Глава вторая.

— Ты пойми! — втолковывает Нику Бабай, то и дело потирая красные от бессонницы глаза. — Всё, детство кончилось. Жизнь пошла серьезная. Никакой помощи ниоткуда мы не получили, связи даже с Усадами, Бирюлями, Лаишево нет, я уж про дальние города и поселки не говорю. Нам выживать придется самим. А раз так, то всё, всё, пойми! Никто ничего за нас не сделает. Если хочешь знать, нам государство надо обустраивать. Что ты улыбаешься? Да, государство. Маленькое Казанское…

— Ханство, — подсказал Ник.

— Нет, ну почему ханство… — Бабай смущается, вздыхает и снова потирает слезящиеся глаза. — Демократия у нас, едрит-трахеит, настоящая, народная. Ханство — это вон Аслан хотел сделать. И мы права не имеем дать ему или кому-нибудь еще второй шанс.

Где-то над Волгой кричит чайка. В темном небе горят звезды. Очередной день, первый после освобождения города от власти Аслана и АК, заканчивается.

— Да, вот именно — второй шанс. — Ник выразительно смотрит в сторону входа в Цирк. Где-то там, среди укладывающихся людей, находится и Монах. — Если уж серьезно говорить о серьезных вещах, то этот самый «Второй шанс»…

— Погоди, погоди, — останавливает его Бабай. — Ты кислое с прес shy;ным не путай. Монах, он нужен, понял? Он людям надежду дает.

— Надежду дает, а потом власть захапает, — кивает Ник. — Он же сумасшедший, неужели вы не видите?

— Погоди, я сказал! — в голосе Бабая прорезается сталь. — Едрит-трахеит, когда мы все по-нормальному наладим, он в тень уйдет. Или, глядишь, настоящий батюшка появится… — низко наклонившись к сидящему у костра Нику, Бабай свистящим шепотом произносит: — Он же… Монах… не монах никакой! Жил при монастыре, в работниках. Как там у них называется, не помню… послушник, да? Ну, нахватался по верхам. Фанатик, да. Он, и правда, не в себе. Но видишь — нет у нас другого священника. Фарид-ага старый совсем, еле ноги таскает. Да и мулла он, а у нас мусульман меньше половины, а всерьез верящих — вообще с гулькин хрен.

— А откуда у вас такие сведения — про Монаха? — заинтересованно спрашивает Ник.

— Филатов рассказал.

Ник сводит брови к переносице, ворошит прогоревшие ветки. В темное небо взметается сноп искр.

— Кстати, — говорит он через какое-то время. — Вот про Фила shy;това…

— Э, не нашего ума это дело, — неожиданно сворачивает разговор Бабай. — Филатов сам по себе. Забудь. Ты лучше скажи — что решил-то? Принимаешь назначение?

— Вы же мне до утра дали время подумать!

— Утро, вечер… Ты дурака не валяй, отвечай как мужик: будешь работать начальником полиции?

Ник смотрит в красные глаза Бабая, отражающие блики костра и стискивает зубы. Он прекрасно понимает, что все его, в сущности подростковые, аргументы про то, что мент — это западло, не имеют никакого значения. Совету общины нужен порядок. Порядок нужно наводить жестко. Для этого нужен молодой, энергичный и уже проявивший себя человек. Еще вечером, на Совете, Ник объявил, что берет самоотвод и предлагает Заварзина. Но сразу несколько членов Совета чуть ли не хором объяснили ему, что Николай уже выбран судьей и при этом он — бригадир рыбаков, потому что разбирается в этом деле.

Ник в рыбалке был если не полным профаном, то где-то рядом — так, любитель-поплавочник, и заменить Николая, конечно же, не мог. Масло в огонь своим демонстративным уходом с Совета подлил Хал, кандидатура которого на должность заместителя начальника полиции как раз не прошла — тот же Заварзин его и задвинул, причем по делу, объективно.

Что такое полиция в нынешних условиях, Ник понимал плохо, о чем честно и заявил. Ему популярно растолковали: нужно отобрать людей, организовать пункты охраны правопорядка, пресекать преступления, бороться с мародерами, которых за время аковщины в городе расплодилось немало — и прочая, и прочая, и прочая…

— Я все-таки до утра хочу подумать, — отведя глаза, тихо, но твердо говорит Ник. — Утром все скажу, обещаю.

Бабай коротко блякает, машет рукой и идет спать. Ник оглядывается. Стоит тихая, темная августовская ночь. Довольно холодно, но от костра идет приятное тепло. Мимо проходит десятник и несколько общинников, вооруженных автоматами — смена караула. Теперь с наступлением темноты Цирк охраняют десять человек, причем посты вынесены далеко от здания — чтобы больше никто не застал общину врасплох.

Завтра утром, если Ник даст согласие, эти и многие другие люди станут его подчиненными. И всё, приключение под названием «новые робинзоны» закончится окончательно.

— Да боюсь я, что ли? — зло говорит Ник, глядя в костер.

— Именно что боишься, — скрипит за спиной.

Не оборачиваясь, Ник бурчит:

— Как через посты прошли?

— Молча. — Филатов усаживается напротив, кладет рядом вилы, вытягивает ноги к огню. — Грош цена пока вашим караулам. Как рыбы сонные. И глухие к тому же.

— Других-то нет.

— Этих надо учить.

— А кто учить-то будет? Может, вы?

— Нет, ты. Не боги горшки обжигают, Никита.

— Слушайте, — Ник вскидывает голову, — вы кто такой вообще? Откуда взялись? Ходите, высматриваете, вынюхиваете… Когда воевать надо было, где вы были? И нашим, и вашим… Наблюдатель херов!

Узкое лицо Филатова делается вдруг хищным, глаза сужаются в щелки. Он скрипит, почти не размыкая губ:

— Однажды, очень давно, я произнес перед строем моих товарищей такие слова: «Клянусь мужественно, не щадя своей жизни, защищать народ и государственные интересы России. Клянусь не применять оружие против своего народа и законно избранных им органов власти[35]». И не тебе, сопляк, учить меня, что и как я должен делать!

Ник косится на вилы, лежащие в стороне, вспоминает про пятого аковского патрульного, убитого этими самыми вилами, и ему становится стыдно. Если бы не Филатов, скорее всего МТ-ЛБ так и стоял бы сейчас в боксе Танкового училища, а кости Эн, Хала, Юсупова и самого Ника давно уже растащили бы собаки.

И не было бы никакой победы, никакой свободы, а Аслан со своими подручными развлекался бы в Кремле с новыми наложницами, попивая коллекционный коньяк.

Слышатся тяжелые, шаркающие шаги. Ник поворачивается и видит Цапко. Белый халат его спереди весь покрыт темными пятнами. Выглядит бывший фельдшер, а ныне главный врач общины ужасно — серое, землистое лицо, всклокоченные волосы, борода сосульками.

— Здравствуй, Анатолий, — кивает Цапко Филатову и буквально падает на пластиковый стул, стоящий поодаль.

— Как там? — спрашивает Ник.

— Еще двое умерло, — отвечает врач. — Внутренние кровотечения. Остальные вроде ничего. Руки уже инструменты не держат. Я на свой страх и риск отвар какой-то из дурмана даю вместо анестезии. Помогает, но хреново. Господи, когда ж это кончится!

— Тебе поспать надо. — Ник встает, подходит к Цапко. — Пошли, я провожу…

— Какой там спать! — с надрывом выкрикивает тот. — Пацаненка сейчас принесли. Температура за сорок. Водку развели, обтерли, малины заварили… Вроде сбили до тридцати восьми, теперь дежурить надо. И главное — диагноз не могу поставить. На простуду не похоже, горло в порядке, насморка нет, кашля тоже. То ли энцефалит, то ли менингит, а может и пневмония! Вот такой разброс… Я же фельдшер, просто фельдшер, а не педиатр!

Скрипнув зубами, Цапко поднимается и уходит обратно в Цирк.

— А ему, — нарушает тягостную тишину Филатов, — до утра думать никто не предлагал. Он, может, тоже хотел бы — как все. Рыбку ловить, дрова рубить, спать по ночам и на больших дядей-начальников надеется — авось они придумают, как дальше жить.

— Не надо! — раздраженно перебивает его Ник. — Не маленький, понял…

— Да я знаю, что не маленький. — Филатов подбирает вилы и собирается уходить. — Совет: ты мальчика с температурой на контроль возьми. Не нравится мне эта история…

Он уходит, а Ник еще долго, до следующей смены караульных, сидит у костра, время от времени подбрасывая в огонь нарубленные ветки.

Утро выдается недобрым: еще двое детей с температурой госпитализированы, и не сомкнувший всю ночь глаза Цапко объявляет по общине карантин. У первого заболевшего к этому времени на теле проступают какие-то пятна, набухают лимфоузлы в паху. Цапко приказывает вывесить над входом в Цирк черный флаг и вводит обязательное ношение масок.

— Эпидемия в нашем случае — это конец всем, — говорит он.

Ник по-простому, буднично известив Бабая и других членов Совета, что он вступает в должность начальника полиции, быстро отбирает тридцать человек из числа мужчин, участвовавших в штурме Кремля, разбивает их на пятерки и отправляет патрулировать центр города.

Халу, которого, не обращая внимания на вчерашнюю обиду и возражения, он записывает в рядовые бойцы полиции одним из первых, Ник поручает контроль за порядком на территории госпиталя. Эн с Камилом остаются при начальстве в качестве курьеров. Ник с удовольствием сделал бы своим заместителем Юсупова, но у Вилена масса дел с тягачом. Вместе с двумя помощниками, выделанными Бабаем, он с рассвета возится с ходовой — что-то там у него травит масло, то ли редуктор, то ли коробка…

Цапко, не смотря на протесты, отправляют отдыхать.

— Едрит-архимандрит, если что-то с тобой случится, мы ж совсем загнемся, — говорит ему Бабай. — Спать — и никаких разговоров.

Врач с импровизированной — из куска более-менее чистой ткани — повязкой на лице отходит в сторону и ложится прямо в кабинете, на стулья у стены.

Все помогающие Цапко в госпитале женщины безропотно носят теперь маски, но Хал, вставший на пост в карантинный блок, пытается отказаться от этой меры предосторожности. Ник, не выбирая выражений, говорит:

— Сдохнуть хочешь? Чтобы по-быстрому на тот свет, а нас тут бросить?

Татарин недовольно сопит, матерится вполголоса, но маску на shy;девает.

В столовой начинают раздавать завтрак: вареную рыбу, салат. Детям — кашу. Перед началом раздачи Монах благословляет пищу и читает короткую молитву. Ник замечает, что никто не противится этому, хотя видно, что люди голодны.

После завтрака должен был начаться суд на аковцами. Пленных содержат в помещениях, предназначавшихся в прошлом для цирковых животных. Бабай просит Ника направить туда пятнадцать автоматчиков.

— А на Волгу кто пойдет? — возмущается новоиспеченный судья Заварзин. — Он же всех людей у меня забрал!

— Сегодня — никто, — отвечает Бабай. — Запасы у нас солидные, денек перетопчемся. Надо с этими вопрос решить.

Хал, похожий в белой повязке на какого-то неправильного ниндзя, появляется у Бабая за спиной.

— Там в госпитале доктора зовут, — говорит он. — Пацану одному совсем плохо, блин.

Ник идет будить Цапко. Тот поднимается, трет глаза и шаркающей походкой удаляется по коридору в сторону карантинного блока. Буквально через минуту — Бабай с Ником и Заварзиным еще не успели обсудить регламент судопроизводства — возвращается, сдирает повязку, сует в карман. Цапко бледный, руки трясутся.

— Я все понял! — тихо говорит он, пытаясь унять нервную дрожь. — У мальчика на ногах… там следы укусов от блох. Понимаете?

— Нет, — качает головой Бабай. — При чем тут блохи?

— Дети ловили сусликов на железнодорожной станции, мне родители рассказали. Они силки делали и возле нор ставили… — Цапко нервно шарит руками по карманам, вытаскивает грязную повязку и вытирает ею крупные капли пота со лба. Сосредоточившись, он переходит на шепот: — Шкурки сдирали. Блохи… Переносчики… Эпидемия… Черт, неужели вы не понимаете?

— Переносчики чего? — вдруг громко кричит Бабай. — Да говори ты нормально!

Ник чувствует страх — в памяти всплывают какие-то полузнакомые термины, вывеска возле дверей небольшого кирпичного здания с длинной трубой крематория и высоким забором. На вывеске написано: «Иркутский Государственный…».

— Это чума! — выдыхает Цапко.

«…противочумный институт», — блок воспоминаний заканчивается и сразу же начинается новый: «Чума — опасное инфекционное заболевание, человек заражается после контактов с грызунами, блохи переносят возбудитель, а затем начинается эпидемия…».

— Чума! — бывшего фельдшера снова начинает трясти. — Один ребенок скоро умрет, это вопрос пары часов. Поделать ничего нельзя. Двое других — я уверен, что к вечеру. И к нам поступили еще трое заболевших. Симптомы те же. Всё, конец! Нам всем… — он вдруг по-бабьи взвизгивает: — коне-ец!

Ник делает шаг и резко бьет Цапко по щеке отрытой ладонью. Звук пощечины разносится по всему помещению, привлекая внимание. Наступает тишина, все смотрят теперь на них — на Цапко, на Ника, на Бабая, на Заварзина.

— С-спасибо… — потирая налившуюся краснотой щеку, говорит фельдшер. — Извините. Просто я не знаю…

— А что случилось? — Анна Петровна отодвигает Ника, Заварзина и встает напротив Цапко. — Что такое?

— Я п-поставил диагноз… — начинает говорить фельдшер.

Бабай за спиной Анны Петровны делает ему знак, чтобы молчал, но Цапко не видит и продолжает:

— Диагноз страшный, но я уверен… Увы, это чума.

— Чума-а-а?! — округлив глаза, восклицает Анна Петровна так, что слышно во всех уголках пристроя. — Господи боже мой! Чума! Батюшка-а! Вы слышали? У нас чума-а!

Она срывается с места и, не разбирая дороги, отталкивая людей, бежит по проходу в сторону арены.

— Что ты наделал, — не глядя на Цапко, говорит Бабай. — Вот теперь, похоже, действительно всё…

— Нечестивцы. — Монах наконец подбирает и выдает правильное слово. — Нечестивцы, вмешавшиеся в Божий промысел! И навлекшие на всех гнев Господен. Он, Вседержитель всемогущий, даровал нам второй шанс, даровал спасение, а они… — следует негодующий жест, — они его у нас похитили.

— Я его сейчас пристрелю, блин, — цедит сквозь крепко сжатые зубы Хал.

— Стоять! — тихо одергивает его Бабай. — Только не ты. И вообще — никто. Стойте спокойно.

Ник усмехается. Стоять спокойно очень сложно, потому что дело идет к бунту. В старину бывали соляные бунты. А этот назовут потом чумным. Если будет кому называть, конечно.

Монах, потрясая крестом, начинает рассказывать сгрудившимся вокруг него людям про Каина и Авеля и про то, что Каин тоже необходим, чтобы все поняли, что есть добро и что есть зло.

— И не в праве Авель убивать Каина, ибо добро тогда оборачивается злом и промысел Божий нарушается…

— Вот зараза, — теперь уже Ник хватается за автомат.

Монах хитер. Хитер особой хитростью фанатика или, если называть вещи своими именами, шизофреника. Общинники верят ему и готовы идти за ним, как овцы за вожаком. Ник помнит, кто обычно бывает вожаком отары овец. Но ему сейчас не смешно. Монах, после победы над Асланом вроде бы полностью поддержавший восстановленную власть Бабая и все нововведения, сразу же после того, как Цапко подтвердил страшный диагноз, начал бурчать про кару Господню. Это было вчера.

А сегодня он открыто обвинил Ника и остальных в том, что именно их действия стали причиной появления болезни. Что самое удивительное — напуганные люди сразу приняли эту версию. Анна Петровна какой-то взлохмаченной кликушей металась по Цирку, собирая членов Совета и авторитетных общинников. Вместо суда над аковцами случилось какое-то невозможное, немыслимое действо, похожее на средневековые процессы над ведьмами и колдунами, где обвинение изначально базируется не то что на неверных предпосылках, а вообще напоминает по степени абсурда вербализацию картин Иеронима Босха.

Самое печальное, что Заварзин и его ребята, объявленные Монахом слепыми орудиями в десницах отступников, только разводили руками: мол, против Бога и мнения большинства общинников мы не пойдем — демократия. А когда Ник излишне эмоционально попытался объяснить им, что Бог здесь вовсе не причем, что сейчас надо не молитвы читать, а обустраивать карантинные зоны, проводить дезинфекцию и искать способы борьбы с самой болезнью, кто-то из бойцов полиции, фактически его подчиненный, высказался в том смысле, что Аслана они свалили не для того, чтобы его место занял Ник. После этого все разговоры можно было считать законченными.

Но становиться жертвенным бараном, бессловесным и покорным, никому не хотелось, и Эн, Хал, Юсупов, даже Бабай пытались оппонировать, холодной логикой разрушить громоздкие умозаключения Монаха — безрезультатно.

На судилище не было Цапко. Всю ночь продежурив в госпитале, называемом теперь не иначе как «чумной барак», утром он сам вынес тела троих умерших, проследил, чтобы их сожгли, как положено, и только после этого лег спать.

— Дабы восстановить справедливость и положенный Господом порядок проистечения жизни, смутьянов и нечестивцев… — Монах делает паузу, горящими глазами оглядывает внимающих ему, — смутьянов и нечестивцев надобно исторгнуть из числа верных рабов Божьих, как исторг сам Господь ангела Сатанаила, умыслившего против своего творца и господина.

— Изгнать их! — раздаются в толпе старушечьи голоса. — Изгнать! Вон из общины!

— Что здесь происходит? — на пороге битком набитой людьми комнаты Совета появляется заспанный Цапко. — Кого изгнать?

— И о самозваном лекаре, неумением своим прогневившем Создателя, забывать не след, — немедленно переключается на него Монах. — Вон пошел! Вон!

И все немедленно начинают орать:

— Вон! Пошли вон! Сволочи! Из-за вас всё! Вон!