II.

Г.И. Гуревич (30.VIII.88): «…Николай Шпанов был высок… чуть сутулился, помню серо-седые волосы, кажется, очки. Биография у него колоритная. Кажется. в 1926 году он летал на воздушном шаре, совершил вынужденную посадку в области Коми. Написал об этом десять раз, понравилось».

Впрочем, это для первого тома.

Г.И. Гуревич (26.VII.88): «…В ноябре 1945 демобилизовался, решил стать писателем. Первые месяцы после войны у людей были наивные надежды на вольности в печати. Начиналась мирная жизнь. Открывались журналы. Фантастику даже просили. Думаю, сыграла роль атомная бомба. Реальностью оказались фантазии. А фантастики не было. Мой приятель и соавтор (офицер Георгий Ясный, – Г.П.) организовал свидание с редактором «Огонька» Алексеем Сурковым. Сурков выслушал в пол-уха, сказал: «Ну. давайте!» – и забыл… Но в феврале научно-фантастическая повесть «Человек-ракета» была готова. В апреле ее приняли в Детгиз, в июле она прошла по радио, в ноябре-декабре была напечатана в журнале «Знание – сила», в июле следующего года вышла отдельной книжкой, в августе, кажется, была одобрительная рецензия Льва Гумилевского в «Литгазете», а в декабре разгромная – в «Культуре и жизни»: «Халтура под маркой фантастики». Дело в том, что повеяли холодные ветры. Дошла очередь и до фантастики…»

Холодные ветры, это, прежде всего, известное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“ – , отмененное только через сорок три года. Один из авторов постановления – А.А. Жданов – так объяснил причину его появления: «Советские писатели и все наши идеологические работники поставлены сейчас на передовую линию огня, ибо в условиях мирного развития не снимаются, а наоборот вырастают задачи идеологического фронта и в первую голову литературы».

Г.И. Гуревич (26.VII.88): «…Литературная весна не состоялась. В фантастике это выразилось в теории ближнего прицела. Идейная подоплека ее: есть мудрый вождь, который видит дальше всех. Он указал дорогу к Коммунизму. Есть Госплан, серьезное учреждение, все распланировано на пятилетку. При чем же тут кустари-писатели? А они должны воспевать эти стройки, должны воспевать планы советских ученых…

Критики, конечно, были за ближний прицел.

Критики доказывали, что наша задача – улучшать жизнь на Земле, а американцы только отвлекают нас от практических задач, маня космосом.

Помню, на одном обсуждении в ЦДЛ взял слово читатель – майор – и так сказал: «Я не понимаю. У нас в войсках есть артиллерия ближнего боя, есть и дальнобойная. И в литературе должно быть так»

Критики снисходительно улыбались…»

Вышел в свет роман В. Брагина «В Стране Дремучих Трав» (1948).

Увлеченно и необычно описал В. Брагин приключения крошечного человечка в мире гигантских трав и насекомых. Но именно потому, что роман выделялся необычностью, он был подвергнут жесточайшему разносу. Не помогло и то, что два издания книги (1948, 1959) были снабжены послесловиями доктора биологических наук Н.Н. Плавильщикова и академика А.И. Опарина. В. Брагина упрекали за отрыв от жизни, от живой истории, от живых человеческих дел, жестоко отчитывали за то, что он, автор, якобы мечтает о том, чтобы наш замечательный советский человек стал совсем малюсеньким (герой романа, проглотив специальную пилюлю, уменьшался во много раз, для него любая полянка становилась дремучим лесом), чтобы он только тем и был занят, что сражался с насекомыми.

Даже в 1960 году критик С. Полтавский указывал:

«В. Брагин после суровой и справедливой критики его романа в печати, насколько нам известно, не выступал с новыми произведениями. Это следует считать самой существенной его писательской ошибкой».

Ненаписанные книги.

Известно, что Михаил Булгаков собирался работать над фантастическим романом «Планета-победительница», Иван Антонович Ефремов начал роман о Чингисхане, Алексей Толстой набросал подробный план «Судеб мира».

Все эти книги.

Никогда не будут написаны.

Пыль.

Духота.

Солнце печет, куры купаются в пыли.

1957 год, станция Тайга (Кузбасс), улица Телеграфная.

Ночью над деревьями Марс. Смотрит на мир ржаво и равнодушно.

Я изучаю загадочные каналы Марса с помощью трубы, сооруженной из очковых стекол. Не думаю, что Скиапарелли пользовался такой же, да и зрение у итальянца, наверное, было острее. Зато я пишу фантастические повести и рассказы.

Н.Н. Плавильщиков (31.V.57): «Фантастика – жанр заманчивый, но трудный. Не стоит писать так, как пишут Немцов и Охотников, это третий сорт в лучшем случае. И очень хорошо нужно знать те разделы науки, которые хочешь использовать для фантастического рассказа…»

Я был внимательным учеником.

И, наверное, умел учиться, потому что впоследствии и «Разворованное чудо», и «Мир, в котором я дома», и «Снежное утро», и «Спор с Дьяволом» выросли из детских рассказиков, набросанных в жаркое лето 1957 года. «Гость Аххагара», «Контра мундум», «Горная тайна».

Единственная вещь мне не пригодилась.

Большой фантастический роман «Под игом Атлантиды».

Разумеется, я не задумывался в те годы над судьбами романа.

Но я уже знал высказывание Жюля Верна, весьма по этому поводу тревожившегося.

«В смысле характеристики современной эпохи, – указывал знаменитый фантаст, – вполне достаточный материал дает журналистика. Газетные сотрудники научились описывать ежедневно совершающиеся события настолько детально и более или менее художественно, что по газетам и журналам потомство наше сможет составить себе более верное представление о прошлом, чем по романам. Что же касается романов чисто психологического содержания, то они скоро исчезнут в силу начавшегося уже их вымирания. Величайший психолог современности Мопассан, как истинный гений, ясно видел это направление человеческой мысли и писал поэтому свои рассказы в самой короткой форме. И я уверен, что лет через пятьдесят-сто у нас не будет романов и повестей в виде отдельных книжек, и писатели, которым суждено, подобно Мопассану, пленять мир своим талантом, будут помещать свои произведения в газетах, заполняя отделы судебной хроники, происшествий…»

Но это так, к слову.

Н.Н. Плавильщиков (18.IX.57): «Из современных фантастов всех острее пишет Лагин. Казанцев и Платов тоже неплохи. У Ефремова вещи очень неровные, кое-что просто скучно…»

Мало помалу я начинал прозревать.

Восторженность сменялась критичностью.

Конечно, размышлял я, посылка повести Сергея Беляева «Десятой планеты» очень изящна. Еще одна планета Солнечной системы… Причем расположена (по отношению к Земле) точно за Солнцем… И движется с той же скоростью, как Земля… Этакая планета-невидимка…

Но, восхищаясь, я уже видел главный недостаток повести: робость воображения!

Сергей Беляев изменял себе: из года одна тысяча девятьсот сорок восьмого его герои попадали всего лишь в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год…

Но я то жил уже в 1957-ом!

И я мог сравнить мир повести, наполненный роскошными мраморными дворцами, с миром провинциальной Тайги, переполненным покосившимися бараками.

Что-то тут не вязалось.

Может и хорошо, думал я, что Сергей Беляев не дожил до 1956 года.

Окружающий мир, боюсь, здорово бы разочаровал писателя.

Но вот «Приключения Сэмюэля Пингля»! Эта вещь была для Антологии!

С этим и Виталий Бугров согласился, а уж он в фантастике знал толк.

«Я родился в 1632 году, в городе Йорке, в зажиточной семье иностранного происхождения; мой отец был родом из Бремена и обосновался сначала в Гулле. Нажив торговлей очень хорошее состояние, он оставил дела и переселился в Йорк. У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку – том самом, которым когда-то командовал знаменитый полковник Локгарт; он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном. Что сталось со вторым моим братом, я не знаю, как не знали мои отец и мать, что сталось со мной…»

И дальше: «Так как в семье я был третьим, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец мой, который был уже очень стар, дал мне довольно сносное образование в том объеме, в каком можно его получить, воспитываясь дома и посещая городскую школу. Он прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях…»

Но это еще не Сергей Беляев.

Это Даниэль Дефо. А Беляев вот:

«Родился я в конце первой мировой войны в Эшуорфе, крошечном и уютном городке на берегу Атлантического океана, в семье Айзидора Пингля, письмоводителя конторы замка Олдмаунт майората лорда Паклингтона… У родителей я был последним ребенком и единственным, оставшимся в живых. Многочисленные братцы и сестрицы, рождавшиеся раньше меня, умирали в младенчестве…»

И дальше, тыча пальцем в первую попавшуюся страницу:

«Помнится, рассказывал он об одном корабле, который был так велик, что когда становился поперек Дуврского пролива, то его нос упирался в шпиц башни Кале на французском побережье, а развевавшийся на корме флаг смахивал в море с Дуврских скал пасшихся там овец. Мачты этого корабля были так высоки, что мальчишка-юнга, отправлявшийся по вантам на верхушку, опускался обратно на палубу уже глубоким стариком с предлинной бородой…»

Научные идеи романа, правда, уступали описанным приключениям.

Трудно всерьез принять такое вот откровение: «Если из тканей собаки выделить белок и искусственно придать ему способность паразитирования, а затем ввести в организм живой кошки, то можно вызвать перестройку ее белков; это сообщит кошке свойства собаки…»

Я бы даже сказал: нагловатое утверждение.

Зато читался роман на одном дыхании.

А Валентин Иванов!

«Энергии, энергии и энергии! Еще и еще! Сколько ни вырабатывается энергии, ее все же мало человеку!» – так начинался роман В. Иванова «Энергия подвластна нам», изданный в 1951 году в Трудрезервиздате.

Г.И. Гуревич (30.VIII.88): «…Валентин Иванов был из старой русской интеллигенции. Мать его преподавала французский. Сам он был инженером-строителем и пришел в журнал «Знание – сила» со статьями о строительстве. Был он рассудительно разговорчивый, сдружился с Жигаревым, выдал повесть «По следу». Потом была «Энергия подвластна нам», проходила книга жутко трудно, нельзя было и полслова сказать об атомной энергии. Затем последовал «Желтый металл». Эта книга нынче изъята из библиотек. Вот тут впервые проявился, грубо говоря, шовинизм, мягче – национальный патриотизм Валентина Иванова. Идея была: показать, что жадность заглушает всякое родство, во имя золота всякие негодяи готовы предать и родину и свой народ. Но получилось у него, что в компании валютчиков, описанных Ивановым, татары – жадюги, грузины – развратники и фанфароны, русские – просто обманутые дураки, а хуже всех жиды, эти и на сговор с фашистами пойдут. Шум подняли грузины, и книгу изъяли…»

Между прочим, в романе «Энергия подвластна нам» Валентин Иванов замечал как бы между делом: «Исходное действующее вещество, включаясь в ничтожных, по отношению к отрезкам времени, количествах, устремлялось с такой скоростью, что опасный момент образования энергии происходил в значительном удалении от источника…»

Нечто подобное гораздо позже развил Станислав Лем в повести «Голос Неба».

Зато у Валентина Иванова враги пытались ударить по СССР не чем-нибудь, а отраженным от Луны пучком радиоактивных излучений!

А.Р. Палей (10.VIII.88): «…За антилысенковский роман «Остров Таусена» меня лаяли во всех органах прессы, включая «Литературу в школе» и «Естествознание в школе». Результатом было надолго отлучение меня от печати и от всех способов заработка. Берия меня тоже не обошел вниманием, но, к счастью, поздно вспомнил обо мне: взяли 13 февраля 1953 года, а выпустили 31 декабря того же года…

Какие обвинения мне предъявили при вожде? Сначала, что я хотел убить его и Маленкова. Это, конечно, не удалось хоть как-нибудь доказать. Потом – в клевете. И что я не соглашался с докладом Жданова о литературе. Воображаю, как смеялись над этим пунктом в Верховном суде… Все же дали мне 10 лет с последующей высылкой, и я мог бы их реализовать, если бы в начале марта не произошло важнейшее событие (смерть Сталина, – Г.П.), после чего меня реабилитировали, правда, только к Новому году».

14 февраля 1993 года, за несколько дней до столетия Абрама Рувимовича Палея, я посетил его на Полтавской улице (недалеко от столичного стадиона «Динамо»). Слышал он плоховато и напомнил мне Циолковского – чудесный маленький костяной старичок в большом кресле.

Он здорово старался все услышать.

Он был весь полон неистребимого любопытства.

Например, он (написавший «В простор планетный», и «Гольфштрем», и «Остров Таусена») вдруг заинтересовался, а все же каким образом радиоволны проходят сквозь стены?

Время переполняло его.

Он с некоторой обидой вспомнил некую сотрудницу журнала «Революция и культура». Эта милая женщина еще в двадцатые годы принимала у него стихи, правда, никогда их не печатала и чертовски при этом любила жаловаться на жизнь. Будучи человеком добрым, Абрам Рувимович всячески ей сочувствовал: сырая комнатенка… одиночество… безденежье… а профсоюз не позволяет продать пишущую машинку – орудие производства… Когда однажды знакомое лицо в траурной рамке появилось во всех газетах, Палей ахнул – Надежда Аллилуева…

Потом он показал книжку стихов «Бубен дня», изданную в Екатеринославе в 1922 году, и корректуру книги стихов, выходящей в Хабаровске. «Первое стихотворение я написал в семь лет, последнее буквально на днях».

Единственный, быть может, русский фантаст, переживший крушение двух империй.

Все же важнейшее событие случилось – Сталин умер.

Говорят, он не любил фантастику. Коньком его была география, история.

В этом он разбирался. Как разбирался и в литературе. Выборочно. Напрасно Ян Лари попытался направить его на путь истинный.

«Дорогой Иосиф Виссарионович, – написал Ян Лари Сталину в 1940 году. – Каждый великий человек велик по-своему. После одного остаются великие дела, после другого – веселые исторические анекдоты. Один известен тем, что имел тысячи любовниц, а другой – необыкновенного Буцефала, третий – замечательных шутов. Словом, нет такого великого, который не вставал бы в памяти, не окруженный какими-нибудь историческими спутниками: людьми, животными, вещами.

Но ни у одной исторической личности не было еще своего писателя.

Такого писателя, который писал бы только для одного великого человека.

Впрочем, и в истории литературы не найти таких писателей, у которых был бы один-единственный читатель.

Я беру перо в руки, чтобы восполнить этот пробел.

Дабы не утомить Вас и не нанести Вам травматического повреждения обилием скучных страниц, я решил посылать свою первую повесть коротенькими главами, твердо памятуя, что скука, как и яд, в небольших дозах не только не угрожает здоровью, но, как правило, даже закаляет людей… Вы никогда не узнаете моего настоящего имени. Но я хотел бы, чтобы Вы знали, что есть в Ленинграде один чудак, который своеобразно проводит часы своего досуга – создает литературное произведение для единственного человека, и этот чудак, не придумав ни одного путного псевдонима, решил подписываться Кулиджары…»

Вряд ли повесть Яна Ларри понравилась Сталину.

Правда, Советское государство существует на страницах этого произведения уже 117 лет (несбывшееся пророчество). Прилетевший на Землю культурный марсианин беседует с колхозниками и с учеными, с писателями и инженерами, с рабочими и учителями. Он видит скучноватую, но налаженную жизнь, массу торжественных, но никому не нужных собраний, а рядом – нищета, бедность, скудость культуры, бюрократия, враги народа… Ах, конечно, Ларри был слишком наивен, полагая, что Сталин никогда не узнает его имени.

11 апреля 1941 года он был арестован.

«Посылаемые Ларри в адрес ЦК ВКП(б) главы этой повести, – говорилось в обвинительном заключении, – написаны им с антисоветских позиций, где он извращал советскую действительность в СССР, привел ряд антисоветских клеветнических измышлений о положении трудящихся в Советском Союзе. Кроме того, в этой повести Ларри также пытался дискредитировать комсомольскую организацию, советскую литературу, прессу и другие проводимые мероприятия Советской власти…»

Десять лет с последующим поражением в правах.

В 1954 году в толстом журнале «Новый мир» выступил писатель Юрий Долгушин.

В статье «Поговорим всерьез» Юрий Долгушин утверждал: фантастика – это необходимый жанр, фантастика нужна читателям, фантастика будит воображение юных читателей, фантастика дает понять, что наука это вовсе не сумма школьных или институтских знаний. Фантастических книг, напоминал писатель, выходит прискорбно мало, «а те, что есть, страдают недостатками в литературно-художественном отношении, либо не отвечают задачам настоящей научной фантастики. Словом, положение таково, что в нашей современной научной фантастике нет ни одного произведения, которое стало бы любимой настольной книгой молодого писателя. В печати не появилось ни одной статьи, в которой серьезно, со знанием дела решались бы насущные вопросы этого жанра, его теории, специфики, мастерства. Кроме Всеволода Иванова, ни один из крупных писателей или критиков не выступил в защиту научной фантастики. А ведь в результате этого попустительства издательства стали буквально бояться печатать научно-фантастические произведения. Начали без конца консультироваться с критиками, специалистами, академиками. Невероятно долгим и тернистым стал путь рукописей. Некоторые авторы отошли от фантастики. Новые почти перестали появляться».

Тем не менее, фантастика продолжала существовать.

Так, например, Александр Казанцев в 1946 году опубликовал в журнале «Вокруг света» рассказ-гипотезу «Взрыв».

«…На этих-то непроезжих фронтовых дорогах, – вспоминал он позже, – дождливым августом 1945 года я услышал по трофейному радиоприемнику сообщение на английском языке о том, что на Хиросиму сброшена атомная бомба. Потряс и сам факт бесчеловечного уничтожения мирного населения города, и подробности взрыва: ослепительный шар ярче солнца, огненный столб, пронзивший облака, черный гриб над ним и раскаты грома, слышные за сотни километров, сотрясение земной коры от земной и воздушной волн, отмеченные дважды сейсмическими станциями. Все эти детали были знакомы мне еще со студенческой скамьи, со времен увлечения тунгусской эпопеей Кулика, когда тот искал в тайге Тунгусский метеорит.

По приезде в Москву я обратился в Сейсмологический институт Академии наук СССР, и попросил сравнить сейсмограммы тунгусской катастрофы 1908 года с атомными взрывами в Японии. Они оказались похожи как близнецы. Во мне проснулся и зашептал фантаст: «А падал ли вообще Тунгусский метеорит? Ведь не осталось ни кратера, ни осколков! Почему там, в эпицентре, стоит голыми столбами лес, а вокруг на площади, сравнимой с небольшим европейским государством, все деревья лежат веером? Не произошел ли взрыв в воздухе, срезав ветви лиственниц в эпицентре, где фронт волны был перпендикулярен стволам, и повалив все остальные, в особенности на возвышенностях, даже отдаленных? Не был ли взрыв атомным?…»

В 1950 году поднятую Александром Казанцевым тему продолжил писатель Борис Ляпунов. В журнале «Знание – сила» он напечатал очерк «Из глубины Вселенной». Правда, в противовес Александру Казанцеву, Борис Ляпунов утверждал, что неведомый космический корабль, взорвавшийся над Тунгуской, прибыл к нам все-таки не с Марса, а с Венеры. Шум, возникший в результате публикаций, оказался таким, что ученым из Метеоритной комиссии при АН СССР пришлось малость попридержать разошедшихся фантастов.

Зато в наше время попридержать разошедшихся спекулянтов от фантастики некому.

«Известия» (23.IX.1994). Алексей Тарасов: «…Красноярский инженер убежден, что нашел осколок тунгусского метеорита… Инженер Лавбин утверждает, что в одном из космических осколков он обнаружил рукотворный предмет… Расчищая вот это тело (обломок метеорита, – Г.П.), инженер Лавбин наткнулся на шевелящийся предмет. Он рукотворный. Но говорить об этом рано, надо обстоятельно его изучить…»

«Когда первый вариант романа (а всего их было четырнадцать) был написан, – вспоминал Александр Казанцев историю создания научно-фантастического романа «Пылающий остров», – в газете «Правда» появилась статья первого секретаря ЦК комсомола товарища А. Косарева о необходимости бороться с суевериями вроде распространения безответственных слухов о столкновении Земли с другой планетой и гибели всего живого. Оказывается, сценарием, опубликованным в «Ленинградской правде», воспользовались сектанты, чтобы пугать паству близким концом света. Роман мой рухнул, я сам не рискнул бы теперь его печатать. Результат – нервное потрясение. Все майские дни 1938 года я лежал с высокой температурой. «Если отказаться от столкновения Земли с Аренидой, – полубредил я, – исчезнет памфлетная острота сюжета. От чего же оттолкнуться, чтобы сохранить символическую всемирную опасность, устранить которую способны электрооружие и сверхаккумуляторы?» Встряска способствовала озарению. Выход нашелся. Правда, роман пришлось переписатьзаново… «Аренида» стала островом (в первом варианте романа речь шла об астероиде, – Г.П.), и человечеству грозили не космические катаклизмы (столкновение планет), а вызванный людьми же пожар атмосферы. «Аренида» загорелась и стала "Пылающим островом»…»

Н.Н. Плавильщиков (28.VIII.57): «Часто думают, что написать научно-фантастический рассказ легче и проще, чем обычный. Тут, дескать, выручит сама фантастика. Это глубокая ошибка. Сравните фантастику Алексея Толстого с произведениями Охотникова, Немцова и Компании. Разницу за версту видно. Почему? Да потому, что Толстой действительно писатель, для него фантастическая часть повести или романа только прием, через который он раскрывает читателю нечто от жизни (то же Уэллс, то же Лагин). А Охотников, Немцов?…

Пример не они, а А. Толстой, Уэллс, Лагин.

Жюль Верн устарел, да он и не фантаст, а географ».

Н.Н. Плавильщиков (4.IV.58): «…Как я писал «Недостающее звено»?

Очень часто спрашивают – не у меня, а вообще: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь. На эти вопросы нельзя ответить точно: всегда отвечающий будет ходить вокруг да около и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите? Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и… раз, раз ножницами! Спрашивающий проделывает в точности то же, и… портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передать, а в творческой работе – внутренние процессы, которых не знает сам творящий, как передать словами их. Поэтому ответ будет очень формальный.

Так и со «Звеном». Издательство привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра. Мне надоело. «Ладно, говорю, напишу».

И самому занятно: что выйдет?

Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чем писать?

Питекантроп… А как его – живого – свести с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот и придумал своего героя.

А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа. Кошка на окне – просто так, для интригующего начала и ради причины переезда на другую квартиру.

Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с питеком? Можно – лихорадочный бред, можно – во сне. Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу. Цепь мыслей: бред больного – бред пьяного – бред отравленного… Вот оно! Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный – дело другое. Чем отравить? Всего занятнее – чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу – чем его отравить. И вы видите, получилось: отрава подходящая во всех смыслах.

А дальше… Придумывается, что могли делать питеки, ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в голове, даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу.

Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т. д.) и пришлось писать ту мазню, что в конце последней страницы…

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. Мне это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное – знаю, где это искать. Остается компановка.

Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь?

Вряд ли… Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски «объекта» и возможностей его обыгрывания. Отравленный желтыми ягодами обязательно «бегает». И вот – ряд всяких пейзажных и иных моментов, которые должны отразить «беготню» и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с «настроением», но концы с концами я свел. Для меня это был эксперимент особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело явью, с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу и прочее тех времен, но бегает-то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках и подавно) по составу фауны и флоры, то сработать все это было не так уж и хитро.

Конечно – зная.

Вот это-то «зная» и есть одно из двух основных условий работы:

нужно знать то, о чем пишешь, и нужно уметь рассказать, то есть уметь увидеть описываемое и уметь передать это словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и опыт. Способности – сами собой, но некоторые «средние» способности есть почти у каждого, а Пушкины и Алексеи Толстые – великие редкости и по ним равняться не приходится».

Но самое фантастичное, как всегда, происходило не в книгах, а в жизни.

Г.И. Гуревич (26.VII.88 ): «…В обойму тогда входили Казанцев, Немцов и Охотников. Самым процветающим был Немцов. «Немцов вездесущ, как господь бог», – сказал мне как-то Казанцев. Самым характерным – Вадим Охотников. Профессиональный изобретатель, он и писал о том, как интересно изобретать. Его «Пути-дороги» – о том, как строили дороги, плавя грунт. Построили и прекрасно! А главный сборник его – «На грани возможного»… Охотников сам полный был такой, больной сердцем, на машине ездил за город, чтобы писать на свежем воздухе. Помню, как он рассказывал чистосердечно: «Вызвали нас в СП, говорят: „У вас в группкоме 350 человек, неужели нет ни одного космополита?“ Ну, мы подумали, что человек вы молодой, инфаркта не будет, к тому же и в газетах вас обругали». Потом он уехал из Москвы в Старый Крым, там и похоронен неподалеку от могилы Грина».

Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал.

Еще в 30-х Александр Беляев заметил в одной из статей, что для романа о будущем (коммунистическом, понятно) необходим новый конфликт – «конфликт положительных героев между собой». В 1962 году на московской встрече писателей-фантастов братья Стругацкие повторили практически те же самые слова. На их взгляд конфликты людей будущего – это «…борьба не добра со злом, а добра против добра. В этих конфликтах будут сталкиваться два или несколько положительных героев, из которых каждый убежден и прав по-своему, и в чистоте стремлений которых никто не сомневается. Они и в ожесточенных столкновениях останутся друзьями, товарищами, братьями по духу».

Сравните это с цитатой из новогоднего интервью, данного братьями Стругацкими газете «Вечерняя Москва» через два года (1964): «Двухтысячный год… Что будет характерно для человечества в то время?… Во-первых, все международные конфликты будут решены. Во-вторых, во всем мире начнется наступление за человека в человеке, разные страны и государства будут использовать в этом отношении опыт, накопленный в СССР, а у нас работа по воспитанию людей нового уже завершится, исчезнут из жизни явления, которым соответствуют ныне понятия мещанства, обывательщины, мракобесия…»

Я привожу эту цитату 25 октября 1994 года.

Сегодня вторник, идет снег. Рубль продолжает падать, Чечня дерется.

Занятно думать, что к 2000-му году у нас «…работа по воспитанию людей нового уже завершится».