Власть и клевета.

28 июня. Петергоф. Вторая половина дня. В пятом часу вечера отрекшийся Петр садится в карету с закрытыми окошками и вместе с Алексеем Масловым отправляется в Ропшу в сопровождении… Здесь мы вынуждены прерваться, чтобы выяснить, в сопровождении кого? Екатерина II в записках написала, что дала мужу «надежную охрану с четырьмя офицерами под начальством Алексея Орлова», а в письме Станиславу Понятовскому изложила этот эпизод так: «Я послала, под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырех офицеров и отряда смирных и избранных людей, низложеннаго императора за 25 верст от Петергофа, в местечко, называемое Ропша»^{205}.

Ей вторит и княгиня Дашкова: «Его немедленно отправили туда, под прикрытием Алексея Орлова и подчиненных ему, капитана Пасека, князя Федора Барятинского, Баскакова, с приказанием охранять развенчанного императора»^{206}.

С другой стороны, барон А. Ф. Ассебург со слов Н. И. Панина свидетельствует: «Петра, в сопровождении двух офицеров, посадили в карету и повезли в Ропшу»^{207}. Аналогичную трактовку охраны августейшего арестанта мы видим и у Шумахера, который к тому же не забывает назвать фамилии офицеров – Щербачев и Озеров. Так кто же вез Петра III – команда Орлова или офицеры-семеновцы? Екатерина и Дашкова – очевидцы событий; Ассебург и Шумахер – посвященные в детали хроникеры. И те и другие заслуживают доверия, но прав кто-то один.

Давайте поразмышляем. Место временного заключения – Ропша – было выбрано спонтанно 29 июня в Петергофе между первым и пятым часом дня. В самой Ропше немногочисленные смотрители дворца о том ничего не знали и, разумеется, не готовились к приему вчерашнего хозяина. Между тем Петр Федорович отправлялся в Ропшу не на уик-энд, а в качестве узника. А прежде чем узник появится в пункте назначения, пусть и на короткий срок, сей пункт необходимо осмотреть и принять надлежащие меры предосторожности. Стало быть, опальному императору должен предшествовать человек, который все вышеозначенное и исполнит. Ну а кто лучше осуществит столь важное дело, как не лицо, ответственное за охрану арестованного? Ему доверили содержать под стражей супруга Екатерины, и он поступит правильно, если опередит на какое-то время своего подопечного, осмотрит дворец, выберет комнаты, где расположится охрана, прислуга, сам арестант, определит условия и режим его пребывания во дворце. Императрица поручила охрану мужа Алексею Орлову, выделив в помощь ему Барятинского, Пассека, Баскакова и Черткова. Значит, отставному армейскому капитану с помощниками, с отрядом солдат и ехать вперед организовывать встречу поверженного императора в Ропше. А преодолеть 25 верст, отделявших Петергоф от Ропши, сможет кто-нибудь иной. Капитан Щербачев и поручик Озеров, например, офицеры л.-гв. Семеновского полка, с которыми Алексей Григорьевич вполне мог водить знакомство во время службы в том же полку с 9 октября 1749 по 31 мая 1757 года^{208}.

Снять возникшее противоречие мы легко сможем, предположив, что обе Екатерины не пожелали вдаваться в мельчайшие подробности перевозки узника. Они помнили главное – охранять Петра поручили Алексею Орлову. А как тот справился с поручением – лично отвез экс-императора; доверил отобрать конвой Панину, а сам поехал вперед; самостоятельно назначил конвойных, попросив воспитателя цесаревича проследить за отправкой… Такие нюансы женщин уже не интересовали. В результате Орлов у них удостоился чести непосредственного участия во всех мероприятиях, касавшихся переезда Петра III.

Любопытно еще сопоставить данный вывод с показанием Г. Р. Державина, оказавшимся свидетелем отъезда Петра Федоровича. Будущий автор «Фелицы» видел четырехместную карету; завешанные гардины; гренадер на запятках, козлах и по подножкам экипажа; с десяток-другой всадников. Но ни Орлова, ни Баскакова, ни Пассека, ни Барятинского, ни Черткова в числе сопровождавших не разглядел. Допустим, Державин не знал никого из пятерки. Однако А. Г. Орлов – лидер гвардейского мятежа, а Пассек, Баскаков, Чертков и Барятинский – офицеры Преображенского полка: первый – капитан-поручик 11-й роты; второй – полковой адъютант в ранге поручика; третий – подпоручик 11-й роты, а четвертый – подпоручик 1-й роты^{209}. И, проезжая мимо расположенных в петергофском саду бивуаков родной части во главе эскорта кареты, они обязательно попали бы на глаза многим знакомым сослуживцам. И те, естественно, шумно поприветствовали бы не столько отважных однополчан, сколько предводителей «Славной революции». А приветствие это не ускользнуло бы от внимания Державина. Между тем, судя по мемуарам поэта, преображенцы просто «увидели» проезд кареты, то есть восприняли увиденное буднично, равнодушно, без эмоций. Потому что сопровождали Петра люди им неизвестные, во всяком случае, не активные вожди заговора.

Кроме того, о малочисленности эскорта свидетельствует и неизвестный грузинский архиерей в письме от 9 июля 1762 года: «В тот же час в сопровождении десяти солдат отправили его в заточение». Сам священник в Петергофе не присутствовал, но его информатор – явно осведомленный человек, знающий, например, что приехавший в Петергоф после отречения император вместо полноценного обеда удовлетворился только вином^{210}.

Наконец, в журнале дежурных генерал-адъютантов 1762 года сохранился документ, объясняющий, почему именно А. Л. Щербачеву надлежало перевести Петра Федоровича из Петергофа в Ропшу:

Находящемуся при команде в Петергофе лейб-гвардии Семеновского полку капитану Щербачеву. Приказ. Ея Императорское Величество, всемилостивейшая государыня высочайше указать соизволила из содержащихся в Петергофе под смотрением Вашим арестантов Тимлера и арапа Нарциса ис под караула свободить. И для того имеете оное исполнить.

Из ордера, подписанного К. Г. Разумовским 3 июля 1762 года (он дежурил до 7 июля; сменен А. Б. Бутурлиным)^{211}, видно, что тезка Орлова руководил петергофским караулом, и в этом качестве обладал полным правом сопроводить экс-императора в Ропшу, чтобы передать из рук в руки главе местной команды – А. Г. Орлову. Следовательно, А. Л. Щербачев, взяв в напарники С. И. Озерова, в пятом часу пополудни 29 июня и повез в соседнюю царскую резиденцию отрекшегося царя и камер-лакея. Между Петергофом и Ропшей расстояние – 25 верст, по-нынешнему 21 км. Средняя скорость передвижения в карете – около 10 ^км/_ч. Таким образом, в загородную тюрьму узника доставили приблизительно в семь – половине восьмого вечера.

Свернув со Стрельнинской дороги налево, миновав пруд, оранжереи и прямоугольник Нижнего сада, разбитого во французском стиле, кортеж подъехал к дворцу и остановился у парадного восточного фасада. Встретивший команду Щербачева Орлов принял у капитана опального царя, камер-лакея и под охраной нескольких гвардейцев поднялся вместе с ними по центральной каменной лестнице на невысокую террасу. Введя узника в главный корпус, Алексей Григорьевич провел обоих либо в северное, либо в южное крыло здания. Миновав расположенные анфиладой обширный зал и большую комнату для гостей, все вошли во второй или третий гостевой покой меньших размеров с занавесями на двух окнах с западной стороны и одном с восточной, где Петру с Масловым и предложили разместиться. В незанятой маленькой и соседней большой комнатах Орлов поставил караулы солдат, а в дверях гостиной Петра – дежурных офицеров. Под бдительным надзором император весь остаток вечера плакал, горюя о судьбе своих бедных голштинцев.

Могут спросить, откуда такая уверенность в местонахождении опального государя. Предлагаю взглянуть на план ропшинского дворца, выполненный по запросу Елизаветы Петровны ориентировочно в 1758 году. Мы знаем, что Петр III содержался в самом дворце, то есть в одном из покоев анфилады главного корпуса. Еще нам известно, что Петр жаловался на тесноту своей каморки, а Шумахер упомянул об одном окне, закрытом зелеными гардинами. На плане видно, что из одиннадцати комнат самыми маленькими являются две комнаты, расположенные в центре каждого дворцового крыла; и у каждой из этих четырех комнат на восточной стороне – одно окошко. Значит, какую-то из двух комнат той или иной стороны и отвели Петру Федоровичу.

Но пора вернуться в Петергоф. 29 июня. Вечер. В девятом часу пополудни императрица во главе гвардии отправляется в Петербург. У нее приподнятое настроение. Все задуманное свершилось как нельзя лучше. Муж отрекся. В Шлиссельбург уже послан гонец с предписанием перевести Иоанна Антоновича в Кексгольм, а для нового арестанта подготовить приличное помещение. Голштинское войско сложило оружие, практически без сопротивления. Население столицы почти единодушно приняло присягу и признало ее правящей императрицей. Кажется, ничто и никто ей теперь не помешает продемонстрировать русским эффективность по-настоящему просвещенного управления поддаными…

Сделав трехчасовой привал на даче князя Куракина, утром 30 июня гвардия во главе с Екатериной возобновила шествие. После короткой заминки в Екатерингофе, где императрицу приветствовала восторженная толпа обывателей, в десятом часу пополуночи государыня верхом «во главе войск и артиллерии» совершает въезд в Петербург. Подле первой на пути церкви (Святого Николая) – остановка. Императрица спешивается, прикладывается к кресту в руках священника, входит в церковь, преклоняет колени и со слезами на глазах читает молитву перед святыми иконами. Затем поднимается и, покинув храм, двигается во главе колонн дальше^{212}. Возле Казанского собора на Невском проспекте Екатерина снова пожелала задержаться, дабы повторной молитвой почтить место, у которого встретились все гвардейские полки 28 июня, предопределив тем самым ее победу сутки спустя. Наконец около полудня она прибывает в Летний дворец. На середину просторного двора выбегает семилетний Павел. Царица сходит с коня, обнимает и целует сына, после чего все направляются во дворец отслужить благодарственный молебен в дворцовой церкви. Вот так счастливо завершаются для Екатерины два с половиной дня непрерывных треволнений. А как же Петр?!

А Петр утро 30 июня встречает в отведенной ему тесной комнатенке. В дверях – офицеры. В соседней маленькой комнате – караул; в другой, побольше, – тоже солдаты. Маслов помогает проснувшемуся арестанту одеться и умыться, приносит завтрак. Весьма вероятно, что в первые утренние часы к узнику зашел Алексей Орлов поинтересоваться, как тот провел первую ночь в заточении, или сменить дежурных офицеров. После завтрака, очевидно, Петр принялся искать себе какое-нибудь занятие. Возможно, сперва попробовал завязать разговор с камер-лакеем. Пока речь велась о пустяках, их не прерывали. Но стоило Петру Федоровичу заговорить о чем-то важном – о ситуации во дворце, столичных новостях, как со стороны дверей донеслось: «Не положено!» И Маслову ничего не оставалось делать, как удалиться.

Под рукой не было ни книги, ни газеты, ни скрипки, ни собаки. А за стеной отчетливо слышались смех и выкрики развлекавшихся гвардейцев караула. Петру захотелось понаблюдать за происходящим вне дворца. Рука потянулась к занавеске. Но не дремавший страж предупредил намерение узника уже знакомым: «Не положено!» Петр Федорович – человек вспыльчивый. Бесконечные запреты, естественно, раздражали потомка прославленных монархов-полководцев. Чтобы успокоиться, Петр, скорее всего, предпринял попытку пройтись по комнате. Тем более что при его геморрое без ходьбы взад-вперед ему просто нельзя обойтись. Однако в маленьком тесном покое с кроватью, столом, с другой мебелью и двумя дежурными офицерами – не развернуться. Тогда арестант приближается к офицерам, желая пройти в соседнюю комнату. Охрана преграждает путь. «Загнанный в угол» заключенный упорствует. Офицеры грубо водворяют подопечного на место. И тут у несчастного государя происходит нервный срыв. А на нервной почве – расстройство желудка и понос. Измученный притеснениями узник, стесняющийся справлять нужду при посторонних, в отчаянии просит позвать Алексея Орлова и умоляет того отменить унизительные запреты. Орлов, по-видимому, ссылаясь на отсутствие соответствующих полномочий, отказывается удовлетворить просьбу низверженного царя. Но предлагает изложить все пожелания в прошении к императрице, обещая в тот же день доставить бумагу в Петербург. Петру дают лист, перо. Он садится за стол и аккуратно по-французски выводит:

«Государыня. Я прошу Ваше Величество быть во мне вполне уверенною и благоволите приказать, чтобы отменили караулы у второй комнаты, ибо комната, где я нахожусь, до того мала, что я едва могу в ней двигаться. Вы знаете, что я всегда прохаживаюсь по комнате, и у меня вспухнут ноги. Еще я Вас прошу, не приказывайте офицерам оставаться в той же комнате, так как мне невозможно обойтись с моею нуждою. Впрочем, я прошу Ваше Величество обходиться со мною, по крайней мере, не как с величайшим преступником. Не знаю, чтобы я когда-либо Вас оскорбил. Поручая себя Вашему великодушному вниманию, я прошу Вас отпустить меня скорее с назначенными лицами в Германию. Бог, конечно, вознаградит Вас за то, а я Ваш нижайший холоп Петр. P.S. Ваше Величество может быть во мне уверенною: я не подумаю и не сделаю ничего против Вашей особы и против Вашего царствования»^{213}.

Затем запечатанное письмо Петр передает Орлову. А тот вызывает поручика Петра Пассека и поручает ему отвезти пакет в столицу.

Почему именно Пассека, удивитесь вы. Потому что Орлов, судя по его двум письмам, пересылку корреспонденции на имя государыни доверял только офицерам. А в письме к С. Понятовскому от 2 августа Екатерина отмечала, что отправила А. Г. Орлова в сопровождении четырех офицеров. В «Записках», сочиненных годы спустя, она повторила, что дала мужу «надежную охрану с четырьмя офицерами под начальством Алексея Орлова». В «Анекдотах об этих событиях» вновь подтверждая раз сказанное, царица назвала имя одного из четверки – князь Барятинский. Е. Р. Дашкова раскрыла имена еще двух: Петра III «немедленно отправили туда, под прикрытием Алексея Орлова и подчиненных ему, капитана Пассека, князя Федора Барятинского, Баскакова…»^{214} О четвертом узнаем из первого письма А. Г. Орлова – «посланной Чертков». Таким образом, 29 июня из Петергофа в Ропшу с Алексеем Орловым приехали офицеры л.-гв. Преображенского полка Петр Пассек, Федор Барятинский, Евграф Чертков и Михаил Баскаков.

В то же время Екатерина и в письме к Понятовскому, и в «Записках» пишет, что 30 июня «…в полночь, только что я заснула, капитан Пассек входит в мою комнату и будит меня…»^{215} Стало быть, Петр Пассек 30 июня вернулся из Ропши в Петербург и явно не с пустыми руками. Именно он и привез первую весточку из «уединенного и очень приятного» местечка – просьбу Петра Федоровича смягчить режим содержания. Когда Пассек появился в Летнем дворце? Между Петербургом и Ропшей 45 верст, или около 40 км. Если курьер будет скакать с максимально возможной скоростью – 18-20 ^км/_ч. (согласно Н. Эйдельману), то до столицы он доберется за два часа. Но вряд ли Пассек загонял свою лошадь. Скорее всего, ехал с меньшей скоростью, затратив на дорогу 2,5-3 часа. Ну а покинул преображенец Ропшу приблизительно в 10 или И часов утра, если не позже. Пока Петр проснулся, поел, искал себе занятие, скандалил с охраной, измучился поносом, переговорил с Орловым, написал письмо; пока в путь собрался сам Пассек, похоже, прошло не менее трех-четырех часов. Сложив полученные цифры, мы вправе предположить, что Пассек предстал перед императрицей самое раннее около часа пополудни, то есть вскоре после возвращения самой государыни из петергофского похода.

Прочитав письмо, расспросив нарочного о ситуации в Ропше, Екатерина оказалась перед выбором – смягчать режим или нет. Мы не располагаем точными сведениями о решении императрицы. Но, учитывая ее либерализм, а также то, что на следующий день супруг расширил круг своих пожеланий до негра, скрипки и собаки, можно с относительной уверенностью утверждать, что Екатерина по первым главным пунктам прошения дала согласие. Ответ могли отправить в тот же день с кем-то другим, так как Пассек предпочел задержаться в столице до утра. Но нельзя исключить и другой вариант, который, на мой взгляд, и реализовался в жизни: утром 1 июля Пассек лично отвез письменное или устное повеление царицы, а уже вечером, как реакция на положительный исход первого запроса, в Петербурге появился другой офицер с еще одной скромной просьбой узника.

Итак, императрица, по всей видимости, смягчила режим содержания мужа. Но не ограничилась этим. В тот же день в Ораниенбаум к Василию Ивановичу Суворову отправился посыльный с таким приказанием:

«Господин генерал Суворов.

По получении сего извольте прислать, отыскав в Ораниенбауме или между пленными, лекаря Людерса, да арапа Нарцысса, да обер-камердинера Тимлера. Да велите им брать с собою скрипицу бывшего государя, его мопсинку собаку. Да на тамошней конюшни кареты* и лошадей* отправьте их сюда скорее. Также извольте из голштинских офицеров подполковника Кииль, который на моей кормилице женат, отпустить в его дом в Ораниенбаум без караула и без присмотра за ним, для того, что он – ни мало не подозрительный.

Екатерина.

Я не оставляю Вас словесно благодарить за Ваши хорошие распоряжения и верную службу. Знаю, что Вы – честный человек»^{216}.

Очень любопытное письмо. Считается, что императрица просто исполнила соответствующее пожелание нелюбимого мужа. Выше мы уже привели некоторые доводы, позволяющие сделать иной вывод: Екатерина самостоятельно, без подсказки из Ропши, потребовала от Суворова доставить в Петербург всех перечисленных. Но зачем? Только для того, чтобы иметь под рукой все, что может попросить у нее Петр?! Что-то не верится, что именно эта причина в первую очередь побудила императрицу написать Василию Ивановичу. Тогда какая?

И тут мы вплотную сталкиваемся с вопросом: кто распорядился убить Петра III? Большинство историков уверенно или с колебаниями указывают на дочку Ангальт-Цербстского князя. Незначительное меньшинство старается обелить государыню, свалив всю вину на «некоторых вельмож». Из них лишь О. А. Иванов и В. А. Плугин не постеснялись произнести имена – Н. И. Панин, К. Г. Разумовский и Е. Р. Дашкова.

Но давайте не будем торопиться с обвинениями. Посмотрим лучше, кто из современников выступает с таковыми и против кого. Впрямую Екатерину никто из них не обвиняет. Беранже, Рульер и в какой-то степени Гельбиг ограничиваются намеком на ее причастность. Зато другие настаивают на невиновности императрицы. Фридрих II в беседе с Л,-Ф. Сегюром, сославшись на осведомленного Г. К. Кейзерлинга^{217}; А. Шумахер в своей книге; Е. Р. Дашкова в мемуарах; Н. И. Панин в рассказе знакомым В. Н. Головиной; доверенный человек Г. Г. Орлова Пиктэ в разговоре тет-а-тет с французским дипломатом М.-Д. Корбероном^{218}.

Получается какой-то парадокс. Историки, которые о 1762 годе могут судить только по источникам, убеждены в преступных деяниях Екатерины, тогда как сами источники либо целиком оправдывают императрицу, либо только подозревают ее в злом умысле. И по здравому размышлению волей-неволей приходишь к выводу, что современная наука опирается исключительно на интуицию, под которую подгоняются известные факты, а не на факты, лакуны между которыми заполняются логическим расчетом.

Попробуем, отбросив предрассудки и симпатии, трезво взвесить все за и против Екатерины и группы вельмож. Против Екатерины вроде бы веский довод. Устранение Петра III ей выгодно, потому что одним кандидатом на престол становится меньше. Но аналогично этот довод действует и против группы вельмож. Реставрация мужа императрицы не сулит ничего хорошего сподвижникам Екатерины Алексеевны, изменникам присяги Петру Федоровичу. Еще есть доводы, очерняющие царицу? Увы… А вот у вельмож в запасе имеется дополнительный дискредитирующий их мотив. Смерть соперника Екатерины в первые дни царствования – несмываемое пятно позора на ее репутации, что в свою очередь ослабляет позиции государыни внутри и вне Российской империи. Как видим, у вельмож чуть больше оснований придушить Петра Федоровича, чем у Екатерины. Но это лишь теоретически. А практически?…

Вы задумывались когда-нибудь, уважаемый читатель, над таким вопросом: почему в 1762 году одного Петра III после свержения лишили жизни, а целое Брауншвейгское семейство потенциальных кандидатов на престол во главе с малолетним Иоанном Антоновичем отделалось холмогорской ссылкой? А ведь у Елизаветы Петровны было больше поводов расправиться с мальчиком и его родителями, чем у Екатерины. За полгода правления Петр всем наглядно продемонстрировал непредсказуемость и слабые умственные способности. Кому же захочется возвращать корону такому императору?! Не ровен час, завтра ему стукнет в голову каприз, и вчерашний освободитель, спаситель государев вдруг окажется в Петропавловской крепости. Или страна будет втянута в очередную авантюру на манер готовившейся войны с Данией.

Между тем полуторагодовалый малыш вызывает большее сочувствие. К тому же всем памятно либеральное правление матери ребенка. Почему бы не воспользоваться случаем: возвести мальчика на престол, чтобы править при нем по крайней мере до совершеннолетия! Дщерь Петрова – не дурочка, все прекрасно понимала. И тем не менее предпочла девятнадцать лет вздрагивать порой от страха, нежели решить проблему раз и навсегда с помощью кинжала или яда. И если Елизавета Петровна, имея все резоны, не решилась на преступление, то великой Екатерине вообще не имело смысла рисковать добрым именем ради сомнительной опасности контрреванша со стороны мифической голштинской партии. То же самое касается и рассудительного Никиты Панина, который вполне отдавал себе отчет в том, что Петр в его нынешнем положении никакой угрозы новому царствованию не представляет.

Однако убийство все-таки произошло. Следовательно, Екатерина или Панин пожелали перестраховаться, скажут мне. А так как Екатерина возглавляла российскую властную пирамиду, то с нее и спрос больше. В общем, есть за что ее осуждать. И считающие так, были бы, конечно, правы. Если б не одно «но».

Мы как-то забываем, упускаем из виду важную, принципиальную разницу между 25 ноября 1741 года и 28 июня 1762 года. Елизавету Петровну возводили на отцовский трон единомышленники, не отягощенные разногласиями относительно новой структуры правления. Дочь Петра станет самодержавной властительницей, и точка. В той же ситуации сторонники Екатерины в вопросе о модели правления после свержения Петра III раскололись на два лагеря. По воспоминаниям Екатерины, «одни хотели, чтобы это совершилось в пользу его сына, другие – в пользу его жены»^{219}.

«Одни» – фракция Паниных – желали провозгласить императором Павла, а Екатерину – регентшей при нем. Тогда бы у Никиты Ивановича появилась реальная возможность перехватить главенство у матери императора и низвести ее фигуру до чисто номинальной. «Другие» – члены фракции самой Екатерины, сознавая, куда клонит Н. И. Панин, мечтали провозгласить супругу Петра самодержицей всероссийской.

Как известно, 28-29 июня победа досталась Екатерине. Однако известно также, что кружок Панина не смирился с поражением. В дальнейшем Панин со своими сторонниками неоднократно предпринимал попытки переиграть августейшую соперницу. Достаточно вспомнить панинский проект по созданию Императорского совета с несменяемостью членов и контрассигнованием указов императора статс-секретарями; странную причастность шефа Иностранной коллегии к делам Хитрово и Мировича. И, если Панин в 1763 и 1764 годах не отказывался от мысли посредством ограничения власти Екатерины переключить рычаги управления на себя, то, что мешало воспитателю цесаревича организовать контратаку в июле 1762 года?

Попробуем представить себя на месте Панина 30 июня 1762 года, в момент возвращения в Петербург. Никита Иванович явно недоволен тем, что все устроилось в пользу Екатерины, и огорчен крахом личных планов. Ему хочется сделать молниеносный ответный ход, и он тщательно анализирует четыре возможных варианта.

1. Военная акция. Данный способ пришлось тут же исключить. Поднять против Екатерины гвардейские полки нельзя. Гвардейцы, в те дни боготворившие Екатерину Алексеевну, скорее прибьют подстрекателя, чем пойдут у него на поводу.

2. Раз изъятие у царицы высочайших полномочий силой нереально, остается единственно добровольное отречение от них. Попытка уговорить монархиню учредить регентство не имела смысла, ибо честолюбивую Екатерину никаким красноречием не проймешь. Оттого надлежало сыграть на человеческих слабостях, которые у бывшей протеже Фридриха Прусского, безусловно, были, а именно – любовники и репутация в обществе.

3. Ставка на любовника изначально являлась бесперспективной. Влиянием на императрицу Григорий Орлов обладал не таким, чтобы та ради фаворита отдала власть сыну. Да и не взялся бы кумир гвардии и петербуржцев действовать в ущерб возлюбленной.

4. Значит, следовало бросить тень на публичную репутацию Екатерины. Тогда, во избежание дискредитации, государыня поневоле согласится на существенные уступки, в том числе и на введение регентства. Мать цесаревича предстояло вынудить выбирать из двух зол наименьшее: либо пожертвовать частью прерогатив, но сберечь высокое народное доверие, либо, наоборот, заплатить за сохранение собственного самодержавия утратой безграничной общественной поддержки.

Ясно, что народное доверие – источник любых властных полномочий ценнее. Посему легко спрогнозировать окончательное предпочтение Екатерины, хорошо понимавшей решающую роль общественного мнения. А подтолкнуть ее к неизбежному шагу сумела бы только смерть Петра III в первых числах июля 1762 года. И ведь верно, умри несчастный муж императрицы в первые дни нового царствования, общество определенно заподозрит государыню в причастности к этой смерти. Даже если та о том и не помышляла. Пережив шок, политическая элита империи, задумавшись, засомневается в правильности лозунга, прозвучавшего из уст измайловцев утром 28 июня («Да здравствует самодержица всероссийская Екатерина Алексеевна!»). А засомневавшись, прекратит сочувствовать и одобрять политику императрицы, заметно ослабив политические позиции матери Павла Петровича. Предотвратить подобное развитие событий Екатерина сможет в случае, если открыто продемонстрирует свою незаинтересованность во власти, отнятой у супруга. Иными словами, царицу от всеобщего осуждения спасет лишь институт регентства, призванный убедить всех в нелепости возникших подозрений. И вправду, к чему ей устранять неудачливого мужа, когда она сама, по доброй воле, вручает скипетр Павлу, а ответственность за страну разделяет с наиболее уважаемыми персонами государства?!

Итак, кончина в ближайшие несколько дней Петра Федоровича мгновенно разворачивала политическую ситуацию в лучшую для партии Паниных сторону, причем вне зависимости от реакции государыни на страшную новость из Ропши. Однако промедление со смертью свергнутого царя, чем дальше, тем больше сводило на нет все преимущества, сулившие Никите Ивановичу реванш. Потому что через полгода-год в смерть Петра Федоровича по злому умыслу супруги уже мало кто поверит. Как ни крути, а время играло против оппонентов Екатерины, которым тоже приходилось выбирать из двух зол наименьшее: убивать Петра III в тайне от царицы или не брать грех на душу, всецело положившись на благосклонность Провидения.

Мог ли Н. И. Панин проигнорировать уникальный шанс быстро наверстать упущенное в день Славной революции, если для успеха требовалось убить человека? Вспомните о деле Мировича, в котором фигурировали Панины, пугачевщину, крайне выгодную той же фамилии, и ответ на вопрос станет для каждого очевиден.

Да, Никита Иванович Панин, будучи убежденным макиавеллистом, проблемами этического характера в политике не мучился и не чурался при достижении намеченной цели загубить то или иное число людей.

Таким образом, перед нами два вероятных исторических сценария.

1. Екатерина, не успев еще толком укрепиться у власти, приказывает извести малоопасного, никем не поддерживаемого Петра III, дабы в корне пресечь какие-либо поползновения к его реставрации. Ради чего она не прочь пожертвовать благоприятным отношением к ней подданных и посеять зерна сомнения, как в России, так и за рубежом, в революционной законности ее воцарения.

2. Никита Иванович Панин со товарищи решает воспользоваться естественной или насильственной смертью Петра III в первые дни еще неустойчивого правления Екатерины, чтобы, сыграв на щепетильном отношении императрицы к своей репутации, в лучшем случае принудить к главной политической уступке – регентству при Павле Петровиче, в худшем – снижением общественного доверия к царице пробудить в ней неуверенность в прочности собственного положения.

Один из этих вариантов реализовался в жизни. Если мы возьмем за ориентир первый, то он вступит в серьезное противоречие с известными нам источниками. Во-первых, данная версия противоречит свидетельству большинства современников событий, и особенно рассказу знающего практически все детали Шумахера, заявляющих о невиновности Екатерины. Во-вторых, мы не сможем разумно объяснить причину, по которой Екатерина затянула с приказом о возвращении Иоанна Антоновича из Кексгольма в Шлиссельбург до 10 июля. В-третьих, становится непонятным оправдательный тон двух писем А. Г. Орлова к Екатерине с заверениями о том, что он добросовестно относится к порученной ему миссии. В-четвертых, также теряет смысл и предварительный вызов в Петербург личного врача мужа, И. Лидерса, с последующими уговорами и отсылкой в Ропшу.

Попробуем произвести сопоставление известных нам фактов с версией о заговоре вельмож. Муссируемая в исторических трудах побасенка о самовольстве Орловых тоже не выдерживает критики.

Во-первых, ей противоречит все тот же тон писем Алексея Григорьевича императрице. Многие историки почему-то убеждены, что подлинным адресатом Алексея Орлова была не царица, а потомки. Иные допускают, что Орлов мог обманывать государыню, постепенно подготавливая ту к роковой вести. Между тем непредвзятое прочтение писем приводит к простому, здравому выводу: брат фаворита честно выполняет волю Екатерины и объективно, без задней мысли, докладывает о всем происходящем.

Ни о каких обманах, подготовке к «роковой вести» в письмах речи не ведется. Максимум, что в них есть – это невольно прорывающееся сквозь прямодушные фразы недоумение Алексея, вызванное непонятной ему сильной озабоченностью императрицы судьбой мужа. Историкам лестно, конечно, думать о проницательности Орлова и Екатерины, играющих в «кошки-мышки» то ли с потомками (в первую очередь, с историками), то ли друг с другом. Только придется всех разочаровать. Письма носили сугубо информационную задачу, предназначались исключительно Екатерине, и вряд ли автор в момент написания предполагал, что кто-то еще, помимо и без ведома императрицы, ознакомится с ними. Ну а коли Орлов честно исполнял свой долг, то идти против воли государыни ему смысла нет.

Но более важным свидетельством невиновности Орловых является избранный императором Павлом для Алексея вид наказания за участие в событиях июня – июля 1762 года. Если Екатерину Дашкову, вроде бы причастную только к свержению отца императора, Павел Петрович сослал в дальнее новгородское имение, фактически под надзор полиции и без права выезда из усадьбы, то якобы виновного в свержении и смерти Петра Федоровича Алексея Орлова воспитанник Никиты Панина почему-то подверг очень мягкой каре – ссылке за границу для лечения на водах, предварительно удостоив того чести нескольких приглашений к императорскому обеденному столу. Значит, вина Орлова в сравнении с Дашковой – значительно меньше. И быть убийцей Петра III или организатором убийства он никак не мог.

А теперь возьмем за основу вариант с заговором Никиты Панина. И удивительное дело. Разрозненные, казалось бы, не связанные между собой факты мгновенно складываются в ясную и четкую картину.

Прежде всего, поинтересуемся. Если о репутации Екатерины задумался Н. И. Панин, то как к ней относилась сама императрица? Оказывается, она не хуже многоопытного оппонента знала уязвимые места в своем положении и принимала меры, чтобы блокировать какие-либо попытки собственной дискредитации в глазах российской гвардии и дипломатического корпуса. Так, Екатерина прекрасно понимала, что появление в Петербурге Станислава Понятовского, по-прежнему любившего ее, произведет неблагоприятное впечатление в русском обществе, а кроме того, породит на почве ревности недовольство Орловых. И, торопясь пресечь в корне подобного рода неприятности, 2 июля 1762 года государыня отправила через Мерси д’Аржанто старому сердечному другу важное предупреждение: «Убедительно прошу Вас не спешить с приездом сюда, потому что Ваше пребывание при настоящих обстоятельствах было бы опасно для Вас и очень вредно для меня… в настоящий момент все здесь полно опасности и чревато последствиями…»^{220}.

Но раз императрица беспокоилась о такой мелочи, как возможное посещение Петербурга Понятовским, то самую главную угрозу для себя – скоропостижную смерть свергнутого мужа – она должна была почувствовать в первый же день по возвращении в столицу, что, собственно, и произошло. Екатерине не составило большого труда догадаться, каким козырем в руках Никиты Ивановича могла бы стать печальная весть из Ропши. Поэтому царица в первую очередь взяла под контроль заботу о жизни своего дражайшего супруга. И стоило ей узнать из полученного через Пассека письма о мучающем Петра поносе, напомнившем о слабом здоровье бывшего государя, как императрица тут же принимает решение. Необходимо привезти в Петербург из Ораниенбаума его лечащего врача, знакомого с недугами августейшего пациента (вспомните, Лидерс упомянут первым в списке затребованного, и это не случайно). Пусть тот пока побудет под рукой. Тогда в случае надобности лекаря незамедлительно отправят в Ропшу. А раз уж выпала такая оказия, то можно заодно из Ораниенбаума доставить и любимые вещи мужа, а также привезти камердинера и арапа, с которым Петр любил забавляться.

Впрочем, нельзя исключить и того, что идея написать Суворову пришла к Екатерине независимо от присланного с Пассеком известия. Но, так или иначе, а императрица приняла чрезвычайной важности решение – привезти в Санкт-Петербург лечащего врача супруга Иоганна Готфрида Лидерса. Именно оно и стало завязкой разыгравшейся три дня спустя трагедии в Ропше.

Вечером 30 июня курьер, добравшись до Ораниенбаума, вручил В. И. Суворову предписание Екатерины. Отец будущего прославленного полководца розыскал среди вверенных под его надзор голштинских офицеров, солдат и придворных Лидерса. Нарцисс и камердинер Тимлер, как мы уже знаем, обретались в Петергофе, о чем Екатерине доложат 3 июля^{221}. Лидерс с Суворовым находят в Ораниенбаумском дворце собачку и скрипку Петра III. Судя по всему, утром 1 июля доктор с мопсом и инструментом уселся в карету и не спеша поехал в столицу, куда и добрался во второй половине дня. Здесь нелишне отметить существенную деталь. Лидерс, получив вызов в Санкт-Петербург, похоже, испытал облегчение. Он боялся, что из Ораниенбаума поедет прямиком в Ропшу, а там, случись что с бывшим государем, всю ответственность возложат на него. А раз матушка-императрица затребовала всех в Петербург, то, наверное, для них нашли иное применение. По крайней мере, в ближайшие дни к Петру Федоровичу ехать не придется.

Между тем в Ропше, ознакомившись с ответом Екатерины на письмо Петра III, скорее всего, облегчили режим содержания арестанта. Тот, ощутив послабления, захотел разнообразить досуг возможностью попиликать на скрипке, потрепать любимого пса, развлечься с понимающим все с полуслова арапом. А. Г. Орлов ничего зазорного в том не увидел, и 1 июля второй офицер поскакал в Петербург с новым запросом.

Шумахер пишет, что император страдал несварением пищи. Кроме того, известно, что он мучился геморроем. Прибавим сюда нервные потрясения последних суток и стремительную неожиданную смену статуса Петра Федоровича от всемогущего самодержца до бесправного узника. Угнетенное психологическое состояние и нервное истощение, естественно, негативно отразились на нем. И если раньше с помощью врачей хронические недуги удавалось преодолевать, то в изменившейся, непривычной стрессовой ситуации упавший духом император просто не имел сил сопротивляться обострению старых болезней. По-видимому, 1 июля ухудшение самочувствия заметили и окружающие, почему Алексей Орлов наказал офицеру не только передать просьбу Петра, но и уведомить императрицу, что заключенный что-то неважно выглядит.

Что за фантазии?! – возразят мне. Согласно Шумахеру, это Петр попросил у жены прислать врача, а заодно мопса и скрипку. Но давайте не забывать, Шумахер все-таки не присутствовал при докладе курьера, в отличие от Екатерины. А Екатерина в письме Понятовскому недвусмысленно сообщает, что муж попросил у нее «только свою любовницу, собаку, негра и скрипку»^{222}. Значит, Шумахер что-то напутал?! Отнюдь. И Екатерина, и Шумахер, оба правы. Екатерина поставила в известность Понятовского о том, что прочитала в письме мужа или услышала непосредственно от гонца. А Шумахер, не присутствуя при той сцене, судит о запросе императора по факту отправления. А отправлены были лишь Людерс, собака и скрипка.

Интересно, а кто приехал в Петербург 1 июля 1762 года, и в каком виде он передал императрице информацию? К сожалению, точных данных на сей счет пока нет, но есть ряд косвенных, позволяющих предположить, что 1 июля перед Екатериной предстал Евграф Чертков, а доклад прозвучал в устной форме. В качестве доказательства приведу любопытную выдержку из первого письма А. Г. Орлова: «Посланной Чертков к Вашему Величеству обратно еще к нам не бывал, и для того я опоздал Вас репортовать. А сие пишу во вторник, в девятом часу в половине…».

Первый закономерный вопрос: в половине девятого утра или вечера? Разъяснить его помогает оговорка Орлова относительно болезни Петра Федоровича: «…я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил…».

Раз речь идет о ближайшей ночи, то день уже прошел. Кстати, в следующем письме по тому же поводу Алексей Григорьевич выразится так: «штоб он дожил до вечера». Мы смело можем утверждать: первая цыдулка сочинялась вечером 2 июля, а вторая – в районе полудня 3 числа. Кроме оговорки, на вечер указывает и рассказ командира о процедуре раздачи жалованья подчиненным за полгода, выдать которое гвардейцам императрица распорядилась 2 июля. Причем первая партия денег предназначалась отряду Орлова. Их быстро, за полсуток, доставили в Ропшу и немедля раздали солдатам и унтер-офицерам.

Мы выяснили, что депеша Орлова за № 1 написана в половине девятого вечера 2 июля. Это когда же должен был покинуть Ропшу Чертков, чтобы его отсутствие 2-го числа в 20.30 являлось серьезным опозданием? Допустим, подпоручик уехал утром 2 июля с каким-то поручением (между прочим, неизвестным нам). Полдня на дорогу туда и обратно, на аудиенцию у императрицы и необходимый отдых (все-таки на плечи четырех офицеров возложена непомерно большая нагрузка) – минимальный срок для поездки. Следовательно, невозвращение Черткова из столицы в тот же день к половине девятого вечера вряд ли в тех условиях могло считаться опозданием. Напомню, что Пассек, приехавший в Петербург днем 30 июня, задержался в столице как минимум до ночи.

А если Чертков уехал не утром 2 июля, а вечером или днем 1 числа с тем уговором, чтобы, переночевав дома (то есть отдохнув), вернуться к месту службы днем 2 июля?! Тогда отсутствие подпоручика вечером 2 июля Орлов вправе был расценивать как неоправданную задержку. Тем более что командир ждал его, дабы отправить в Петербург другого офицера с новым рапортом, имея на всякий случай под рукой одного свободного. И в конце концов Орлову пришлось снаряжать в путь второго курьера, не дождавшись первого. Однако, если Чертков уехал 1 июля, а не утром 2-го, то становится ясно, с чем приехал преображенец в Летний дворец. Именно он и передал на словах очередную просьбу Петра Федоровича. Но почему на словах?

Давайте проанализируем факты, которыми мы располагаем. В бумагах Екатерины сохранились три письма Петра III – два от 28 июня и одно от 30 июня; два письма А. Г. Орлова – от 2 и 3 июля. Императрица получала их лично, прочитывала и откладывала в определенное место. Там они пролежали долгое время почти никем не тронутые, затем попали в руки архивистов и ныне находятся в РГАДА, в фонде № 1, в деле № 25 целехонькие и невредимые, за исключением второго письма Орлова. Если императрица сберегла столь ценные документы, то каким образом она утратила другие, поступавшие к ней из Ропши?

Тут могут привести два объяснения. Первое. Прочитав сама, Екатерина разрешала ознакомиться с текстом посланий соратникам, а те могли ненароком в горячке потерять их или прикарманить. Вот, например, нет же в пакете списка команды Орлова, о котором он пишет… Очень и очень сомнительный довод. Императрица, конечно, показывала письма ограниченному кругу лиц и только в своем присутствии. Коротенькие послания не требовали длительного периода для прочтения, а значит, быстро отдавались обратно хозяйке. Трудно представить, что могло случиться в кабинете Екатерины такое, чтобы она запамятовала о столь важных документах и позволила им исчезнуть не с кем-нибудь, а вместе со своим же доверенным лицом. Да и кому из доверенных лиц понадобилось бы красть ценные свидетельства. Н. И. Панину? Е. Р. Дашковой? К. Г. Разумовскому? А вот от них-то до 3 июля императрица наверняка постаралась бы скрыть полученные сведения, потому что знала: они – ее политические оппоненты, и незачем враждебный лагерь вооружать против себя собственными секретами.

К тому же вспомним. Оба письма от 29 июня писались, пересылались, читались и хранились в суматохе петергофского похода. И у них было куда больше шансов затеряться в той неразберихе, чем у писем, полученных в тиши кабинета Летнего дворца. И, тем не менее, ничего. Оба до сих пор никуда не затерялись, не пропали и не истлели. Что касается списка команды Орлова, то зачем его хранить царице? Список требовался для награждения ропшинских солдат или для каких-либо других сугубо практических целей. Оттого бумага из рук Екатерины без проволочек устремилась в соответствующую инстанцию.

Второе. Екатерина сама (или кто-то из наследников) уничтожила некоторые донесения. Зачем? В них содержалась какая-то информация, которую нежелательно доверять бумаге. Уж на что откровенны письма Орлова, а и то не исчезли. Что же могло быть более откровенным, чем его признание? Только сообщение об убийстве Петра Федоровича. Но вот незадача! Как мы видели выше, Д. Н. Блудов, составляя в прошлом столетии опись к секретному пакету, упомянул в ней, что во втором письме Орлов объявил царице о смерти узника. При этом чья-то заботливая рука действительно уничтожила часть информации во втором орловском послании. Следовательно, другого письма с неприятной для Екатерины новостью не было. Но если потеря и умышленное уничтожение депеш выглядят неправдоподобно, то ближе к истине утверждение, что секретных писем сохранилось ровно столько, сколько и посылалось. В остальных случаях новости передавались устно. Кстати, а сколько всего было поездок из Ропши? Попробуем разобраться.

Алексей Орлов с реляциями отправлял только офицеров. У капитана их числилось четверо – Барятинский, Пассек, Баскаков и Чертков^{223}. Из четверки двое обязательно дежурили в комнате Петра III (помните, Петр в письме об офицерах пишет во множественном числе, а согласно плану дворца в предназначенных Петру покоях – две двери). Первым 30 июня с письмом Петра Федоровича уехал Петр Пассек. Переночевав в Петербурге, он с ответом вернулся, скорее всего, днем 1 июля. Добившись удовлетворения по двум пунктам первого послания, узник сделал новый запрос, который отвозит уже Чертков. В запросе нет ничего такого, что можно перепутать или неправильно доложить. Посему о непритязательном желании бывшего царя логичнее уведомить на словах.

2 июля Орлов пишет Екатерине рапорт с отчетом о выдаче команде денег. Доклад о финансовых делах лучше все-таки доверить бумаге, а не памяти и сообразительности несведущего о том офицера. Так рождается на свет первое письмо. Орлов хочет отослать депешу, предварительно дождавшись Черткова. Но тот затягивает с приездом. Между тем пакет отправляется в Петербург. С кем? Из трех оставшихся – Барятинского, Пассека и Баскакова – отпустить можно одного. Барятинский Ропшу покинул 4 июля. Пассек уезжал 30 июня. Значит, 2 июля очередь отдохнуть вечером в столице выпала Михаилу Баскакову. Возвратиться ему надо 3 июля днем. Однако 3 июля ситуация становится критической. И Орлов решает послать в Санкт-Петербург камер-лакея Маслова, разумеется, в сопровождении офицера. Правда, ни Чертков, ни Баскаков из столицы к полудню не вернулись. Откомандировывать туда Барятинского или Пассека Орлов тоже не в силах. В комнате Петра должны дежурить два офицера. Остается офицер команды, доставившей накануне жалованье. Его Алексей Григорьевич по имени не знает или не запомнил, отчего в написанном вскоре по отъезде Маслова втором письме упоминает того по чиноположению – офицер. Наконец, 4 июля своим не востребованным еще правом пользуется Ф. Барятинский, который отвозит в столицу второе письмо Орлова, но, прежде чем ехать к императрице, докладывает о нем Никите Панину.

Впрочем, мы отвлеклись, и пора вновь перенестись в Петербург 1 июля 1762 года. Что же задержало в городе на Неве Е. Черткова? Неужели гвардеец ослушался приказа вышестоящего командира?! Ничуть! Задержка Черткова объясняется просто. Он примчался в Петербург во второй половине 1 июля. И в той же второй половине 1 июля из Ораниенбаума приезжает карета с Лидерсом, собакой и скрипкой. Императрица выслушивает донесение Черткова. Соглашается отослать скрипку и собаку. Велит разузнать, где может находиться арап. Услышав о недомогании супруга, предлагает Лидерсу навестить и осмотреть больного. И еще. Екатерина просит подпоручика сопроводить до места назначения вышеуказанную троицу.

И тут происходит заминка. Иоганн Лидерс отказывается ехать в Ропшу, боясь, что его заманивают в западню. Царица пытается успокоить доктора, приводит обоснования необходимости отлучиться к бывшему императору. Но Лидерс упорствует: сославшись на то, что явных признаков болезни, судя по рапорту Черткова, у опального государя не наблюдается, лекарь выписывает те лекарства, которые окажут профилактическое действие на организм узника. Посещать же саму летнюю резиденцию он смысла не видит. И императрица идет навстречу придворному, на поездке за город больше не настаивает.

А пока Лидерс перечит самодержице, о появлении в Петербурге личного врача Петра Федоровича, не расстававшегося с ним даже в дни Славной революции, узнает Н. И. Панин. Новость настораживает обер-гофмейстера, оценивающего перспективы цареубийства. С одной стороны, известие ободряет: Петру III нездоровится. Бог даст, грех на душу брать не придется. А с другой – императрица намерена отправить Лидерса в Ропшу. Догадывается, видно, чем ей грозит кончина нелюбимого мужа. А раз догадывается, то предпримет все усилия, чтобы спасти. Необходимо помешать поездке лекаря. Лидерс сам не желает ехать? Отлично. Нужно укрепить доктора в сомнениях.

Наступает 2 июля. Между Паниным и Екатериной разворачивается борьба за Лидерса. Люди первого намекают придворному эскулапу на опасность визита в Ропшу. Параллельно Екатерина пробует уломать строптивца, который, тем не менее больше верит слухам, а не словам государыни, и не поддается на уговоры. Так проходит целый день. Чертков, собака и скрипка терпеливо ждут итогов этого незримого поединка. Если с Лидерсом случилась осечка, то на других направлениях императрица продолжает продвижение вперед. К Орлову посланы весомые аргументы для поднятия духа сотни рядовых гвардейцев в виде полугодового жалованья, а в Шлиссельбург отплыл измайловец Плещеев с «некоторыми вещами», призванными скрасить досуг Петра Федоровича в каземате Орешка.

А в Ропше события развиваются в следующем порядке. Алексей Орлов надеется на возвращение Черткова. Но вместо подпоручика после полудня со стороны Красносельской дороги ко дворцу подъехала повозка солдат во главе с офицером, передавшим Орлову деньги для выплаты полугодового жалованья. Всю вторую половину дня в отряде Орлова главная тема разговоров – наградные рублевики и империалы. В то же время состояние подопечного Алексея Григорьевича явно ухудшилось. Страдающий больной, расстроенный тем, что в отличие от вчерашнего дня выполнению государевой просьбы мешает то ли отсрочка, то ли отказ, в раздражении угрожает охранникам и обещает, вернувшись к власти, всех покарать. Гвардейцы потешаются сим нелепым «вздором». Орлов также не прочь посмеяться. Но капитана настораживает отсутствие Черткова. Не случилось ли что в Петербурге? Расспрошенный офицер денежной команды успокоил: утром в Питере ничего чрезвычайного им не замечено.

Алексей Григорьевич решил до вечера не дергаться, а офицера – так, про запас – убедил переночевать в одном из гостевых флигелей, чтобы, если Черткова не будет и утром, воспользоваться предоставленной оказией. Пробило восемь вечера, а Черткова все нет. Медлить далее нельзя. Он обязан доложить о болезни узника, хотя самому невдомек, чего ради Екатерина так беспокоится об «уроде». И капитан берется за перо:

Матушка Милостивая Государыня, здраствовать Вам мы все желаем нещетныя годы. Мы теперь по отпуске сего писма и со всею камандою благополучны. Толко урод наш очень занемог, и схватила ево нечаенная колика. И я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил. Первая опасность для того, што он всио здор гаварит, и нам ето несколко весело, а другая опасность, што он дествително для нас всех опасен для тово, што он иногда так отзывается, хотя в прежнем состояни[и] быть. В силу имяннова Вашего повеления я салдатам денги за полгода отдал, також и ундер-афицерам, кроме одного Патиомкина, вахмистра, для того, што он служил бес жалованья^{224}. И салдаты некоторыя сквозь сльозы говорили про милость Вашу, што оне еще такова для Вас не заслужили, за шоб их так в короткое время награждать их*. При сем посылаю список Вам всей команде, которая теперь здесь. А тысечи рублиов, матушка, не достала, и я дополнил червонными. И у нас здесь было много смеха над гранодерами об червонных, когда оне у меня брали. Иныя просили для тово, што не видовали, и опять их отдавали, думая, што оне ничево не стоят. Посланной Чертков к Вашему Величеству обратно еще к нам не бывал, и для того я опоздал вас репортовать. А сие пишу во вторник, в девятом часу в половине.

По смерть Ваш верны[й] раб Алексей Орлов^{225}.

Запечатав, Орлов вручает письмо и список команды поручику Баскакову, после чего тот скачет в Петербург.

Петербург. 2 июля. Вечер. Весь день пропал зря. Лидерса так и не удалось уговорить. Панин мог праздновать промежуточный успех: один день выигран, 3 июля поединок продолжится. Но вдруг около полуночи приезжает Баскаков с депешей Алексея Орлова, столь необходимой императрице. Теперь Лидерсу не отвертеться. Орлов черным по белому написал, что Петр серьезно болен, – настолько, что может не пережить ночь. Лидерса срочно вызывают к Екатерине. Она ему показывает письмо и велит немедленно собираться в Ропшу. Оснований для поездки более чем достаточно. Отпираться бесполезно, и Лидерс отправляется к себе укладывать вещи.

Той же ночью Панину доносят, что скорый отъезд врача – дело уже решенное. План екатерининского министра – на грани срыва. Что именно происходит в Ропше, не вполне ясно. Однако если болезнь Петра связана с его хроническими недугами, Лидерсу не составит труда вылечить больного. О дискредитации Екатерины и регентстве можно будет забыть. Нужно что-то предпринять. Что именно? Никита Иванович Панин торопится обсудить ситуацию с лицами, посвященными в замыслы обер-гофмейстера: княгиней Е. Р. Дашковой, Г. Н. Тепловым, возможно, с К. Г. Разумовским и еще рядом персон. Остановить Лидерса они не могут. Уповать на Божье Провидение рискованно. Вероятность естественной смерти крайне низка. В сложившихся обстоятельствах физическое устранение Петра Федоровича видится единственным выходом. Как и кто этим займется? Лучшей кандидатуры, чем Григорий Николаевич Теплов, ближайший советник и Ее Величества, и гетмана Малороссии К. Г. Разумовского, не найти. Следовательно, Теплов и позаботится об исполнении вынесенного Петру III приговора.

Мне могут возразить. А как же опровержение Екатерины Дашковой, написавшей в замечаниях на книгу Рульера: «Не правда, что Теплов был послан в Ропшу»^{226}? Неужели обманывала княгиня? Но ее вроде бы никто в сем месте не принуждал упрекать в чем-либо Рульера.

Почему обманывала?! Правду написала Екатерина Романовна, истинную правду. Она ведь не написала, что он вообще не ездил в Ропшу, хотя тоже никто не мешал ей сделать категорическое отрицание. Но Екатерина Малая предпочла отрицание двусмысленное: «не был послан». Разумеется, не был послан. Потому что сам вызвался организовать преступление. Впрочем, прежде чем ехать в Ропшу, Теплову требовалось нейтрализовать Лидерса, дабы опередить доктора минимум на час-два. И Григорий Николаевич нашел оригинальное решение проблемы…

В ноябре 1995 года историк О. А. Иванов обнародовал запись в старинной описи Медицинской канцелярии. Под датой 3 июля 1762 года стояло название дела «Требование об отсылке придворного лекаря Лидерса к статскому действительному советнику Теплову» на двух листах. Дело считалось давно уничтоженым. Правда, о содержании документа нетрудно догадаться: лист 1 – это подлинник или копия распоряжения Г. Н. Теплова о немедленной доставке к нему И. Лидерса; лист 2 – рапорт об исполнении предписания главы царской канцелярии^{227}. Публикация Иванова привела в недоумение историков. Шумахер, Гельбиг, Рульер единодушно подтверждают поездку Теплова в Ропшу. Только ссылка на архив – вещь серьезная, и она убедительно свидетельствует, что 3 июля Теплов находился в Петербурге и общался о чем-то с Лидерсом. Вывод однозначен: «Быть одновременно и в Ропше, и в Петербурге Теплов, конечно же, не мог»^{228}.

Да, Екатерина II умела подбирать талантливых людей: Григорий Николаевич – истинный мастер придворной интриги, коли сумел обмануть не только матушку-государыню, но и всех аналитиков-историков, стремившихся проникнуть в тайну ропшинской драмы. Никакого противоречия между повествованием дипломатов и документом Медицинской канцелярии нет. Потому что потребовать привезти к себе Лидерса вовсе не значит встретиться с ним. Теплов хотел опередить доктора на пару часов. Потому и пригласил к себе. Пусть посидит в приемной будущего статс-секретаря императрицы часок-другой. А потом помощник вежливо извинится перед ним и отпустит восвояси.

Безусловно, Теплову придется объясниться с императрицей относительно длительного сидения Лидерса в его приемной в то время, когда Екатерина думает, что доктор спешит в Ропшу. И тут без хитрости никак не обойтись. Благо, Григорий Николаевич набил руку в подобных играх. 3 июля 1762 года он в который раз сумел отличиться, теперь благодаря отменному владению русским языком. Судите сами. Вот текст вышеупомянутого «требования», к счастью, прекрасно сохранившегося: «В Медицынскую канцелярию.

По имянному Ея Императорскаго Величества указу потребно мне ведать, придворной лекарь Лидерс откуды жалованье свое получает, посколку в год и сколко имеит заслуженого невыданного, и кто у него брат родной, котораго сыскать и немедленно ко мне прислать во дворец Ея Императорскаго Величества. Статской действительной советник Григорей Теплов»^{229}.

Сомневаюсь, что кто-либо возьмется на пари спорить о том, с каким из братьев Лидерсов ловкий царедворец желал побеседовать – с Иоганном-Готфридом или Карлом-Маркусом. Медицинская канцелярия, понятно, пришлет того, о ком в первую очередь идет речь, то есть гоф-хирурга. А вот господин Теп лов, воспользовавшись искусно расположенной повелительной сентенцией, легко оправдается перед разгневанной императрицей, посетовав на недоразумение, случившееся по вине медиков. Ведь советник желал поговорить с лекарем Преображенского полка, а не с придворным доктором. Да, видно, в медицинском ведомстве невнимательно прочитали его записку.

В результате все прошло по плану. Лидерс до полудня протомился в передней Теплова, так и не встретившись с ним. Царицу потом успокоили, рассказав о причине досадной оплошности. Ну а Григорий Николаевич Теплов в компании лейб-медика Карла Федоровича Крузе, армейского поручика Александра Мартыновича Шванвича и, возможно, кого-то еще, существенно обогнав иных вояжеров, устремился в Ропшу.

Одним блестящим маневром Панин и Теплов перехватили инициативу в поединке с Екатериной. Фактически утром 3 июля 1762 года государыня потерпела поражение. Спасти ее мог лишь Алексей Орлов. Но императрица допустила роковую ошибку. Она почему-то не учла той потенциальной возможности, когда Панин, ведя с ней политическую дуэль, ради победы переступит запретную грань и сделает ставку на преступление. Ей надлежало сразу, 29 или 30 июня, максимум утром 3 июля, лично или письменно строго-настрого запретить Орлову пропускать кого-либо к мужу без собственноручно начертанного высочайшего распоряжения. Увы, Екатерина об этом либо не подумала, либо не захотела чрезмерной предусмотрительностью оскорблять самолюбие сотрудничавших с ней влиятельных лиц. И проиграла. Алексей Орлов, единственный, кто мог бы помешать Панину и Теплову после полудня 3 июля, не понимал, зачем царица так печется о ненавистном супруге, и к тому же не имел никаких предписаний о правилах обращения с нежданными гостями из близкого окружения императрицы. Оттого глава ропшинского караула не представлял серьезной преграды для заговорщиков. Хотя крошечный шанс на непредумышленный срыв панинско-тепловской интриги пока сохранялся.

Утром 3 июля Алексей Орлов пребывал, скорее всего, в скверном настроении. Чертков ни ночью, ни на рассвете не вернулся. Состояние узника за прошедшие часы ухудшилось, а послать в Петербург некого. Требовался врач, но в столице донесение Черткова наверняка всерьез не восприняли. Баскаков же прискакал туда дай бог к полуночи. Посему доктора раньше полудня ждать не стоило. К тому же он во вчерашнем письме высмеивал болезнь Петра Федоровича. А вдруг и второе сообщение примут за шутку?! Тогда не сносить ему головы, если арестант не доживет до приезда лекаря. И императрица по праву обвинит его в халатном отношении к порученному заданию. Что же делать? Вот и камер-лакей, как назло, простудился, что ли?… Надо бы послать все-таки кого-нибудь в Петербург, чтобы донести Екатерине правду о состоянии ее мужа. А кого послать? Чертков и Баскаков – в столице; Барятинский и Пассек дежурят возле арестанта. Может, Маслова? Ну да, конечно. Пусть Маслов в Петербурге уведомит государыню о сложившейся ситуации. А отвезти лакея мы попросим приехавшего вчера офицера, который при надобности сможет подтвердить слова Маслова.

Далее все просто. Алексей Орлов вызывает Маслова. Объясняет ему обстановку и приказывает вместе с прибывшей вчера командой поспешить в Петербург, дабы сообщить императрице о состоянии арестанта. Затем капитан уведомляет о своем решении командира отряда. И здесь мы вроде бы сталкиваемся с противоречием двух источников. Шумахер говорит о похищении Маслова; Орлов в письме Екатерине – о курьерской миссии. Вчитаемся еще раз в свидетельство Шумахера: «…когда император немного задремал, этот человек вышел в сад подышать свежим воздухом. Не успел он там немного посидеть, как к нему подошли офицер^{230} и несколько солдат, которые тут же засунули его в закрытую русскую повозку. В ней его привезли в Петербург…».

Судя по характеру изложения, Шумахер опирается на откровенность очевидца, следившего за происходившим со стороны, скорее всего, из окна дворца. Если учесть это обстоятельство, то окажется, что Орлов и Шумахер не противоречат, а дополняют друг друга. И реально упомянутый эпизод выглядел так.

Алексей Орлов, распорядившись об отъезде, отпустил Маслова на время, пока команда не закончит сборы. Камер-лакей, естественно, навестил больного хозяина. Когда тот заснул, Маслов, чтобы не мешать, вышел в сад, где, сидя на свежем воздухе, дожидался военных. Вскоре к нему подошли офицер с солдатами. Объявив слуге, что все готово и можно ехать, они вместе с лакеем сели в повозку. Человек, наблюдавший за Масловым со стороны, вполне мог увиденное принять за арест, хотя на самом деле офицер, выполняя поручение Орлова, всего лишь сказал придворному служителю, что пора отправляться.

Итак, тезка командира ропшинского отряда в районе одиннадцатого – двенадцатого часа утра устремился в Петербург, чтобы поторопить медиков с визитом в Ропшу. Между тем застрявший в Петербурге Лидерс, впустую промаявшись в приемной Теплова час или два, около полудня в сопровождении Черткова и, возможно, Баскакова, покинул столицу. На каком-то отрезке двухтрехчасового пути он пересекся с Масловым. Шумахер пишет: «Лидерс встретил его по дороге». Не совсем понятно, Лидерс просто заметил проезжавшего мимо Маслова или им удалось переговорить. Судя по тому, что Маслов добрался-таки до Петербурга, а Лидерс приехал в Ропшу без камер-лакея, остановки и разговора не было. В противном случае Маслов узнал бы, что надобность в его поездке отпала, а Лидерс, раскрывая Шумахеру подробности ропшинских злоключений, не преминул бы опровергнуть заблуждение дипломата о «похищении». И, главное, в Ропшу они возвратились бы вместе. Но, похоже, когда повозки на мгновение поравнялись, Маслов Лидерса не разглядел, а Лидерс, напуганный видом знакомого придворного в окружении солдат и офицера, побоялся кого-либо окликнуть. Зато пересказом своих впечатлений укрепил Шумахера в мысли об аресте Маслова.

Но вернемся в Ропшу. Развязка приближалась. К полудню ни Чертков, ни Баскаков, ни врач так и не появились. Между тем Петр Федорович лежал в беспамятстве. Солдаты с нетерпением ожидали освобождения от наскучившей им ропшинской комиссии и молили Бога побыстрее избавить их от узника. Но, в отличие от солдат, командир караула знал, что Екатерина строго спросит с него за мужа, а потому не находил себе места и сильно нервничал. Наконец Орлов решился, нарушив регламент, послать в столицу с еще одним напоминанием предпоследнего офицера – не ездившего в город Барятинского. Алексей Григорьевич берет в руки перо и бегло выводит:

«Матушка наша, милостивая государыня. Не знаю, што теперь начать, боюсь гнева от Вашего Величества, штоб вы чево на нас неистоваго подумать не изволили, и штоб мы не были притчиною смерти злодея Вашего и всей Рос[с]и[и], также и закона нашего. А теперь и тот, приставленной к нему для услуги, лакей Маслов занемог. А он сам теперь так болен, што не думую, штоб он дожил до вечера, и почти совсем уже в беспаметстве. О чем уже и вся команда здешнея знает и молит Бога, штоб он скорей с наших рук убрался. А оной же Маслов и посланной офицер может Вашему Величеству донесть, в каком он состояни[и] теперь, ежели Вы моему сло…».

И тут Алексей Григорьевич осекся. Обращаться к императрице на равных («ежели Вы моему слову не верите») ему не подобало. Тогда он попытался исправить допущенную оплошность заменой «моему сло…» на «оному не верите», для чего буквы «м», «о» и «е» затер, «с» и «л» превратил в «н», а точку «о» – в «е». Однако, выведя «он», Орлов вновь остановился: «ежели вы оному не верите…» тоже не годилось. Немного подумав, Алексей Григорьевич выбрал третий вариант – «он» стало «бо», возле которого слева появилось «о». В итоге фраза приобрела более благозвучный вид: «…ежели вы обо мне (муне)…». Такая формулировка, пусть и с сохранением выносного «му», показалась автору наиболее оптимальной. Перо опять заскрипело по бумаге: «…ежели вы обо мне усумнится изволите. Писал сие раб ваш верный […раб Алексей Орлов…?]»^{231}.

Заметив, что слово "раб" им написано дважды, Орлов вымарал последнее. Он уже готов был позвать к себе Барятинского и вручить депешу, как на улице послышался конский топот. Не исключено, что лошади привлекли внимание Орлова, когда Барятинский уже стоял перед ним. К терассе дворца подъехала группа всадников. Орлов сразу же узнал Григория Теплова и поспешил к нему навстречу.

Как развивались события дальше, гадать не приходится. Теплов сыграл на неведении Орловым политических интриг прошедших двух дней. Объяснив, что по повелению императрицы приехал проведать царя, советник представил спутников. Среди них были доктор Крузе и некто Александр Шванвич. При упоминании имени доктора Алексей Григорьевич, наверное, вздохнул с облегчением: "Наконец-то!" и попросил Карла Федоровича пройти в покои императора и поглядеть, что с ним. Вероятно, все, кроме Орлова и удержавшего его Теплова, прошли к Петру Федоровичу. Крузе – чтобы осмотреть больного, а Шванвич – либо как необходимый ему помощник, либо как облеченный особыми полномочиями курьер.

Пока Теплов занимал Алексея Орлова важной беседой о столичных новостях, в комнате Петра III осуществился разработанный Тепловым сценарий. Сперва Крузе предложил находившемуся в сознании узнику выпить лекарства. Пациент, заподозрив неладное, отказался. И тогда в дело вступил Шванвич…

Подлинная картина убийства в источниках не отражена. Но, подвергнув логическому анализу имеющиеся данные, собранные главным образом Шумахером и Беранже, мы можем попытаться восполнить пробелы.

Вспомним, в тесной комнате в дверях дежурили два офицера – Пассек и Барятинский. В соседних покоях располагались караулы солдат. Если Барятинский успел прийти к Орлову за письмом, то именно он и привел Крузе и Шванвича к отрекшемуся императору. Если нет, то с этим мог справиться любой другой солдат или унтер-офицер, увиденный Орловым при встрече с наперсником Кириллы Разумовского. Григорий Потемкин, например. Проникнув в желанную комнату, Крузе предложил государю принять микстуру. Тот не захотел. Французский дипломат утверждает, что, несмотря на сопротивление, мужа царицы все-таки заставили принять яд, затем не дали кружку молока, после чего, убедившись в медленном действии отравы, задушили несчастного. Не берусь спорить с французом. Ведь он единственный, кто сообщил столь подробно об отравлении (Шумахер почему-то предпочел не раскрывать финал противодействия государя уговорам отравителей). Причем его информатор – Алексей Маслов, – хоть и не свидетель, но человек, знавший истинную картину цареубийства. Однако рискну высказать одно сомнение. Конечно, в жизни всякое бывает, но как-то не сочетается заблаговременное изготовление и использование медленно действующего яда с нетерпеливым удушением обреченного спустя считанные минуты после отравления.

Тут наблюдается явное противоречие. Заговорщикам, которым требуется обмануть ропшинскую охрану, выгоднее всего подсунуть императору под видом микстуры яд, не дающий мгновенного эффекта, и, добившись своего, спокойно, не навлекая подозрений, отправиться в обратный путь. А вот если жертва не позволяет провести себя, или вдруг выясняется, что вместо яда по ошибке привезено что-то безвредное или настоящее лекарство, преступникам ничего не остается, как взяться за ружейный ремень. Если же верить Беранже, то получается, что убийцы не ведали, с каким ядом приехали?! Это маловероятно, учитывая, что препарат готовил и доставил в Ропшу придворный лейб-медик Карл Крузе. Похоже, что до Беранже рассказ о цареубийстве дошел в слегка искаженном варианте. И, скорее всего, на самом деле Петр либо сумел уклониться от отравы (а масловский свидетель, видя бокал сперва наполненным, а после опорожненным, не заметил, как узник опрокинул содержимое на себя или на пол), либо Крузе умышленно или случайно подменил яд нейтральным средством (и, обнаружив, что в его руках не то, что нужно, нашел способ намекнуть о том Шванвичу), в результате чего заговорщикам пришлось прибегнуть к крайней мере.

Несомненно лишь одно. Прежде чем силой "угостить" обреченного ядом, нежданные гости призвали на помощь находившихся в комнате Пассека и Барятинского, а через них собравшихся в соседних комнатах унтер-офицеров и рядовых. Барятинский, Пассек и другие, не подозревая о подоплеке событий, приняли активное участие "в лечении" больного. К Петру Федоровичу с двух сторон кинулись три офицера и несколько солдат, схватив за руки и за ноги. Жертва попробовала сопротивляться. В ответ Шванвич, не мешкая, взял ружейный ремень, якобы для того, чтобы привязать пациента к кровати, и, пользуясь образовавшейся суматохой, мгновенно затянул его на шее императора.

Все кончено. Только тут до солдат и офицеров охраны дошло, какому страшному преступлению их вынудили способствовать. Комнату наполнил ропот возмущения, который Шванвич и Крузе парировали легко, приблизительно так: "Вы видели, с кем мы приехали? С Тепловым, доверенной особой императрицы. Теперь уразумели, от чьего имени мы действуем?" Возмущенных возгласов больше не раздавалось. Шванвич или Крузе, выйдя на улицу, подали знак Теплову. И Григорий Николаевич ввел в курс дела Алексея Орлова. Ошеломленный Орлов вначале, наверное, ничему не поверил. А когда понял, что действительный статский советник не шутит, потребовал объяснений. И Теплов без тени смущения обрисовал тому незавидное положение главы ропшинского отряда.

Что конкретно сказал Григорий Николаевич собеседнику, неизвестно. Но, вооружившись логикой, мы способны в общих чертах восстановить те аргументы, которыми специалист по придворным интригам склонил брата царского фаворита скрыть от государыни мерзкие детали трагедии. Скорее всего, Теплов обратил внимание Алексея Григорьевича на две опасности, грозившие спокойному правлению Екатерины. Первая – сохранение жизни Петру Федоровичу, которого в будущем кто-нибудь обязательно использовал бы в политической игре в качестве потенциального кандидата на престол. Вторая – убийство Петра Федоровича, ибо оно неизбежно бросит тень на репутацию августейшей вдовы и ослабит ее позиции как вне, так и внутри страны. Выход из этого тупика, по мнению Григория Теплова, мог быть только один – убийство экс-императора втайне от императрицы узким кругом лиц (чем меньше посвященных, тем легче проконтролировать полное молчание) с последующим извещением всех, в том числе и царицы, о том, что Петр умер естественной смертью. Вот почему он, Теплов, вместе с Крузе и Шванвичем, взяв на себя всю ответственность, во имя государственных интересов осуществили сие злодеяние. Теперь же, чтобы совершенное ими не пропало даром и не привело к тяжелейшему политическому кризису, необходимо содействие начальника караула, то есть Орлова, который должен, если только ему дороги честь и будущее Екатерины, отписать императрице о том, что муж ее умер, так и не дождавшись приезда доктора, или что доктор, приехав, оказался бессилен чем-либо помочь. Кроме того, Теплов наверняка заметил потрясенному офицеру, что, утаив от государыни правду, Орлов спасет себя от крушения карьеры и утраты доверия Ее Величества.

Подобные доводы, на мой взгляд, видимо, и побудили попавшего в ловушку Орлова выбрать из двух зол наименьшее – выполнить "просьбу" заговорщиков. За этот грех, кстати, и наказал Алексея Орлова Павел I тридцать четыре года спустя ссылкой за границу "на лечение". И именно разговор с Тепловым имел в виду герой Чесмы, когда в Вене в апреле 1771 года признался, что "он очень горевал о человеке, у которого было столько человеколюбия, и что он должен был против своего убеждения сделать то, что от него потребовали"^{232}.

Финал, увенчавший драму, таков. Лидерс, Чертков и, возможно, Баскаков, как и рассчитывал Теплов, опоздали. Вечером из Петербурга приехал с необходимыми инструментами Паульсен, которому Лидерс помог при вскрытии и бальзамировании тела покойного государя. Алексей Орлов приписал короткий постскриптум в своей депеше, и утром 4 июля Федор Барятинский поскакал с ней в столицу. Прежде чем прибыть в Летний дворец, подпоручик по совету Теплова и с согласия Орлова заскочил к Никите Панину. Воспитатель цесаревича придержал немного молодца у себя, чтобы прежде офицера попасть во дворец и "случайно" оказаться свидетелем сцены вручения Екатерине рокового известия. Ничего не подозревавшая императрица приветливо встретила Никиту Ивановича. Оба стали обсуждать государственные дела. Но вдруг царице доложили о курьере из Ропши от Алексея Орлова. Сам ли Федор Барятинский передал Екатерине Алексеевне послание командира или плохую новость принес Григорий Орлов, не суть важно^{233}. Главное, что Панин находился в ту минуту рядом с Екатериной. Он видел, как помрачнело ее лицо во время чтения письма. Конечно, В. Н. Головина чуть приукрасила фразу государыни, переборщив с патетикой: "Моя слава погибла! Никогда потомство не простит мне этого невольного преступления!"^{234} Однако в целом реакция молодой женщины отражена верно^{235}. Екатерина сразу поняла, какое фиаско претерпела, хотя, ошеломленная сообщением, вряд ли сообразила, что Никита Иванович тут сидит неспроста.

Разумеется, императрица пожаловалась ему на роковое "стечение обстоятельств". А умный Никита Иванович, посочувствовав и выждав удобный момент, не корысти ради, а истинно для спасения доброго имени Ее Императорского Величества, порекомендовал царице воспользоваться единственным способом сохранить репутацию незапятнанной. И добавил, что обнародование двух манифестов лучше развести во времени, дабы никто не увязывал введение регентства с ропшинской трагедией. Затем, не смея больше настаивать и мешать матушке-государыне выбирать из двух зол наименьшее, обер-гофмейстер удалился.

А Екатерина осталась один на один с личной бедой. Как долго она терзалась сомнениями, мы не знаем. Но что в итоге предпочла, известно сейчас любому школьнику. Выбирая между репутацией и властью, императрица рискнула пожертвовать добрым именем. Результат данного выбора был закономерен. Злые языки, сперва за границей, потом на родине, не задумываясь указали на нее как на явного организатора цареубийства. И люди поверили им, да и собственной интуиции, шептавшей, что Екатерине выгодно убить мужа, по-макиавеллиевски убрав с дороги неудобного соперника. Понять ее мотивы можно, простить – нельзя.

Прошли годы. В XIX столетии ловкий Федор Васильевич Ростопчин, который при разборе архива Екатерины в 1796 году сумел ознакомиться с двумя письмами Орлова, запомнил их содержание и позднее состряпал для сестры Александра I, Екатерины Павловны, фальшивку: "Матушка, милосердыя государыня! Как мне изъяснить, описать что случилось…".

Не правда ли, обращение будто списано с обоих подлинников? В 1881 году фальшивку опубликовали. За нее ухватился Бильбасов, после и остальные. Орлова и Барятинского заклеймили пьяницами и убийцами. Вдобавок кто-то из самодержцев (Николай I, Александр И, Александр III или Николай II), узрев противоречие между вторым и третьим письмом Орлова (во втором тот сообщал о естественной смерти, а в третьем – о насильственной), оказал медвежью услугу исторической науке и аккуратно расправился с припиской второго письма, чтобы "явная ложь" не смущала историков. Так что тем оставалось лишь интерпретировать степень самостоятельности гвардейцев во главе с Орловым: сами смекнули, или все же матушка-государыня надоумила? Советская власть с интерпретациями покончила раз, хотя и не навсегда: матушка-государыня, безусловно, виновата. Но в конце 80-х вновь вспомнили о самоуправстве Орловых. Дискуссия потекла по второму кругу. В общем, за двести лет имя императрицы потрепали изрядно, причем незаслуженно. Нет, Екатерина, конечно, никакой не ангел, и страшный грех на ее душе есть. Вот только искать его нужно не в Ропше, а в совершенно другом месте. Между прочим, именно твердое намерение преступить ту, иную, запретную черту и предопределило выбор императрицы не в пользу регентства. Но об этом ниже. А пока разберемся с датой сообщения Екатерине о смерти мужа. Почему 4-го, а не 6 июля? Ведь и вездесущий Шумахер тоже называет 6-е число.

Действительно, Шумахер не сомневается, что "императрица узнала о смерти своего мужа только 6 июля вечером"^{236}. Однако давайте задумаемся, на чем основывалась осведомленность дипломата. От кого проистекала информация о дне, когда императрица услышала печальную весть? Либо от Екатерины, либо от Панина, либо от персоны, вручившей письмо: Григория Орлова или Барятинского. О роли Григория Орлова в ропшинской трагедии Шумахер ничего не говорит, о Барятинском упоминает мимоходом, коснувшись курьерской миссии подпоручика-преображенца. Значит, с ними датчанин не общался. С Екатериной секретарь посольства мог беседовать. Ведь он часто встречался с ней в качестве связного датского посла Гакстгаузена еще до воцарения внука Петра Великого^{237}. Правда, едва ли императрица Екатерина II отличалась той же откровенностью, что и великая княгиня Екатерина Алексеевна. Аналогичный характер, очевидно, имело и знакомство Шумахера с Н. И. Паниным. Как писал Г. Блок, "в копенгагенских архивах сохранились сведения о том, что недели за три до переворота Никита Панин, один из главных заговорщиков, вызывал Шумахера на тайное свидание в каком-то укромном месте"^{238}.

Судя по всему, датчанин, полагаясь на конфиденциальность собственных отношений и с Екатериной, и с Паниным, поверил в ту дату, которую ему объявили при свидании оба – и царица, и министр, после чего поиском дополнительного источника не занимался. Зато француз Л. Беранже, не отягощенный "дружбой" с первыми лицами Российской империи, такую попытку предпринял и в итоге сумел чуть глубже проникнуть в тайну. 12 (23) июля 1762 года коллега Шумахера донес в Париж: "On dit, Monseigneur, que I’impdratrice a ignort la mort de Pierre III 24 heures" ("Говорят, сударь, что императрица не знала о смерти Петра III 24 часа")^{239}. Выражаясь точнее, Екатерина II о кончине мужа услышала или прочитала днем 4 июля 1762 года, ровно через сутки с момента убийства.

Реляцию Беранже уверенно подкрепляют другие документы – корреспонденция К. Г. Разумовского и В. И. Суворова от 4 и 5 июля. Приведем все три письма, обнаруженные О. А. Ивановым в ГАРФ и опубликованные им в девятом номере "Московского журнала" 1995 года (С. 17, 18; 19; 18):

1) Письмо К. Г. Разумовского В. И. Суворову:

Превосходительный генерал-лейтенант, лейб-гвардии пример-маеор и кавалер. Ея Императорское Величество в разсуждении порученной Вашему Превосходительству коммисии, что бывшия уже там галстинския и протчия арестанты сюда из Ранинбома приведены, и потому дальней нужды уже там [быть] не признаваетца, высочайше указать соизволила ехать сюда. И для того изволите команду свою и что у оной под смотрением теперь есть, также ко исполнению следующее отдать кому Ваше Превосходительство заблагоразсудите, а сами в силу оного высочайшего повеления изволите немедленно ехать в Санкт-Петербург и, кому команда от вас препоручитца, за известие меня репортовать. В протчем, ежели Ваше Превосходителство рассуждаете, что ваше присутствие в Ораниенбауме нужно, то можете меня уведомить.

Генерал-адъютант граф К. Разумовский.

Июля 4-го дня 1762 года.

Его Превосходительству Суворову.

2) Черновик письма майора А. Пеутлинга В. И. Суворову:

По присланному сего текущего месяца 5 числа от Его Светлости генерал-адъютанта графа Кирилы Григорьевича Разумовского, писанному июля 4-го дня, от нево Вам по имянному Ея Императорского Величества Высочайшему указанию велено ехать Вам (эти слова в черновике зачеркнуты. – ОМ.) в Санкт-Петербург и о протчем сообщено, с которого при сем посылаем к Вашему Превосходительству копию. А в протчем обстоит все благополучно. Июля 5 дня 1762 года послано.

3) Письмо В. И. Суворова А. Пеутлингу:

Секретно. Ордер господину майору Пеутлингу, обретающемуся при команде в Ораниенбауме. По получении сего, немедленно изволте вынуть из комнат обще с господином советником Бекелманом бывшего государя мундир голстинской кирасирской или пехотной, или драгунской, которой толко скорее сыскать можете. И запечатать комнаты опять Вашею и советника печатми, и прислать оной мундир немедленно с сим посланным. Как тот мундир будете вынимать, то старатца, чтобы оной, кроме вас двух, видеть, ниже приметить хто мог. И сюда послать, положа в мешок, и запечатать. И везен бы был оной сокровенно. А ежели господин Беккельман не знает, в которых бы покоях тот мундир сыскать можно, то можно о том спросить тех, которыя были при гардеробе. Генерал-порутчик. В. Суворов. С[анкт] П[етер] Бурх. 5 июля 1762 году.

О чем говорит нам эта переписка? О многом. Во-первых, послание К. Г. Разумовского помогает понять, что как минимум утром 3 июля императрица о назревавших в Ропше событиях ничего не ведала, раз аргументировала вызов Василия Ивановича в столицу пространной ссылкой на завершение его ораниенбаумской миссии, а не какой-то иной, более веской, причиной или же простым приказом выехать в столицу. Во-вторых, собственноручная приписка Кирилла Разумовского свидетельствует о том, что вскоре после получения данного повеления (письмо не успело уйти к адресату) случилось что-то, заставившее гетмана сделать столь странный постскриптум (смотри курсив). Почему же Разумовский после высочайшего соизволения о приезде Суворова в Петербург рискнул осторожно разубеждать генерала в необходимости исполнения царской воли? Только потому, что появление Василия Ивановича в анфиладах Летнего дворца стало нежелательным для Кирилла Григорьевича и тех, кто стоял за ним, то есть прежде всего для Никиты Ивановича Панина.

Неужели военачальник мог помешать обер-гофмейстеру?! Преданный сторонник екатерининской партии, Василий Иванович, исправно служивший Екатерине, действовавший решительно и смело, на встрече с государыней сумел бы вернуть ей присутствие духа, если бы что-то вдруг нарушило душевное равновесие императрицы. И, похоже, опасаясь того, что внушение не произведет должного впечатления на генерала, и тот, сорвавшись с места, поскачет в Петербург, Разумовский отважился на большее: оттянул посылку нарочного до утра 5 июля. Между тем из второй и третьей депеши видно, что Суворов покинул Ораниенбаум, не прочитав письма гетмана. Следовательно, отец знаменитого полководца был настолько необходим царице, что она продублировала собственное распоряжение. И, самое важное, 5 июля Суворов затребовал из Ораниенбаума военный мундир Петра Федоровича, который, как выше замечено, предназначаться мог лишь для скончавшегося супруга Екатерины. Но кто велел Суворову привезти мундир? Ясно, что императрица, и, выходит, для царицы 5 июля ропшинская катастрофа уже не была тайной. А учитывая все прочие обстоятельства, наиболее верной датой сообщения ей о трагедии является 4 июля 1762 года.

Кроме того, не стоит игнорировать и то, что смысл в организованном Паниным и Тепловым убийстве имелся исключительно при условии незамедлительного извещения государыни о смерти Петра III, ибо чем меньше у молодой женщины будет времени на укрепление своей власти, тем легче фракция Панина принудит ее к капитуляции.