЕ НАРОДНОГО КОНГРЕССА.

Руководителям всех политических партий России, президенту РФ, Федеральному собранию РФ! 20 лет наша страна пытается идти по пути построения капитализма. Это долгий срок. И мы имеем право оценивать степень соответствия этого пути фундаментальным интересам страны. Ведь за срок, гораздо меньший, социалистический проект позволил превратить СССР из аграрной страны в страну индустриальную. И — одержать победу во Второй мировой войне. Так что же нам дали последние 20 лет? Постараемся оценить это объективно, без идеологической предвзятости. И признать, что обещания роста производства, совершенствования качества этого производства, внедрения новых технологий, перехода на новую постиндустриальную фазу развития оказались невыполненными. Ведь об этом, согласитесь, говорят все! Если нас призывают к модернизации после 20 лет строительства капитализма, значит, модернизации нет. Но что же есть? По сути, есть прямо обратное — демодернизация. Деградация индустрии, сельского хозяйства, науки, техники, образования, культуры. В науке подобное называется системным регрессом. Давайте хотя бы признаем его наличие! И начнем искать средства борьбы с подобным опаснейшим системным заболеванием! Давайте перестанем утешать себя тем, что вот-вот все наладится. Давайте перестанем запрещать самим себе апелляцию к своему историческому опыту по той лишь причине, что этот опыт скомпрометирован ужасами сталинизма. Давайте перестанем слепо копировать другие страны и культуры. Давайте снова поверим в то, что наша страна способна двигаться вперед лишь под водительством великих смыслов. Что лишь тогда сотворяется в стране то, что когда-то весь мир оправданно называл «русским чудом». Давайте признаем также, что из всех возможных путей нами 20 лет назад был выбран самый худший — путь построения криминального капитализма. Давайте признаем, что 20 лет назад произошло не освобождение России от «чудовищных оков советизма» и возвращение в «лоно мировой цивилизации», то есть в капитализм, а катастрофа. Именно катастрофа, потому что это не было простым изменением политического строя и экономической модели, это было не имеющим аналогов в истории человечества добровольное отречение от созданного гигантскими усилиями и гигантскими жертвами великого государства. Отречением от своего исторического пути. Давайте признаем: сейчас Москва во многом живет за счет остальных регионов России, процветание США и Западной Европы напрямую связано с нищетой всего остального мира. Давайте, трезво посмотрев в глаза реальности, признаем хотя бы теперь, что нас, отказавшихся от своего исторического пути, не примут в команду избранных. СССР был альтернативой превращению России в страну периферийного капитализма. И поэтому, отказавшись от советского проекта, мы постепенно становимся страной третьего мира. Признаем, что теперь мы живем в стране, где все перевернуто с ног на голову: самые отрицательные человеческие качества возводятся в ранг добродетели, а честность, верность и преданность высмеиваются; казнокрады и нечистые на руку дельцы катаются словно сыр в масле, а учителя, врачи, ученые, военные и многие другие честные люди, трудящиеся на благо Родины, балансируют на грани выживания. В то же время мы видим, как те, кто стоит у кормила страны, два десятка лет совершают бессмысленные, чуждые нам политические ритуалы, но не понимают или просто не хотят понять, куда править, забывая простую истину: «Горе тому кораблю, который не знает, куда он плывет, ибо нет ему попутного ветра». Очередная, грядущая предвыборная кампания может превратиться в тризну по стране, если после нее, как это всегда происходило раньше, ничего не изменится. Дело усугубляется еще и тем, что и сама современная система мироустройства становитс я крайне неустойчивой: мировая экономика, подсаженная на иглу безудержной эмиссии американских долларов, идет в тупик; США теряют одну позицию за другой, уступая их странам Юго-Восточной Азии и Китаю. Возникло противоречие между ослабляемой экономической мощью США и их военным превосходством. Все чаще они решают свои проблемы силовыми методами. Сначала была Югославия, затем Ирак, теперь Ливия. Следующими могут быть Иран, Белоруссия, а затем и Россия. Тонкая нить удерживает нас на краю разверзшейся перед нами бездны регресса. Нить эта — советское наследие. Это наука и техника, образование и просвещение, армия и флот, заводы и предприятия Великой страны. И эта нить, удерживающая нас от последнего гибельного шага, становится все тоньше и тоньше. Но, пока она не оборвалась, пока тонкая грань между жизнью и смертью еще не пересечена, у нас есть надежда и возможность все исправить. Мы не хотим быть «Иванами, не помнящими родства», без прошлого и будущего. Мы хотим быть людьми, достойными своих великих предков. Предков, которые построили Великую Империю, победили величайшее зло в истории человечества — фашизм и водрузили красное Знамя Победы над рейхстагом, первыми покорили космос. Предков, которые стремились в будущее с чистыми помыслами. Как и они, мы сами хотим творить свое будущее! И потому мы убеждены, что для того, чтобы разверзшаяся перед нами бездна регресса не поглотила нас и нашу страну уже завтра, чтобы обратить этот гибельный процесс вспять, необходимо срочно предпринять решительные действия. Сделать это надо независимо от того, какие мировоззренческие взгляды и политические идеалы будут у тех, кто окажется у власти в нашей стране. По нашему мнению, для предотвращения краха страны необходимо в кратчайшие сроки предпринять следующее: 1. Ввести жесткие наказания за вывоз капитала из страны. 2. Ввести меры поощрения тем, кто ввозит капитал в страну и использует его созидательно на нашей территории. 3. Восстановить справедливость, превратив то, что было создано трудом наших отцов и дедов, в ядро государственной экономики, позволяющее сформировать необходимые средства для обеспечения безопасности и обороны, развития науки, техники, культуры, для социальной защиты граждан…

(Итак, все то, что дает экспортный доход, что было создано трудами наших отцов и дедов, что представляет собой советское наследство и эксплуатируется сейчас в частных интересах, должно быть национализировано. И мы должны найти такую бюрократию для управления этим национализированным ядром, которая не будет воровать. И предпринять такие меры по отношению к этой бюрократии, которые не позволят ей воровать. Мы должны найти способы директивного, планового управления этим ядром, которое и должно собрать львиную часть бюджета, позволяющего развернуть новые программы в науке, технике, образовании, здравоохранении, культуре и так далее.

И это первая часть задачи. — С.К.).

4. Предоставить тем, кто стремится осуществлять созидательную предпринимательскую деятельность, все возможности за пределами ядра национальной экономики. Для этого освободить от части налогового бремени созидательную часть рыночно-предпринимательского сектора. Жесточайше пресекая при этом все поползновения этого сектора на разрушительный криминальный способ обогащения. 5. Дать возможность крупному капиталу действовать на паях с государством, развивая труднодоступные регионы, решая крупнейшие государственные задачи.

(Пожалуйста, 50 на 50. Вы хотите развивать Восточную Сибирь, Камчатку, Чукотку, Сахалин, другие труднодоступные районы, строить дороги, вкладывать деньги в труднодоступные месторождения? Пожалуйста. Вы получите с этого большую прибыль, гораздо большую, чем в других частях мира, и государство вас поддержит. Но это производится по принципу 50 на 50. Государство контролирует 50% результата и поддерживает вас в этом начинании. — С.К.).

6. Восстановить высокий приоритет культуры, свойственный России на протяжении столетий, остановить вал антикультурной псевдорыночной продукции. 7. Предоставить средствам массовой информации все возможности для организации полноценной, свободной национальной дискуссии по ключевым проблемам жизни страны. Вырвать СМИ из лап олигархии и бюрократии. Наполнить благородные слова «информационная свобода» народным, то есть подлинно демократическим, содержанием. 8. Не отрицая рыночные принципы во всем, что касается среды, в которой они должны быть сохранены и даже усилены, восстановить директивное плановое развитие в сфере ключевых национализированных секторов экономики. Применять при этом новейшие достижения современной теории планового хозяйства (экономической кибернетики). Обеспечить сопряжение директивно-плановой и рыночной сферы, ставя во главу угла высшие приоритеты развития страны. 9. Восстановить общемировые справедливые нормы повышенной оплаты труда квалифицированных специалистов. Восстановить высокий социальный и экономический статус ученых, инженеров, высококвалифицированных рабочих. 10. Ликвидировать постыдную беспризорность.

(И учиться надо на советском опыте. — С.К.).

11. Предпринять чрезвычайные меры во всем, что касается массовых заболеваний, наркомании и прочих порождений «невидимой руки рынка», обрушившихся на нас в последнее двадцатилетие. 12. Резко повысить минимальный уровень оплаты труда. 13. Наполнить реальным содержанием принцип социального государства, вернув людям бесплатное образование и здравоохранение. 14. Признать, что доходы подавляющего большинства российского населения и значительной части российского хозяйственного потенциала исключают потребление продукции и услуг естественных монополий по так называемым мировым или «равнодоходным» ценам. В связи с этим пересмотреть государственную политику тарифо- и ценообразования естественных монополий. 15. Признать, что вопиющая бедность большинства российского населения несовместима с жизнью России в XXI столетии. Приоритетно разработать и реализовать государственные программы борьбы с бедностью. 16. Уйти от плоской шкалы налогообложения, заставив богатых социально отвечать перед ущемленными слоями населения. 17. Предпринять тактичные, но гораздо более настойчивые действия, позволяющие форсировать постсоветскую интеграцию. 18. Внести в Уголовный кодекс изменения, предполагающие введение пожизненного заключения за хищения в особо крупных размерах и вымогательство, а также распространить процедуры конфискации имущества на лиц, осужденных за хищения. 19. Вернуть массовую практику строительства муниципального жилья для малоимущих граждан, введя, с целью предотвращения злоупотреблений при его распределении, запрет на приватизацию такого жилья, получаемого бесплатно. 20. Поставить во главу угла государственной социальной политики всемерную поддержку материнства и детства. Преодолеть на этой основе демографическую депрессию. 21. Осуществить развитие пустеющих регионов Дальнего Востока и Сибири. Качественно изменить структуру производительных сил страны.

Вот под этим должно стоять 100 000 подписей, если после дискуссии, которая развернется с завтрашнего дня, мы признаем, что это является приоритетным направлением нашей деятельности на ближайшие месяцы.

Я лично убежден, что подобные заявления необходимы, но у меня есть сомнения в том, что нас поддержат в достаточном объеме в стране, чтобы мы могли сформировать то, что хотим, — Народный Конгресс или Общественную палату подлинного образца.

Без поддержки других это «глас вопиющего в пустыне». Но даже этот глас необходим. Потому что это и наше представление о том, с чем надо идти на выборы. Мало сказать: «Знаете, голосуйте, как хотите». Надо выдвинуть свое представление о должном. Кроме того, мы призвали во всеуслышание других. И мы ждем ответа. Мы хотим понять, кто откликнется. Сколько еще вокруг субъектов. И пусть завтра эти субъекты не говорят, что им не было сделано предложение. И пусть они не говорят о том, что не было никаких конструктивных, крупных идей. Это крупнейшая идея, отвечающая на массу вопросов, включая те, которые сейчас подняты акциями «Оккупируй Уолл-стрит». Потому что о чем идет речь в этих акциях? О прямой демократии! О гораздо более эффективной демократии в сочетании с анализом посткапиталистических перспектив.

Вот и мы говорим о том же самом. И говорим об этом на языке действия. Инициатива есть. И это очень важно, как в случае, если она будет поддержана (чего, конечно, бы хотелось), так — в меньшей степени, но тоже важно — в случае, если это не будет поддержано. Потому что жизнь не кончается ни декабрьскими, ни мартовскими выборами. В любом случае, давайте это обсуждать. Много говорится о том, что мы ничего не обсуждаем или занимаемся какими-то не теми вопросами. Вот это политическая злоба дня.

Теперь я могу перейти к другой теме. Последняя передача «Исторический процесс», на которой выступал Анатолий Чубайс, привлекла особое внимание. Много задается вопросов по поводу того, что произошло с голосованием. Я не любитель болтать по таким вопросам. Если возникнет острая необходимость, я дам твердый и конкретный ответ — какие фальсификации и как осуществлялись в ходе этого голосования. В каком объеме, какими методами, с каких терминалов.

20 лет руководимая мною организация занимается разного рода аналитикой. Если бы мы не научились твердо опознавать, что именно происходит в подобных случаях, мы бы давно уже ушли с политического рынка и из политической жизни страны. Про то, что случилось тогда, в тот день, я знаю все.

И мы понимали, что такие попытки, не просто дискредитирующие наших противников, а как-то очень девальвирующие их, выявляющие в них, мягко говоря, инфантильное начало, будут предприняты.

Сами мы никогда и ни при каких обстоятельствах ни до чего подобного опускаться не будем. Это не просто наше категорическое решение — это краеугольный камень во всем, что касается нашего отношения к информационной войне. За пределами существующих правил действовать нельзя.

В тот прискорбный день, 26 октября 2011 года — в день выхода очередного «Исторического процесса», — наш противник решился на этот способ действий и потерпел фиаско.

Поэтому он опозорился трижды. Потому что решился на эти действия. Потому что осуществлял их, как дите малое, неразумное, под гогот всей страны. И потому что считал, что он добьется хотя бы тактического выигрыша (пусть и ценой стратегической самодискредитации). А он ничего не добился. Ничего. Он получил такой же разгром, несмотря на все, что он вытворял.

Почему произошел этот исторически важный для нас разгром? Потому что к моменту, когда он был осуществлен, мы уже были. Мы были субъектом, способным действовать. То, что противник будет действовать так, нам было понятно. И мы послали месседж всем нашим сторонникам: «Действуйте только законным и достойным образом. Сражайтесь в белых перчатках. Но вы можете, сражаясь в них, по законам этой телевизионной игры, а не за рамками этого закона, как наш противник, побеждать, потому что вы народ. Вы большинство. Так же, как сейчас во всем мире идут шествия под лозунгом „Нас 99%!“, мы можем сказать: „Нас 89,7%“. Мы убедились в этом. Вы — большинство. Вы — народ, стоящий на своей родной земле твердо, двумя ногами. А жалкие противники, которые пытаются чего-то там добиться, выходя за рамки правил, чужие. У них земля горит под ногами. Поэтому вам не надо им уподобляться и не надо рыдать по поводу того, что вы не обладаете их жалкими и смрадными возможностями. Вы свои возможности осуществляйте. Свои».

Один мой знакомый в ходе голосования начинает мне звонить: «Что происходит?!! Мировой заговор!».

Я говорю: «Что ты мне орешь в трубку про мировой заговор? Ты мужик или баба? Ты лучше проголосуй по телефону».

Через 20 минут он звонит снова: «Ну, вот видишь… Всё, мы побеждаем!».

Я говорю: «Побеждаем — не побеждаем… Твои друзья и знакомые все голосуют или не все? Давай, чтоб все голосовали! Честно, но чтобы все».

Он мне орет в трубку уже вполне мужским голосом, а не голосом истерика: «Что значит все — не все? У меня все голосуют: и тетка, и братья, и кто-то еще… Только собака не голосует, потому что не может».

Я ему в ответ: «И собаку научи!» Что с моей стороны было неправильно. Но я шучу. Я ему этого не сказал.

Итак, наша задача на сегодня и в будущих боях очень простая: им хочется песен — они их получат.

Мы хотим привлекать других людей к своей борьбе? Вот мы их и должны привлекать — бескорыстно, благородно — так, как мы умеем. Так, как это делается, когда правда у тебя за спиной. Правда! Надо поверить в свою правду до конца.

Они применили все жалкие, шулерские методы, все эти детские кувыркания, а в итоге открыли рот, увидев, как народ реагирует на их фокусы. И они получили всё: и активизацию наших сторонников, и активизацию сторонников Жириновского, и активизацию людей, просто возмущенных их низостью, потому что вся страна всё поняла. Не могла не понять.

Но никогда мы не могли бы организовать даже такое сражение, если бы не было (и здесь я перехожу к главному) уже создано ядро нашей организации. Ядро создано. Создано Школой, создано постоянным диалогом нашего Политического центра и регионов, создано поездками по стране, конференциями и всем прочим. Ядро создано. И оно уже может стать штабом информационной войны.

Когда мне все время говорят: «Где демократия, сетевые структуры, гибкость?» и так далее… Поверьте, я очень люблю демократию, очень не люблю деспотию, как любой нормальный человек. И прекрасно понимаю, что современные структуры должны быть гибкими. Я теорию разного рода сетевых структур знаю не хуже тех, кто их восхваляет.

Сетевая структура — это «Оккупируй Уолл-стрит». Вот это сейчас сетевая структура. Знакомые мне люди из Канады — неплохая фирма, занимавшаяся антирекламой и прочим, — запустили импульс. Он получил фантастический отклик по миру. Но сделать-то этот мир ничего не может.

Люди выходят, кричат, что их 99%. Они ошарашили весь мир. Они заставили поддержать их и Обаму, и Сороса, и Гора, и бог знает кого. Мир трясет. Но у людей нет единого языка. Нет ядра. Нет мировоззрения. Мир подходит к 2017 году, который очень будет напоминать 1917-й. Но если тогда это ядро было — марксистское, коммунистическое, социалистическое, — и так получилось, что оно оказалось успешным на территории России, и вспыхнул этот красный огонь, и мир действительно стал другим, то в 2017 году может оказаться, что есть только эта диффузия. А диффузная система беспомощна.

Вопрос не в том, что хочется командовать. Вопрос в том, что диффузные системы беспомощны. Они могут что-то раскачивать, но они не могут ничего делать. Сетевые структуры, действовавшие на площади Тахрир и так далее, обернулись «Братьями-мусульманами». Они и действовать могли, потому что были «Братья-мусульмане», а к ним было подключено очень многое.

Нет систем без ядра. Нет эффективных систем борьбы без ядра. Ядро должно быть. А вот если будет только ядро — это будет жестко-директивная система. Это будет секта, Орден. И ничего больше.

Поэтому вокруг ядра должны существовать на разных орбитах разной степени отдаленности другие структуры, связанные с этим ядром (а также друг с другом) разной степенью связей. Вот тогда система на периферии будет обладать необходимой гибкостью, а в ядре будет обладать необходимой жесткостью. В ядре будет очень большая жесткость, на периферии — гибкость. А если вы будете в среднем искать, какую надо по системе получить гибкость или жесткость, то никогда не найдете правильный параметр, потому что его просто нет. Более того, жесткость, плотность, консолидированность в ядре только и позволяет удерживать всю периферию в гравитационном (или магнитном, это уж как вы хотите) поле этого ядра.

Если ядро не оказывается жестким — конец, нельзя удержать все это в его поле.

Вот что мы пытаемся строить. Поэтому в ядре будет глубокая мировоззренческая общность и железная дисциплина.

И каждый, кто питает иллюзии по поводу того, что он тут кого-нибудь с кем-нибудь разведет и погреет руки у идеологического огня, перехватывая какие-то политические инициативы и пр., пусть оставит свои иллюзии в известном отхожем месте. Этого не будет. В ядре все будет происходить как в железной когорте единомышленников. А вот на периферии все будет происходить как угодно: на любой степени отдаленности, с любыми степенями несогласия. Кроме того, даже в этом железном ядре единомышленников всегда, пока я жив, будет абсолютно свободная идеологическая дискуссия. Абсолютно свободная.

У православных есть какие-то вопросы к тому, что мы делаем? Мы готовы к широчайшей идеологической дискуссии: к теологической, мировоззренческой. Мы позовем лучших авторитетов церкви. Мы докажем свою правоту. Мы докажем, что в мире действительно существует то, о чем мы говорим, что в нем есть левая хилиастическая церковь и есть правая, черная, гностическая. Что они есть, что они противостоят друг другу, что они противостояли друг другу в истории всегда. Что есть теология освобождения в Латинской Америке, а есть крайне правые. Есть социалистические христиане, а есть интегристы. Что это всегда было и будет. И что за этим стоят метафизические модификации, причем важнейшие.

И единственный язык XXI века, который только и может что-то создать и предотвратить мировой крах, — это язык, в котором красная религиозность, не противоречащая духу религии (причем разных религий: ислама, буддизма, православия, католицизма), окажется в метафизическом синтезе с мировоззрением людей, для которых красная метафизика является светской.

Будет найден этот глубокий общий язык? Сформируется новый общий язык? Родится этот сплав, о котором мечтали величайшие люди мира?

Этот сплав имеет шанс родиться в нашей лаборатории, если мы не оттолкнем людей, а убедим их в своей правоте…

Для этого нужна длинная национальная дискуссия по многим вопросам, когда каждый убедится в том, что мы правы. И неврастеники, которые шарахаются при первом слове, пугаясь собственной тени, считая, что они пугаются чьей-то чужой. И люди, которые просто до конца чего-то не поняли. А может, и мы в чем-то уточним свои позиции в ходе подобной дискуссии.

Мы не пытаемся быть оракулами. У нас есть практическая цель.

Мы должны сформировать новый язык. Должны, потому что иначе ливийский сценарий станет общемировым. И на основе этого мы будем формировать ядро. Не на основе того, что болванчики будут кивать: «Да-да, вы говорите правильно!» А на основе яростной дискуссии. При сознании общей правоты и желании обеспечить глубочайший синтез в ядре. А на периферии будет находиться очень разное.

Вам это претит? И вы вместо этого хотите сформировать марксистский язык? Его уже столетие формируют. Я с глубочайшим уважением отношусь к Марксу. Что вы там хотите сформировать?

Если бы марксистский язык мог сковать ядро глобального противодействия империализму, мы бы жили сейчас при коммунизме. Но этого не произошло. В силу объективных причин. Потому что марксизмом что-то было сказано, и сказано блестяще, а что-то — нет. Если мы хотим реванша, то есть победы, а не невротического самоудовлетворения (сознательно не произношу более жестких слов), то мы должны найти ошибки в своем проекте.

Вы не понимаете, что если мы не нашли ошибки в своем любимом проекте, а этот проект рухнул, то мы дедушки и бабушки, обуреваемые ностальгией. «Back to USSR… Бэк ту ю-эс-эс-а. Бэ-э-эк, бэ-э-эк, бэ-э-эк».

Кто-то хочет, чтобы это все происходило? Пусть так происходит на периферии, на самой далекой, но не в ядре.

Боксер, потерпевший поражение, легкоатлет, проигравший Олимпийские игры, гимнастка, упавшая со снаряда, — все они анализируют ошибки. Свои, а не чужие. Почему? Потому что они хотят победить. И потому, что их тренеры днем и ночью сходят с ума для того, чтобы выявить эти ошибки и исправить. Выявить и исправить. Выявить и исправить. Так ведут себя мужчины, которые хотят победить.

Всё остальное — это ностальгия. Это реставрационное «му-му». Оно 20 лет длится и ни к чему не ведет.

Были ошибки. И в марксизме они были. И в том проекте, который был сооружен, они были. И их надо выявить.

Так вот, к концу этого, последнего цикла передач я хотя бы пунктирно обрисую и эти ошибки, и методы их исправления с тем, чтобы в следующих, новых передачах уже заняться подробным разбором данной темы. Но и это еще не самое главное.

С каким врагом мы собираемся воевать?

С либералами? Их нет уже.

С неолибералами, с либероидами? Кто они?

Самый точный термин по отношению к тому, что представляет собой то, с чем я воюю в «Суде времени» и в «Историческом процессе», — это постмодернистский враг.

Ну, и что? Кто-то собирается с постмодернизмом воевать? С помощью чего? Ну скажите честно… С помощью Модерна, да? Рационального модернистского дискурса.

Но проиграл этот дискурс! Постмодернизм специально создан для того, чтобы его разгромить. С помощью чего тогда воевать? Того, что Дугин называет Традиционализмом (с большой буквы)? С помощью Контрмодерна? С помощью возвращения в какую-то такую средневековую упертость?

Но, во-первых, эта средневековая упертость прекрасно находит общий язык с Постмодерном. И в Ливии она его нашла. Западная сволочь и «Аль-Каида» нашли общий язык. И найдут его по всему миру. И всюду они его находят, потому что их интересует определенное мироустройство.

А во-вторых, это не наш язык. Это язык гетто. Никто же не хочет назад, в гетто. Так где же язык? Если Модерн разгромлен Постмодерном, если Контрмодерн — это гетто и он связан с Постмодерном, то где же язык? Либо есть Сверхмодерн, либо языка нет. И войны быть не может.

Кроме того, ведь не Постмодерн же является окончательным врагом. Постмодерн — это только способ предуготовить зло, расчистить ему дорогу. Зло придет после того, как Постмодерн сломит волю к борьбе, уничтожит различения.

Религиозным людям очень близок язык пришествия Антихриста. Но вы же прекрасно понимаете, что, с точки зрения этого языка, вначале надо уничтожить различение. Вот когда грань между добром и злом, между скверной и благодатью будет стерта, тогда адепты зла скажут: «Добро пожаловать!».

Так вот, те, кто стирает грани, это одна группа. Это слуги зла. А дальше-то придет само зло. Так что же это за зло?

Если мы находимся не на религиозной территории, то с каким злом мы хотим воевать? С империализмом? Транснациональным империалистическим государством? С кем? Но этого же недостаточно… Грядет нечто намного более страшное, сосредоточенное, мощное. У него другие цели. Если слуги этого зла хотят обогатиться, сконцентрировать капитал или сделать что-то еще, то само зло хочет утвердить в мире нечто ужасающее. И оно на наших глазах уже начинает это делать.

Значит, нужна мобилизация против этого зла. Мобилизация на всех уровнях, включая метафизику. Так в чем же метафизика зла? И что мы ей хотим противопоставить? Вот самый фундаментальный вопрос практической теории.

Я создаю идеологическую модель так, как создают любые модели — с паяльником, — а не грежу о каких-то там заоблачных далях. Не создадим эту многоуровневую модель, не спаяем все правильно — проигрыш обеспечен. Всех ждет судьба Каддафи, всех, кто хочет сопротивляться этому злу.

Но должно-то быть по-другому.

Однажды сумели это победить? Сумели. И надо суметь второй раз. Будет очень нелегко: противник намного сложнее. На порядки.

Так в чем же все-таки это зло? Какова его и светская, и религиозная метафизика? И что можно этой метафизике противопоставить для того, чтобы действительно мобилизоваться против этого зла до предела, потому что иначе не победить?

Все любят рассуждать о том, какие вопросы Чубайсу заданы были, какие — нет. И никто не видит, что Чубайс: 1) уже сидит на скамейке; 2) оправдывается; 3) совершает жалкие комические телодвижения, пытаясь каким-то образом вывернуться из ситуации, из которой вывернуться нельзя. А значит, он боится.

Кого он боится? Нас.

Почему? Потому что у людей за счет организации, за счет сплочения и мобилизации возникла возможность быть. Мы не можем ничего здесь предоставить людям, никаких благ, которые дает респектабельная политика, никаких должностей и позиций. Даже никаких возможностей к самовыражению. Мы можем предоставить им счастье быть и побеждать. И только тогда, когда люди мобилизуются до конца и сплотятся в эту когорту, они станут непобедимы. Ради этого стоит жить и работать посреди всего нынешнего ужаса.

Так какова же метафизика зла? Я имею в виду не какую-то там высосанную из пальца эзотерику, а конкретную, движущуюся на нас метафизику зла. Что стоит за спиною людей, осуществляющих то, что они осуществили в Ливии, в Югославии, в Ираке?.. Что у них за спиной, кроме гангстеров, которые хотят обогатиться? Что в следующем эшелоне? Что они готовят? И чем на это можно ответить?

Вот об этом мы и поговорим в следующей передаче.

Выпуск № 40. 8 ноября 2011 года.

Несколько вводных замечаний, после которых я перейду к главному — к жесткому разговору на фундаментальные идеологические темы, последнему разговору в цикле передач «Суть времени».

В следующей, 41-й, передаче я обозначу приоритеты деятельности на совершенно новом этапе.

А потом начнутся новые телевизионные проекты.

Эта передача последняя, в которой мы можем поговорить конспективно — так, как мы говорили все эти месяцы (а это именно конспективный разговор) — на главные, самые острые идеологические темы. Для меня это главный разговор, ради которого и затеяны все передачи.

Нет идеологии — нет ничего.

Нет идеологии ни у антиглобалистского движения, ни у всех этих «Оккупируй Уолл-стрит». Бьются люди в конвульсиях, чувствуют, что дело швах… И выходят вместе сторонники первобытного образа жизни и какие-нибудь постмодернисты, «Нью Эйдж», сторонники нового компьютерного мира… Все вместе, все почти не слышат друг друга. Все ненавидят Уолл-стрит… Что ж, Уолл-стрит есть за что ненавидеть. Она вобрала в себя ненависть очень многих людей по всему миру — так же как у нас в стране ненависть очень многих вобрал Чубайс.

И на каком-то уровне нашей существующей системы должны собраться все, для кого враг, которого я называю постмодернистским, либероидным, является абсолютным врагом.

Конечно же, даже эти люди все-таки будут, собираясь, проводить какие-то различения в своих рядах. Вряд ли они позовут в свои ряды сторонников Гитлера или людоедов…

Всегда, собирая людей против какого-то врага, ты вводишь некие ограничения, некие допуски, понимая, что в противном случае знаменитый тезис актрисы в гримерке: «Девочки, против кого мы будем теперь дружить?» — не работает.

Но постмодернистский враг настолько опасен, злобен и цепок, что эта борьба носит неотменяемый характер. Мы должны построить многоуровневую систему, один из уровней которой объединяет всех, для кого это враг.

Это — враг. Вот он — враг. Он обокрал страну. Он продолжает ее обкрадывать. Он лишил ее будущего. Он ее пожирает. Это — враг.

Все равно мало сказать: «Чубайс». Скажите все-таки что-то большее: «монструозный, криминальный капитал», «капитализм первоначального накопления»… Чубайс уедет за границу и все разойдутся, что ли? Так же тоже нельзя.

Боролись все против Ельцина или Ельцина и Бурбулиса, цеплялись за личные качества этого самого Ельцина: больной, пьяный… Потом сменился политический актер. Вся эта борьба оказалась борьбой впустую. Все растерялись.

И прошло еще одиннадцать лет. Одиннадцать!!! Примерно столько, сколько от Великой Октябрьской революции до начала коллективизации. Представляете?

Конечно, надо собираться против общего врага. Конечно, враг страшен. Конечно, он продолжает свое гнусное дело. Но это может быть только один из уровней.

Против этого врага уже 20 лет собираются все патриоты и ничего не могут сделать, потому что кто в лес, кто по дрова, кто одного хочет, а кто — прямо противоположного.

Значит, должны быть и другие уровни создаваемой нами системы, когда собирание идет не только против общего врага, когда есть уже гораздо большее количество требований: первое, второе, третье… На условиях выполнения этих требований мы можем создать что-то более плотное. Потом мы это плотное должны еще уплотнять. И, наконец, должна сформироваться группа, члены которой достигнут согласия по всем ключевым идеологическим вопросам, по стратегии и тактике действий. И эта группа, будучи очень плотным сгустком, должна начать действовать.

Это не значит, что другие не действуют, все действуют. Организация «Суть времени» начала действовать с первого же дня ее создания. Лично я убежден, что проведенные социологические исследования — это уже историческая заслуга данной организации. И мы смогли провести эти исследования только потому, что организация была сетевая, гибкая, что никаких избыточных требований по вхождению в эту организацию мы не предъявляли.

Но, собрав людей для этой борьбы, ведя борьбу все время, детализируя направления, по которым надо вести сражение, мы одновременно разрабатывали идеологию в передачах «Суть времени». И требуется еще более глубокая разработка. Нужны дискуссии по идеологическим вопросам, потому что без этих дискуссий мы не создадим необходимой плотности, и определенный тип сражения станет для нас невозможным. Тогда враг, ворвавшись и захватив эту территорию, уничтожит все, что касается рыхлых структур, собранных по принципу «против кого мы будем дружить».

Постмодернистский враг, знающий, что такое искусство декомпозиции, разваливает рыхлые структуры «на раз». И он продемонстрировал, как это делается. Он демонстрирует это постоянно. Мало ахать и охать по этому поводу, нужно же понимать, почему это происходит и как сделать, чтобы этого не произошло.

Итак, эта передача принципиально важна потому, что в ней мы должны завершить обсуждение всех идеологических констант на том эскизном уровне, который только и можно предложить в первом цикле подобного обсуждения. Как только константы будут введены, по их поводу можно вести дискуссию и убеждать людей, что никакой альтернативы именно этим константам нет. И что эти константы вводятся не потому, что кому-то нравится рассуждать на страшно умные темы.

Нет ответа на определенные вопросы — нет идеологии. Нет идеологии — нет ничего. Ничего! Никакой политической борьбы.

Нет Ленина без Маркса. Без Маркса может быть Бакунин, Махно и — полный проигрыш.

Чем больше я езжу по регионам, чем больше встречаюсь с людьми, тем больше вижу, что огромное количество замечательных людей собирается для того, чтобы решать именно эти задачи.

Ну, конечно, люди всегда есть разные. И не для того, чтобы кого-то обидеть, а просто для того, чтобы показать, где слабая точка, где то, что нужно избыть, выжечь из себя, вырвать, я ввожу термин «анархосталинизм». Что я имею в виду? Я имею в виду людей, которые защищают советское, тоскуют по нему, хвалят Сталина, но в тот момент, когда дело переходит к действию, говорят: «а мы каждый по себе»; «а у нас там вот такая заморочка»; «а у нас — вот такая». И так далее. Это и есть постмодернизм. Постмодернизм, вошедший внутрь.

Сказал «А» — говори «Б». Если тебе нравится Сталин или тебе нравится партия большевиков, создавай железную когорту единомышленников. А если ты хочешь создать ватагу, то не говори, что тебе нравится Сталин или партия большевиков. Говори, что тебе нравятся меньшевики, или махновцы, или еще неизвестно кто. Но определись! Но скажи себе: «Вот так пойду, вот этим путем — вот к этой цели». Нет, говорят: «Я и к этой цели пойду, и чуть-чуть к этой…».

Повторяю, это меньшинство. Меньшинство людей в большей или меньшей степени подвержены этому. И я разбираю данный вопрос только для того, чтобы объяснить, что с этого рая никогда ничего не выйдет, что все разговоры о том, что идеология — это десерт, что нужно идти в бой, бессмысленны… Какой бой? Что имеется в виду? С каким противником? С Чубайсом? 20 лет ходят в штыковую атаку на него, а ему хоть бы хны… Почему?

Потому что с ним воюет эклектика, архаика, по сути, уже превратившаяся в постмодерн. Всякой твари по паре. А у него есть ко всему этому холодная сосредоточенная ненависть. И этой архаики, этой эклектики в любом количестве он не боится, он готов с ней воевать на той территории, которая ей недоступна. Да, он абсолютно бесплоден. Да, он лжет. Но он невероятно цепок, живуч и лишен наших нравственных ограничений. И он все слабости этой эклектики, этой архаики очень хорошо видит. Он не раз говорил: «Это воск, из которого мы будем лепить все, что захотим». Хотите быть воском в руках Чубайса? Да или нет?

Если нет, значит, никакая эклектика, никакая архаика, никакой анархосталинизм не могут быть основой того, что мы должны создать. Мы должны создать что-то совершенно другое — и очень известное из прошлого.

Чтобы создать это, необходима идеология, в которой не будет ничего лишнего и в которой будет все, что необходимо. И я берусь доказать, что создается именно такая идеология, а не «взгляд и нечто».

Мы идем на войну? А учить людей воевать надо? Учебка должна быть? Если люди хоть какой-то учебы не проходят, элементарно автомат собрать и разобрать не могут и не понимают, чем военные действия отличаются от пешеходной прогулки, а их кидают в бой, — это хорошо? Это правильно? Это сулит победу? Их так много, этих людей, да?

Значит, им учебка нужна? Нужна! Оружие нужно? Это интеллектуальные бои XXI века. Люди а) должны иметь оружие; б) уметь им пользоваться. Причем не каждый сам по себе, а все вместе. В противном случае, мы вооружаем их палками и кидаем на пулеметы. И это называется воевать? Уже 20 лет так воюют. Хотят так воевать до последнего человека, еще готового за что-то сражаться?

Полноценный командный состав нужен? Дисциплина нужна? Тактика, стратегия, карты нужны? Жертвенный дух воина нужен? Если в душах правит бал эгоцентризм, если каждый сам себе царь, можно ли победить в подобной беспощадной войне? Нет!

Значит, каким-то способом люди должны вырвать это из душ. А как вырвать, если вокруг все проникнуто этим смрадом? Значит, нужны места, где смрада не будет и где можно жить и работать. Причем так жить и работать, чтобы это вполне соответствовало классической религиозной формуле спасения.

Я не к религии призываю, говоря об этой формуле. Я призываю учиться определенному опыту — опыту того, что если вокруг тлен, смрад и все прочее, то не выстоять в одиночку. Нужно создавать площадки, места, дома, где этого тлена и смрада не будет вообще. Духовные скафандры, в которых это можно вынести — вынести и переломить.

В противном случае никакой войны не будет. Люди не доберутся до горла противника. Они падут, вдохнув ядовитых газов или пораженные рентгеновскими невидимыми им лучами. И это уже происходит. Я вижу, как это происходит.

Повторяю еще и еще раз: без выработки идеологии с абсолютно четкими константами, в которой не будет ничего, кроме необходимого, мы никогда не победим и ничего эффективного не создадим.

Мы начали действовать сразу же, как только собрались. Мы действуем, потому что если мы не будем действовать, так ничего и не будет. И идеологии тоже. И самоуважения не будет.

И одновременно — строим идеологию. И программа «Суть времени», эти 40 выпусков, нужны для того, чтобы построить идеологию — работающую, минимальную.

К глубокому сожалению, могу сказать, что, возможно, я даже слишком рационален в этом вопросе, что для меня построение идеологии слишком близко к построению какой-нибудь конструкции: два бревна должны сойтись в определенной точке, должны быть такие-то и такие-то шурупы, такие-то и такие-то гвозди — и так далее и тому подобное.

Никакой лишней сложности в идеологию я не ввожу и никогда не стал бы вводить. И если бы была возможность построить идеологию, более простую и эффективную, я бы всегда выбрал более простую, как можно более простую, как можно более привычную. А главное, такую, которая могла бы сплотить максимальное количество людей.

Но ничего, кроме того, что предложено в этом курсе, быть не может. По крайней мере, я ничего другого за 20 лет не увидел. Я 20 лет работаю в патриотическом движении. Я вижу все, что происходит на поверхности, что имеет в качестве продуктов разного рода публикации, книги. Я знаю, что происходит на глубине.

И я потому и взялся за эту работу, что я понимаю: никто всерьез дом не строит. Никто. Начиная с первого же вопроса.

Любая идеология предполагает наличие ответа на тупой простой вопрос: «Кто враг?» Мы собираемся воевать (неважно, с учебкой, вооружениями, штабами, командным составом) — с кем?

С Чубайсом? Не смешите меня! Чубайс — страшное зло, но это глубоко периферийное зло.

Тогда с кем? С либералами? А нет уже либералов. Есть неолибералы, которые не имеют к либерализму никакого отношения. Либерализм — это Гюго. А неолибералы — это социал-дарвинизм. Но они маленькая группа…

Кто враг? Вот беру Дугина. Да, фашизм мне отвратителен, но я никогда не считал, что Дугин — человек глупый. Это первое. И второе: он сейчас как-то смотрит в другую сторону, поэтому у меня вовсе нет никакого желания с ним полемизировать. Работает себе человек и работает. Человек, повторяю, крайне неглупый. Что он пишет? Он-то вроде что-то понимает…

Интервьюер из газеты «Завтра» спрашивает его (интервью называется «Евразийство и постмодерн»[17]):

«Завтра: Современная цивилизация компьютеров, коммуникаций, смятой геополитики (ну, согласитесь, что для того, чтобы описать современную цивилизацию, недостаточно вот так вот, через запятую, сказать, но я читаю то, что есть. — С.К.) имеет внешние признаки, но скрытые тренды мира обладают большой энергией. („Скрытые тренды мира“… А какие же это тренды? Это оно и есть — назови что „скрытые тренды мира“, что „враг“. С чем воюем? Что на переднем плане и что на следующем плане? Хотя бы на следующем. — С.К.) И, возможно, только философский инструментарий позволяет что-то зафиксировать. Мы слышим гул, мы чувствуем, что происходит нечто очень серьезное, но что это? Как бы вы могли сформулировать, что происходит?

А. Дугин: Есть очень четкий ответ: изменяется матрица цивилизации — мы переходим от модерна к постмодерну. А переворот, который несет в себе переход от модерна к постмодерну, он не менее значим, чем переворот от традиционного общества к обществу модерна на предыдущей фазе. Это вещь, которая потрясает основы мироздания. Основы общества меняются. Меняются представления обо всех базовых характеристиках: реальность, субъект, объект, движение, покой, мир, общество, человек. Все обретает знак 'пост-': постистория, постчеловек — трансгуманизм, постреальность — виртуальная реальность и. т. д. Мы вступаем в абсолютно иную матрицу, иной алгоритм бытия, где изменяется все. То, что нам казалось надежным: материальный мир, природа, — оказывается, что это иллюзия, конструкт, социологическая гипотеза. Происходит переход от реальности к виртуальности, от человеческого к постчеловеческому, от мира к конструкту, от связного рационального дискурса к пострациональным фрагментам и всполохам. Переход к высоким скоростям, о чем пишет Поль Вирилио, которые изменяют траекторию, геометрию даже предметного мира — все это происходит на наших глазах, и все это очень серьезно. Кто-то говорит о переходе от геополитики к постгеополитике. На всех уровнях в любых сферах, во всех науках, искусствах, в политике, экономике мы являемся свидетелями этого перехода. Это фазовый важнейший переход. И как любой подобный переход, он с трудом осмысляется. Есть люди, которые понимают, как действует предшествующая матрица и, хотя бы приблизительно, как будет действовать новая. Но никто не знает наверняка. И мы живем в рамках этого перехода, который с трудом осознается.

Кстати, наблюдая, как безразлично щиплет травку мировое быдло, рассматривая в интернете филейные части девиц или уже мужиков — сейчас и ориентации все сбиты, я подозреваю, что так же и проморгали, пропустили переход от традиционного общества к современному люди, которые жили триста-четыреста лет назад. Тогда „умирал Бог“, и только трагический Ницше или кто-то аналогичный ему отдали этому должное значение. Бог умер. Ну и что, — сказали европейцы, зато у нас теперь прогресс, развитие.

Сегодня точно так же меняется модерн, модель очевидностей, эвиденций, которые существовали последние двести-триста лет: закон всемирного тяготения, объективный мир, однонаправленное время, субъект-объектная топика Декарта или Ньютона — все это подлежит эрозии, как когда-то рушилась религиозная картина мира.

У меня есть книга „Постфилософия“ и одноименный спецкурс на философском факультете МГУ. Это некое приближение, очень поверхностное и первоначальное знакомство с тем, как осуществляется этот матричный переход. Это меню, самое обобщенное введение в проблематику постмодерна. Поэтому в одном интервью рассказать все непросто…».

На что меняется модерн? На что? Постмодерн — это разрушение модерна. Это жизнь на обломках модерна. А меняется-то что на что? Что теперь предлагается? Предлагалось вместо традиционного общества общество, в котором, как говорит Дугин, нет Бога, но «зато есть прогресс и развитие». А теперь что есть? Развития нет. А что есть? Есть неразвитие. А человеческое общество жило когда-нибудь в условиях, когда саму идею развития отменяют, отменяют идею того, что человек будет восходить? Когда оно так жило? Оно так никогда не жило: ни в Средние века, ни в античности, ни в египетском обществе, ни в Шумере — никогда.

Значит, оно входит в какую-то новую стадию. Что это? Конец истории? А человечество может существовать без истории? Каков масштаб перемен? И куда это все идет? Кто же все-таки враг?

Значит, мы называем врагом не либералов, не Чубайса, не кого-то. Мы говорим: «Постмодернистский враг».

Когда я сказал это впервые, так завыли… До сих пор воют. Постмодернистский враг… Но может ли Постмодерн быть окончательным врагом?

Для Дугина картина мира проста: была традиция, традиция сменилась на модерн, к его ужасу, а модерн сменился на постмодерн. И все.

Но разве это так? А что такое бен Ладен? Кто берет сейчас власть в Ливии? Разве идет однонаправленный процесс, при котором весь мир переходит в постмодерн? А разве нет обратного процесса — процесса архаизации мира? Разве там — в трущобах, в аду — не формируется отказ от развития? Там не формируют то, что лишено идеи развития совсем по-другому? Не формируется великое гетто, в котором будут говорить: «Ура! Мы закончили с развитием, будь оно проклято!».

Но ведь так не говорили ни в античности, ни в Средние века. В Премодерн так не говорили. У Джотто нет идеи неразвития. Джотто понимает, что такое развитие, Данте понимает, что такое развитие, Бертран де Борн понимает, что такое развитие. Все понимают.

Значит, что же такое Контрмодерн, который мы видим? Что такое этот самый бен Ладен?

Это не традиция. Какая это традиция? Традиция минус гуманизм, минус развитие — это уже не традиция. Традиции уже не будет. Идет дегуманизация, отказ от движения, от восхождения. Вот что такое Контрмодерн.

Почему надо назвать это слово? Почему, не назвав его, нельзя работать вообще? А потому что это происходит в мире. Это!

Да, Постмодерн движется, и его содержание надо раскрывать. Вопрос не в перечислении его характеристик, а в его сути. В сути времени.

Но не только он движется. С одной стороны, мы видим полулюдей с блуждающими глазами, непонятного типа, заполняющих европейские улицы, а с другой стороны, мы видим беснующихся дикарей, которые проклинают цивилизацию и готовы разрушать все подряд. И вроде бы дикари проклинают этих мутных постчеловеков.

Но вдруг оказывается, что между ними есть связь. И сейчас-то эта связь обнажилась беспощадно. В Ливии кто варварство чинит? Постмодернистская сволочь на новейших бомбардировщиках, вооруженная интеллектуальным оружием последней генерации, и вот эти самые контрмодернистские убийцы! Они же вместе! Все говорили, что этого не может быть, что это случайность, что это только ситуационный союз… Не ситуационный! Видим все, что другой!

Надо ввести в стратегическую аналитику эту константу? Надо! Почему ее не вводят? А потому что очень хочется сказать: «Постмодернизм, конечно, ужасен, но зато Традиция-то как прекрасна…» Какая традиция? Примордиальная (с большой буквы)? Золотой век? Реальная традиция? Какая традиция? Крестьянской общины? Беднейших деревень Китая? Джунглей Индии? Такая традиция? И что — она прекрасна? В ней надо жить? А остальной мир что будет делать?

Остальной мир будет рассматривать все это как гетто и топтать. В гетто будут свои священники, в гетто будут свои полицаи, — и они будут «в шоколаде», как были «в шоколаде» такие полицаи и в колониальной ситуации. Но только в колониальной ситуации хотя бы обещали, что будут развивать, а тут обещать ничего не станут. Тут неразвитие навсегда. «Гетто forever».

Вот что такое союз Постмодерна и Контрмодерна.

А еще есть Модерн. Хотите в него? А где традиционное общество, из которого извлекать ресурс для того, чтобы попасть в Модерн? Много раз говорил: оно в Китае есть, в Индии есть, а в России нет.

Ну, и что же тогда? Если в мире есть Контрмодерн, который работает вместе с Постмодерном, и реликтовый Модерн, а мы ни в Контрмодерн не хотим (потому что гетто), ни в Постмодерн (потому что ад), ни в реликтовый Модерн (потому что, во-первых, поздно, а во-вторых, Россия не модернизируемая страна), то куда идем? За что воюем? Под каким флагом? Где проект, в котором бы идея форсированного развития была а) русской и б) не такой, как в Модерне? Где это условие — русскость плюс «развитие не такое, как в Модерне»? Это и есть Сверхмодерн.

Нет Четвертого проекта — какая перспектива? Какая надежда? За что воюем?

«А. Дугин: Но самое главное, что не такая уж это загадочная вещь (это он о постмодерне. — С.К.). Есть очень много авторов, доктрин, школ, которые этим занимаются на профессиональной основе. Я был поражен, когда познакомился с одним текстом Стивена Манна, еще 1992 года, из американского военного журнала Parameters. Манн говорит о необходимости внедрения постмодернистских методов в структуру военной доктрины США. Двадцать лет назад! А мы говорим, до какой степени серьезен постмодерн. Если с начала 90-х постмодернистские элементы формируют военную стратегию США… <…>

Завтра: Каковы здесь личные и общественные стратегии? Вести арьергардные бои на оставшейся территории, где еще сохранилась твердая почва, или же идти туда, в эти протуберанцы нового, в чудовищное пространство, где нет ни опоры, ни языка?..».

Вот так строится ловушка! Все! Вас уже нет. Ну, нет вас политически! Вы приняли эту альтернативу — и вас уже нет. Вы еще войну не начали, а враг вас уже разгромил. Вы построили учебку, вы собрали новые образцы оружия, вы подготовили командный состав, карты, все… Пошли! Вперед! Вот с этой картой пошли вперед и зашли в одно нехорошее место.

«…Вести арьергардные бои на оставшейся территории, где еще сохранилась твердая почва?.. Или же идти туда, в эти протуберанцы нового, в чудовищное пространство, где нет ни опоры, ни языка?».

«Вести арьергардные бои на оставшейся территории» — это где? На какой территории? На территории Модерна? Ее нет! На территории Традиции? А она есть, эта территория? Где она? Заброшенные села без электричества — это средневековое село? Община? Многодетные семьи?

«…идти туда, в эти протуберанцы нового, в чудовищное пространство» — ну, идти в ад!

В чем содержание Постмодерна? Зачем он нужен? Чтобы потерялись различия, все различия!

«Вот это — Микеланджело, великий художник. Вот это — Рафаэль, великий художник. Вот это — Леонардо да Винчи, великий художник. А это — три буквы на заборе! Разницы нет, — говорит Постмодерн. — Вот это — подлец, а это — герой. И разницы нет! Вообще нет различий».

А почему их нет? Потому что всё бренды, всё неподлинное, всё практикабли, симулякры (то есть имитации). А почему всё имитации? Потому что нет метафизики.

Постмодерн говорит: «Поскольку у вас метафизики нет, я вас буду делать как лежачих. Я с вами что захочу, то и сделаю. У вас метафизики нет, у идиотов. Вы ее и тогда не достроили, и всё, что было, отдали! Вы дезориентированы!».

В ответ на это говорится: «Раз враг — Постмодерн, а его ключевая ставка — отсутствие метафизики и он знает, что в отсутствие метафизики он разгромит всех как лежачих, — значит, нужна метафизика». Или метафизика — или смерть!

Начинаешь заниматься метафизикой… «Ах, боже мой! Какая еще метафизика?! Да еще светская?!».

Нет светской метафизики — всё! В модерне есть метафизика развития, прогресса, гуманизма. В коммунизме она изначально была другая — новый человек, новый гуманизм, другое развитие. И есть советский опыт, опертый на два столетия другого развития! База данных есть. Банк данных.

Еще Дугин говорит в интервью, что евразийство — это политическая философия, за которой — несколько столетий. Политической философией сыт не будешь! Философия — книжки. Открыл, почитал. А мы-то говорим о другом.

Миллионы текстов, сотни великих книг, фильмы, музыка, скульптура, опыт жизни, человеческий типаж — это все есть у нас и ни у кого больше.

Да, мы признаем, что в советском были изъяны, раз это удалось победить. Мы ищем эти изъяны, нащупываем их, преодолеваем и говорим: «Вот теперь у нас это есть без изъянов. И мы с этим идем в бой. С этим! И никто, кроме нас, такой бой выиграть не может, потому что у нас впервые появилось то, чего у другого человечества нет вообще».

Такой бой можно выигрывать. Но тогда опять встает вопрос о той же метафизике, а также обо всем другом.

Что обеспечивает подлинность? Что обеспечивает мобилизационный дух? Что? Только это. Именно потому, что это было не довыявлено, не поставлено во главу угла, не доведено до определенных концентраций, возникли и экзистенциальное смертное заболевание, уничтожившее культуру (как оно уничтожает ее всегда, когда нет метафизики), и отсутствие различений, и человеческая слабость.

Все это произошло потому, что не было оси. Точнее, ось была, и первое, ну, второе поколение революционеров ее интуитивно чувствовало. А потом она ушла в сторону.

Слишком пытались походить на Запад. Боялись самих себя! Боялись нащупать свою фундаментальную, окончательную самость. Копировали гибнувшие модернистские идеалы, не понимая, что нас-то они и погубят, что нам-то нужно свое. Но не свое вообще, а то свое, что ведет к развитию.

Вот его-то мы и можем взять на вооружение. И тогда черта с два постмодернизм нас «сделает»! Он нас «сделал» перед этим, потому что мы не были вооружены. А как только это у нас будет — он ни черта с нами не сделает.

Но ныть (вместо того, чтобы заявить такую программу), что нужно либо биться в арьергардных боях на какой-то там оставшейся территории, непонятно какой, либо бежать в постмодернистский ад и называть это стратегической войной в XXI веке, может только человек, сошедший с ума.

Дугин отвечает как раз очень ответственно.

«А. Дугин: Это очень интересный и серьезный вопрос. Я убежден, что эти процессы подготовлены логикой развития бытия, не случайны. И неслучайность смены парадигмы надо осознать.

Завтра: Принять?

А. Дугин: Я не сказал „принять“ — осознать. Человек, по моему глубочайшему убеждению, — существо свободное. … Может быть, все действительно неизбежно…».

Ах так! Постмодернизм неизбежен?! Замечательно! И что? То есть американцы нас уже «сделали». По-русски, по-русски-то можно сказать?! Если он неизбежен, фиг ли бороться? С чем? На какой-то там оставшейся территории?

«А. Дугин: Сказано в Евангелии: „Извращение должно прийти в мир, но горе тем, через кого оно придет“. Может быть, все действительно неизбежно. (Что такое „может быть“? Я знать хочу. Я воюю, я имею надежду на победу или я терплю? — С.К.) Неизбежен приход этой великой пародии, постмодерна, что в христианстве — синоним царства антихриста. (О-па! Ложитесь перед антихристом, неизбежен его приход. А что делать? — С.К.) И отменить это — не в наших силах. (Ах, отменить не в наших силах? Так убирайтесь к чертовой матери с исторической сцены, если вы не в силах это отменить, „му-му“ тут не разводите на лучших ресурсах в мире и на 1/7 территории! — С.К.) Другое дело, что мы вольны сказать этому „да“ или „нет“. (Ну, тут сразу вспоминается: „Сказать „нет“ и умереть!“ Осознайте неизбежность, а дальше говорите „нет“. — С.К.).

Завтра: Но как к этому отнестись? Солидаризоваться с великой пародией, стать прогрессистом? Или считать, что пронесет и быть консерватором?

А. Дугин: Ни то, ни другое…».

Дальше появляются какие-то «консервативные революционеры»…

Но эти «консервативные революционеры» что делать должны? Какой проект они осуществляют? Если Сверхмодерна нет, Модерн загибается, Постмодерн — это царство Антихриста, то либо это «замануха» в Контрмодерн, то есть в регресс, в архаику, в гетто, под власть постмодернистского ада, то есть к тому же самому Антихристу. Либо это обреченное топтание на территории Модерна. Либо это Сверхмодерн.

Иначе за что вы боретесь? За что? О какой войне идет речь? Если этот Сверхмодерн — только умственная конструкция, нам хана. Сто лет будем его делать. Но русская великая традиция альтернативного развития реально существует. Это наш XVIII, XIX, XX век и наш великий Советский период. И исправить что-то в этом мы можем!

Мы воюем с постмодернистским врагом, который понимает, что, если он убьет метафизику, он всесилен. Это значит, что только восстановление ее в варианте Сверхмодерна может обеспечить нам какой-то шанс на победу в войне. И я не с ума великого и не из желания кому-то какие-то свои глюки транслировать, а от ощущения абсолютной неизбежности именно этой конструкции ввожу это понятие и спрашиваю: «Что вы хотите делать без него?».

Следующий вопрос еще серьезнее. Когда мы говорим «религиозный человек», то какую религию мы имеем в виду? Это религия Контрмодерна? Постмодерна? Модерна? Она же тоже разная.

Есть модернистская религия, все знают. А что, нет религии Постмодерна? Чуть-чуть шутовства, чуть-чуть молитвы. Все есть. Мы это видим все время. А что, нет религии Контрмодерна? Бен Ладен — не религиозный человек?

Так какую религию предлагают? В какой из этих модификаций?

Человек, скажем, православный, или католик, или исповедует ислам… О каком исламе, каком православии, каком католицизме идет речь? 20 лет изучаем это — для чего? Потому что нравится изучать Юнга, Шолема, Масиньона? Лавры религиоведа не дают спать? Не давали бы мне спать эти лавры — не занимался бы политикой.

Потому что надо выделить левую и правую парадигму. Потому что в каждой из этих религий всегда были хилиазм и его антагонист, всегда были церковь бедных и церковь богатых. И всегда церковь богатых доходила рано или поздно до ощущения абсолютной избранности богатых, а церковь бедных доходила рано или поздно до красной метафизики. Везде.

По отношению к советскому… Что, не видите, что есть две церкви в политическом смысле? Да, люди исповедуют одну и ту же религию. Но политически же они абсолютно разные.

А в католицизме? Есть латиноамериканские крайне правые, а есть теология освобождения — крайне левые. И воюют эти католики — фактическая гражданская война идет. Почему? А потому, что два разных идеала. Согласно одному идеалу, бедные — это не просто наши братья, а это то, ради чего мы живем. «Мы пойдем к нашим страждущим братьям…» В другой парадигме, если доводить ее до крайности, бедные — это не люди.

И эти две парадигмы существовали всегда, везде. Это социальное измерение.

Но есть же и какое-то другое. Если мы не выделим это измерение, если мы не говорим о социалистическом православии, о красном православии, имея в виду не посягание на символ веры (кому нужно на него посягать, какой идиот может это делать сегодня?!), а об очевидном социальном, идеологическом содержании… Ну, очевидно же это! Очевидно, что одни священники проклинают Сталина как сатану, а другие рисуют икону; что одни все время говорят о том, что несправедливости не должно быть, а другие любуются своими дорогими часами и говорят, что богатые избраны. Это происходит у нас на глазах по всему миру.

Если не выделить этот модус, то о чем мы говорим? Сложнейшая работа нужна не для того, чтобы расплеваться с православными, или католиками, или исламом, не для того, чтобы посягать на их символы веры, на их картину мира, а для того, чтобы эта картина мира, эти символы веры соединились с сегодняшней реальностью, чтобы окончательные вопросы встали на повестку дня в религиозной среде. Чтобы можно было трепетно охранять все, что там дорого религиозному человеку и одновременно вести социальную, политическую, идеологическую работу.

Без нее ничего не будет. Она идет. Вся Латинская Америка от нее кипит. Индия кипит. Буддистский мир кипит. Нельзя это остановить, нельзя. Это смертельно опасно!

Значит, идея различения левого и правого, красного и черного должна быть доведена до конца всюду.

И тогда еще раз встает вопрос: что же это такое — постмодернизм? Ну, он все сметает. Метафизики нет, а он приходит для того, чтобы смести все неметафизические конструкции. Он их сметает, как порыв ветра гнилые деревья. А что он дальше-то хочет делать? Ну, будет он жить на этой помойке сколько-то времени… Но как он управлять будет? Он не создает модели, он власти не создает. Он разрушает. А дальше что? Следующий шаг в чем?

И вот тут надо договаривать до конца. Не рассуждать о том, что слышим какие-то толчки… «Слышим звон, да не знаем где он»… Не в толчках дело! Слышите толчки? Думайте! А когда придумаете — скажите!

20 лет изучаю все это, 20 лет. И твердо могу сказать: не знаю, какой организационный потенциал я проявлю, и никогда к этому не стремился, делаю это от безысходности. Но уж как-нибудь, простите, аналитику-то я понимаю. Ну, не последний я в этом человек, миль пардон! Так вот, 20 лет наблюдаю, как под постмодернистские улюлюканья с большой глубины всплывает гностическая подводная лодка. Это она всплывает. Это для нее, для этого сатаны готовит постмодернизм мир. Ни для чего-нибудь другого. Постмодернистский враг — это только первые эшелоны. Это пехота, а дальше-то идут другие — те, кто хочет властвовать.

И не то важно, что там говорили Василид и Валентин, как это соотносится с манихеями и альбигойцами… Неважно это сегодня. Это можно и нужно изучать для того, чтобы лучше что-то понять, но речь идет только о политической практике и ни о чем другом. А политическая практика состоит в том, что нет решения проблем человечества в нужном господам виде без реализации одной процедуры — расщепления рода человеческого. Надо признать, что род человеческий не един — «многоэтажное человечество» это называется. Он не един: есть «почти не люди» (недочеловеки), есть полулюди и есть подлинные люди. А сделать это можно только опираясь на гностическую традицию, которая для этого и была придумана!

Когда Христос пришел и сказал, что у всех есть душа, — рабство рухнуло. Потому что раб — это то, чем можно пользоваться эффективно только зная, что у него души нет, что это вещь, зверь. А как только ты понимаешь, что есть душа, так через 100 или 150 лет это рабство рушится. Оно становится невыносимым. Значит, для того чтобы оно снова возобладало, идея о том, что у всех есть бессмертная душа, все подлежат спасению, должна быть отменена! Это и есть гностический абсолютный враг. Он движется вперед.

Дугину-то не хочется это признать, потому что он может как угодно проклинать постмодернизм, да и то на самом деле он вполне им любуется и не зря говорит о его неизбежности. А гностику-то ему трогать не хочется. И не эту умственную гностику вообще, а политическую — ту самую, которая вооружена современными танками, суперсамолетами, ядерным оружием, авианосцами и всем остальным. И она движется на мир. Она!

И что вы можете ей противопоставить? Только доведенный до предельного каления хилиазм, только его. Я политикой занимался, когда распутывал, как именно некоторые наши философы (в отличие от меня, с гордостью носившие в застойные годы партийный билет) начали спутывать в единый клубок хилиазм и гностицизм?

Нельзя одновременно говорить о том, что надо бежать из мира, что мир создан злым Демиургом, и о том, что тут должно существовать Тысячелетнее Царство Божье. Нельзя одновременно говорить о том и о другом. Или — или. И не зря они столкнулись во Второй мировой войне: гностический фашизм (с его идеей недочеловека, сверхчеловека и всего остального и прекращения развития) и коммунистический хилиазм (с его одержимостью развитием, новым гуманизмом, новым человеком и всем остальным, что существовало и горело в его недрах).

На один бой хватило тогда метафизики. И не было бы ее — не победили бы никогда.

Значит, нужна не метафизика вообще, а мобилизационная антигностическая метафизика. Говоришь людям: «Занимаемся мобилизационной антигностической метафизикой» — они ноют: «Вы гностик…» Но тебе же говорят, что мы с ними воюем, что мы собираем людей под знамена антигностической мобилизации!

Это что такое? Это значит, что постмодернизм всех уже сделал. Анархосталинизм… И нет ему края.

Что здесь в конструкции лишнее? Мобилизационная антигностическая метафизика — это красная метафизика. Вам завтра гностики навяжут свою картину мира, и ответить будет нечего. Вам постмодернизм навяжут, и вы ляжете. Мобилизационная антигностическая метафизика и Сверхмодерн в их взаимосвязи с русским историческим опытом, с Петровым-Водкиным и т. д. — вот вместе со всем этим бороться можно. А вы мне расскажите, как бороться без этого!

За Чубайсом можно гоняться. И я не говорю, что не нужно. Давайте все вместе гоняться за Чубайсом. В рамках сетевой структуры с разными уровнями это возможно. Но если только это и будет, то будем гоняться, как все, еще сколько-то лет. Потом он уедет. Или те, кто за ним гонялись, его возлюбят — так тоже уже было.

Война-то за счет чего будет? Вы не чувствуете этот запах войны?

Чем Высоцкий отличался от Окуджавы? Тем, что у Высоцкого была военная страсть, а у Окуджавы была антивоенная страсть. Наши либероиды ноют и ноют, воют и воют, копаются в якобы имевших место наших слабостях в первый период войны. Высоцкий пел (по памяти говорю):

От границы мы  Землю вертели назад — Было дело сначала. Но обратно ее закрутил наш комбат, Оттолкнувшись ногой от Урала.

И кончено! Так говорят, когда воюют.

Так чем мы занимаемся? Разжиганием того духовного огня, который приведет в мобилизационное состояние, или мычанием на непонятные темы?

Следующий вопрос. Как решить проблему светского человека? Вы что, не хотите ее решать? Светскому человеку нужна метафизика? Это не метафизика модерна, прогресса и гуманизма. Это другая метафизика. Он должен сопротивляться постмодерну? У него должна быть подлинность? У него должна быть мобилизация? А он не верит.

Религиозные верят — прекрасно. Каждый верит по-своему, но только пусть определяется: он в церкви богатых, которые окончательно доходят до церкви сатаны и обязательно до нее дойдут, или он в другой церкви. В этом огне брода нет. Это абсолютно не требует пересмотра религиозных парадигм. И не рассказывайте мне, пожалуйста, после 20 лет занятий религиоведением и беседы с лучшими мыслителями мира и с представителями всех конфессий, что все сводится к катехизису. Что из высокой религиозной, прозрачной и абсолютно чистой традиции вообще можно изъять неоплатонизм, вот взяли и изъяли. Ну, не бывает так! Невозможно! Сложнее все.

Не поклонник я неоплатоники. Но я же вижу, как это все устроено. И я вижу, что наступает время последних вопросов, последних определений, последней повестки дня. Так как сделать, чтобы в итоге религиозные люди остались при своем, определившись только по социальным, идеологическим и прочим вопросам, а светские люди получили метафизику? И чтобы вся эта метафизика, и религиозная, и светская, была метафизикой предельной антигностической мобилизации, необходимой только потому, что на мир реально движется фундаментальный гностический враг. А постмодернизм — это прикрытие, которое Дугин уже называет непреодолимым. А это еще только прикрытие!

И вот когда этот гностический враг поделит человечество на части, когда окажется, что большинство «почти как люди», — вот тут он решит все проблемы. Потому что у зоотехника, которому надо сократить поголовье кур или крупного рогатого скота, не возникает нравственных корчей. Он берет и сокращает.

Если поделить человечество и сказать, что это не люди, то на следующем этапе несколько миллиардов «не людей» умрет. И будет создан аппарат для уничтожения. Оставшихся ждет участь, по отношению к которой Древний Египет, Вавилон и все прочее — это толерантные гуманистические общества с хорошо развитой демократией. И к этому дело идет.

И если кто-то не понимает, что это пронизывает всю жизнь, от ее высоких, умных уровней до ее хамства, плебейства… И там все то же самое!

Статья Минкина о мухах и пчелах — это абсолютно гностическая статья. Вульгарная, плебейская, элементарная и одновременно насквозь такая. Потому что так мыслят. Потому что ненавидят народ последней ненавистью. Потому что в этой ненависти черпают силы.

А другие в чем их черпают? Почему другие лежат и отдыхают, когда гностический враг движется «свиньей»?

Вот что такое вопросы, которые мы обсуждали. Изымите хоть один из них. Изымите, и что вы получите? Не будет конструкции. Нет антигностической предельной мобилизации — нет конструкции. Нет метафизики — нет войны даже с постмодернизмом. Нет миропроектной аналитики — вообще все дезориентированы так, как я это показал по интервью Дугина. Нет русской традиции — возитесь сто лет со своим Сверхмодерном, изобретайте фэнтези любого типа. Нет возможности выделить красное начало во всех классических религиях, противопоставив его черному, — ничто не произойдет. Нет возможности дать подлинность светскому человеку, дать ему оружие, созвучное его душе, для борьбы с гностическим абсолютным злом, нет этого — всё.

Если нельзя это все собрать вместе, враг уже победил. А вот когда это все собрано, и дополнено тем, что необходимо и детализировано, и вошло в душу, и зажгло в этой душе огонь, и вернулся дух борьбы, дух усилия, — вот тогда можно воевать.

А воевать, вести на борьбу людей, которые не избавились от всех травм, пребывают в состоянии полуневроза, полуподавленности — невозможно. И не было бы этой войны ни в «Суде времени», ни в «Сути времени» (нужно было выдержать эти 40 выпусков «Сути» одновременно с «Историческим процессом»!), ни в «Историческом процессе», если бы я не верил в то, что говорю. Вот так выглядит картина.

30 лет, даже больше, нужно было для того, чтобы ее выявить и описать. И теперь осталось ее передать по-настоящему, не конспективно, а по-настоящему, до конца.

Кому-то это не нужно, кто-то хочет всего лишь бороться вместе с нами с Чубайсом — ради бога. Кто-то видит мир иначе, но вместе с тем поддерживает нас по каким-то основным позициям — например, по антиамериканизму — ради бога. Но всего это недостаточно. Потому что это все ложные цели. Подлинные цели — те, о которых я говорю. Подлинные знаки беды — эти.

Да, это последнее время, но это последнее время боя. Это последнее время боя, а не последнее время, когда нужно шептать «Нет!» и ждать, пока тебе снесут башку. Это великий бой.

Блок не был христианином? Он сказал: «И вечный бой! Покой нам только снится…» Он же явно сказал это в полемике с концепцией покоя. Да, антигностическая мобилизационная метафизика — это метафизика вечного боя. И что? Нет этой концепции вечного боя в классических религиях? Нет духа войны? Нет теологии войны? Это же война со злом! С абсолютным злом. Абсолютная война с абсолютным злом!

Этот дух должен пронизывать каждую клетку тела, мозга, души. Это не умствование. Метафизическая военная песня — это песня, от которой идут мурашки по коже. Метафизическое военное мышление и чувствование — это то, что придает силы, это иное усилие. Люди идут в потоке событий. Они уже видят, что в потоке событий идти нельзя, и все равно не поворачивают. Потому что они как дистрофики из анекдота: «Ветра не будет — по бабам пойдем».

Как пробудить то начало, которое переломит эту дистрофию? Враг считает, что он ее уже навязал… Это надо переломить!

Ко мне обращаются по поводу того, будет ли передача «Исторический процесс» выходить дальше. Сейчас возникла пауза, потому что начались предвыборные теледебаты и телевизионное время распределено между политиками. Возможно, что передачи еще будут. Возможно, что они продолжатся.

Но они продолжатся, только если я буду твердо понимать, что возможна война, а не камлание в условиях, когда за твоей спиной творится черти что. Если бы я знал, что уже творится черти что и я бессилен, я бы никогда в этой войне не участвовал.

Наши противники ведут себя подло, низко, вне всяких моральных ограничений… И что? Чего они добились? Они дважды, используя все бесчестные средства, получили разгром. Почему? Потому что чуть-чуть еще теплится этот огонек духа, этот огонек готовности воевать.

Мне скажут: «Да это все такая игра, в которой выиграть было нельзя». Если бы это была такая игра, в которой выиграть нельзя, уже бы два раза проиграли. Но ведь выиграли.

Они же другого ждали… Не понимаете, что они другого ждали?

Они бесятся, как никогда. Потому что передача «Исторический процесс» стала осью идеологической борьбы в выборный период. А они не выборы ведут как таковые, они закладывают всю поствыборную стратегию развала и чего-то похуже. А им мешают. Мы мешаем. Никто не мешает, кроме нас. Скажете, это не так? А кто? Назовите. Перечислите!

Вот так воевать должен каждый. И еще сильнее, потому что моложе. Впереди будущее. И нечего жалеть себя. Если будем понимать, что это машинка, которая ничем не преодолима, потому что она так устроена, — мы, естественно, тут же все скажем. И поскольку люди мы профессиональные, то скажем не «ваще», а чисто конкретно… У меня была в гостях учительница английского языка, которая рассказала, что, давая уроки новым русским, им надо объяснять, что артикль «а» — это «типа», а «the» — это «чисто конкретно». Так вот, скажем не «типа», а «чисто конкретно».

Но, повторяю, два решающих последних боя на передаче «Исторический процесс» — два боя, в которых противники совсем намылились шулерскими методами добиться нашего разгрома, — они проиграли. А почему проиграли? Потому что не ждали организованной мобилизационной реакции. Даже простейшей, слабенькой. Потому что они точно знают, что они русский народ «сделали» раз и навсегда, что это каша мелких самолюбий, дури, разброда и всего остального.

И когда они видят внутри этого какое-то движение, наполненное волей и дисциплиной, даже элементарной, — они пасуют. И придумывают новые пакости, потому что они бесплодные и пустые, но при этом очень цепкие и очень подлые.

Поэтому, если условия борьбы будут предполагать шанс на победу, то от борьбы отказываться нельзя. Но тогда делайте то единственное, что можно: идите в массы — к своим друзьям, родственникам, знакомым, к кому хотите еще. И шутовской подлости наших противников противопоставляйте народную честность.

Никогда мы не призовем к этому, если будем знать, что нет вообще шансов на то, что это победит. А такие сценарии возможны. Но мы как воевали за другие сценарии, так и будем воевать. Нам и полтора года назад говорили, что все наперед задано. Если бы все было наперед задано, то мы бы и не воевали.

Но мы выигрываем, потому что знаем, что альтернативы этому нет. Нет альтернативы той войне, о которой я говорю. Нет ей альтернативы. В огне брода нет. Она идет по всему миру. Всюду. И все равно сойдется на нас.

Хотите воевать по-настоящему? Просмотрите еще раз все передачи. Особенно несколько раз эту, последнюю. Нарисуйте это сами на бумаге. Поймите, что ничего лишнего тут нет. И что никаких альтернатив этому тоже нет — вот так это устроено, вот это минимальная конструкция, из которой все можно извлечь, а из других ничего не извлечешь. И становитесь на тропу духовной войны.

Для этой войны нам нужны учебные подразделения. Для этой войны нам нужно вооружение. Для этой войны нам нужен командный состав. Для этой войны нам нужно выжечь все, что касается эгоцентризма, капризности, паники, недисциплинированности, разболтанности.

Мы идем на эту войну. И мы протягиваем руку каждому и говорим: «Идемте вместе. Идемте. Все».

Если вы хотите не идти прямо на эту войну, а помогать в любой форме, — спасибо вам за все: за любую критику, за любые формы поддержки. Ни от чего мы не отказываемся, ибо силы неравны. Нас мало. И мы очень хорошо понимаем, что каждый следующий бой будет в 10 раз тяжелее, чем предыдущий.

Но именно потому, что у нас есть идеология и метафизика, мы на эту войну идем. И воевать будем до конца.

Выпуск № 41. 15 ноября 2011 года.

Много раз говорил о том, что не люблю Солженицына. Могу повторить еще раз. Но есть у него выражение, которое мне представляется сейчас достаточно точным. Он по отношению к определенным процессам говорил, что они являются рябью: «Вот это рябь». Рябь, то есть поверхностные волны, не задевающие того, что накапливается в толще общественной жизни.

Всем понятно, что нынешние выборы, и особенно думские, — это «рябь». Что они не задевают того, что происходит в толще общественной жизни. Это не значит, что они не имеют никакой цены. Как и любое политическое действие, они, конечно же, имеют свою цену.

Свое отношение к выборам я уже высказал, призвав членов клуба «Суть времени» голосовать по убеждениям. Мы не формируем консолидированной позиции по вопросу о выборах в Думу и выборах вообще, потому что это «рябь». Потому что все главные процессы происходят не в этом тонком слое собственно политической жизни. Они происходят за его пределами. Там накапливается разрушительная энергия, там накапливается созидательная энергия, там идет построение каких-то новых форм деятельности, там одновременно с этим нарастают процессы гниения, и мало ли еще что. Там, там и только там происходит все основное.

Попытка концентрировать внимание на этой поверхности, обусловить каждое свое действие тем, что происходит на этой поверхности, мне представляется глубоко ошибочной.

Кто-то как-то хочет участвовать в выборах? — Прекрасно.

Кто-то верит в то, что результаты выборов могут на что-то повлиять? — Замечательно.

У людей есть ценности, нормы и критерии, согласно которым они хотят положить свой голос на ту или другую чашу весов? — Отлично.

Вот пусть они это и делают.

Движение «Суть времени» сформировано для того, чтобы работать вот в этой толще, — в той толще общественной жизни, которая закипает и которая находится за пределами тонкого слоя данных выборов. Под кожей выборов происходит нечто другое. Кожа становится все менее эластичной, все более мертвой. Она отсыхает. И очень важно, чтобы в момент, когда она отсохнет окончательно, не обнажилось нечто, несовместимое с жизнью страны. Вот ради этого и создано движение «Суть времени».

7 ноября мы провели митинг. Прекрасно, что мы его провели. Большие молодцы москвичи, которые организовали все это. Огромное им за это спасибо.

Прошли акции в других городах. Это день, который определенным образом соотносится с нашими ценностями. Мы этот день отпраздновали так, как полагается общественно-политическому движению. И это еще один шаг на нашем пути — шаг в плане осуществления практической политики.

Телевизионная передача «Суть времени» (а сейчас я выступаю в последнем выпуске этой передачи) состояла как бы из четырех уровней, четырех слагаемых:

— практическая политика (мы очень часто обсуждали как проблемы собственного движения, так и совсем практические политические проблемы вообще — текущие политические проблемы);

— политическая аналитика международных процессов;

— политическая аналитика внутренних процессов;

— прикладная политическая философия.

Иногда отдельные выпуски программы «Суть времени» были посвящены только прикладной политической философии. Кстати, когда кому-то казалось, что она не прикладная, то есть не практически значимая, а абстрактная, то этот «кто-то» очень заблуждался, и уже в сегодняшней передаче я постараюсь еще раз доказать, что это так.

Иногда все было посвящено только практической политике, например, мы просто показывали свою же школу в Хвалынске. Или обсуждали совсем практические политические вопросы.

Иногда большая часть времени была посвящена политической аналитике, международной или внутренней. Но в целом мы держали баланс из этих четырех слагаемых.

Возможно, в дальнейшем надо будет, чтобы отдельные передачи были посвящены только практике, только политической философии или только аналитике. Это покажет будущее. Данный цикл программ завершается.

И в завершающей программе я постараюсь в очередной раз собрать все четыре слагаемых: практическую политику, политическую аналитику в двух ее ипостасях и прикладную политическую философию.

Начну с практической политики.

Итак, если наша оценка того, что процессы, происходящие в официальной, респектабельной политической жизни — это «рябь» или это мертвеющая кожа, под которой формируется совсем уже новое тело, если такая оценка правильна, то она не может быть только нашей оценкой.

Другие силы, в том числе наши противники, тоже должны исходить из данной оценки и искать, как им себя вести в этих условиях. Искать формы, чтобы проконтролировать то, что происходит под кожей политического выборного процесса. Если они этого не делают, то тогда и оценка моя неправильная. Это первое.

И второе. По отношению к нашим политическим противникам мы должны действовать на опережение и предлагать нечто более технологическое, конкретное, имеющее очевидные преимущества с точки зрения всего того, что наши противники считают своим коньком — то есть в том числе и с точки зрения демократичности политических альтернатив тому, что все более замирает.

Я как-то зашел в комнату, где в это время мои аналитики смотрели очередные так называемые дебаты. Я глянул, и мне стало страшно. Ну просто страшно. Потому что то, что там происходило, не имело никакого отношения к дебатам… Я не буду это комментировать… и не называю лиц… потому что если начну комментировать, то я уже начну класть свои гирьки на чьи-то чаши весов, а я этого не хочу делать. По очень многим причинам не хочу. В частности, не хочу, чтобы те, кто потом проиграет, могли ссылаться на то, что я не туда эти гирьки клал, не на те чаши весов.

Так вот. Это действительно умирает, умирает с колоссальной скоростью, пугающей меня, если хотите, скоростью, потому что под этой кожей еще ничего не сформировано.

Все, что мы хотим формировать, должно быть на порядок более конкретно, технологично и должно отвечать тем самым принципам, игнорирование которых есть основное обвинение, выдвигаемое нашими противниками в наш адрес. Они нам говорят, что у нас «креза» на почве авторитаризма и тоталитаризма и мы никуда не можем выйти за эти рамки? Мы должны смело выходить за эти рамки.

Они обвиняют нас в том, что мы рассуждаем «вообще»? Мы должны быть абсолютно конкретны.

Они обвиняют нас в том, что мы думаем только о себе? Мы должны думать обо всех политических силах, обо всем обществе, о самых разных его сегментах и выдвигать общезначимые инициативы. Мы такую инициативу и выдвинули. Мы сказали следующее.

Сколько процентов населения России придет на выборы? — 50? 60? 65? Но ведь не больше. А скорее, меньше, чем 65. Все это понимают.

Значит, примерно 40% граждан, имеющих право голосовать, не придет. То есть их мнение вообще не будет учтено. Да, это правильно с точки зрения обычной представительной демократии. Да, в западных странах процент приходящих на выборы может быть и меньше.

Но ведь не я, а Владимир Путин в своем интервью трем ведущим телеканалам страны сказал о том, что представительная демократия уже недостаточна и надо искать более широкие формы реальной демократии. Это он противопоставил представительную демократию реальной. И во всем мире это противопоставление становится все более и более важным, ибо все митинги, которые происходят вокруг Уолл-Стрит и того, захватят ее или не захватят, в конечном итоге являются выражением недовольства тем, что две партии — узкий политически слой — решают судьбу всех и что представительная демократия перестает работать.

Кризис политического меню… Кризис программ… Превращение всего политического процесса в шоу… Общество спектакля… Политика спектакля… Все это не устраивает людей, по отношению к которым осуществляется явно не театрализованное, а конкретное действие, у которых забирают их социальные завоевания и, видимо, хотят забрать намного больше того, что уже забрали. Людей это не устраивает. Их и многое другое не устраивает. Они ищут новых форм демократии.

Так вот, если мы ищем новых форм демократии, если наши оппоненты тоже демократичны и тоже ищут демократии, то наше предложение на сегодняшний день состоит в следующем: давайте сделаем так, чтобы эти 40 миллионов людей получили какую-то возможность иметь что-нибудь такое, что бы выражало их интересы.

Их интересы. Не интересы столичных тусовок, не интересы групп нашей элиты, интегрированных в международное сообщество, а интересы наших простых граждан, которые не хотят приходить на выборы. Вот пусть возникнет не Дума, не парламент, а что-нибудь другое, что в какой-то степени, как-то выражает их интересы. Потому что в противном случае они найдут именно те способы отстаивать свои интересы, которые будут наиболее любезны сердцу наших противников; они выйдут на улицу, и еще неизвестно, под какими лозунгами. Возможно, под такими лозунгами, осуществление которых фактически будет означать конец нашей страны. И их подтолкнут в эту сторону.

Борьба за них — борьба за то, куда будет направлена конкретная, реальная общественная энергия, находящаяся под кожей выборного процесса, — вот что такое сегодня настоящая политическая борьба. Но тогда мы должны ответить себе на вопрос: с помощью какой технологии, в какой схеме это может осуществляться сегодня? Как можно воздействовать на поведение тех, кто не хочет идти на выборы? Что можно им предложить, причем такое, что их безусловно устроило бы?

Мы предлагаем следующее.

Пусть общественные организации самого разного типа начнут собирать голоса тех, кто хотел бы поддержать эти общественные организации, а не основных политических актеров, «блестяще» демонстрирующих сейчас в дебатах свои политические возможности. Даже если речь будет идти о сборе подписей в пользу какого-то конкретного человека, например, Александра Проханова, все равно речь уже идет об общественной организации. Ибо для того, чтобы собрать подписи в пользу Проханова или какого-нибудь нашего либерала, нужно создать, фактически, общественную организацию.

Так вот, пусть (если речь идет о сорока миллионах человек) — я называю прикидочные, очень приблизительные цифры — возникнет тысяча общественных организаций, которая соберет подписи в пользу тысячи людей — по 40 000 подписей. Это будет даже интереснее, чем классическая представительная схема, потому что люди собираются не по спальным районам (депутат от такого-то района), а по всей стране. Вот по всей стране 40 000 людей захотели получить какого-то представителя — пусть это будет представитель в Народный Конгресс, в реальную общественную палату. Не в Общественную палату, в которую назначает власть, а в орган, который представляет в какой-то форме (в какой — можно договориться еще) интересы тех, кто не хочет идти на выборы.

Это отвечает идеям:

— расширения количества граждан, которые участвуют в политическом процессе;

— превращения представительной демократии в более глубокую, реальную форму политической демократии;

— учета мнения так называемых меньшинств (не люблю страшно это слово), то есть миноритарных групп, — не мажоритарных, а миноритарных групп в обществе.

Очень новым тут может оказаться принцип, что это не по спальным районам все собирается, а по всей стране, некими общественными организациями. Это адресует к народной демократической корпоративности. Не надо путать это с чем-либо другим. В каком-то смысле это возвращает нас к схеме Советов.

Вот давайте хотя бы выдвинем эту инициативу.

И если найдется тысяча организаций или, я не знаю, 500, 600, 700 организаций, которые соберут подписи (по 40 000) под своими программами и выдвинут представителей, то соберется, я снова подчеркиваю, народная Общественная палата. Не бюрократическая, не собранная по велению верхов, а народная.

Пусть она проведет национальную дискуссию, пусть она станет источником свежих политических идей, общественной критики. Пусть она станет публичной политической площадкой. Пусть на нее замкнется общественная энергия, которая не находит выхода.

Я не понимаю, кому это может быть неинтересно. Это всем интересно — от широких общественных масс до представителей нашей элиты. Всем на сегодняшний момент это важно.

У этого начинания есть два врага: недееспособность нашего гражданского общества — и это самый страшный враг. Может оказаться, что нет не только пятисот, семисот, восьмисот таких общественных организаций, но и десяти! Но даже в этом случае это надо начать делать, потому что сегодня этих организаций только 10, а завтра их будет 100, а послезавтра их будет 500. Дорогу осилит идущий.

И это может быть неинтересно совсем уж оголтелым бюрократическим догматикам, которые просто не понимают ничего в общественных процессах и считают, что все должно быть так, как это регламентировано, а ничего в жизни меняться не должно. Ну и, конечно, подрывным силам, которым никакие конструктивные формы деятельности не нужны. Им нужно однажды вывести хаос на улицу и кончить этот процесс вместе со страной.

Всем остальным это должно быть интересно.

Что в данной политической инициативе нетехнологично? Что из того, что мною предложено, может быть отнесено к разряду абстрактных пожеланий, умствований? Как говорят в таких случаях, сам себя не похвалишь, никто тебя не похвалит — сидишь, как оплеванный. Так вот, на сегодняшний день это самая технически проработанная инициатива.

А какая другая проработана? «Всех на фиг, на фиг»? Это инициатива?

Итак, мы занимаемся тем, чтобы довести эту инициативу до определенной степени технологичности. Мы выдвинули более 20 пунктов, характеризующих практическое, политическое лицо нашего движения. Мы собрали сейчас предложения по этому вопросу. Мы собрали редакционную комиссию, которая проработает предложения. Редакционная комиссия, проработав предложения, вынесет их снова на общественное обсуждение.

В итоге мы сформируем, по крайней мере, свою практическую программу, по пунктам. Как все время говорят: «Где три листочка?» Будут эти три листочка, причем сформированные вместе, всеми…

И это уже хорошо.

Но, помимо этого, мы обращаемся ко всем общественным организациям, которые готовы сделать то же самое. Пусть они сформулируют свои 20–25 пунктов, свои программные, конкретные представления, которые могут как угодно отличаться от наших. Пусть они согласятся с тем, что подробный форум необходим. И тогда надо приступить к консультациям на тему о том, как его формировать, какие новые и новые шаги нужно предпринять в этом отношении.

Итак, первый этап — выдвижение инициативы.

Второй этап — обсуждение инициативы.

Третий этап — формирование предложений.

Четвертый — анализ предложений и их оформление.

Пятый — их дооформление с помощью второй волны обсуждений.

Шестой — окончательное формирование предложений.

Параллельно с этим по сетевому плану — проведение консультаций по поводу того, возможна ли такая инициатива сегодня. И даже если окажется, что она невозможна сегодня, — а она может оказаться невозможной сегодня только потому, что не найдется желающих это делать, что так слабо гражданское общество, что оно боится таких действий, что не способно на них. Но даже в этом случае надо настаивать, настаивать и настаивать на том, чтобы эта инициатива была проведена в жизнь, нужно делать новые и новые шаги по мере ухудшения ситуации. И, рано или поздно, эта инициатива все равно завоюет массы, потому что альтернативы ей нет.

Хотя, впрочем, дело не вполне так. В каком-то смысле альтернативы есть… И даже если бы их не было, кто-то может сказать, что мы хлопочем попусту. Или что не только мы занимаемся толщей общественной жизни, не только нас волнует, что происходит под кожей выборов. Или, может быть, мы вообще уводим внимание, энергию туда, на глубину, а она должна бы была бурлить вокруг реального, живого, респектабельного политического выборного процесса?

Ну, так вот, все, что находится за рамками выборов, действительно интересует не только нас, но и наших противников. Очень даже интересует. И они предлагают свои инициативы.

В первом разделе передачи, посвященном практической политике, я вас с такой инициативой ознакомлю. Речь идет об инициативе «Круглый стол 12 декабря».

«Лишенные права на создание партии российские оппозиционеры организуют новую форму протестной активности — собрание „моральных авторитетов“ из сфер общественной, культурной и научной жизни под рабочим названием „Круглый стол 12 декабря“. Стать „новыми декабристами“ предложил на конференции в Хельсинки бывший глава правительства Михаил Касьянов.

Лидеры нескольких оппозиционных и незарегистрированных политических партий и объединений, известные правозащитники, эксперты, деятели культуры и искусства создадут в России новую форму протестной деятельности: 12 декабря в Москве пройдет заседание „общероссийского гражданского круглого стола“».[18].

Значит, там, где мы предлагаем проводить выборы в Народный Конгресс, в народную Общественную палату (неважно, как это называть) и подключать к процессу широкие массы — эти 40 миллионов людей, которые не проголосуют на выборах, — там наши противники что предлагают? Общероссийский гражданский круглый стол!

«„Это новая форма давления на власть“, — объявил инициатор созыва мероприятия экс-премьер России и сопредседатель не получившей регистрации партии ПАРНАС Михаил Касьянов в среду вечером в Хельсинки — там при его участии открылась международная конференция „Хельсинки 2.0.“.

„От теряющего рейтинг Путина власть переходит к элитам — творческим, интеллектуальным, профессиональным, которые, как в 70-е годы (прислушайтесь к этому! — С.К.), должны, опираясь на свой авторитет, создавать атмосферу недоверия этому режиму, и тогда Путину придется начинать вести с этими элитами переговоры о добровольном отказе от власти“, — говорил Касьянов в зале Государственного дворца Финляндии, где в 1975 году подписанием заключительной Хельсинкской декларации страны Запада и „восточного блока“ гарантировали друг другу мирное сосуществование и уважение основополагающих прав человека».

1975 год — это действительно год Хельсинкских соглашений, часть из которых была сразу же отброшена (потому что, согласно Хельсинкским соглашениям, существует нерушимость границ), а вот часть была задействована для развала Советского Союза. И называлось это «основополагающие права человека». Вот тогда началось правозащитное движение, тогда начали раскачивать власть уже по-настоящему. И Касьянов прямо обращается к этой краеугольной для наших диссидентов дате, выступая в том же месте и призывая к тому же самому. Вот чем занимаются наши противники.

«„Если в 2–3 года элиты не смогут объединиться и консолидировать вокруг себя часть общества, то начнется улица, „арабская весна“, а этого нельзя допустить в России“, — грозил Касьянов. „Проект пока называется „Круглый стол 12 декабря“, темой первой встречи, которая состоится в этот день в Москве, станет уважение к российской конституции образца до 2008 года, итоги нелегитимных выборов и будущее страны“, — объясняет „Газете. Ru“ Касьянов. На первом этапе — а собрания „круглого стола“ видятся устроителям с частотой раз в два — три месяца — „это будут 40–60 человек“, говорит Касьянов».

Вот все. Все понятно. Значит, никто не хочет подключать к процессу массы — массы, неудовлетворенные зарегулированностью выборов. В процесс хотят подключать элиту. Причем свою элиту. А что она может-то, эта своя элита, это «моральное большинство»? Что она может? Сама по себе она ничего не может. Значит, как и в 1975 году, она может что-то только потому, что она является посредником между «мировой цивилизацией» — Западом и НАТО, то есть — и властью.

Беря на себя посредническую роль, эта организация может давить на власть. Но только не от лица народа. 40–60 людей, которые не имеют от народа никакого мандата, не могут давить на власть от лица народа. Они могут давить на власть от лица международного сообщества. Вот что под кожей выборов хотят соорудить наши противники.

Итак, 40–60 человек.

«Приглашения туда будут адресными, чтобы избежать возникновения аморфной и развалившейся в итоге структуры, какой был Всероссийский гражданский конгресс (ВГК)… Декларация о создании ВГК, объединившего свыше тысячи гражданских активистов, была опубликована 12 декабря 2004 года Людмилой Алексеевой, Гарри Каспаровым и Георгием Сатаровым. В 2006 году на его основе была создана коалиция „Другая Россия“. Последний съезд ВГК прошел в 2008 году».

Значит, это Касьянова не устраивает. Там слишком много людей, мнениями которых нельзя до конца отманипулировать. Там слишком разные точки зрения на происходящее. И там есть желание каким-то способом нащупать связь с массами. А это совершенно не нужно. Не на это ставка, а совсем на другое. Массы нашими демократами ненавидимы, как всегда.

«Никакой формальной регистрации движения или объединения не подразумевается, считает экс-премьер.

Часть приглашений разослана или согласована, говорит Касьянов, упоминая среди возможных участников нескольких известных политологов (Лилия Швецова, Георгий Сатаров), двух своих коллег по ПАРНАСу Бориса Немцова и Владимира Рыжкова, а также группу культурных деятелей — Лию Ахеджакову, Олега Басилашвили, Наталью Фатееву. В числе участников будут корифеи правозащитного движения Людмила Алексеева и Сергей Ковалев (он сказал „Газете. Ru“, что может пропустить заседание из-за возможного отъезда, но под замыслом „круглого стола“ подписывается).

Представителей бизнеса на первой встрече не будет, так как сейчас „важно собрать моральные авторитеты“ (авторитеты для кого? Для собирающих? Для Запада? Для кого? — С.К.), говорит Касьянов. В будущем бизнесмены могут появиться, могут вестись переговоры и с политиками…».

И так далее.

Я хотел показать только одно: не мы лишь думаем о том, что делать под кожей выборов, под тонким мертвеющим слоем респектабельного выборного политического процесса. Другие тоже думают.

Одни — о том, как придать этому уличный характер.

Другие — о том, как придать ему келейный характер.

Но только мы хотим придать этому организованно-политический характер массового, альтернативного представительства. И мы эту идею выдвинули. Будет ли она осуществлена или нет, зависит не от нас. А от того, найдутся ли другие в достаточном количестве для того, чтобы придать этой идее нужный характер массового представительства — представительства, собравшегося от лица десятков миллионов граждан.

Если сегодня это не удастся, надо делать все для того, чтобы это удалось завтра.

Если завтра это не удастся, надо делать все для того, чтобы это удалось послезавтра.

Но именно это является единственной альтернативой келейности а ля Хельсинки и уличности, которая разнесет все в клочья.

Именно тут и находится та золотая середина, которая может повлиять на ход политического процесса, не разрушив страну.

Что тут нетехнического? Что тут абстрактного? Что тут от высей поднебесных?

Это сермяга политической жизни. И, как вы видите, не только нашей. Мы не выдвинем своих инициатив в ходе процесса — их выдвинут другие, и они их уже выдвигают. И это будет называться сначала «круглый стол», потом «Московская трибуна», а потом еще как-нибудь.

Мы прекрасно понимаем, что этот процесс начался. Это практический политический процесс. И мы обращаемся к своим сторонникам:

Учтите все это, проанализируйте это сами внимательно. Объясните это другим. И поймите, что вот это и есть политическая практика. Да, возможно, слишком обширная на сегодня — политическая практика на вырост. Но если вы не задаете политическую практику на вырост, то вы обречены на то, чтобы толочь воду в ступе. Вот политическая практика на вырост. И она должна быть.

Мы занимаемся той политической практикой, которая нам сегодня уже доступна, — всей политической практикой, включая митинги в защиту наших ценностей. И мы занимаемся политической практикой на вырост, позволяющей нам:

— во-первых, точнее сформулировать собственные практические предложения;

— во-вторых, активизировать людей в поддержку этих предложений;

— в-третьих, выдвинуть нечто значимое в общенациональном смысле.

Вот чем мы занимаемся и будем заниматься в плане практической политики. Это первое.

Теперь второе. Помимо практической политики, очень большое значение имеет аналитика международных процессов, как внутренних, так и внешних.

Давайте посмотрим на то, что же происходит на этой международной доске, что начинается там, что там уже закипает… А ведь там закипает очень и очень многое.

Читаю сообщение «Аргументов. ру» от 11 ноября 2011 года, 17:53:

«В ливийских городах сегодня начались вооруженные столкновения между сторонниками Каддафи и новой властью страны. Зеленые флаги Джамахирии подняты в Триполи, Бени-Валиде, Сабхе.

Как сообщают источники „Аргументов. ру“ в Ливии, сегодня в ряде городов: Триполи, Бени-Валиде, Сабхе и других начались вооруженные восстания. На данный момент центр Триполи практически полностью контролируют сторонники Каддафи. Зеленые знамена Джамахирии подняты на всех высотных домах города.

Чтобы не допускать паники, правительство Ливии отключило электричество и Интернет в городе. В больницах много раненых, которым не оказывается помощь из-за того, что не хватает мощности автономных дизель-генераторов.

Как сообщают блоггеры в Твиттере, от сторонников новой власти полностью очищен Бени-Валид. Бойцы из племени Warfala напали на конвой, идущий в город на подавление мятежа. Они взорвали несколько машин и уничтожили находящихся в них военнослужащих».[19].

Значит, уже Варфала на стороне Джамахирии. Варфала — это племя, имеющее своей опорной точкой Бенгази, в котором началось движение против Каддафи. То самое движение, которое потом давили танки из Катара, чужого арабского государства.

Так вот, теперь Варфала, если верить этому сообщению, мешает противникам Каддафи… Это новый этап в движении! Если уже и Варфала находится на стороне Джамахирии, то кто по другую сторону? Кто? Там, в Ливии, больше нет крупных сил, которые бы хотели бороться с Каддафи.

Значит, это только «Аль-Каида» и Запад. «Аль-Каида» и Запад — и никого больше.

Вы представляете, насколько нов ландшафт реального международного процесса?

«А1gегiа-ISP, один из ведущих алжирских информационных порталов, сообщает, что в Ливии началось восстание. Многие ливийцы смогли получить, несмотря на блокировку Интернета, сообщение с призывом продолжать войну с „мятежниками, предателями, катарскими наемниками, с НАТО в Ливии“.

В Триполи ночью началась перестрелка в районе Сабеа. Сообщается о перестрелке внутри новой тюрьмы Триполи и на дороге к международному аэропорту. Столкновения произошли в районе Баб аль-Азизия.

Самые ожесточенные столкновения идут в Завии, городе, расположенном примерно в 30-ти километрах от Триполи. Бои в Завии начались в пятницу вечером. Основной целью бойцов Ливийского Сопротивления (то есть сторонников Каддафи. — С.К.) стали бывшие казармы 32-й бригады армии Ливийской Джамахирии. В ходе боев с применением тяжелого вооружения, в том числе и отбитого у мятежников, бойцам Армии освобождения Ливии удалось освободить заключенных, а также взять под свой контроль часть города. В настоящее время бои продолжаются. Ливийские источники сообщают, что операцией руководит Сеиф аль-Ислам Каддафи.

Судя по характеру сообщений из источников Освобождения, одной из первоочередных целей бойцов Армии Освобождения является освобождение заключенных, которые, по многочисленным свидетельствам, становятся жертвами пыток и расправ.

Algeria ISP размещает также видеозапись боя за „казармы Хамиса“, снятое минувшей ночью одним из жителей Завии. (algeria-isp.com)».[20].

Итак, о чем это говорит все вместе? О том, о чем мы все время предупреждали — и тут я как бы подвожу некоторый итог всему тому, что говорилось в передачах «Суть времени» по поводу международной аналитики.

Что предложили мы слушателям «Сути времени»? Мы предложили то, что делали на протяжении 20 лет в своем исследовательском центре и что успело приобрести определенное международное признание, хотя это делалось с очень большим трудом. Мы издали по этому поводу несколько книг: и «Политическое цунами», и сборник «Радикальный ислам» вместе с индийскими коллегами. Мы издали по этому поводу очень много аналитических докладов и статей. Мы постоянно выступали по этому поводу на конференциях.

Что является нашей миропроектной аналитикой, которую надо, конечно, разбирать отдельно и более детально? Суть этой миропроектной аналитики — суть времени — в следующем.

Во-первых, в самом понятии «проект». Есть мировые проекты, ключевым из которых является проект «Модерн», то есть та самая модернизация, к которой нас все время призывают почему-то в демократической упаковке, хотя этот проект никогда в демократическом виде не осуществлялся.

Итак, проект «Модерн». Как именно он формировался, как именно он развивался, что он собой знаменовал, каковы его основные слагаемые, почему именно он доминировал на протяжении последних пяти столетий и особенно на протяжении последних двух с половиной столетий? Почему сейчас он слабеет, отступает, рушится? Почему все происходящее сейчас, включая мировой кризис 2008 года, гораздо правильнее называть катастрофой Модерна, а не каким-то там кризисом? Кризис — это когда у вас температура 40 и организм сопротивляется, а когда у вас онкология — у вас нет кризиса: у вас просто катастрофа. Есть бескризисные катастрофы. Между прочим, теория катастроф хорошо разработана, и мы ссылались на нее, на работы покойного Арнольда и других авторов.

Так вот, есть понятие «проект». Речь идет не о том «проджекте», когда «проджектом» называют все подряд: медицину, отдельные технологии, снабжение населения продуктами питания… Проект — миропроект — это очень крупная величина, это единица, в рамках которой движется мир.

Помимо проекта «Модерн» (или проекта № 1), очевидным для всех образом возникает Постмодерн. И тут мы едины со многими. Я знакомил вас с интересной статьей Александра Дугина на эту тему.

Вот только дальше начинается нечто новое. Потому что мы-то говорим, что помимо Модерна и Постмодерна есть еще Контрмодерн.

И вот то, что сейчас реализуется в Ливии, — это и есть Контрмодерн.

Это Каддафи хотел модернизировать Ливию на свой лад, с учетом культурной специфики своей страны. Это Каддафи — модернист в Ливии. Это Мубарак — модернист в Египте. Это Кемаль был модернистом в Турции.

А те силы, которые сейчас свергают кемализм, свергли шаха Ирана, свергают Мубарака, свергают Каддафи, тунисского лидера Бен Али, который был самым мягким модернистом из всех возможных, — это уже не модернистские силы, это контрмодернистские силы.

Здесь мы вводили еще одно понятие — Премодерн, то есть Средневековье, по сути.

Премодерн содержал в себе идею гуманизма — это традиция, которая еще требовала восхождения, которая молилась на развитие, которая осуществляла это развитие в рамках фундаментальных констант своего времени.

Контрмодерн ненавидит развитие, отрицает его. Воинственно отрицает. Он полностью лишен идей гуманизма и развития. В этом смысле ислам, как великая мировая религия, проникнут исламской идеей гуманизма, исламской идеей развития. И это позволяло исламу двигаться и путем Модерна, и иначе, но развиваться. Ислам, кстати, в начальные Средние века развивался гораздо более бурно, чем Запад. Очень серьезный вопрос, который надо обсуждать, — почему это развитие остановилось и кто был субъектом, остановившим это развитие. Потому что такой субъект должен находиться не только вовне, он должен быть и внутри. Как оно остановилось где-нибудь в XIV веке?

Так вот, ислам, как мировая религия, содержит в себе — и в эпоху Премодерна, и вообще — высокую идею гуманизма и развития. А Контрмодерн или исламизм — радикальный исламизм — не содержит в себе идею развития. Он воинствующе отрицает развитие. Как отрицает его и фашизм, то есть европейский контрмодерн. Как отрицают его другие ревнители архаики в самых разных странах мира. И это все — контрмодернистские движения.

В сущности, мы ввели три понятия: Модерн, Постмодерн и Контрмодерн. Скажут: «И что особенного? Ну, подумаешь, три понятия».

Понимаете, дело-то в том, что для того, чтобы доказать, что констант три, а не две и, тем более, не одна, нужно убить массу времени, сил. Нужно терпеливо работать. Нужно действовать по принципу «капля точит камень». Нужно накапливать факты. Нужно становиться специалистами. И введение в аналитическую картину, в мировоззренческую картину вот этого элемента «контрмодерн», предложение людям вообще системы координат, в которых есть эти проекты, — огромное дело. Это огромная идеологическая работа.

Но мы же сказали больше. Мы сказали, что Постмодерн и Контрмодерн работают вместе. И мы это доказали: от игр господина Бжезинского и более ранних времен, когда тоже велись игры другими господами, до событий в Ливии — до апофеоза, когда просто рука об руку идут «Аль-Каида» и НАТО. Уже после событий 11 сентября 2001 года, уже теперь, сейчас, — вот идут они рука об руку. И все тут.

Значит, есть эта связь Постмодерна и Контрмодерна. Есть желание создать сердцевинку, в которой все будут жить по негуманистическому принципу потребления, и периферию, на которой потребление будет сжато и все будут жить по принципам мракобесия, лишенным тех великих идеалов гуманизма и развития, которые существуют во всех мировых религиях. Существовали до того, как возник этот самый Контрмодерн, сконструированный все в тех же западных лабораториях.

Это новая модель. Модель мира, которая уже не только экономически состоит из ядра и периферии. И она очень четко совпадает с моделью периферийного капитализма. Просто ясно, что в ядре и что на периферии.

Модель периферийного капитализма принадлежит не только нам — это мировое достояние. И в этом ее ценность для нас. Потому что я делаю все возможное для того, чтобы уйти от новодела, от разработок, которые бы принадлежали только «Экспериментальному творческому центру» или лично Сергею Кургиняну. Чтобы показать, как это все существует в мировой культуре, в мировой мысли, в мировом контексте. Потому что только в этом случае аналитика имеет и глобальное, и общенациональное значение.

Так мы эту аналитику осуществили. Вот мы взяли ее и осуществили. Мы можем еще обсудить ее с членами «Сути времени» и обществом более детально, спокойно, развернуто, доказательно. Но мы это уже сделали во многих книгах. И мы это обсудили в нашем курсе передач «Суть времени».

Что из этой аналитики следует, что является следующей фазой после нее?

А то, что если есть Модерн — и есть Постмодерн и Контрмодерн (и они заодно), то можно только, и я говорил это в предыдущей передаче, вести арьергардные бои на территории Модерна, то есть классического консерватизма, классической консервативной республиканской формулы. На той территории, на которой воюют господа Буш, Берлускони. И это, в сущности, и есть консервативная модернизация — в вариантах, которые предлагает наша власть.

Либо вести бои на этой скукоживающейся, схлопывающейся территории Модерна, особо неорганичной для России — и именно для России, у которой нет для этого возможностей Вьетнама, Китая, Индии, нет огромных масс традиционного общества, нет много другого. Либо здесь вести бои, либо — что?

Постмодерн — это ад.

Контрмодерн — это гетто.

Золотой ад плюс черное гетто — это не наш путь и не наша формула, и нам в этой формуле вообще нет места… Так где же мы? После того, как беспощадно проведена аналитика и показано, что вот она, система координат, вот они, существующие места, и других мест нет, мы спрашиваем: где мы?

И вот здесь начинается разговор о Четвертом проекте, о Сверхмодерне.

Если этот проект делать заново — все, кранты… Это на столетия работы… Проект — это же не какая-нибудь утопия, которую ваш покорный слуга может изложить, и на этом все кончится. Это же нечто, опирающееся на огромные культурные завоевания, на целые пласты жизни.

И мы доказываем, что опора всему этому — в великой русской традиции развития. Не в традиции вообще, а в традиции развития — развития не по прописям Модерна. Что это есть исключительность России. Это есть ее уникальность в мире. И что эта уникальность определяется не текстом одной утопии, а сотнями кинофильмов, тысячами великих книг, огромной культурной почвой, гигантским опытом, индустриальным и доиндустриальным, самым разным опытом строительства державы, опытом регуляции общественной жизни — все это есть! И все это, конечно, в огромной степени материализовано в наиболее концентрированном виде в советском опыте, который нельзя отрицать. Но и этот опыт был недостаточно отодвинут от Модерна, он недостаточно еще выявил свою сверхмодернистскую суть.

Кроме того, появились совершенно новые параметры, позволяющие это все делать.

И вот это надо делать, потому что если нет Четвертого проекта, то вы нарисовали три, объяснили, что ничего другого нет, вы поняли, что вам-то места нет, и — конец.

Можно или истерически заниматься модернизацией, но уж тогда не по демократическим прописям, а по другим, — и все равно хана. Потому что нет для этого потенциала — переразвито для этого общество, поезд ушел. А сама территория сжимается.

Или… или что? Танцевать постмодернистский танец? Рушиться в это гетто, в архаику? Но там добьют. Значит, только переходить к этому Четвертому проекту.

То есть анализировать советский и досоветский опыт, отстаивать его от дискредитации, выявлять его уникальную специфику и на основе всего этого разворачивать новую миропроектную инициативу, объясняя миру, что Россия тут может быть локомотивом — мировым локомотивом.

Да, она находится в страшном состоянии. Да, ее довольно сильно раздолбали. Но, как только возникнет новая великая Россия, соберется новый, обновленный Советский Союз, возникнет новая зона мирового значения — мир весь окажется спасен от того, во что он погружается. А он погружается в нечто гораздо более страшное, чем то, во что погрузил бы его Гитлер.

И тут мы сразу переходим на следующую территорию и спрашиваем всех: скажите нам, пожалуйста, ведь не Постмодерн будет в итоге править. Постмодерн существует для того, чтобы разрушать. Он существует для того, чтобы все обгаживать, чтобы элиминировать ценности, вносить релятивизм, осуществлять подкоп под все гуманистические константы, дискредитировать идею развития, кончать историю. Он, Постмодерн, этим может заниматься, ничем больше.

А кто потом-то придет на пепелище, устроенное постмодернистами? Там же враг пострашнее. Постмодернисты — это враг первого уровня. А враг второго уровня — кто? Какую идею хочет осуществить враг для того, чтобы перейти от хаоса, организуемого и управляемого постмодернистами, к некоему порядку, при котором мало не покажется никому?

Мы утверждаем, что этим врагом являются силы, которые выдвигают идею фундаментально многоэтажного человечества — человечества, которое будет разделено непроницаемыми перегородками. Идею антропологического неравенства.

Эта идея, конечно, черпает свои силы в определенной метафизической традиции — в традиции гностической: пневматики, психики, хилики. Нет другой мировой традиции, которая выступала бы так мощно с идеей антропологического неравенства.

Если политический враг — постмодернизм, то метафизический враг — гностицизм в его новом выражении. Неолиберальным фашизмом это называют. Но слова сами по себе еще ничего не значат. Вопрос возникает в формуле, в стержне, в сути этого времени, про которое было сказано: «Ваше время и власть тьмы». Суть этого времени — антропологическое неравенство, обоснованное метафизически. Вот кто враг.

Можно ли бороться с таким врагом без своей метафизики?

Я перехожу здесь от политической аналитики к метафизике.

Просто хочу зачитать еще один текст из числа тех, которые я всегда называл смешными.

Саркози назвал премьера Израиля лжецом.

«Президент Франции Николя Саркози в частной беседе с Бараком Обамой раскритиковал премьера Израиля Беньямина Нетаньяху во время саммита G20 в Каннах.

Как сообщает ВВС (ВВС, заметили, да? — С.К.), Николя Саркози сказал американскому лидеру буквально следующее: „Я не могу больше смотреть на него, он лжец“…».

Вы, вообще, можете себе представить что-нибудь такое лет 10–15 назад? А мы предупреждали на протяжении всех этих 10–15-ти лет — всех предупреждали, включая своих израильских коллег, — что будет именно так.

Вы, вообще, понимаете уровень этого для международного совещания — совещания на высшем уровне? Вы понимаете, что такое в европейской культуре сказать: «Я не могу смотреть на коллегу, он лжец»?

«На этот выпад в сторону Нетаньяху Барак Обама ответил: „Вы, может быть, и сыты им по горло, а мне приходится с ним общаться каждый день“. Этот диалог Саркози и Обамы состоялся во время пресс-конференции в Каннах на прошлой неделе.

Его подслушали журналисты, однако его содержание стало известно только сейчас.

Обама обсуждал с Саркози возможное членство Палестины в ООН, принятие Палестины в ЮНЕСКО. Перед этим Израиль отказывался финансировать ЮНЕСКО».[21].

То, что Израиль отказывался… Он вечно отказывается… Вопрос не в этом. Потому что никогда эти отказы Израиля не вызывали миллионной доли той реакции, которая здесь описана. Миллионной, понимаете? Были плохие времена, ссоры Израиля с США и Западом… Были хорошие времена. Никогда эти отношения не были такими идеальными, как об этом говорит наша лжепатриотическая публицистика — все всегда было сложно. Но никогда помыслить себе ни о чем подобном было невозможно.

Почему? Потому что если актуальна формула «Постмодерн плюс Контрмодерн», то Израиль — это государство, которое не должно существовать на карте мира, оно должно быть уничтожено. И я говорил — не только здесь, но и в международных кругах, — что я отнюдь не удивлюсь, если Запад приложит впрямую руку к тому, чтобы его уничтожить. Не по ливийскому, так по другому сценарию.

Разговор между Саркози и Обамой есть выражение чего? Того, что мир движется в сторону «Постмодерн плюс Контрмодерн». А не будет Контрмодерна без исламизма! И не будет союза постмодернистского Запада с исламизмом без принесения Израиля в виде жертвы на этот алтарь. И вот здесь говорят об этой жертве. Прямо. Нагло. Как никогда…

Дело тут не в Израиле, а в очередном аналитическом подтверждении нашей модели о трех проектах и о том, что «Контрмодерн плюс Постмодерн» идут вместе против Модерна. И что не вытанцовывается все это на Ближнем Востоке — в ключевом регионе мира — без того, чтобы не передать регион под власть управляемого исламизма, воинствующе отрицающего идею развития, под власть условной «Аль-Каиды», и не заключить иначе с этой «Аль-Каидой» союз против Модерна, то есть против Китая, Индии, Вьетнама — всей оставшейся развивающейся части мира. Это карта боевых действий 2017 года. Нет другой карты, и уже не может быть.

Поэтому события в Ливии, где восстала Джамахирия — больше она восстала или меньше, это ее звездный час или звездный час еще наступит, — это событие мировое. И вот это маленькое высказывание — тоже событие мировое, и является оно очередным доказательством (не знаю — тысячным, тысяча двадцать пятым) того, о чем мы говорим.

Но если эти доказательства множатся, и это действительно так, и это все в большей степени оформляется… Картину трудно увидеть, когда она начинает оформляться. Вот тут нужно предвидение… а предвидения не существует. Существует способность понимать процесс, и уловить первые, начальные фазы его формирования, и сказать: «А, вот он! И он будет идти вот так». Поймать первые «раковые клетки». Вот и все, из чего состоит предвидение: понять значение этих клеток и поймать их первыми. Так вот, мы поймали и предупреждаем, что будет так. И вот уже нависают эти события над миром с такой силой, как никогда.

Констатируя это, я завершаю ту часть, которая связана уже не с практической политикой, а с аналитикой международной и внутренней и которая выводит нас на модель трех проектов. А выводя на них, выводит на модель Четвертого, рассмотрение которого по всем пунктам невозможно без актуализации метафизической тематики.

И тут мы переходим к практической философии.

Что такое метафизика? Метафизика — это что такое? Это мистика? Это когда сидит ваш покорный слуга, начинает какой-нибудь обряд. Потом ему кажется, что он выпал за грань этой вселенной, у него там духи, он с ними общается… Чушь собачья!

Метафизика — это не мистика. Хотя и к мистике нельзя относиться без уважения, если ты относишься с уважением к религиозным людям и к их мистическим традициям. Я изучал мистические традиции, прекрасно их понимаю, но я абсолютно светский человек. И, уважая эти традиции, зная их, понимая, как они устроены, я абсолютно никого не призываю к ним присоединяться. Религиозные люди и так в той мере, в которой хотят, в этом существуют. А нерелигиозные должны существовать в чем-то другом. Но это вообще не имеет никакого отношения к метафизике. Это глубочайшее непонимание.

Метафизика — это одно, а мистика — это другое. Это случайно спутанные в силу нашего агитпропа понятия.

Метафизика — это предельные основания. Точка. Все. Предельные основания чего угодно. Важно, что это предельные основания. Запомните эту формулировку. Если вам скажут, что ее нет в словаре, то не огорчайтесь. Она точная.

Без предельных оснований бывает трудно куда-то двигаться. Предельные основания — отсюда возникает метафизика, связанная со смыслом жизни, смыслом деятельности и так далее. Вы можете искать или не искать эти предельные основания.

Кстати, этим всегда занималась философия. До XX века. В XX веке, когда вместо Гегеля и Маркса (для которого метафизика существовала, только называлась диалектикой, как и у Гегеля), вместо таких философов, претендующих на онтологию, на бытие, на анализ основ, на единство гносеологии, онтологии, аксиологии и всего прочего, — вместо таких философов родились позитивисты, структуралисты… С этого момента место философии заняла логика, или гносеология, или философия культуры. А философия кончилась.

И последним великим философом, имеющим практическое политическое значение, был Карл Маркс. Карл Маркс, искавший эти предельные основания.

После него существовала еще одна школа, которая действительно предельными основаниями занималась в том плане, что сказала, что их нет и фиг с ними. Называется она «экзистенциализм».

Я здесь без всяких огрублений пытаюсь наиболее просто это все изложить. Экзистенциализм — это когда у меня есть предельные основания: они заключаются в том, что я знаю, что их нет, а веду себя так, как будто бы они есть. Фолкнер от лица экзистенциализма говорил о необходимости оставить хоть маленький шрам на лике великого Ничто — вот в чем смысл и цель человеческой жизни. Это абсурд. Ну и что? А я веду себя так, как будто бы его нет. А я на него плюю!

В этом великая человеческая традиция. Она выходит за рамки экзистенциализма, потому что никогда человек не смирится ни с какими законами природы. Открывая эти законы, постигая их, ликуя по поводу того, что он их постиг, жадно желая постичь что-нибудь новое, человек тут же начинает эти законы попирать.

Он открывает закон гравитации только для того, чтобы преодолеть его. Он никогда ни с какой закономерностью не смирится.

Человек, смирившийся с закономерностью, — это уже не человек.

Человек, не выявляющий закономерностей, — это безумец.

Человек, смирившийся с закономерностью, — дрожащая тварь.

Человек — тот самый, про которого было сказано: «…это звучит гордо», — это человек, который законы постигает — и не принимает. Он их преодолевает. И в этом его миссия.

Природа, закономерности, железные функции?! Плевал он на них! Он существует для того, чтобы их понять и преодолеть.

«Свобода есть познанная необходимость» — что это значит? Законы — это познанные законы, которые освобождают для того, чтобы их не стало в каком-то смысле. Открыть законы гравитации в этом смысле нужно для того, чтобы их преодолеть, взлетев сначала в высь поднебесную, а потом и в космос. Вот для этого нужно знать законы гравитации. А не для того, чтобы им подчиниться и ползать по земле.

Значит, если таким законом, например, для человека является смерть, то, как только он выявил ее в качестве закона и познал в качестве такового, он будет это преодолевать. И это тоже задача метафизики. Он уже по факту понимания начинает это преодолевать.

Именно поэтому он человек. Светский, религиозный — какой угодно. Все зависит от того, в каких формах он это делает. Но он перестает быть человеком, когда в нем нет воли к преодолению.

Итак, метафизика может искать предельные основания либо в абсурде — в «великом Ничто», которое рано или поздно и станет тьмою кромешной, это я показал в книге «Исав и Иаков». Есть экзистенциалисты, которые начинают молиться на это Ничто, как, я считаю, Хайдеггер и другие, — есть вот такая окологностическая школа. А есть левые хилиастические экзистенциалисты, которые говорят: «Мы шрам оставим».

Но они уже — и те, и другие — признали, что предельных оснований нет, а действуют так, как будто они есть. А человек остался. Ничего в нем нет, кроме вот этого «не примирюсь!» Знаю, что нет предельных оснований, а вести себя буду так, как будто они есть! Это экзистенциальная школа.

Есть религия, которая видит предельные основания в Боге. И дальше уже движется по ступеням восхождения, постигая Бога, потому что метафизика — это не катехизис. Это вещь гораздо более сложная и глубокая.

И есть светская метафизика, которая видит преодоление в человеке. Но в человеке она его может видеть только как в процессе. Значит, для нее актором преодоления (субъектом преодоления) является двигающийся, восходящий человек — человек, находящийся в движении развития.

В этом смысле диалектика вообще ищет предельные основания в этом самом движении. Она и только она — в этом величие Маркса. Потому что вот есть жизнь и есть смерть. Вы метафизически начинаете разбирать эту коллизию. И вы хотите понять, в чем смысл жизни? Где предельные основания? В чем цель? В чем смысл? Вот не можете вы жить, не задаваясь этим вопросом. Так или иначе вы им задаетесь. И существуют два подхода к решению этого вопроса.

Первый подход — найти эйдос. Платоновский эйдос. То есть найти некоторые константы в вечности, неподвижные, которые и есть предельные основания явления. Заявить о том, что смыслы пребывают в трансцендентном мире и весь реальный мир является просто оформлением этих смыслов в материи. Что есть источники, они понижают свое качество, излучая энергию в материю. Формируются сгустки этой энергии, и они и есть смыслы внутри той материальности, которая составляет жизнь. Это платоновский подход — подход через неподвижность.

Подход же диалектический состоит в том, что вы понимаете, что есть то, что еще нежизнь, и есть сверхжизнь.

И говорите: «Я хочу понять смысл жизни, потому что мы идем из неживого — того, что еще не есть жизнь (камни не живут), — в живое, а из живого — в сверхжизнь, то есть в разум. Для того чтобы мне понять смысл жизни, я должен рассмотреть единство камня, клетки (или растения) и человека. И вот тогда в этом единстве я пойму, в чем смысл жизни, а если я все время буду толочься на территории самой этой жизни и спрашивать, в чем ее смысл, я никогда ничего не пойму».

И диалектика в XIX–XX веке апеллировала именно к этому смыслу. Диалектика была последним прибежищем смысла. Но смысл она искала так.

А дальше формировался весь ряд. Есть жизнь, а что едино с этой жизнью в неживом? А ведь неживое тоже делится на кварки, атомы, молекулы, кристаллы, вот уже клетки пошли… А что до кварков? Когда материя была квантованной и когда не была, а была другой?

Дальше идет живое, и оно тоже делится на подразделы. Потом начался разум, а потом за ним должно идти что-то еще.

Вот эта ось устремлений — что она есть такое? Что есть дух развития или, как говорилось, исторический дух? Что есть этот дух? Но ведь мы понимаем, что он есть, что если он движется и восходит, то он восходит куда-то, зачем-то и как-то и что у этого восхождения есть источник. И что именно наличие источника и духа восхождения, или развития, и представляет собой предельное основание.

Значит, если, с одной стороны, существуют организованности и лестница этих организованностей, всеобщий организационный принцип, то существует и другой принцип, принцип врага — дезорганизационный. Значит, источник есть то, что порождает организацию, после того как побеждается дезорганизация.

Люди, тяготеющие к образам, будут говорить об «огне», об «огне огней», о «свете»… «Ты одна мой несказанный свет», — говорит Есенин о матери. Есть культурные, символические традиции, которые адресуют к этому высшему началу, к источнику. Но только если нет этого источника и если человек в своих исканиях не опирается на метафизику, то нет у него ничего.

В обычной своей жизни человек может опираться неосознанно и осознанно. Если у людей есть боевой дух и он не сломлен, то не все ли равно, как именно этот дух организован? Возможно, людям это не нужно понимать. Кому-то и не нужно.

Вопрос возникает в одном случае — когда удалось сломить дух. Вот тогда возникает вопрос об источниках и исправлении ситуации, о починке хребта, о связи времен. Этот вопрос по определению стопроцентно метафизический, потому что, только нащупав предельные основания, вы можете начать обратное движение-исправление, иного пути просто нет по определению. Особенно если вы думаете не только о себе (может, у вас этот дух и есть), а об обществе, народе.

Если у народа отняли историю, значит, отняли этот стержень, этот принцип движения. Значит, нет уже опоры в человеке. А дальше она теряется и во всем остальном.

Теперь давайте посмотрим, как именно это работает. «Потому что, — говорят, — это все абстракция, это все, знаете ли, такие вещи, которые только для высоколобых разговоров…».

Давайте попробуем посмотреть, как именно это работает. Давайте рассмотрим это на примере наших противников — моих противников по телепередачам: Гайдара или того же Чубайса.

Ведь там же было: прогрессоры! Стругацкие же были насквозь метафизичны! «Гуманизм был скелетом нашей натуры! Прогрессорская миссия! Восхождение! Мы убираем препятствия с пути исторического процесса… Теория исторических последовательностей…» — это же все было?

Запад как предельный источник этого восхождения, проект введения России в Запад, вся эта модернизация… Вот это же все было? (рис. 8).

Значит, была метафизика (ступень № 1), которая порождала определенные идеалы — Идеальное (ступень № 2).

Если нет Идеального — нет ступени № 3, то есть стратегического целеполагания. Ну, нет его! Не может человек без Идеального создать стратегическое целеполагание.

Но без стратегического целеполагания нельзя создать стратегический проект (ступень № 4), правильно? Если нет цели, какой проект? Проект — это что такое? Это когда движение к цели постепенно начинает осуществляться — это технологизация целей.

Если у человека нет стратегического целеполагания, Идеального и всего прочего, то у него нет энергии, нет мотивации соответствующего уровня — идеальной мотивации. И это ступень № 5.

Но если нет энергии, и нет мотивации, и нет целей, то нет и ценностей, потому что, кто бы что бы ни говорил, ценности — производное от цели. Вот этот стакан обладает ценностью постольку, поскольку, например, я хочу вас стукнуть по голове, — он полезен. Или не полезен. Цели порождают ценности, а не как-то иначе.

Значит, нет и ценностей. Если нет ценностей, то нет норм (ступень № 7). Нет правил. Нет каркаса внутреннего, человеческого, регулятивности. А если всего этого нет, то исчезает личность (ступень № 8). А раз исчезает личность, то задним числом отовсюду исчезает подлинность. Все становится подделкой. Но и это еще не все.

Посмотрим, как это движется дальше.

Исчезает личность — исчезает подлинность — исчезают нормы — что происходит дальше? А дальше нет возможности преодолевать рамки (ступень № 9). Ведь личность — это нечто, способное преодолеть рамки.

Вот жизнь задала вам какие-то рамки, вы в них действуете. Но поскольку у вас есть банк Идеального, банк символов, банк всего прочего, вы можете выкинуть некие концы (якоря некие) за пределы рамок, заякориться за пределами заданных рамок. А дальше — вытащить себя, как барон Мюнхгаузен за волосы, за какие-то рамки. И тогда вы — человек. Ведь вы человек постольку, поскольку можете преодолевать самого себя, поскольку можете двигаться к себе же новому. Человек — единственное существо, которое может преобразовывать мир сознательно таким образом, что то, что было негодное (сырая картошка), становится годным (печеная картошка); и он это делает не потому, что картошка случайно спеклась где-нибудь в огне, а потому, что он ее печет в духовке. И то же самое, что он делает с внешним миром, он делает с самим собою. Поэтому он человек.

Значит, начинается человеческое падение: нет преодоления рамок. А как преодолеваются рамки? С помощью символов. А что такое символы? Это и есть метафизика. Если у вас нет своей метафизики: нет своих героев, нет своих священных песен, нет вообще священного, — то нет ничего. Как вы можете дальше действовать, существовать, преодолевать, выходить за рамки?

Теперь представьте себе, что у вас была какая-то рамка, в которую еще входили какие-то человеческие константы, а вас за нее вытеснили в новую рамку. Вы же даже до этих констант не достучитесь, потому что они уже ушли за рамки. А новые рамки вам задает новое бытие! Офисный планктон: был физик — стал менеджер. А ценности-то у человека сформировались тогда, когда он был физиком. Но он же до них уже дотянуться не может как до ценностей, потому что новая рамка мешает. Она это все задает.

Значит, возникает буквальное человеческое падение.

Дальше начинает распадаться труд. Если вы перестаете быть личностью, если вы не можете восходить, то есть менять себя, то вы не держите и внутренней структуры. Значит, ступень № 10 — это распадение деятельности.

Дальше возникает полное творческое бесплодие. Если вы не можете осуществлять деятельность, не можете выходить за рамки, то вы бесплодны.

Как только у вас возникает бесплодие, то у вас появляются два качества: вялость и зависть к тем, кто не бесплоден, агрессия по отношению к ним. Такой маниакально-депрессивный синдром. То с бесом этой зависти и ярости, то в апатии, то снова с бесом, то снова в апатии. Начинает работать маятник, уничтожающий не только личность, но и индивидуальность (ступень № 11).

Дальше — неспособность даже впитать чужое, потому что уже уничтожена индивидуальность. Тогда что остается? Остается боль от того, что оно чужое, и полная неадекватность. Человек не способен погрузиться даже в чужое содержание. Не только создавать свое, но и погрузиться в чужое…

Что тогда он делает? Он начинаете воровать слова (ступень № 12). И уже нет ни одного произнесенного слова, которое не было бы украдено, без всякого отношения к их содержанию. «Дурно пахнут мертвые слова».[22].

После того, как это происходит, процесс идет по нарастающей. Слова превращаются в симулякры, деятельность отрывается от слов, нет никакого желания что-то реализо-вывать, только играть с летящими предметами. Обнуляется всякое стратегическое содержание вообще. А какое у вас стратегическое содержание, если нет слов, если слова стали симулякрами?

Логоса нет — нет стратегического содержания.

Нет стратегического содержания сегодня — завтра и на следующем этапе исчезает содержание вообще.

Исчезает содержание вообще — возникают только формы. Теряется матрица, то есть компетентность. Вас спрашивают о чем-то, а у вас нет суждения, потому что вы не можете обратиться даже к простому содержанию, а тем более к стратегическому.

Теряя компетентность, вы на следующем этапе теряете факты. Если сегодня нельзя высказать никакого отношения к историческому процессу…

«Вы, извините, господин Кургинян, все марксистскими своими какими-то теориями оперируете. Ерунда полная…» Я мог бы сказать по этому поводу много резких слов, но я говорю предельно вежливо: «Будьте добры, пожалуйста, на вашем языке, в вашей понятийной сетке, сформулируйте, что, по-вашему, является основными противоречиями XXI века, будьте добры». Оппонент блеет. Он не может ни использовать своего языка, потому что у него его нет, ни на этом языке сформулировать что-то по поводу противоречий, потому что они его не колышут. И он не имеет к ним хода, потому что он лишен не только метафизики, не только идеального и так далее, — он вообще уже содержания лишен.

Ну, а дальше оппоненты начинают говорить о том, что китайцы в среднем получают 7 долларов!

При этом они постоянно хотят завязывать какие бои? Они хотят завязывать бои на таких направлениях, при которых ты будешь все время доказывать, что Волга впадает в Каспийское море. Скажут какую-нибудь глупость и начинают спорить по поводу глупости… Включаться в такой спор нельзя. Все, что можно, это пройти мимо их глупости и продвигать свое стратегическое содержание.

Они не могут отвлечь глупостями — они начинают отвлекать хамством.

Они не могут отвлечь хамством — они пытаются переходить к простым физическим действиям. К чему угодно. Потому что полное фиаско. Полный распад. Нет элементарной адекватности.

Не можешь ориентироваться в мире, не можешь сам в нем плыть — что ты делаешь? Ты к кому-нибудь цепляешься. Ты хватаешь кого-нибудь за фалды, и начинаешь плыть за ним, и говорить: «Тащи меня куда-нибудь».

То есть ты превращаешься из человека, способного идти своим путем, в клиента. Но тому, чьим клиентом ты становишься, от тебя рано или поздно что-то становится нужно, да? А ты уже не можешь ему этого дать. Что ты ему можешь дать? Ты его можешь только развлекать. Можешь быть гувернанткой, холуем, лакейчиком, официантиком. Ты ему стратегически-то не нужен.

Чем меньше ты ему нужен и чем больше ты отодвигаешься на периферию этой нужности при полном собственном ужасе от того, что ты не можешь существовать сам по себе, тем больше ты боишься.

Нужность падает, самостоятельность падает. И падение нужности, и падение самостоятельности лавинообразно наращивает страх. Возникает страх. Он нарастает. Ты перестаешь уважать себя и погружаешься в пучину этого страха.

Нет опоры в себе. Нет опоры в друзьях. Нет опоры в собственной компетенции. Есть только страх оказаться не нужным никому и цепляние за что-то, что тебя делает нужным.

Идет распад деятельности. Ты не можешь нормально взаимодействовать с другими. Не можешь с ними взаимодействовать — значит, тебе нужны патологические формы взаимодействия: не могу спорить — буду врать, оскорблять, отвлекать на частности.

Ты превращаешься стихийно в источник сплошной провокации, потому что это единственное, что ты можешь порождать по отношению к другому.

Холуйство по отношению к одним и провокативность по отношению к другим.

Фиаско провокативности, потому что распад деятельности не позволяет осуществить даже крупную провокацию, — порождает корчи, коллапс. И тогда рано или поздно возникает необходимость каких-то «костылей» — оккупационных армий или фальсификаций.

Когда я впервые принял предложение участвовать в программе «Суд времени» на Пятом канале федерального телевидения, мне все говорили: «Да вы ведете себя как дурак. Вы что, не понимаете, что они там будут устраивать? Вы не понимаете, какие голосования устроят? Вы не понимаете, что эти люди могут с вами сделать?».

Я отвечал на это, что, во-первых, это все, конечно, правда. А во-вторых, это синдром, комплекс неполноценности — наделение противника абсолютным могуществом и статусом машины, безупречно осуществляющей игры с огромными ресурсами, а себя — статусом муравья. «Небоскребы, небоскребы… А я маленький такой…».

Вот этот комплекс и есть сломленность духа. Поэтому нужно абсолютно трезво пытаться играть в безнадежных или почти безнадежных ситуациях, превращая их из безнадежных в нормальные.

Я угадал тогда несколько вещей.

Первая вещь, которая была угадана, — что люди, которые мне предлагают участие в этой программе, — приличные, нормальные люди. У них есть свой нормальный телевизионный интерес. И в рамках этого телевизионного интереса они подличать не будут.

Второе — что, конечно, если им прикажут, они сделают все, что им прикажут: они подневольные люди. Но приказывать им не будут, потому что наверху заняты не какими-то идеологическими спорами, а вещами намного более серьезными. Внимание отвлечено. Субъект находится в состоянии внутреннего противоречия, которое парализует его деятельность…

Ставка на это внутреннее противоречие, парализующее его деятельность, на внутреннюю деградацию либерального субъекта, с которым надо играть игру, и на нормальную приличность тех, с кем ты работаешь, — вот три ставки, которые я сделал, начиная «Суд времени».

Я понимал при этом, что на выигрыш у меня есть 5%, а 95 — на проигрыш. Но я также знал, что если мне даны эти 5% и у меня есть своя метафизика, то есть свое представление о долге перед Идеальным, свое представление о миссии, то я играть буду и буду выигрывать, потому что у меня это есть, а у них этого нет.

Ровно то же самое происходило в «Историческом процессе». Но после «Суда времени» тем, для кого этот суд стал событием, и мне, и стране, и миру, и простым людям, и элитам — нужен был правдивый ответ на один-единственный вопрос: вот эти телевизионные 44 победы, эти проценты голосования — это всего лишь телевизионный процесс, при котором какие-то узкие группы активно нажимают на кнопки, или это подлинный процесс?

Я-то прекрасно понимал, что он подлинный, потому что даже своим ближайшим сподвижникам запрещал какие бы то ни было манипуляции с телевизионными голосованиями за рамками того, что было позволено правилами тогдашней игры. Потому что эти правила игры менялись. Например, когда возникала фантазия, что Кургинян выигрывает потому, что голосующие за него пожилые женщины и мужчины много раз жмут на кнопки, был включен механизм «один человек — одно голосование». Один телефон — один голос. И результаты были теми же самыми.

Я понимал, что результаты голосования отражают реальный процесс. Понимал. Но нужно было добиться абсолютных доказательств того, что процесс именно таков.

И тогда было собрано движение «Суть времени». И что мы сказали членам движения? Действуйте как безупречные социологи-волонтеры: идите в электрички, в какие-нибудь кафе-бары, куда угодно, но не к своим сторонникам. Найдите подлинные социологические данные, сделайте такое социологическое исследование, которого еще не было в стране.

И мы его сделали. 75% смысла телевизионной борьбы со счетчиками на этом было завершено.

Осталось добить противника, используя то, что противник паникует от этих цифр, ибо противник вышел уже на главный канал страны — на основной государственный канал в предвыборный год.

Я понимал, что риск еще намного больше. Но для меня в этот момент экзистенциальная задача была уже намного важнее задачи количественной. Я добивал, добивал и добивал противника, показывая, как он падает.

От метафизики он падает к краху собственного идеального. От краха собственного идеального — к краху подлинности, к краху стратегического целеполагания, к краху проекта, к краху компетенции, к краху способности управлять фактами, к краху способности вести полемику.

Вот все эти крахи до конца нужно было провести, чтобы показать, что эта мерзость, погубившая когда-то Советский Союз — мое великое государство, разрушившая мировую стабильность и сделавшая все остальные пакости, — эта мерзость разлагается. Она умирает.

Что речь идет не только о количестве — какой процент населения за нее, а какой против. В конце концов, это уже вопрос второй. Речь идет о качестве, о степени маразма и о том, что надо их пропустить сквозь все ступени маразма, сквозь все, до конца.

И, наконец, пришли Чубайс и Авен на передачу о Гайдаре. И мне сказали: «Ты совсем сумасшедший. Ну, вот совсем. Ты и сейчас пойдешь на передачу? А зачем ты на нее пойдешь? Ты будешь конкурировать в телефонном голосовании с хозяином сети „Билайн“? Ты не технолог? Ты не понимаешь, что и как делается? Ты же обречен!».

Я ответил: «По вашей теории абсолютного субъекта, который располагает такими-то ресурсами и действует, как электронная машина, беспредельно располагающая этими ресурсами и способная сформулировать оптимальную стратегию, — по этой схеме я абсолютный ноль. И я проиграл. Только этой схемы нет. Ее нет».

Действуют не машины с неограниченными возможностями. Действуют люди, внутренне уже сломавшиеся, потерявшие правду, с дрожащими губами и с огромными возможностями и оперирующие во всех пространствах низости… Но оперирующие как люди… То есть, во-первых, погруженные в апатию, которая время от времени взрывается истерикой, не доверяющие ничему, боящиеся всего. И поэтому эти люди будут действовать глупо.

Если они будут действовать умно, я обречен, но они будут действовать глупо.

А главное — что будут действовать. Если бы Чубайс бездействовал, он оказался бы в идеальном положении человека, правду которого поддерживает 4% населения, но который знает, что он прав перед богом, перед судьбой, перед историей, перед всем чем угодно. Плевать на проценты! Он «идет на вы»! Он рыцарь Либерализма!

В конце концов, когда я выступал в конце 80-х годов, меня поддерживало 5% — я говорил правду о Советском Союзе. И ничего!

Но Чубайс уже сломлен. Включить машины, которые находятся в их распоряжении, на полную мощь Чубайс и Авен не могут, потому что они боятся этих машин — они состоят из людей.

Что они делают? Они делают вот эту чехарду… И они же всех остальных презирают. Они их держат за дураков, за ничтожеств, за людей, не владеющих ни кибернетическим мониторингом, ни вообще никакими фактическими данными, — ничем. Они же их за таких людей держат.

А мы-то уже другие. Мы-то эти 20 лет работали. У нас-то своя метафизика, свои идеалы, своя подлинность есть. У нас есть своя организованность. У нас есть свои друзья, своя система связей, коммуникаций, информации и так далее. И мы же узнали точно, как именно был организован на «Историческом процессе» с участием Чубайса и Авена этот выплеск.

Мы узнали, кому были какие ресурсы делегированы, кто и как эти ресурсы распилил, кто сбросил вниз часть этих ресурсов, как эти ресурсы опять распилили. И что конкретные исполнители, чтобы в ходе голосования поскорее выпулить побольше этих самых паленых SMS, использовали телефонный ресурс так, что на определенный момент он упал до нуля. А свои деньги они тратить не будут…

Мы все узнали по этому поводу. Все, полностью.

Что произошло? Позор произошел. Позор.

Если бы хватило ума идти, как Рыцарю печального образа, или хватило бы организованности действовать, как машина с абсолютными возможностями, позора бы не было. Но он же произошел.

И возникла еще одна победа.

На этом противник мог бы остановиться, но противник на этом не остановился. Он уже понял, что его взяли за руку. И он тогда, не будучи организованным и уже не обладая никакой способностью к тому, чтобы осуществлять деятельность, ибо на этой грани метафизического падения уже нет возможности осуществлять деятельность вообще… Что сделал противник?..

Есть так называемые статистические законы. Вот какое бы у вас ни было устойчивое голосование… А оно почему устойчивое? Потому что есть определенное множество, которое поддерживает Сванидзе, и определенное множество, которое поддерживает Кургиняна. Колеблющаяся часть незначительна. Это два множества. Поэтому, когда сделано много телефонных звонков в пользу одного или другого, то примерно это все выходит на статистически средние числа.

Но ведь на статистически средние. Они колеблются. А если они 17 минут не колеблются до сотых процента, если коэффициенты соотношения голосов за Кургиняна и Сванидзе на протяжении десятков минут не меняют сотых процента… не процентов не меняют, не десятых, а сотых, — то, как говорится, без комментариев.

Дальше вопрос в одном — в окончательном реконструировании субъекта, который этим занимается.

По ряду косвенных признаков, субъект этот среднегабаритный. Я не буду перечислять его признаки, потому что если я их начну перечислять, то субъект начнет исправлять свои ошибки. Зачем я здесь, в открытой на всю страну передаче, начну рассказывать людям, которые не могут осуществлять профессиональной деятельности, как они должны меня профессионально обыгрывать. Это было бы с моей стороны крайне глупо.

И я вообще обсуждаю здесь не телефонные голосования, в рамках которых на всех предыдущих передачах «Исторический процесс» все было по статистическому закону и все цифры колебались правильно, как полагается, на уровне сотых процента и десятых процента. Проценты стояли, а эти-то цифры колебались. А потом вдруг возникла прямая линия без колебаний.

Я не это все обсуждаю. Я обсуждаю принцип падения, который начинается с метафизики, а кончается распадом деятельности именно по той схеме, о которой я сказал. И обнажить-то надо было уже вот это.

Теперь возникает следующий вопрос — вопрос о том, почему мы победить не можем. Почему? А потому, что тот же процесс идет в патриотическом лагере. Буквально тот же. Абсолютно тот же. Один к одному тот же. Вот что ужасно!

Смотрю интернет-передачу господина Сулакшина. Господин Сулакшин, с такими же, как на заставке нашей передачи, песочными часами на столе, сидит вместе с господином Кара-Мурзой и другими господами и рассказывает людям нечто. Все могут с этим ознакомиться. И вдруг говорит (цитирую):

«Вы наверняка читали или слышали о такой книге четырехтомной, „Проект Россия“ называется. „Проект Россия“.

Тиражи знаете? Сотни тысяч экземпляров.

Можете посчитать, сколько это стоило? Миллионы долларов.

Вот мы в Центре имеем издательство, выпускаем книги и знаем, что почем. Почем она, копеечка… И как издать лишний экземпляр, и как его потом распространить. Так вот, эта книга, которая написана о самых болевых точках нашей жизни, о том, о чем мы говорим, но написана с очень некоей поганой целью… Это была как раз технология — увидеть, насколько русский и российский народ созрел для сопротивления этой либеральной космополитической модели издевательства над страной и им самим, каков потенциал сопротивления, чего ожидать. Автор этого провокационного издания вычисляется. И тоже есть технология, весьма профессиональная — сейчас этот умный, выдающийся умный автор на телевидении блещет в баталиях со своим визави».[23].

Поскольку в баталиях с визави «блещу» только я (блещу не блещу, но просто выступаю), то ясно, к кому это относится.

А теперь — в чем уровень метафизического распада, превращающийся в распад деятельности?

Он заключается в том, что я узнал о существовании «Проекта Россия» совсем недавно. То есть я в аналитических сводках читал, что есть такой проект, но я не читал это четырехтомное сочинение. Узнав же о нем, я через 15 минут понял, кто является автором. Тем более что по какому-то странному стечению обстоятельств этот автор начал выходить на меня с предложением о сотрудничестве ровно тогда, когда господин Сулакшин начал метать громы и молнии.

И я понял, что автор-то этот находится гораздо ближе к господину Сулакшину (или, точнее, к тем элитам, позицию которых озвучивает господин Сулакшин), чем я. Что в тот момент, когда господин Сулакшин все это залудил, он, во-первых, оскорбил не меня, а друзей своих друзей, однозначно. Во-вторых, продемонстрировал свою полную некомпетентность. Ибо вся Москва знает, кто автор «Проекта Россия». Сулакшин же мог просто выбросить этот кусочек из своего выступления и сказать: «Есть у нас тут такой, знаете ли, провокационный товарищ, который блещет в баталиях со своим визави, а на самом деле… Мы знаем…». Была бы провокация. Но он уже распался, ровно по той схеме со ступеньками, до состояния абсолютной некомпетентности. И марает-то он те субъекты, от лица которых выступает в этом некомпетентном состоянии.

А вместе с Сулакшиным сидит Сергей Кара-Мурза, который, когда я спросил его на «Русском клубе»: «Как мы будем работать?»… Мы же с ним коллеги по «Русскому клубу», мы же братья… У нас братство! На этом «братстве» сначала Кара-Мурза сказал, что не надо обращаться к народу, а надо искать элиты, которые смогут принять заказ. Потом он нашел элиты. Сидит рядом с элитами в состоянии соответствующего падения и слышит: про его коллегу из «Русского клуба» говорится бред и низость. И слушает. Потому что уже нет норм: нет норм приличия, нет регулятивных оснований — нет ничего. Все распалось. Есть услужение и полная растерянность, полная дезориентация и неготовность быть даже компетентным.

Так что же делать-то нужно? Делать-то что? Нужно изгонять этого беса из общественных групп, которые еще готовы к какому-то действительному моральному, экзистенциальному подвигу, которые еще не заразились смрадом безнормия, низости, некомпетентности, неприличия.

Все всегда понимают, что если ты сам пишешь какие-то книги, то неприлично так, походя, полоскать других авторов. Это разговор не по существу, не по предмету, а с позиций Чубайса. Нет разницы между Сулакшиным и Чубайсом. Ее не было, когда они шли вместе вначале, ее и сейчас нет. И по причинам именно этого, как ни странно, метафизического характера.

И обсуждаю я все это не потому, что мне нужны какие-то голосования: я и так знаю, что на нашей стороне большинство, — мне сейчас важно, в каком качестве будет находиться большинство, как вытащить его из этого метафизического падения. И не потому, что мне важно, кто обо мне что говорит. Мне давно это неважно. Мне важно, чтобы те, кто меня слушает, поняли, при чем тут метафизика. Поняли, что когда ты говоришь «А», то ты в конце скажешь «Я». И что если первая передача из этой программы была посвящена метафизическому падению, то есть продаже первородства за чечевичную похлебку, то и последняя передача посвящена тому же самому. Тому же самому, потому что именно с этим нам придется бороться. Причем бороться придется детально, по всем компонентам. Это не простая борьба, но эту борьбу нельзя начать, если ты из себя не изгнал все то же самое.

«Метафизика — чушь. Метафизика — ахинея. Метафизика вторична». А присяга? Присяга! Вы присягать можете, если нет символов? Вы представляете себе, как были организованы присяги в разных странах мира?

Давайте я разберу это конкретно.

Нет присяги, если нет метафизики. Потому что оружие должно быть названо священным. Потому что суд, который будет в случае, если вы измените этой присяге, должен быть судом метафизическим, абсолютным. А в противном случае присяги нет. Приезжать вы должны вместе с молодыми воинами на места, где их предки проливали кровь. А для этого должна быть история, для этого эти места должны быть не осквернены.

Так как быть с присягой? Вот так с ней и было: люди, которые присягали Советскому Союзу и клялись за него умереть, эту присягу нарушили. И уж, по крайней мере, в 1993 году они ее нарушили абсолютно.

И мы показали в этой серии передач, как они ее нарушили. Потому что в 1993 году у Ельцина, в силу грубейшего нарушения Конституции, по закону был автоимпичмент и Верховным главнокомандующим автоматически становился Руцкой. И приказы Руцкого не были выполнены. А почему они не были выполнены? Почему люди, которые прекрасно знают, что если у них есть присяга, то они сейчас существуют в особом периоде, почему эти люди ведут себя совсем по-другому? Откуда это желание вкушать радости жизни в момент, когда присяга нарушена? И когда это нарушение надо искупать. И все тоже знают, как оно искупается.

Вот оно что такое — метафизическое падение. Я разобрал сложную многоступенчатую схему, но ведь есть же и простая!

А теперь о нас…

Если мы не хотим участвовать в этом падении, мы будем делать только одно — работать!

На сегодняшний момент деятельность наша такова. Вот деятельность. Вот ее ось (рис. 9).

Осью деятельности станет организация «Суть времени», но уже зарегистрированная — с Уставом, членством, дисциплиной и всем прочим.

Нам это нужно для многих целей. Это никоим образом не отменяет наличие сетевого, виртуального интернет-клуба. В сетевом, виртуальном интернет-клубе мы благодарны любому его члену за любые формы участия. Мы только обращаем внимание на то, что чем меньше эти формы участия, тем, естественно, скромнее роль человека в организации. Иначе не бывает.

Если человек просто хочет нас поддержать, голосуя в ходе телевизионных программ по телефону, или если он хочет нас критиковать по всем моментам, но согласен с нами в том, что касается работы по сохранению территориальной целостности, — пожалуйста, двери открыты. Он вместе с нами в сетевом сообществе. Но если мы хотим создать организацию, которая строится на единых принципах, а принципы эти мы разработали в этой серии передач, то я могу начать формирование клуба — не виртуального, а реального, зарегистрированного — только закончив серию идеологических передач.

Мы закончили первый этап. У зарегистрированного клуба будет две задачи: идеологическая и организационная. Идеологическая — осваивать и распространять идеи. Осваивать можно по-идиотски, заучивая наизусть, с ленцой или как угодно, а можно — по самым современным технологиям. И только эти самые современные технологии, огромные трудозатраты дают настоящее освоение. Распространять неосвоенное нельзя. И, опять-таки, распространять можно архаически, лениво, а можно так, что идеи охватят массы.

Так вот, осваивать и распространять идеи — это увлекательнейшая задача. Для решения первой задачи (освоение) будет создана одна телепередача. Не знаю, как она будет называться, сейчас назовем ее условно «Открытый университет». Под это же будут сформированы учебные курсы, семинары, тренинги. А под распространение — телепередача «Практикум». И опять-таки в пределах нее мы будем разбирать все, что касается политической практики.

Итак, идеологическая задача — осваивать и распространять идеи.

Организационная задача — обеспечить переход к развернутому политическому образованию. Сюда входят и школы, семинары, тренинги, которые надо организовывать. И респектабельная политическая практика: митинги, собрания, политические проекты — такие, как и проект, который я сейчас озвучил.

У нас будет 12 разделов интернет-сайта: 10 — по направлениям, которые я сейчас оговорю, и 2 — с «Сутью времени».

Направления таковы. У нас было направление «Территориальная целостность»? Было. Мы создадим сначала электронный, а потом бумажный журнал «Территориальная целостность». Кто и зачем разваливает Российскую Федерацию? Пусть это будет информационно-аналитический альманах (рис. 10).

У нас было направление «АКСИО»? Мы создадим опять-таки сначала электронный, потом бумажный вариант информационно-аналитического альманаха «Реальная Россия. Данные, исследования, модели» (рис. 11).

У нас было «Историческое достоинство» третьим направлением? Под него и издадим «Историческое достоинство. Проблемы исторической идентичности» — историко-политический альманах. И опять-таки сначала электронный, а потом бумажный (рис. 12).

У нас было направление «АЛЬМОР» — альтернативные модели развития? Под него уже начинает работать альманах «Ковчег. Развитие за рамками классического модерна» — концептуальный альманах (рис. 13).

У нас есть клуб «Содержательное единство». Он занят аналитической деятельностью — вот той, о которой я сейчас тоже говорил. Вот под эту аналитическую деятельность пусть будет создан «Дневник аналитика. Актуальные проблемы внутренней и внешней политики» — концептуально-аналитический бюллетень (рис. 14).

У нас есть «Экспериментальный творческий центр» как институт. Он занимался и занимается аналитикой нетранспарентных элитных игр. Вам надо понять не только то, что происходит на политической поверхности, но и то, что происходит на глубине. Как это анализировать? Как это понимать? Как отличать тут конспирологию от нормальной теории элит? Вот этот электронный и бумажный журнал мы тоже создадим (рис. 15).

У нас есть «Школа высших смыслов». Создадим альманах «Красная гора. Исследования фундаментальных духовных альтернатив: хилиастической, гностической и других» (рис. 16).

Мы говорили в восьмом направлении о контррегрессивной деятельности, о создании среды духовной самозащиты и духовного роста. Мы, во-первых, создадим альманах «Катакомбы» — о формировании коллективов на принципах духовной самозащиты и духовного роста. И мы рассмотрим все такие практики в мире (рис. 17).

И, во-вторых, мы создадим интеллектуальные клубы, киноклубы, клубы по интересам, лектории, конференции, дискуссионные клубы, спортивные клубы, школы, молодежные лагеря, осмысленный интеллектуальный, духовный туризм, организацию праздников, совместный отдых, центры взаимопомощи, печатные органы — вот такие, как очень хороший орган «Хроника антикультурной жизни». Вот это все вместе будет связано с восьмым направлением — «Контррегрессивная деятельность» (рис. 18).

Девятое направление — жизнедеятельность, производственная деятельность в коллективах единомышленников. Альманах будет называться «Слово и дело. Опыт производственных и социальных ответов на вызовы современного потребительства». Мы будем рассматривать испанский, итальянский, латиноамериканский и другой опыт того, как работают за рамками современного потребительства коллективы, производственные коллективы (рис. 19).

То, что мы назвали «Четвертый проект. Сверхмодерн» мы развернем в альманах «Четвертый проект. Судьба развития в XXI столетии» (рис. 20).

И вот в соответствии с этими десятью направлениями мы создадим 12 разделов интернет-сайта, 10 электронных изданий, 10 бумажных изданий. А когда мы создадим эти 10 бумажных изданий, мы создадим газету, в которой каждая страница будет представлять собой выжимки, концентрат одного из изданий (рис. 21).

Мы будем думать и создавать, собирая коллективы единомышленников, телепередачи по направлениям. И мы создадим издательство по этим направлениям, для того чтобы были книги. Тогда мы будем готовы к широкому, нормальному политическому образованию, в которое будут вовлечены тысячи и тысячи людей, которые понесут дальше мысль. И в пределах всего, что мы создаем, мы будем противостоять метафизическому падению, как порче. И мы будем не болтать грязными языками о каких-то там катакомбах, не умея соорудить ничего, кроме провокаций. Мы будем действительно очищать среду от той грязи, которая мешает большинству нашего общества, мучительно выздоравливающему после двадцатилетия ужаса, взять в свои руки свою великую историческую судьбу.

Вот этим моим заявлением начинается новый этап нашей деятельности.

А передача «Суть времени» в том варианте, в котором она шла много месяцев, заканчивается.

Спасибо всем, кто ее слушал и нас поддерживал.

Спасибо и до новых встреч в новых программах.

Примечания.

1.

Http://top.rbc.ru/politics/08/09/2011/614568.shtml.

2.

Вознесенский А. Лонжюмо.

3.

З. Бжезинский посетил форум «Современное государство в эпоху социального многообразия», который проходил в Ярославле 7–8 сентября 2011 года.

4.

Поэгли В. Кандидат в телефоны. Скотина и его 20 тысяч слушателей // Московский комсомолец. 12.09.2011.

5.

Http://www.stoletie.ru/poziciya/prazdnujem_den_parazita_ili_privlekajem_k_otvetu_2011-09-12.htm.

6.

Кургинян С. Нужна ли России правая партия? // Известия. 23.09.2011.

7.

Минкин А. Не играй в наперстки // Московский комсомолец. 23.09.2011.

8.

Некрасов Н. Блажен незлобливый поэт.

9.

Греч. ἀποκατάστασις (восстановление, возвращение, завершение) — в христианстве наименование учения о всеобщем спасении (букв. — восстановлении) грешников (людей и даже демонов), не принятого Церковью. Это наименование появилось в результате смешения понятий ἀποκατάστασις («восстановление») и ἀποκατάστασις τῶν πάντων («восстановление всего»), с последним и соотносится учение о всеобщем спасении. // Православная энциклопедия. http://www.pravenc.ru/text/75604.html.

10.

Http://www.youtube.com/watch?v=6yqwp1liCgM.

11.

Фромм Э. Марксова концепция человека. // В книге: Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С. 375.

12.

Там же.

13.

Кургинян С. Не говорите мне, что можно только проклинать вазу, оплакивать ее или склеивать суррогат // Известия. 26.10.2011. http://www.izvestia.ru/news/505015#ixzz1pl5Qlu5i.

14.

Путин В. Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается сегодня // Известия. 03.10.2011.

15.

Лукашенко А. О судьбах нашей интеграции // Известия. 17.10.2011.

16.

Назарбаев Н. Евразийский Союз: от идеи — к истории будущего // Известия. 25.10.2011.

17.

Интервью с Дугиным А. Евразийство и постмодерн // Завтра. № 42. 19.10.2011. http://zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/11/935/41.html.

18.

Http://www.gazeta.ru/politics/elections2011/2011/11/10_a_3828446.shtml.

19.

Http://news.argumenti.ru/world/2011/11/136695?type=all.

20.

Http://trueinform.ru/modules.php?name=News&fle=article&sid=2737.

21.

Http://news.tochka.net/77561-sarkozi-nazval-premera-izrailya-lzhetsom.

22.

Из стихотворения Н. Гумилева «Слово».

23.

Https://vimeo.com/31320048 (На 31 мин. 38 сек.).