Часть I. Детство Троя.

Глава 1. Окраина мира.

— Староста Амир! Староста Амир!

Здоровенный косматый мужик в застиранной длиннополой домотканой рубахе и коротких портах, заслышав тонкий детский голосок, остановился и, подняв косу, стал неторопливо вытирать ее пучком свежескошенной травы.

— Староста Амир! — вновь закричал пацаненок, подбегая к остановившемуся косарю. — Меня послал дядька Губал. Там это, пришлые… двое, один ну дюже здоровый, а второй худой и лицом черен. И с дитей. Совсем грудная. Говорят, хотят в общине жить.

— Мгум, — задумчиво хрюкнул мужик. — Двое, говоришь?

— Ага! — закивал пацаненок.

— С дитей?

Пацаненок снова кивнул. Староста вытер косу, оперся на нее и некоторое время стоял так, напряженно размышляя над полученной информацией. Результатом столь серьезных мыслительных усилий было резюме:

— Тады… пойду посмотрю.

С этими словами староста вскинул косу на плечо и размеренным шагом двинулся по свежескошенному лугу в сторону деревни.

Деревня Сухой Дол возникла не очень давно. Однажды летним вечером на опушке леса, под огромными корабельными соснами показался караван из двух десятков крытых возов, запряженных парой могучих быков каждый. Парусина на крышах возов уже немного выцвела, но все еще была относительно целой, почти без штопки и заплат. Это означало, что караван в дороге не так долго — несколько недель, может, пару месяцев. Впереди и по обоим бокам каравана ехали верхами с десяток всадников в легких кольчужных доспехах и крепких, но простых шишаках. Всадники были вооружены в основном копьями, у троих-четверых виднелись подвешенные к поясу мечи, а у двоих к седлам были приторочены саадаки с луками. Всадник, ехавший впереди, остановил коня, вскинул ладонь к бровям, заслоняясь ею от заходящего солнца, и окинул взглядом открывшуюся картину. Лес перед ним немного отступал, охватывая подковой небольшой холм, поросший кустарником, один склон которого, тот, что покруче и пообрывистей, сбегал к небольшой речушке, как раз в этом месте устроившей себе некоторую вольготность и слегка раздвинувшей берега, отчего образовался заметный бочажок. На другом бережку лесная чаща тоже начиналась несколько поодаль, уступив кусок берега небольшому лугу, поросшему буйными зарослями вереска. От всей этой картины веяло таким покоем и уютом, что суровые черты всадника невольно разгладились, а губы сами собой сложились в некое подобие улыбки, каковой на его лице, судя по строению его лицевых мускулов, отродясь не бывало. Всадник повернулся лицом к каравану и, взмахнув рукой, гулко крикнул:

— Сто-о-ой!

Ехавший в паре шагов за ним крепкий мужик натянул поводья и в свою очередь завертел головой, оценивая раскинувшийся перед ним вид.

— Значит, здеся и остановимся, десятник?

Первый мужик, продолжая смотреть на лес и реку, пожевал губами, потом почесал бороду и, крякнув, степенно ответил:

— Мгум… кто его знает. Посмотрим. Надобно ночь переспать да день посмотреть, а там решим. И… это, я тебе не десятник, а староста. Понятно?

— Так я че… я ж ниче, староста так староста, — кивнул мужик. — Не попривык ишшо.

— Ладноть, — степенно кивнул староста. — Слазь, пошли скотину распрягать. Умаялась за день-то. Чья очередь ноне в пастухи?

— Мертула, — с готовностью доложил мужик. — Я-то третьего дня скотину пас, а Край вчерась. Так что Мертулова сегодня очередь. Точно.

— Вот пусть и займется, — резюмировал староста…

Спустя два месяца, к первым осенним дождям, на расчищенном от кустарника холме уже вознесся к небу крепкий деревянный частокол со сторожевой вышкой, а за ним сверкали свежей сосновой дранкой крыши трех длинных общинных изб. Места здесь были глухие, до ближайшего жилья двадцать дней пути, да и то жилье не слишком отличалось от этого. Такая же деревня поселенцев, только поставленная лет на десять раньше. К тому же там обосновались ветераны из Второго Сагитского конного легиона, в котором служили по большей части южные варвары (и какие темные боги занесли этих детей степи в эти северные лесные края?), а здесь собрались бывшие солдаты Шестого Ал-Тенорского латного. А латники всегда свысока посматривали на легкую кавалерию. Так что, дабы не уронить честь тяжелой пехоты, следовало постараться справиться со всеми грядущими проблемами самостоятельно. Потому первым поставили частокол, а уж потом занялись жильем. Кроме того, до холодов надо было как следует запастись сеном. Иначе скотину не сохранить. Им-то самим на эту зиму продуктов — муки, ячменя и лука — было в достатке, к тому же чего-нибудь добудут охотой. Хороших стрелков среди бывших латников почитай что не было, но силков на складе императорской пенсионно-поселенческой канцелярии в Палангее, последнем более-менее крупном городе этой провинции империи, где стоял последний гарнизон имперских войск и где как раз и сформировался их караван, они набрали вдосталь.

На первые морозы сыграли первую свадьбу. Вернее, свадеб было сразу семь. Солдату некогда обзаводиться семьей, да и достаток у солдата — вещь крайне редкая. Хотя иной раз и появляется в солдатском кошеле серебро, а то и золото, но по древнему солдатскому поверью ничего откладывать на будущую мирную жизнь никак не дозволяется. Как только начнешь копить, монеты в кубышку складывать — так тебе и конец. Поэтому всё, что в солдатском кошеле заводится, довольно быстро перекочевывает в жадные руки трактирщика либо в мошну содержателя беспутного дома. Так что, ежели выпадает солдату до седин дожить и голову не сложить, идти ему, почитай, и некуда — гол как сокол, и ни кола ни двора нетути. В родную деревню возвращаться? А кто его там ждет?

Отцовский дом уже за братом або зятем записан, невеста давно уж замужем, да и детей с десяток. Так что дорог раз, два, да и обчелся — либо вышибалой в какой кабак, либо гнить под забором. Впрочем, есть еще одна дорога — в поселенцы. Ежели сбить ватагу из двух-трех десятков ветеранов да подать прошение в пенсионно-поселенческую канцелярию, то вполне можно и семью создать, и жизнь свою худо-бедно обеспечить. Канцелярия жировать не дает, но и не особо скупится. Каждый поселенец получает три топора, две сохи, три косы, гвоздей с полпуда, дюжину подков, бараний тулуп, отрез полотна да иной рухляди с пуд. А еще с ватажниками посылают сирот молодых, что в императорских и монастырских сиротоприимных домах выросли.

Для сирот это шанс, да еще какой. Куда сироте податься? Ни приданого, ни сродственников — никого. В служанки? Так в хороших домах таких не особо жалуют, а куда в таверну, так хозяину над сироткой полная власть и раздолье. Тешься — не хочу да постояльцам подкладывай — и знай себе деньгу собирай. Нет, бывает, и те, которые при маме-папе выросли, таким делом промышляют, но это больше по своему беспутному естеству и обоюдному желанию. А сиротке никакого выбора. Давай, девка, за материну распутную жизнь расплачивайся. Так что в городе сиротке одна дорога — в гулящие девки. А тут сразу тебе — и муж, и хозяйство свое. Хоть выбор невелик, а все одно какой-никакой, а есть. Пока караван место под новую деревню ищет да на выбранном месте обустраивается, у сирот с ветеранами все постепенно и слаживается. И хоть часто мужу в семье уже под пятьдесят годков, а невесте, бывает, и семнадцати нет, а все одно естество свое берет. К первой весне обязательно и первые роды случаются, а там уж каждый год по дитенку. Разве ж можно бабу от того, чтобы рожать, отвратить: как первый раз попробовала — так потом и остановиться не может. Такая вот у них бабья природа. И хотя потом молодухам, бывает, лет двадцать вдовью долю тянуть, но, однако ж, не в одиночестве — при семье, при детях, при внуках. А там, глядишь, и деревня разрослась, правнуки собрались да на выселки ушли. Вот тебе и еще деревня рядышком. Да что там говорить, та же Палангея когда-то тоже вот такой ветеранской деревней была, а сейчас, эвон, город, девять тыщ народу живет, императорский прокуратор управляет, столица, почитай, всего восточного предела графства Умбир. Вот только из всех поселенческих деревень на десятый год лишь каждая третья и остается… Потому как идут поселенцы в места дальние, необжитые. И помощи им ждать неоткуда. Что мор, что сушь, что враг, что зверье, что Темные — супротив всего в одиночку биться приходится. И не всегда старая воинская выучка выручает. Так что часто бывает, что по осени стоял на холме частокол, да из-под крыш крепких домов весело бежали в небо струйки дыма, а по весне на том месте одни головешки…

До деревни староста добрался уже к полудню. Лес теперь начинался, почитай, за лигу от деревни. Деревья частью пошли на дома и частокол, частью на дрова, а те, которые ни на то, ни на другое не сильно годились — просто повыжгли, освобождая место под поля. На лугу, что за рекой, было общинное пастбище.

А на косьбу мужики ходили к Лыске, песчаной горе в шести лигах к северу от деревни. Там местность была поболотистей, потому даже в самые сухие годы трава там родилась на славу. Единственно, место было не особо спокойное. Тут вообще места дикие, зверье непуганое, медведи баб с малинников гоняют, волки на человека как на добычу смотрят, да и темные твари порой забредают. Вот, скажем, прошлым летом Хрудим снарядился к Вересковой пади отбившуюся телку искать да и пропал. Лишь седмицу спустя мужики его тело совсем в другой стороне обнаружили — у Темного озера. А оттуда до Вересковой пади почитай десять лиг по прямой, а ежели лесом, так и все пятнадцать. Да и то, что отыскалось, Хрудимом уже и назвать-то нельзя было. Хрудим был мужиком справным, в теле, бабе своей две двойни заделал, да еще парня и девку по одному; бывало, в первую зиму, когда все в трех избах ютились, как начнет свою сиротку за занавеской наяривать, так такой треск стоит — кажется, сейчас лавка развалится. А то, что осталось, Мертул обратно в деревню под мышкой принес. И даже не вспотел. Не покойник, а так, мумие одно — кожа до кости. И какая тварь его так оприходовать могла — ясное дело, без Темного не обошлось… Потому мужики на косьбу только ватагой и ходили. Соберутся человек по восемь, шишаки да копья захватят и вперед. А к полудню уже и обратно собираться пора. Не стоит по нынешним лесам в одиночку шастать, ой не стоит. Ну, да днем-то еще ладно, вон и пацаненок добежал, а чуть сумерки на землю лягут и в деревне спокою нету, ворота на запор и сторожевого на вышку…

Войдя в ворота, староста не сразу двинулся к общинному ряду, а, прислонив косу к частоколу, вскарабкался на площадку сторожевой вышки. Днем там мальцы сидят. Вот и сейчас Хрудимов старшенький дежурит. А ничего пацаненок, глазастенький. Старосту издаля углядел. Ну да это их с мужиками выучка. Они мальцов с раннего детства к воинскому мастерству приучают. Пока потихоньку, что смогнут — сторожевую службу там нести, кашеварить на ватагу, а Мертул уже и к луку кого потолковей приучать начал. Хоть и сам не сильно мастак, а как учить — знает. Недаром у него в кумовьях десятник ходил из Телемарского легкого. Пока они в гарнизоне стояли, тот вечно у него пропадал. Да и не зазря. У телемарца вдовушка была, небольшую таверну на окраине держала. Телемарец совсем уж остепениться хотел, жениться. Вот им с кумом там завсегда эля наливали от души и самого лучшего. Только недолго. Сгинул телемарец. В сшибке у Каменного моста. Тогда на телемарцев с тылу с полсотни троллей налетело, а у троллей шкура толстая, ее одной стрелой не возьмешь. Разве только эльфийской. Так что, пока лучники их положили, их самих, почитай, две дюжины полегло. У лучников доспех какой? Да считай и никакого. Троллья каменная дубина ростовой пехотный щит враз сминает, а тут кожаные куртки с нашитыми на них оловянными бляхами и все. Так что так и не пришлось телемарцу вдовушку осчастливить. А Мертул намек богов тоже осознал — не ищи, солдат, спокойного счастья. Как та вдовушка к нему ни подкатывала, он — наотрез. Может, потому и живой до сих пор…

Пришлые действительно выглядели подозрительно. Во-первых, их было всего двое. Восемь лет назад, когда они только пробивались сюда караваном, их дважды хорошо зажимали: один раз у Одинокой горы (хотя какая там гора, название одно, пригорок, поросший лесом, однако темных тварей там водилось в достатке); тогда отбились огнем и серебром. Староста тогда, почитай, весь кошель серебра извел, какой им на обустрой в канцелярии выдали. Дюже горевал потом, что, считай, совсем без защиты остались, потому как против темных тварей серебро — первое дело. А затем у Сумрачного урочища. Ну да там волчья стая, хотя какой там волки — с доброго теленка ростом. Чистые варги! Но сталь их вполне нормально брала. Тогда волки еще сиротку Климму уволокли. Дюже ладная девка была. Сказать по правде, староста сам на нее заглядывался. А что — всё при ней, и рукастая, и за пазухой есть че пощупать, и косы до пояса… ну да ладно, дело прошлое.

Вот только как эти-то через все напасти вдвоем прошли? Да еще пешими. Да еще с козой. На кой она им?.. Впрочем, про козу — тут все понятно. Коль при них дите без мамки, так его чем-то кормить надо, а по такому раскладу козье молоко — первое дело. Да только козье блеянье, считай, на три лиги округ слышно. Стоит ей заблеять, тут же столько охотников на свежее мясцо набежит — костей не соберешь. С другой стороны, коза вроде смирная, стоит, травку щиплет… Тот, что поздоровше, был одет в кожаные сапоги, окованные железом, такие же кожаные штаны с нашитыми на переднюю часть дополнительными дублеными пластинами и куртку, правое плечо которой сильно лоснилось, как будто ее хозяин таскал на плече какую-то тяжесть вроде двуручной секиры или большого двуручного меча. А что, такому мордовороту как раз по росту. Вот только ничего такого рядом с ним старшина не разглядел.

На поясе здорового висел обычный меч, разве с чуть побогаче изукрашенной рукоятью и крестовиной, чем были у них, да еще нож в крепких кожаных ножнах. Интересно, куда он девал свою оглоблю-то? С другой стороны, может, бросил — с ней-то по лесам особо не натаскаешься. А чевой-то у него из мешка торчит? Неужто молот кузнечный? Да-а, кузнец бы им оченно пригодился… сейчас за кузнеца сам староста, ну да какой из него кузнец… так, лезвие поправить. Что один лицом черен, так это ничего, староста знал, что есть на свете земля, где сплошь вот такие чернолицые живут. Да и сам таких видел. У графа Илмера пятеро таких в телохранителях состояли…

Этот тоже был в коже, но немного лучшей выделки. И у него из оружия имелись два легких изогнутых меча, которые, как слышал старшина, называются кунаки. Они были привязаны за спиной крест-накрест, так, что рукояти мечей торчали над плечами. Страшное оружие. Бойцов, что умеют с ними обращаться, так и зовут — многорукие. В той самой схватке у Каменного моста, где закончил земной путь кум Мертула, оркам удалось прорваться к самому стягу графа Илмера, где они схлестнулись с его личной сотней. А в той сотне у графа служило десяток многоруких… Самой схватки староста не видел, но на то, что осталось от орков, глянуть удалось. Жуть… будто мясорубка прошла. А все ж оченно подозрительно, как это они вдвоем да пешком сюда добрались… Ну да ладно, все одно, просто посмотрев, ничего не решишь. Тут поговорить надо.

Спустившись с вышки, староста огладил бороду и степенно двинулся в сторону общинного ряда. Оба пришлых заметили его раньше Губала, но виду не подали. Дождались, пока Губал наконец-то углядел подходившего старосту (у Губала последнее время с глазами совсем плохо стало, да и вообще хворал он дюже, потому с мужиками на косьбу и не пошел) и обрадованно заорал:

— Вот и староста наш, Амир.

Пришлые повернулись и чинно поклонились старосте.

— Здравствуйте, староста Амир! Да пошлют боги вам здравия и благоденствия.

— И вам здравствовать, гости дорожные, — степенно ответил староста. — Как вас звать-величать?

Тот, что пониже, указал на своего спутника.

— Его — Тристан-Молот, а меня Ругир-Ящерица.

Староста хмыкнул. Мужик и вправду чем-то напоминал ящерицу — гибкий, настороженный, вроде ящерицы-змеевки. Да и у того мордоворота кличка соответственная, вон ручищи-то какие. Небось дите прям в ладони нес… Кстати, где дите-то? А, ладно, небось бабы забрали понянькаться, подмыть да накормить. Их, баб, хлебом не корми, а дай чужого ребятенка на руках понянькать. И ведь что интересно, своим, бывалоча, и подзатыльник отвесить могут, а чужому ни-ни.

— Значицца, из наемников будете? — Староста покачал головой. Солдаты наемников не жаловали. Ну как это можно — свою башку за деньги под меч да стрелу подставлять. Ладно, ежели уж доля такая выпала, а по своей воле…

— Да, староста.

А что тут скажешь. По кличкам все и видно, да по рукам с мозолями на тех местах, где рукоять меча или топора ладони трет. А у черного еще и на пальцах. Видать, и с луком управляться умеет. Опять же такой человек в общине не помеха. Да и жить есть где. У Хрудимовой вдовы в хате места вдосталь, да и Губал, кажись, долго не протянет. Он средь них самый старший, ему первому и в землю ложиться. Так что еще одна хата без мужика — остается. А бабы у Хрудима и Губала вполне справные, в самом соку. Вот только как они мимо Одинокой горы прошли? Там только одна дорога — никак не минешь…

— Издалека идете?

— Издалека, староста, — вновь ответил черный.

— А откудова?

Чернолицый растянул губы в улыбке, обнажив ослепительно белые зубы.

— Ой, достойнейший, и сам бы там не гостевал, и тебе не советую…

— А ты почем знаешь, что я там не гостевал? Ты скажи, а я уж сам покумекаю.

Тот, что назвался Ругиром, вздохнул:

— Из плену мы бежим, из Каменных ям.

— Эх ты, — охнул Губал. Да и староста про себя тоже языком цокнул. Ли-ихо. Губал ошарашенно затянул:

— Так это ж…

— Вот то-то. — Ругир невесело хмыкнул. — Не с востока мы пришли, а оттуда, — и он махнул рукой на север. — Если честно, не думали мы здесь на поселение наткнуться. А тут вот такая удача…

Староста задумался. Дело оказалось о-очень непростым.

— Мгум… Значит, у нас осесть хотите?

— Да хотелось бы… давно людского лица не видели.

— А что дальше не пойдете?

Чернолицый горько усмехнулся.

— Да идти некуда. Весь отряд наш положили. Все рядышком легли. Только мы с Тристаном и выжили… ну, еще капитан… только его они сразу на кол и в очаг… Но капитан им отомстил — у него ладанка была с потайным зельем, так он, как они его потрошить принялись, его за щеку спрятал, а пока жарился — она и рассосалась. Вся кодла и траванулась. Мы потому и утечь смогли, что они капитаном отравились, а то бы… — Он махнул рукой. Староста одобрительно кивнул. Он и сам о таком слыхал, да только вот никого, кто своими глазами все это видел, встречать не доводилось.

— Значит, давно утекли?

— Ну да.

— А ну как вы за собой Черную охоту притащили?

Ругир пожал плечами.

— Да это вряд ли. Она бы нас уже давно настигла, чай, второй год идем. Мы потому на юг и двинулись, хотя на восток чуть не в три раза короче, чтобы охоту со следу сбить. Да и все равно это. Ежели не сбили, то охота на твою деревню все одно наткнется… — И он умолк. Да и что тут говорить, и так все ясно.

— А чего все время ты говоришь-то? Или у твоего дружбана языка нет?

Ругир кивнул.

— Точно. Как орки нас посекли, так сразу всем языки и повырвали. И живым и мертвым. Мой вот только не тронули, я для них в диковинку оказался, решили погодить да поспрашивать.

Староста понимающе кивнул в ответ. У орков да троллей человечий язык — первый деликатес. Как увидят — аж трясутся. Иногда эти твари через это свое пристрастие даже вляпаться могут. Во время Картолернского похода их полк сильно зажали на Совином перевале. И отбились они, считай, лишь потому, что, когда их к скалам прижали, почитай, половина орды бросила битву и принялась у мертвых языки вырывать и хавать их прямо на месте. Потому полк и смог удержаться, пока панцирники не пробились.

— А зачем ходили-то?

— Тут, староста, извиняй, не знаю, да и знал бы, не сказал. Тайна нанимателя.

Староста кивнул. Его подобный отказ не огорчил, а скорее даже порадовал. Значит, правильные мужики, слово держать умеют.

— Ремеслу какому обучены?

Ругир повеселел.

— А то как же! Тристан — кузнец хоть куда, я — гончарить умею, да и с луком накоротке, обузой не будем.

Староста снова кивнул и перешел к главному вопросу.

— А дитенка где взяли?

Ругир снова помрачнел.

— Так мы не одни ушли, а с бабой. Из благородных, но кто и откуда — знать не знаем. У ей тоже язык вырван был. Мы и не знали, что она на сносях. Первые месяцы куда как споро бежала, а потом… короче, сродить-то она его сродила, а сама… — И он грустно махнул рукой.

— А коза откуда?

— Так я ж говорю, она из благородных. Как поняла, что преставится скоро, так и наворожила откуда-то. Мы попервости опасались, что блеять будет, ан нет — тихая.

Староста опять кивнул.

— А сколько дитю-то?

— Так, почитай, почти четыре месяца. Славный такой парнишечка. Тихий. Уж не знаю, может, она и ему чего наворожила, но у нас с ним никаких хлопот. Спит да ест, ест да спит.

Староста привычно кивнул еще раз.

— А назвали-то как?

Ругир как-то странно поежился.

— Да его мамка назвала, вот. — И он протянул лоскуток какой-то тонкой материи, который, несмотря на все трудности путешествия, выглядел так, будто его только что отхватил от рулона нож торговца. На ней чем-то бурым было выцарапано какое-то слово. Староста владел грамотой очень слабо, однако достаточно для того, чтобы понять, что слово написано не на языке людей.

— Это имя, что ль?

— Ну вроде как… Только мы не знаем, как оно звучит. Она ж немая была.

— И что, теперь мальцу без имени жить? — насупился староста.

— Да нет… мы его Троем назвали. Как нашего капитана.

Староста снова понимающе кивнул. Они помолчали, затем староста спросил:

— И как там было-то?

Чернолицый хмыкнул.

— Если честно, староста, сами не знаем, как добрались. Такого навидались… — Он замолчал, выжидательно глядя на старосту.

Староста глубокомысленно наморщил лоб.

— Мгум… ну что ж, оставайтесь покамест. Вечером соберем сход, там и обсудим.

На том и порешили.

Глава 2. Детство.

— Трой, эй, Трой, ты где?

Звонкий девичий голос далеко разносился под сенью огромных сосен.

— Трой, немедленно отзовись, негодный мальчишка!

Однако ответом на этот сердитый окрик вновь была тишина.

— Трой, я немедленно иду к дяде Тристану!

Это уже было серьезно. Дядя Тристан запрещал ему убегать далеко от других детей и уж тем более прятаться от них. Хотя наказания за подобную шалость, скорее всего, удалось бы избежать (дядя Тристан и дядя Ругир считали, что парня должна учить сама жизнь, и потому очень редко наказывали его хоть сколь-нибудь серьезно), но дядя Тристан мог не дать ему сегодня после обеда постучать большим молотом по раскаленной заготовке. А вот от этого Трой не желал отказываться ни под каким видом. Поэтому густые кусты, разросшиеся у подножия небольшого бугра, на вершине которого раскинула свои ветви вековая сосна, зашевелились, и спустя мгновение наружу высунулась взлохмаченная детская голова. Она принадлежала мальчишке лет семи от роду, который, судя по ситуации, а также озорному выражению лукавой мордочки, был изрядным проказником. Быстро крутанувшись в одну и в другую сторону, голова качнулась вперед, вытягивая за собой из зарослей довольно широкие для возраста ее обладателя плечи, торс и бедра. Последними на свет божий появились исцарапанные босые ноги! Мальчишка воровато оглянулся и, шустро взобравшись по крутому осыпающемуся склону, порскнул куда-то в сторону.

— Ну все, Трой, я уже пошла! — На этот раз девичий голос звучал не в пример более сердито.

— Ну чего ты так кричишь, Селия, еще темных тварей накличешь. Я грибы собирал. Вот видишь, набрал полный туес.

Девочка развернулась на голос. Трой стоял прямо за ее спиной, а у его ног стоял берестяной туес с откинутой крышкой, полный крепких рыжунов с влажной, блестящей шляпкой. Девочка несколько мгновений ошарашенно разглядывала полный туес, потом сердито топнула ногой.

— Опять!

— Что опять? — Мальчишка сделал невинное лицо.

— Я тебе сколько раз говорила: не подкрадывайся ко мне.

Мальчишка фыркнул.

— Что ж мне, специально орать да кусты ломать!

— Нет, просто ходи нормально. Как все.

— Я-то как раз нормально хожу, это вы все ломитесь по лесу, прям как медвежья свадьба, — пробурчал мальчик, но тут же примиряюще улыбнулся: — Да ладно тебе… Я вижу, ты почти ничего не собрала. Хочешь, возьми мои.

Девочка сердито поджала губы, но соблазн был велик, и она, немного поколебавшись, спросила уже с некоторой робостью в голосе:

— А ты?

— А-а… — Трой беззаботно махнул рукой. — Пока мы до деревни дойдем, я себе еще туес наберу. — Его рожица хитро сморщилась: — Только, чур, дяде Тристану не жаловаться.

Девочка высокомерно вздернула голову, но грибы, заполнявшие туес этого несносного мальчишки, были так хороши — ровненькие, свежие, совсем необъеденные, — что она тряхнула косой и проворчала:

— Ладно, но только чтобы это было в последний раз.

— Ага, — закивал мальчуган, но оба отлично понимали, что это всего лишь пустое обещание. Трой рос слишком большим шалуном и слишком хорошо чувствовал себя в лесу, чтобы бродить по нему вместе со всеми. С другой стороны, она знала, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО наберет полный туес по пути в деревню, хотя они будут возвращаться тем же путем, по которому уже прошла ватага из двух десятков детей, с тем или иным успехом сумевших заполнить свои собственные туеса. Трой был самым лучшим грибником в деревне. Грибы, казалось, сами прыгали ему в туес, а то просто вылезали из земли и бежали ему наперерез…

Перед самой деревней Трой и Селия нагнали остальных детей. Стамар, сын старосты и брат Селии, крепкий паренек лет одиннадцати, мельком покосился на сестру и уткнул хмурый взгляд в Троя.

— Опять убег?

— Нет, — вступилась за него Селия, — он грибы собирал. Вот, полный туес.

Тут из толпы детей послышался противный визгливый голос:

— Да знаем мы, как он грибы собирает. Небось ворожит, как его мать-ведьма. Вот они сами ему в туес и лезут.

— Чего-о-о? — Трой резко развернулся в сторону говорящего.

— А того! — Из толпы детей вальяжно выдвинулся Андин, Губалов первенец. Ему было уже почти двенадцать, и он возвышался над Троем чуть не на две головы. А потому чувствовал себя вполне спокойно. Отец его сильно болел, последние три года уже вообще не вставал с постели, но все никак не помирал, и всем было известно, что его молодая мать частенько бегала в кузню по своим хозяйским надобностям и задерживалась там, бывало, гора-а-аздо дольше, чем эти надобности требовали. А еще кумушки в деревне шептались, что Губалов младшенький — ну просто копия кузнеца Тристана. Из-за этого ли, либо из-за чего другого, но Андин за последний год изрядно посмурнел и на его лице привычным стало мрачное и даже слегка злобное выражение. А кроме того, он никогда не упускал момента кого-нибудь обругать, поддеть, высмеять, как будто опасался, что поддеть или высмеять готовы его самого, и торопился сделать это первым.

— Мне отец рассказывал. Ведьма она у тебя была, ведьма. Это всем известно. И козу вашу заколдовала.

— Ах ты…

Никто не успел опомниться, как Трой подскочил к Андину и с размаху заехал ему в нос крепким кулаком. Андин на мгновение опешил, а затем взревел и бросился на Троя…

Когда мальчишек растащили, на обоих было изрядно следов бескомпромиссной схватки. У Троя была разбита губа, порвана рубашка и быстро наливался цветом здоровенный синяк под глазом, а Андин зажимал расквашенный нос и время от времени сплевывал кровь изо рта, что делать ему было теперь довольно легко, поскольку в его верхней челюсти образовалась заметная прореха. Кроме того, левое ухо Губалова первенца все заметнее увеличивалось в размерах.

— Ну вот что, — хмуро произнес Стамар, — нечего тут потасовки устраивать. Отец все время твердит, что люди должны вместе держаться, и без того всякого зла вокруг полно, чтобы еще ссорами между людьми его радовать. Понятно?

Трой, о лицо которого сейчас можно было обжечься, с ненавистью посмотрел на Андина и зло сплюнул. А тот уже и сам был не рад своей затее. Он-то считал, что мелкий кузнецов выкормыш побоится лезть на старшего и более крупного соперника, поэтому можно будет вдоволь поиздеваться над сиротой, но у того внезапно оказались довольно крепкие кулаки. Да и к тому же пацан вроде как совсем боли не чувствовал. Андин хорошенько приложил его под глаз, его младший братишка, которому тоже частенько перепадало, правда, тайком от матери, от такого удара вообще с копыт слетал, а этот только всхрапнул и так звезданул ему по зубам, что выбил левый верхний клык.

— Еще раз спрашиваю, понятно?

— А пусть заткнет свой вонючий рот, — пробурчал Трой. Андин только досадливо поморщился. Стамар смерил Троя взглядом, затем посмотрел на Андина и тоже поморщился.

— Ладно, пошли. Все одно к тете Никелии идти примочки ставить.

До кузни Трой добрался через полчаса. Тристан был занят. Из кузни раздавались частые удары молота и пыхало жаром. Зато прямо у входа, привалившись к стене, сидел дядя Ругир. Заметив Троя, он насмешливо выпятил губу и покачал головой.

— Это кто тебя так?

— А-а, — отмахнулся мальчик. — А пусть не лезет.

Ругир рассмеялся:

— Во-от оно как… пусть не лезет, и ты ему подставляться не будешь?

— Да я ему… — Мальчик чуть не задохнулся от негодования. — Да я ему зуб выбил, и ухо у него теперь цветом со сливу, и из носа юшка течет.

Ругир понимающе кивнул.

— Ну что ж, похоже, по очкам ты его побил, но, прямо скажем, победой это можно назвать с большой натяжкой. Из-за чего хоть дрался-то?

Трой рассказал. Ругир некоторое время сидел, о чем-то размышляя и покусывая соломинку, потом задумчиво произнес:

— Знаешь, а ведь он, пожалуй, прав.

— Как это? — опешил Трой. Ругир усмехнулся.

— Вижу, пришло время рассказать тебе о том, как ты появился на свет божий…

Когда Ругир закончил рассказ, Трой еще некоторое время сидел, напряженно размышляя над тем, что услышал, потом тихонько спросил:

— А кто они такие, благородные?

Ругир пожал плечами.

— По мне, так обычные люди. Ну, магией владеют, золота у них поболе, чем у других, и… кичливости немерено. А так… — И он несколько пренебрежительно махнул рукой.

— А если я из благородных, значит, тоже должен… уметь эту самую магию?

— А может, ты и умеешь, — усмехнулся Ругир. — Тут есть, правда, одна загвоздка. Для того чтобы владеть магией, нужны две вещи: природный талант и хорошая школа. Если нет чего-то одного, то другое бесполезно. Так что талант, может быть, у тебя и есть, а вот школа… учить-то тебя здесь некому.

Трой понимающе кивнул.

— А где найти эту школу?

— У-у, и не пытайся. — Ругир махнул рукой.

— Почему это?

— Потому что поступить в эту школу может только «отпрыск благородных кровей», — последние три слова он произнес несколько шутовски.

— Ну так ведь я же… — начал Трой.

— А как это подтвердить? У тебя есть родовой замок, влиятельный отец, благородная мать, родовой список с указанием всех твоих предков за пятнадцать колен, наконец?

Трой погрустнел.

— А это все надо?

— А как же! А то припрется какой-нибудь простолюдин со способностями к магии и выдаст себя за благородного. Это они только говорят, что такие способности — привилегия чистой крови. Где ее теперь возьмешь-то, чистую? Может, раньше, во времена Прародителей, оно так и было, а теперь бывает и так, что деревенский знахарь знает и умеет больше, чем иной дворянин.

— А знахарь… где этому учится?

— Ну, знахарство — это магия не больно сложная. Считается, что она доступна и простолюдинам. Есть пара школ при храмах… да только многому тебя там не научат. Так… кровь останавливать, зуб больной заговаривать, ну и еще кое-что по мелочи. А ежели способностей нет, так и вообще ничему. Есть еще идши, но те учат только своих по крови. Причем у них кровь передается через мать. Вот ежели бы у тебя мать была из идшей…

— А кто такие эти идши?

Ругир скривился.

— Сволочной народ. За деньгу — удавятся! Крестьянствовать не любят, из ремесла — только портняжное да башмачное. А по большей части — торгаши и ростовщики. Денег у них — немерено. Говорят, сами императоры у них порой занимали. Если, скажем, за войну поиздержались… Селятся, в основном, в больших городах, в своем квартале, и посторонним туда особого доступа нет. Так что… — Ругир развел руками. Мальчик некоторое время молчал, потом грустно сказал, словно самому себе:

— Значит, мне этому никогда не научиться…

Ругир пристально взглянул на него.

— А зачем этому учиться? Ты думаешь, магия — это всякие чудеса, о которых вам Суржина зимними вечерами рассказывала? Нет, парень, это все в прошлом. Как оказалось, род людей совсем не приспособлен к магии. Может, в давние времена, когда жили Прародители, в которых, как гласят легенды, сами боги вдохнули искру жизни, среди людей и встречались могучие маги, а теперь… — Ругир махнул рукой. — У нас вон в отряде со всеми болячками шли к бабке-травнице, а не к магу-лекарю. — Он немного помолчал, о чем-то задумавшись, потом повернулся к Трою и, обхватив его голову ладонями, принялся внимательно рассматривать синяк.

— А вот насчет учебы, тут ты прав. Пора начинать тебя учить.

— Ковать? — обрадовался Трой. — Вот здорово! — Верхом его мечтаний было овладеть кузнечным искусством. А о чем еще, скажите, мог мечтать мальчишка, живущий при кузне.

— И ковать тоже, — усмехнулся Ругир.

Назавтра он поднял Троя еще до рассвета.

Когда мальчишка выбрался из-под вороха старых тряпок, служивших ему одновременно и матрасом, и простыней, и одеялом, и подушкой, то обнаружил, что Ругир одет в какую-то непонятную одежду. Во-первых, она была сшита из совершенно неизвестной и никогда им не виданной материи, а во-вторых, по покрою очень сильно отличалась от того, что носили в деревне. Трой потер кулаками глаза и громко восхитился:

— Bay! Дядя Ругир, а что это на вас за порты и рубаха?

Ругир рассмеялся.

— Ну ты и сказал, парень, — порты… рубаха… слышал бы тебя грозный сеид Саббах!

— Какой Саббах? — не понял Трой.

— Неважно, — все так же смеясь, махнул рукой Ругир. — Запомни, эта одежда называется хирхах, ее шьют из кожи, снятой со спины иблиса, и носить ее имеет право только аль-харай, воин, осененный благодатью битвы. Понятно?

Трой глубокомысленно кивнул, почесал ухо и спросил:

— А кто такой этот иблиса!

— Не иблиса, а иблис, — поправил Ругир. — Это могучий Темный песчаных пустынь. Его сила равна силе сотни самых сильных воинов, а свирепостью он превосходит тигра-альбиноса, считающегося ужасом песков. Его когти могут в мгновение ока разорвать на мелкие кусочки самого большого соргала, шкура у которого такая толстая, что его можно жечь факелом, а соргал ничего не почувствует.

Трой вновь почесал ухо и спросил:

— И как тогда его убивают?

Ругир с серьезной миной нахмурил брови:

— О-о, это великий подвиг, на который способны только настоящие аль-харай… — Тут он не выдержал и рассмеялся: — А, впрочем, не знаю. Никогда не видел живого иблиса. Ладно, вставай, соня, пора заниматься.

Трой торопливо вскочил и, подбежав к двери, высунул нос на улицу:

— Но, дядя Ругир, дядя Тристан еще даже не затопил горн!

— Верно, — кивнул Ругир. — Но СЕЙЧАС мы начнем не с ковки. Так что умойся и пошли.

Восход солнца застал их на поляне, недалеко от той сосны, под корнями которой Трой вчера так славно провел время, пока остальные дети, пыхтя, старательно ползали по лесу в поисках грибов. Ругир осмотрелся и удовлетворенно кивнул:

— Отличное место. Здесь и начнем…

К первому снегу у Троя уже совсем перестали болеть кисти рук, он свободно делал по пять приседаний на каждой ноге, два раза отжимался на правой и один раз (правда, с трудом) на левой руке. А еще он мог держать палку в вытянутой левой руке от рассвета и «до тех пор, пока солнце не коснется вершины вон той сосны», полчаса висеть на ветке вниз головой и еще многое другое. Теперь в его пальцах постоянно вертелась пара вырезанных дядькой Мертулом дубовых шариков, которые он усердно жал и перекатывал, а на ступнях и запястьях болталось по свитому из железных прутков и обмотанному кожей (чтоб не терли) тяжелому браслету.

Мужики, которые поначалу одобрительно отнеслись к занятиям Ругира (Трой был известным озорником, и все надеялись, что после Ругировой «потехи» тому будет не до озорства), со временем начали хмуриться и неодобрительно коситься на Ругира. Уж больно чернолицый наседал на мальчонку. Но особенно Троя жалели женщины…

За два дня до праздника зимнего солнцеворота староста позвал к себе Ругира и, усадив его за стол, по обыкновению слегка прихрюкивая, завел разговор:

— Я это… мгум, чего думаю… зазря ты мальчонку такому учишь. Не дело это. Ну, мечом там махать или с луком управляться, это оно, конечно, понятно… места здесь неспокойные, сам помнишь, позапрошлой зимой… ну, потом частокол подправлять пришлось. Ну да это ладно… — Тут староста потерял нить разговора и замолчал.

Ругир выслушал старосту, молча протянул руку, взял кружку с угощением, отхлебнул ядреного самодельного эля, задумчиво причмокнул и поставил ее на стол.

— Зазря, говоришь?

— Ну, — облегченно кивнул староста, — это все ваши наемнические штучки, а нам здеся ничего такого не надобно. У нас деревня мирная, воюем токмо с Темными, а им все эти штучки да по веткам карабканья без разницы. Они только железа да серебра боятся.

— Понимаешь, староста, дело-то в чем, — задумчиво начал Ругир. — Ежели парнишка так здесь в деревне до седых волос и просидит, то оно конечно… тут ты прав. Да только сдается мне, у мальчонки другая судьба…

Староста нахмурился.

— Ты тут это… ребятам голову-то не мути. И так вся наша ребятня стонет, на ваши с парнем занятия глядючи.

Ругир усмехнулся.

— За это не бойся. И сам я никуда отсюда уходить не собираюсь, и парней на такое дело подбивать не буду. И вообще, как ты думаешь, староста, почему я за все эти годы никому и ничего не рассказывал о своей прошлой жизни. Ты же не думаешь, что мне нечего рассказать?

Староста нахмурился.

— Мгум… ну…

— Именно потому, что в рассказах это всегда выглядит намного привлекательнее, чем на самом деле. А уж мне-то есть о чем рассказать. Ты, наверное, слышал об отряде наемников, который во время Картолернского похода захватил мост Вознесения и держался почти трое суток? Я был в этом отряде. А о Большой охоте на Темных графа Илмера? Я в ней участвовал. О-о, мальчишки слушали бы меня развесив уши. А я чувствовал бы себя самым крутым парнем в нашей деревне. — Ругир мечтательно закатил глаза, потом резко открыл и упер в старосту тяжелый взгляд. — Правда, лишь до того самого момента, пока кто-нибудь из мальчишек, а может быть, двое, трое, пятеро… не сбежали бы из деревни в большой мир, навстречу подвигам и славе, а потом мы отыскали бы их изуродованные тела в паре дней пути отсюда у Одинокой горы или Сумрачного урочища… Поэтому я молчу.

Староста кивнул.

— Мгум, вот я и говорю…

— Только… — не дал ему закончить Ругир, — одних можно уберечь от этого, а других нет. Потому что это СУДЬБА. И, сдается мне, эта самая судьба, пусть и не слишком скоро, но уведет от нас Троя. И единственное, что мы можем сделать, это получше подготовить его к тому, с чем он повстречается далеко за околицей деревни. Поэтому прости, староста, но давай решим так: я по-прежнему буду молчать, а ты не будешь мешать мне заниматься с Троем…

К весне Трой уже мог десять раз подтянуться на ветке, свободно доставал пяткой подбородок и отжимался на каждой руке по четыре раза. Однако Ругир был недоволен.

— Слишком уж быстро ты растешь. Боюсь, не получится из тебя настоящего аль-харай.

— Почему это? — обиделся Трой. Но Ругир только молча покачал головой.

После сева Ругир отпросился у старосты и, прихватив Троя на пару с Тристаном, ушел к дальним болотам. Там были срублены зимники — земляные избушки, в которых мужики и старшие дети жили с начала уборки урожая и, почитай, до самого Хлойна — дня, когда окончательно пробуждается темная нежить и темные твари вступают в самую силу. Трой кроме своей доли припасов, обливаясь потом, волок еще грубо сделанный меч из сырого железа и тяжеленное лезвие топора длиною с его локоть, которые выковал сам под руководством Тристана. Впрочем, инициатором сего мероприятия все равно был Ругир. В очередной раз окинув Троя критическим взглядом, он тяжело вздохнул и глубокомысленно произнес:

— Да-а, учить тебя работе кунаками — только время терять, все равно не освоишь.

— Это почему это? — оскорбился Трой.

— Здоров больно. Уже сейчас. А как чуть подрастешь — вообще кабаном станешь. А в технике кунаков главное не сила, а скорость. А такой груде мышц, какой ты станешь, нужной скорости никогда не добиться. — Тут Ругир улыбнулся. — Но ты не обижайся. Вот, скажем, Тристану кунаки никогда не осилить, но, если б мне надо было решить, с кем встать спина к спине против толпы орков, я бы не колеблясь выбрал Тристана. Ты бы видел, как он работает двуручником… — Ругир мечтательно закатил глаза.

— И чего? — настороженно переспросил мальчишка.

— А того, — передразнил его Ругир. — Тебе тоже, пожалуй, не стоит увлекаться оружием, которое требует скорости и точности. А вот силовое — твое. Так что давай-ка… Ты хотел обучиться ковке, вот сам себе и скуешь тренировочный двуручник и двуручный топор.

— Bay! — восторженно возопил Трой и тут же бросился в кузню с криком: — Дядя Тристан, дядя Тристан, я буду ковать себе меч! Настоящий!

На болотах они провели почти полтора месяца. Кроме занятий с двуручным оружием, которые по большей части вел Тристан, Ругир продолжал гонять Троя по всем остальным дисциплинам, которыми тот занимался раньше. Кроме того, он вбил колья в болотное дно и, нарочно отобрав самые кривые и суковатые палки, перекинул их от кола к колу и принялся гонять Троя по ним, будто белку. Впрочем, эту науку в то лето Трой так и не осилил. Лучшим результатом для него стало прохождение устроенного Ругиром эквилибристического аттракциона всего с пятью падениями в вонючую и грязную болотную жижу.

Ну а по вечерам Ругир с Тристаном устраивали спарринги на кулачках. Деревенская жизнь их изрядно расслабила, и Ругир по себе замечал, как сильно он сдал. Да и Тристан тоже сначала был несколько неуклюж. Впрочем, ему было легче, кузнечная работа напрягает как раз те группы мышц, что нужны для двуручного оружия, так что ему нужно было лишь вновь привыкнуть к балансу и вспомнить некоторые приемы. А вот Ругиру пришлось попотеть.

В деревню они вернулись к сенокосу. Староста ничего не сказал по поводу их столь долгого отсутствия, но по его взгляду было видно, что он сильно недоволен.

К осени Ругир решил, что Трой уже дозрел до легких спаррингов с оружием. Первый же бой закончился тем, что взмыленный и запыхавшийся Трой проводил тоскливым взглядом выбитый из его руки меч и шмякнулся на землю, получив напоследок плашмя мечом по заднице. А поскольку к этому времени сам Трой уже твердо решил для себя, что он самый лучший боец всех времен и народов (ну еще бы, дядя Ругир все время говорит, что Трой — редкий молодец и у него все получается), то его едва не прошибла слеза. Вечером, когда Трой немного успокоился и перестал дуться, Ругир подозвал его к себе и, усмехнувшись, спросил:

— Ну как, сильно расстроен?

— И чего вы меня все учили, если я до сих пор ничего не умею! — зло пробурчал Трой.

— Ну почему же, кое-что умеешь. Но к главному мы пока еще не приступали.

— А чего не приступали-то! — сердито бросил мальчишка. — Чего время тянуть?

— Пойми, все, чем мы занимались с тобой до этого, всего лишь общая подготовка. Прежде чем работать над техникой боя, нужно было хотя бы немного укрепить мышцы, связки, поднять координацию, отработать дыхание. Без этого нельзя.

Трой пару минут раздумывал над его словами, потом, уже спокойнее, спросил:

— Дядя Ругир, а сколько мне надо заниматься, чтобы научиться… ну, хорошо… ну, с мечом там, с топором…

Ругир поморщился.

— Да-а-а, парень, пожалуй, стоит заняться с тобой еще и риторикой. Хотя в этом я учитель, считай, никакой, но… — И он глубоко задумался. Трой пару минут постоял, ожидая, пока Ругир обратит-таки на него внимание, не дождавшись, дернул его за рукав.

— Дядя Ругир, я же спросил!

— Чего?

— Ну, сколько мне еще заниматься, чтобы как вы… или дядя Тристан.

Ругир улыбнулся, потрепал мальчишку по вихрастой голове и спокойно ответил:

— Всю жизнь.

Глава 3. Кровь Марелборо.

— Аклх… — Наверное, человек, привязанный к пыточному щиту (если ЭТО еще можно было назвать человеком), попытался в очередной раз просипеть проклятие, но на этот раз у него ничего не вышло. Его легкие уже были заполнены кровью, и поэтому вместо слов раздался только хрип и бульканье. Палач наклонился над телом и пару мгновений придирчиво всматривался в искаженное мукой лицо. Да нет, не притворяется, все верно. Он повернулся к хозяину, по своему обыкновению на время допроса уютно устроившемуся в своем массивном деревянном кресле, установленном в дальнем углу пыточной, и молча поклонился. Герцог Эгмонтер неторопливо поднялся из кресла и, сделав два лениво-изящных шага, в свою очередь склонился над телом, распятым на пыточном щите. Распятый отходил. Впрочем, это было понятно. Если бы в пыточной присутствовал кто-то посторонний, обладающий к тому же достаточно крепкими нервами и привычкой к пыткам (ибо, чтобы выдержать даже лишь шестичасовое созерцание подобных пыток, одних лишь крепких нервов было бы явно недостаточно), то он был бы изрядно поражен тем, как долго это продолжается. Впрочем, однажды так и случилось. Правда, не в этот раз. Полтора года назад барон Грондиг был удостоен чести присутствовать при пытках главарей банды, разбойников, которые на протяжении нескольких месяцев изрядно беспокоили земли герцога и барона. Главарей было двое — мужчина и женщина. Он был ремесленником, горшечником из Буавилля, а она — мельничихой из Дальних холмов. Оч-чень романтическая история… могла бы быть… если бы ему не перевалило за пятьдесят и он не был бы одноногим горбуном и бывшим солдатом, а она — сорокалетней бабищей весом под десяток пудов и матерью семерых детей. Причины, по каким они подались в разбойники, тоже были далеки от романтических и даже от сколь-нибудь разумных.

У нее стая оборотней сожрала всю семью, включая шестерых внуков, и эта дура не нашла ничего лучшего, как обвинить в этом барона Грондига. Дескать, крестьяне подали челобитную еще за семь недель до того, как оборотни напали на Дальние холмы и устроили пиршество. Ну, естественно, барону было не до того, чтобы просматривать всякие там писульки от черни. К тому же иногда оборотни посылают в так называемый «поход за мясом и силой» свой молодняк, и обычно дело ограничивается лишь разорением пары-тройки домов да умерщвлением двух-трех десятков крестьянских душ. Совсем не повод поднимать солдат и гнать их в какую-то глушь. Все равно эта чернь плодится как кролики. А знаете, сколько стоит ПОДГОТОВЛЕННЫЙ солдат? Да три десятка крестьян не окупят расходы на возмещение потерь и за пять лет! Ну а горшечник просто вел «неправильные» речи. Дескать, в столице нет таких ограничений на торговлишку и житье, как с него требуют. За это и поплатился. На примере этого самого горшечника герцог еще раз убедился, что милосердие — вещь крайне вредная, проблем после нее только становится еще больше, и зарекся когда-либо впредь его проявлять. Стража бургомистра всего-то и сделала, что разнесла горбуну лавку да побила все его горшки. И дурака, считай, почти не покалечили — только сломали два пальца на левой руке.

То есть мог бы взяться за ум и спокойно доживать свой век под милостивой дланью герцога Эгмонтера. Так нет же — собрал в котомку свой скарб и ушел в леса. И потом почти четыре месяца тревожил Королевский тракт налетами. Да так, что герцогу и барону пришлось ЛИЧНО, отложив в сторону другие дела, озаботиться поимкой смутьянов. Барон к тому моменту успел потерять десяток солдат, так что, как ни крути, его стремление к экономии ни к чему не привело. Если бы сразу отправил солдат на поиски стаи — вероятно, потери были бы такими же, а может, даже и меньше. Все ж таки оборотни ограничились только мельницей и еще парой крестьянских домов, так что это, скорее всего, был-таки поход молодняка, и полурота солдат справилась бы с ними без всяких проблем, а так… Ну вот, когда палач герцога закончил, барон не преминул выразить герцогу свое восхищение талантом этого самого палача и признался: он ожидал, что пытаемые отдадут богам душу часа на полтора-два раньше, чем это произошло на самом деле…

— Хорошо, Хлыст, только в конце ты сработал грязно. Рот пытуемого должен до самого последнего мига быть готовым извергнуть слова, а он у тебя захлебнулся собственной кровью. Если еще раз такое случится, будешь наказан.

Палач подобострастно закивал головой и скорчил виноватую мину: мол, все понимаю, исправлюсь, впредь никогда… но герцог не обратил на его ужимки никакого внимания. Он просто развернулся на каблуках и вышел из пыточной. Отдавать какие-то особенные распоряжения Хлысту необходимости не было. Он был достаточно вышколен и сам знал, что делать, поэтому герцог не сомневался: несмотря на то, что пока у него нет никаких планов относительно новых допросов, к полуночи весь пыточный инструмент будет вычищен, пыточный щит и полы начисто вымыты, очаг убран и заполнен свежим углем. Пыточная — это такое помещение, которое всегда должно быть в полной готовности. Мало ли как повернутся дела?

Герцог поднялся по крутой винтовой лестнице и, пройдя узким кривым коридорчиком, толкнул маленькую дверцу и вошел в свой кабинет. Попасть в ту часть подземелий замка, где располагались пыточная, сокровищница и еще несколько приватных помещений, можно было только из этого коридорчика, в который выходили потайные двери из кабинета, личных покоев герцога и библиотеки. Кабинет был ярко освещен лучами заходящего солнца, пробивавшегося сквозь высокое стрельчатое окно, забранное свинцовой решеткой с вставленными в переплеты кусочками дорогого стекла. Герцог окинул кабинет цепким взглядом (хотя, казалось бы, чего опасаться в самом сердце собственного замка), удовлетворенно вздернул левый уголок рта и, обойдя большой стол, уселся в массивное кресло с высокой спинкой. Герцог Эгмонтер любил подобные кресла, они очень напоминали трон…

Итак, стоило еще раз хорошенько обдумать, что ему сегодня стало известно нового по тому делу, которое вот уже пять с лишним лет занимало герцога более всего. Этот упрямец, несколько минут назад скончавшийся на пыточном щите, очевидно, умер с мыслью, что он НИЧЕГО не сказал герцогу. Святая наивность! На пыточном щите НЕВОЗМОЖНО ничего не сказать. Даже если пытуемый всего лишь орет и матерится, он все равно не может не выдать хоть каких-нибудь сведений внимательному и умелому взгляду и уху. Если допрашивающий достаточно опытен, он сумеет выудить информацию из случайных оговорок, проклятий, того, при каком вопросе пытуемый скажет «не знаю», при каком — «не скажу», а при каком просто стиснет зубы. Вот и этот упрямый монах тоже предоставил герцогу обильную пищу для размышлений. Правда, для этого еще нужен умелый и вышколенный палач. Вышколенный в соответствии с ясно поставленными целями и задачами. Тот же барон Грондиг восхитился искусством герцогского палача, но ему и в голову не пришло, что палач сумел постичь это искусство лишь благодаря твердой и умелой направляющей руке герцога. И потому палач самого барона НИКОГДА не сможет достичь подобных вершин, ибо сам барон слишком нетерпелив… и находит удовольствие в чужой боли. А герцог не находил в боли никакого удовольствия, боль была всего лишь средством, чтобы добиться поставленной цели. И, видят боги, если бы этой цели легче и проще можно было достигнуть иным способом, он бы непременно это сделал. Но, к сожалению, такого способа нет.

Если ты хочешь получить информацию либо заставить человека сделать что-то, но не уверен в его желании это делать, или хотя бы готовности, то нет ничего лучше боли. Боль — лучший способ управления людьми. Боль и страх… И тот, кто, будучи облачен властью и правом суверена, в силу каких-то убеждений отказывается или не смеет пользоваться столь сильными вожжами, взнуздывающими чернь и направляющими ее в нужную сторону, всего лишь трус и тряпка. Облеченный властью НЕ ИМЕЕТ ПРАВА выказывать слабость и отказываться от бремени ответственности. В этом герцог был твердо убежден. Правда, иногда встречаются особо упрямые или тупые особи, на которых боль оказывает не столь сильное воздействие, как на остальных, вроде сегодняшнего монаха. Что ж, в этом случае стоит признать свою ошибку и выбросить ее из головы, ведь никто, кроме богов, не может предвидеть будущее, а то, что боль действует на ту или иную особь не так, как на остальных, невозможно установить, пока не попробуешь. Тем более что какую-никакую информацию вырвать у них все равно удается, и герцог сильно сомневался, что иные методы с ТАКИМИ упрямцами были бы сколь-нибудь более эффективны. К тому же столь упорные особи попадались чрезвычайно редко. Разве что один на сотню. Герцог еще не набрал достаточного статистического материала, чтобы утверждать это с необходимой точностью.

В этот момент кольцо, надетое на мизинец левой руки герцога, на мгновение уменьшилось, чувствительно сжав палец. Это означало, что кто-то пересек тонкую магическую паутинку, натянутую над последней ступенькой лестницы, ведущей в его личные покои. Нет, пока пересечение этой паутинки ничем не грозило посетителю, более того, тот, скорее всего, даже не заметил, что прошел сквозь заклинание, но именно ПОКА, Если бы у герцога были основания предполагать, что доступ к его кабинету могут получить некие враждебные ему люди или иные существа, достаточно было сделать всего лишь несколько движений пальцами, чтобы паутинка превратилась в этакий спусковой рычаг арбалета. Другое заклинание, присоединенное к этому простенькому, могло бы вмиг испепелить дерзкого, рискнувшего проникнуть в святая святых замка, а если бы их было несколько, то досталось бы всем. Впрочем, у герцога на этот случай было готово несколько заклинаний, например трехминутный крохот. Противостоять на узкой винтовой лестнице этой твари с четырьмя пастями, заполненными десятками острых саблевидных зубов, треть из которых несла в себе яд, было почти невозможно. Из-за узости коридора, ведущего в личные покои, развернуться она не могла, а трехминутный срок ее существования служил гарантией того, что тварь, если слишком уж быстро расправится с нападавшими, не ринется по лестнице вниз, в общедоступную (ну, это только так называлось) часть замка и не наделает там бед, потому что ей все равно, кого рвать в клочья.

В дверь тихо постучали. Герцог чуть сдвинул брови, и дверь плавно отворилась. Посетитель вошел в кабинет и, изящным движением сняв шляпу с головы, низко склонился перед герцогом. Герцог благосклонно кивнул.

— Рад тебя видеть, Беневьер. Есть ли новости?

— Да, мой лорд.

Тот, кого назвали Беневьером, выпрямился, с легкой улыбкой перехватил шляпу под мышку, снял с шеи шнурок с ярко-алым камнем и протянул герцогу. Герцог подставил ладонь, и камень лег в нее, будто кусочек драгоценных брар-хухур, легендарных Слез гор, за каждую каплю которых, по преданию, гномы тому, кто принесет их к подножию Подгорного трона, готовы были отвалить золота десятикратно их весу. Впрочем, это были только легенды. Вот уже несколько сотен лет никто не видел воочию никаких брар-хухур. Да и для герцога этот камень был сейчас гораздо важнее любого брар-хухур.

— Как все прошло?

Улыбка Беневьера превратилась в презрительную усмешку.

— Ничего сложного. Сначала графу с дружиной пришлось отъехать в восточный предел, вечером того же дня его младший сынок вдрызг проигрался в карты, а затем в городском дворце появился некий дворянин, любитель древностей, и предложил за этот бесполезный кусок цветного булыжника, бесполезно валяющийся в ларце его папаши, сумму, немного превышающую ту, которую он проиграл. Я, знаю, мой лорд, вы не любите ЛИШНИХ мертвецов…

Герцог вновь благосклонно склонил голову.

— Хорошо, Беневьер. Надеюсь, ты был не в своем облике?

Беневьер осклабился.

— Как вы могли такое подумать, мой лорд? Со мной в таверне квартировал один мелкий дворянчик с Умбирских окраин. Этакий простецкий тип с замашками крестьянина. Так вот он и ходил в дом к графу. И той же ночью уехал.

— Его не найдут?

— Нет, мой лорд. — Ухмылка Беневьера стала еще шире. — Той же ночью его растерзали каррхамы. Всего в трех лигах от города. И беспокойство графа, из-за которого он днем раньше умчался из дома вместе с дружиной, получило еще одно подтверждение. Так что все чисто.

Герцог продолжал молча смотреть на Беневьера, ожидая продолжения. Тот усмехнулся и пожал плечами.

— Я тут почти ни при чем, мой лорд. Только заклинание Желания пути и простенький амулет запаха. Я повесил его на тот же шнурок, на котором висело ЭТО, — Беневьер кивнул на камень, лежащий на ладони герцога, — так что, когда граф отыскал его тело, он был совершенно уверен, что ЭТО унесли каррхамы. Или сожрали. Он даже попробовал идти по их следу, собираясь разгребать все кучи их помета, которые встретятся на пути. — Беневьер раскатисто захохотал.

Герцог тоже усмехнулся. Граф Илмер, Первый меч империи, Опора трона роется в каррхамьем помете… да-а, эта картина заслуживала того, чтобы ее увидеть.

— Ну что ж, я удовлетворен. — С этими словами герцог сомкнул пальцы на принесенном камне и одновременно резко выпрямил левую руку в сторону посетителя, будто посылая в него какое-то заклинание. Стороннему наблюдателю могло показаться, что кошель появился из ниоткуда, просто материализовавшись в воздухе, но сторонних здесь не было. Беневьер, для которого этот жест не был новостью, ловко подхватил летевший в него кошель и вновь склонился в низком поклоне.

— Благодарю вас, мой лорд.

— Можешь отдохнуть три-четыре дня.

— Благодарю вас, мой лорд, — повторил Беневьер и с поклоном попятился к двери, за которой и исчез, оставив герцога наедине с его мыслями. Оказавшись за дверью, он торопливо развязал кошелек и заглянул внутрь. Что ж, неплохо, тем более что все это лишь ему одному и всего на три-четыре дня. Для выполнения своих поручений герцог выделял деньги отдельно…

Когда за Беневьером затворилась дверь кабинета, герцог не торопясь поднялся и, подойдя к большой картине, нажал на толстую виньетку чуть левее центра нижней планки массивной рамы, обрамлявшей картину. Картина вздрогнула и подернулась сиреневой дымкой. Герцог растянул губы в довольной усмешке и, протянув левую руку, погрузил кисть в дымку. Едва кольцо, надетое на левый мизинец, коснулось дымки, как она раздалась в стороны, открыв уходившую в глубь картины причудливую воронку, вихрящиеся стенки которой переливались изумрудным цветом. Внутри воронки, мягко подсвеченные ее струями, покоились несколько вещей, представить которые вместе вряд ли смог бы даже изощренный поклонник перфоманса, настолько они не подходили друг другу. Герцог выбрал чем-то напоминавшую изящный подсвечник высокую подставку, украшенную баснословной стоимости алмазами, изумрудами, рубинами, два черных оплывших свечных огарка, небольшой флакон, заполненный какой-то темной, почти черной жидкостью, маленький кусочек донельзя вытертой и засаленной шкуры какого-то зверя, на котором почти не осталось ворса, грубый нож с иззубренным лезвием, украшенный пусть и более грубо, но ничуть не менее богато, чем подставка, и желтую обгрызенную кость со следами чьих зубов.

Вытащив все это из воронки правой рукой, герцог осторожно сдвинул назад левую руку. Как только кольцо на мизинце отделилось от ставшего расплывчато-дымчатым рисунка, сиреневая дымка исчезла. Герцог удовлетворенно кивнул. Все сработало безупречно. Столь надежного сейфа не было ни у одного другого человека или существа в этом мире. Сейфы или сокровищницы остальных представляли собой всего лишь неуклюжие и громоздкие ларцы, изготовленные из железа или, в лучшем случае, из гномьего сплава. Конечно, на них навешивали десятки охранных заклятий, частенько не зная меры. По тавернам ходили анекдоты о том, как барон Крам спьяну перепутал одно из многочисленных отключающих заклинаний и получил по мозгам огненным вихрем. С тех пор на его круглой и совершенно лысой голове нет ни одного волоска, даже бровей. А виконту Лумьену повезло еще меньше: из-за его ошибки громоздкий железный сундук, наполненный золотом и драгоценностями, просто сплавился в один огромный слиток. Виконту пришлось нанимать мастеров из Подгорного царства, чтобы отделили золото и камни от железа. Они это сделали, но взяли в уплату за работу все золото, которое отделили от слитка. А камней у виконта было не так уж и много. После этого конфуза виконту, известному светскому льву и щеголю, пришлось почти на пять лет покинуть столицу… Совсем другое дело сокровищница герцога. Во-первых, в ней не было никакого золота или драгоценных камней (за исключением тех, что украшали лежавшие там предметы). В то же время предметы эти стоили намного дороже, чем все сокровища того же виконта Лумьена, вздумай герцог обратить их в звонкую монету. За один Кинжал Рока шаманы Скального зуба готовы были отдать столько золота, что, даже если бы с того дня и до смертного часа в казну герцога не поступило больше ни одной монетки, он умер бы все еще ОЧЕНЬ богатым человеком. И это при том, что, будучи уже немолодым, герцог вполне мог рассчитывать еще лет на сто пятьдесят полноценной, активной жизни. Однако ценность этих предметов была отнюдь не в их номинальной стоимости. Тем более что герцог вовсе не собирался их продавать…

За два часа до заката герцог вызвал к себе капитана замковой стражи. Когда гигант-джериец, согнувшись в три погибели, с трудом протиснулся в узкую дверь спального покоя, он застал своего хозяина уже полностью одетым. Герцог повернулся к нему, окинул придирчивым взглядом фигуру своего капитана, как обычно, полностью закованную в броню (обычно джерийцы предпочитали легкую, кожаную или в крайнем случае кольчатую броню, но Измиер был уникумом во многих отношениях), и коротко пролаял на секретном наречии джерийских пиратов:

— Приготовь моего коня, Измиер, и возьми с собой еще троих. Мы едем к башне Гвенди.

Грубое лицо джерийца, с которого, казалось, никогда не сходило свирепое выражение, едва заметно скривилось, но он лишь молча склонил голову и тем же макаром, в три приема, протиснулся обратно. Губы герцога тронула легкая усмешка. Капитан его стражи был великим воином, умелым командиром и совершенно бесстрашным бойцом. Единственным, чего он боялся, была башня Гвенди. Ну еще бы, он был уверен, что именно там навсегда лишился своего сердца, которое его господин забрал в качестве залога его, Измиера, вечной преданности. И хотя на самом деле это было не совсем так, у герцога и в мыслях не было развеивать его заблуждения.

Башня Гвенди пользовалась в округе дурной славой, причем настолько дурной, что, хотя вокруг башни росла прекрасная сочная трава, никому из местных пастухов даже в голову не приходило пригнать сюда овец. Да и тех, кто не слышал связанных с нею мрачных легенд (впрочем, в империи было не слишком много таких, кто ни разу не слышал хотя бы одной легенды о четырех Сумрачных сестрах), зловещий силуэт башни заставлял нервно прибавить шаг или подхлестнуть лошадь. Пугались не только одинокие путники. Завидев над кронами деревьев мрачные зубцы с обрушившейся кровлей (отчего башня стала отдаленно похожа на согбенную старуху-королеву, увенчанную искореженной короной), караванщики привставали на стременах и, нервно окинув взглядом высоченные деревья, поросшие мхом и ядовитым плющом, приказывали возницам подхлестнуть лошадей.

Когда герцог добрался до подножия холма, густо заросшего колючим кустарником, солнце уже зашло. Небо еще было светлым, но здесь, под густым пологом ветвей, царил густой сумрак. Герцог спрыгнул с коня, легким движением руки приказал троим сопровождавшим его стражникам оставаться на месте, а сам, поднырнув под низко опущенные ветки, двинулся вверх по склону. Преодолев примерно половину пути, он остановился перед огромным камнем, густо затянутым плющом и колючими лианами. Теперь предстояло преодолеть самую сложную часть пути. Герцог наклонился и стал шарить руками в траве. Где-то здесь должен быть небольшой камень, который обозначал точное место… Проклятье, он не наведывался в башню уже три года, и за это время камень укрыл плотный слой полусгнивших листьев, травы и всякого мусора. Наконец искомый камень был найден, и герцог, отдуваясь, выпрямился. Уже совсем стемнело, так что надо было поторопиться. Даже самый молодой и бестолковый ученик любой магической школы знал, что наибольшей силы заклинания достигают в полночь и в полдень, в зависимости от того, к каким властителям и стихиям обращается маг. Герцог встал на камень, плотно сдвинул ступни и, разведя руки в стороны, начал читать заклинание. Несколько минут ничего не происходило. С герцога лил пот. Первый закон магии — чем больше масса предмета, тем больше сил надо для того, чтобы что-то с ним сделать. На то, чтобы превратить монету в муху или метнуть кинжал во врага, находящегося в паре лиг (если, конечно, враг не защищен от подобных заклинаний), требуется намного меньше маны, чем если ты хочешь вызвать небольшой теплый дождик над средних размеров полем. Защитная же магия требует не в пример меньше мастерства и умения, а потому довольно широко доступна. Так что и на войне, и в споре между дворянами умелая рука и холодная сталь зачастую значат больше, чем самые могущественные заклинания.

Наконец возвышавшийся перед ним камень вздрогнул и пошевелился. Плющ и колючие лианы поползли во все стороны, будто гревшиеся на солнце змеи, застигнутые холодным ливнем, а сам камень заворочался, словно медведь, выбирающийся из берлоги после зимней спячки, и начал медленно подниматься. Герцог чуть прибавил темп — камень пополз веселее. Наконец щель между камнем и поверхностью стала достаточной, чтобы в нее мог пройти человек, правда изрядно согнувшись. Герцог резко опустил руки к бедрам, и камень послушно замер. Герцог еще несколько мгновений вглядывался в висевшую перед ним глыбу, затем расслабился и вытер рукавом взмокшее лицо. О боги, когда-то он думал, что раз от раза это будет удаваться ему легче и легче, но сегодня у него такое чувство, что ему еще никогда не было так трудно поднять этот проклятый камень.

Отдышавшись, герцог подошел к замершей в воздухе глыбе и, согнувшись, протиснулся в щель. В отличие от поляны, узкий коридор, скрывавшийся за камнем, за прошедшие три года, казалось, совершенно не изменился — все те же поросшие мхом стены, свисающие со свода корни деревьев и кустарников, сумрак и гулкие всплески падающих с потолка капель. Пройдя двадцать шагов, герцог уткнулся в низкую одностворчатую дверь. Когда-то она висела на мощных железных петлях, приваренных к не менее мощной железной коробке. Однако и коробка, и петли, и оковка самой двери давно уже сгнили и рассыпались в прах, и лишь само полотно, сделанное из вечного дерева меллирон, упорно сопротивлялось времени. С точки зрения эльфов, любая вещь, изготовленная из тела этого священного для них дерева, была чудовищным кощунством, но, если верить легендам, Сумрачные сестры не очень-то обращали внимание на эльфов, да и не только на них, но и вообще на кого бы то ни было. Если есть хорошая древесина, — почему бы не использовать ее на всякие полезные вещи. А после Черной тьмы в сожженных лесах было немало готовой к использованию великолепной древесины, правда изрядно обугленной… Сестры вообще были довольно прагматичны. Герцог ухватил дверь и, напрягши мышцы, просто приподнял ее и переставил к стене. Сразу за дверью начались ступени узкой винтовой лестницы, вырубленной в скальной толще.

На верхнюю площадку он выбрался за несколько минут до полуночи. Посередине площадки возвышался уже знакомый герцогу каменный выступ. За прошедшие три года он тоже покрылся слоем грязи и птичьего помета. Однако времени очищать его у герцога не было. Поэтому он просто вытащил из сумки припасенный как раз для этого кусок полотна и расстелил его. В центре выступа тут же была помещена подставка-подсвечник, оба свечных огарка расположились слева и справа от нее, ровно на линии восток-запад, из шкурки было вырвано два волоска и воткнуто в огарки в виде фитилей. Окинув всю композицию придирчивым взглядом, герцог снял с шеи привезенный сегодня Беневьером камень, в этой темноте казавшийся просто кусочком угля, и осторожно уложил его в углубление подставки, затем взял в руки Кинжал Рока и, тихо прочитав заклинание, легким движением прикоснулся лезвием к ворсинкам. Над фитилями вспыхнули язычки странного зеленоватого пламени. Герцог замер. Несколько мгновений ничего не происходило. Но это было понятно.

Башня Гвенди сама по себе была чудовищным средоточием магии, хотя и подпорченной и исковерканной буйством стихий и смерчем энергий, вырвавшихся из-под контроля Сумрачных сестер и так сильно повредивших и самое башню. Вот почему, хотя герцог использовал эту башню в первую очередь для того, чтобы замаскировать природу своих магических действий (иначе на следующий же день к нему явились бы делегации шаманов Скального зуба и Светлой Владычицы со всей возможной силовой поддержкой, дабы предъявить свои права на Кинжал Рока и Колыбель Глаза), сотворенные на ее площадке заклинания срабатывали с некоторым запозданием. Наконец, когда он уже потерял надежду, камень, лежавший в углублении Колыбели, едва заметно засветился. Герцог напрягся. Спустя минуту свечение стало чуть сильнее, но затем, сколько герцог ни ждал, больше яркости не прибавилось. Герцог вздохнул и, вытащив из сумки кость, ловким движением притушил обе свечи. Они погасли с едва слышным шипением, в котором внимательное ухо могло бы различить злобные нотки, как будто это не свечи потухли, а зашипела какая-то темная тварь. Впрочем, по большому счету так оно и было.

Когда свечи погасли, герцог прикрыл глаза и несколько мгновений сидел неподвижно. Что ж, он этого ожидал. Некто, кто несет в себе чистую кровь Марелборо, Великого Древнего Прародителя, носившего имя Равный богам, и первого императора, все еще ходит по этой земле. А это значит, что у него появился шанс. Шанс НА ВСЕ…

Глава 4. Неожиданная встреча.

Новый день в лесу начинается заметно позже, чем в поле. Там, на открытом пространстве всякая живность, предпочитающая свет дня ночной темени, уже вовсю заливается веселым гомоном, приветствуя дневное светило, а здесь, под густой полог ветвей едва пробирается блеклый сумрачный свет. Ночные твари, уже не торопясь, направляются в свои норы, сытно отрыгивая и щеголяя раздувшимися от теплого мяса животами, но дневные пока еще не смеют высунуть нос наружу. Здесь ночь еще не кончилась… к тому же не все из тех, кого кличут ночными, действительно охотятся только ночью. И что с того, что они успели насытиться, с них вполне станется придушить неожиданную добычу да и прикопать где-нибудь до более скудных времен. А если к тому времени добыча частью сгниет, то так даже лучше, ночным тварям гнилое мясо вроде деликатеса. Недаром многие зимой любят откочевывать к городам людей — и свежее мясцо побеззащитней, и могилы бедняков на городских кладбищах не в пример мельче (мерзлую землю копать куда как тяжелее). Так что лес всегда оживает позже поля, а чаща — позже опушки. Это Рргыхнак усвоил еще тогда, когда сам был властелином леса и ему не приходилось на ночь закапываться в кучу прелой палой листвы, наметенную в яму под корнями старого, гнилого соснового пня. Сам ствол рухнувшей сосны лежал неподалеку, вернее, то, что от него осталось. Лес — место битвы, битвы за жизнь, и тот, кто ее проиграл, не очень-то долго будет напоминать окружающим о своем былом существовании. Тела зверей, загнанных на охоте, быстро исчезают в желудках охотников, а то, чем они брезгуют, достается острым зубам гадальщиков. Трупы же рухнувших деревьев быстро исчезают под островками растительного падальщика — мха и быстро превращаются всего лишь в часть той смеси из палых листьев, веток, перегнившей травы и прошлогоднего мха, что ровным ковром покрывает землю, которую делят между собой и едва приподнявшийся над землей мох, и кусты, и гигантские лесные исполины, и ядовитый плющ, присосавшийся к стволу приютившего его дерева.

Рргыхнак проснулся уже давно, вернее, он вообще не спал. Ну разве можно назвать сном ту зыбкую грань между дремотой и бодрствованием, когда при каждом подозрительном звуке напрягаются мышцы лап, а верхняя губа рефлекторно взлетает вверх, обнажая желтые, но все еще острые и крепкие клыки. Этот старый каррхам когда-то был вожаком сильной стаи. Под его началом ходило почти два десятка самцов и около полусотни самок, а в лучшие годы во время весенних игрищ в стае собиралось до двухсот пастей. Он был силен, стремителен и свиреп. В его личном прайде было шесть самых красивых, гибких и выносливых самок, каждую из которых любой из вожаков другой стаи с гордостью назвал бы первой женой. Ни одна из них ни разу не принесла помета менее чем в четыре щенка, и на весенних играх каждая не раз пробовала на вкус нежную кровь и плоть щенка из помета соперницы. Он был вожаком почти двадцать лет… А потом один из щенков его последнего помета вырос и все закончилось.

Каррхамы взрослеют рано и живут долго. А это значит, что природа отвела им много времени на старость. Но никто никогда не видел старых каррхамов. Потому что, как только каррхам становится слишком слабым и теряет подвижность, его горло тут же ощутит острые клыки претендента на его место в стае из молодой своры. Поэтому, когда в короткой стихийной сваре у тела поверженного кабана-секача вожак вдруг почувствовал, как зубы молодого самца полоснули его по бедру из-за того, что его зубы на долю секунды опоздали, он понял, что его время пришло. Но, на его счастье, это не сразу поняли остальные самцы стаи. А ранивший его сопляк был слишком ошарашен этим обстоятельством, чтобы сразу же врубиться в ситуацию. Поэтому Рргыхнаку удалось громким рыком восстановить порядок и, ухватив зубами положенную вожаку долю — нежнейшую кабанью печень, величественно отойти в сторону, допустив до трапезы самцов. Он был старым и умным вожаком и потому подождал, пока они насытились до отвала, подождал, пока насытились самки, и лишь когда на остатки добычи набросились щенята, стремительным прыжком порскнул в чащу и побежал. Он не притронулся к печени, милостиво одарив деликатесом Крарру, самую сильную и красивую самку в его прайде, поэтому бежал легко, с пустым желудком, а его стая мчалась за ним с набитыми брюхами. И с каждым прыжком он все больше и больше удалялся от них, лишая стаю законной и почетной добычи. Только тот молодой самец, чьи клыки оставили у него на бедре эту отметину, мчался за ним почти не отставая. Его глаза горели азартом, а из пасти свешивался горячий язык. Он ЖАЖДАЛ вцепиться в глотку вожаку, потому что чувствовал, что сильнее его. И эта жажда гнала его вперед лучше любого охотничьего рога. Но он забыл, что вожак не только стар, но и опытен и умен…

Пока все остальные набивали брюхо, вожак лежал и обдумывал ситуацию. Поэтому, когда он бросился в чащу, у него уже был готов план действий. Охота на старого вожака случается чрезвычайно редко. Обычно, когда вожак терял силу, его приканчивали там же, на месте, — претенденту достаточно было нанести решающий удар, и на бывшего вожака набрасывалась вся стая. Мало кому удавалось вырваться из кольца оскаленных пастей, в предвкушении исторгавших клочья пены (стая знала, что в конце схватки им все равно достанется теплая плоть — либо бывшего вожака, либо неудачливого претендента). Но когда какому-либо вожаку все же удавалось вырваться и стае приходилось становиться на след, это лишь поднимало престиж стаи. Ну как же — ее столько лет водил на охоту и в набеги такой умный, сильный и свирепый вожак, что даже сумел вырваться… Вот только эта последняя охота для старого вожака все равно кончалась одним. Однако на этот раз все было по-другому. Вожак знал: сделать то, что он задумал, будет очень трудно. Но он хотел ЖИТЬ. Пусть не так, как раньше, когда ему доставался лучший кусок и самые горячие самки, пусть в одиночку, впроголодь, но жить, а не хрустеть косточками в молодых пастях. Поэтому он решил рискнуть…

К закату солнца погоня ворвалась в длинное, узкое ущелье. Преследователи, к тому моменту отставшие от своей цели почти на пол-лиги, возбужденно завыли и защелкали челюстями. Это ущелье было знакомо всем, и все знали, что в его дальнем конце находится довольно глубокое озеро, питающееся ключами и подводной рекой. Река эта вытекала из пещер, занимавших весь левый отвесный берег. А дальний конец озера заканчивался водопадом. По всему выходило: деваться добыче некуда. Рргыхнак, к тому моменту успевший немного оторваться и от того сопляка, слегка сбавил темп. За спиной тут же послышался довольный рык, щенок решил, что старый вожак устал… или осознал безвыходность своего положения и вот-вот готов прекратить бег и, повернувшись к стае, попытаться дорого продать свою жизнь, и потому тут же наддал, торопясь застолбить свое право первым схлестнуться с ослабевшим вожаком. Молодости свойственна самонадеянность, и он не сомневался, что сумеет справиться с ослабевшим и уставшим старым каррхамом. Рргыхнак удовлетворенно оскалился: сопляк сам шел в расставленную ему ловушку.

Вода в озере была довольно холодной, но разгоряченный бегом Рргыхнак этого сразу не заметил. Лишь когда уже в трех саженях от камня, торчавшего над водой почти на гребне водопада, справа и слева от которого с грозным ревом обрушивались вниз струи воды, у него свело левую заднюю лапу, старый вожак внезапно испугался. Нет, не смерти, а того, что его гениальный план может рухнуть из-за таких вот глупых случайностей, вроде неожиданной судороги или не вовремя подвернувшейся лапы, и он все равно погибнет, но уже не со славой, а глупо и позорно. Но обошлось, он добрался-таки до камня, и к тому моменту, когда он успел отдышаться и подняться на дрожавшие от долгого бега лапы, судорога уже совсем прошла, оставив только глухую боль в сведенной мышце.

Как он и рассчитывал, сопляк подплыл к камню первым. Он плыл еще совсем по-детски, старательно загребая лапами и высоко поднимая над водой оскаленную морду. Вожак сделал шаг вперед, другой, передние лапы ушли под воду наполовину, затем вода поднялась до груди. Сопляк был уже совсем рядом, дыша хрипло и возбужденно в предвкушении. Рргыхнак помедлил еще мгновение и… резко опустил морду в воду. Каррхамы не боялись воды и умели неплохо плавать, но они не любили воду и старались по возможности избегать контакта с ней. А уж представить каррхама, ДОБРОВОЛЬНО опускающего морду в воду, вообще было невозможно. Тем не менее вожак сделал это… и не прогадал.

Мгновение спустя его клыки нащупали напряженно натянутую гортань сопляка и резко сомкнулись. Тот завизжал и попытался рвануться назад, но было уже поздно — течение и вода не оставили ему ни единого шанса. Рывок — и тело с разодранной в клочья глоткой рухнуло на камень позади вожака. Следующей была Крарра… что ж, это было понятно, она была самой юной и самой сильной и гибкой из всех его самок, к тому же она сожрала только печень… Рывок, и рядом с первым рухнуло второе истерзанное тело. А затем вожак развернулся и мягким прыжком выскочил из воды. Еще прыжок — и вот он уже стоит на самом краю, вглядываясь в облако водяной пыли, застилавшее то, что творилось внизу. Впрочем, и то, что удалось разглядеть, выглядело достаточно жутко.

Рргыхнак на мгновение отшатнулся, в голове мелькнула мыслишка о том, что он все-таки растерзал претендента и что теперь ему предстоит выиграть еще максимум один бой — и все, он останется вожаком… Но в то же время он четко осознавал, что нет — его время кончилось, стая запомнила кровь на его бедре, и не сегодня завтра найдется кто-то еще, кто бросит ему вызов. Поэтому он резко вдохнул, качнулся назад, зажмурил глаза и… прыгнул вниз…

Все обошлось. Когда Рргыхнак, с легкими, наполовину залитыми водой, сумел-таки, кашляя и отплевываясь, выбраться на берег небольшого озерца, в которое низвергался водопад, он уже знал, что выиграл. Тем, кто в охотничьем азарте добрался-таки до камня над водопадом, остудили головы два еще теплых трупа, а броситься в водопад вслед за ним — нет, таких безумных каррхамов в его стае не было. Если же выйти из ущелья тем же путем, что они вошли, то до ближайшего удобного спуска сюда, на плато, надо было бежать где-то полтора дня, да еще день до того места, где он выбрался на берег. А за два с половиной дня его след остынет настолько, что его уже не возьмет ни один каррхам-следопыт, не говоря уж о самках и молодняке. К тому же долгая охота сродни набегу и потому требует хорошей организации. А какая организация в стае, не имеющей вожака? Выборы нового вожака, подготовка — все это займет несколько дней, да и само преследование, очень вероятно, протянется не одну неделю. А оставлять охотничьи угодья на столь долгий срок опасно, пахучие метки могут выветриться, и соседи вполне могут поставить поверх них свои, что непременно означает кровавую свару по возвращении. И даже если удастся обойтись малой кровью, соседи все равно успеют хорошенько, всласть, проредить их оленьи и кабаньи стада, а зима уже не за горами. Поэтому стая, скорее всего, оставит всякие попытки его преследовать или перенесет их на очень неблизкое «потом»… Так оно и вышло. И вот уже третий год Рргыхнак кочевал по местам, очень далеким от родовых угодий каррхамов, старательно прячась и осваивая нелегкую и такую непривычную науку жизни украдкой.

Утро в лес приходит позже, чем в поле… но все-таки приходит. Рргыхнак потянулся, разминая затекшие за ночь лапы и, зевнув во всю пасть, упруго вскочил. Опавшие листья вонючей чернавки, в кучу которых он закопался вчера вечером, взлетели в воздух. Поэтому он не сразу заметил, что прямо перед ним высится зловещая фигура, покрытая шкурой такого глубокого черного цвета, что даже до последнего тупицы сразу бы дошло, что перед ним темная тварь. Даже если бы он не знал, что это за тварь. К сожалению, Рргыхнак знал это… и это знание заставило его сердце испуганно затрепетать. Гхарк — тварь, питающаяся болью. И отлично приспособленная для того, чтобы эту боль доставлять. Старый каррхам слишком рано покинул свое немудреное убежище… а может, вонь листьев чернавки, которая так мешала ему этой ночью, оказалась не такой сильной, как он рассчитывал, и гхарк уже давно его учуял и все это время поджидал, пока он наконец вылезет… Да нет, чепуха, в этом случае темная тварь напала бы гораздо раньше. Впрочем, сейчас уже было все равно. Гхарк — серьезный противник даже для стаи, а одинокий каррхам для него — на один зуб. И все же Рргыхнак не собирался падать на спину и подставлять свое брюхо под наполненные ядом клыки темной твари. Он ощерился и угрожающе зарычал. Гхарк был совершенно безмозглой тварью, но в этот момент Рргыхнаку в его оскале почудилась насмешка. Темная тварь еще сильнее оскалила пасть, обнажив челюсти, между которыми могла свободно уместиться не только голова каррхама, но еще и добрая половина его туловища, и с тихим, но от этого не менее зловещим утробным рыком дыхнула в морду Рргыхнаку. Каррхама обдало чудовищной вонью. Первым порывом было отшатнуться, но, похоже, гхарк только этого и ждал. Да что там, наверное, этот выдох был давно отработанным приемом — жертва отшатывалась, и в следующее мгновение клыки гхарка впивались ей в глотку. Но Рргыхнак не стал дожидаться следующего мгновения, он рванул вперед и, как тогда, три года назад, поднырнул под разинутую пасть, отчаянным движением попытавшись дотянуться до глотки гхарка. И это ему почти удалось.

Вернее, это ему удалось ПОЛНОСТЬЮ, но не принесло значимого результата. Его клыки скользнули по толстой костяной пластинке, прикрывавшей глотку гхарка, и сомкнулись со звонким щелканьем, прозвучавшим для старого каррхама похоронным маршем. Гхарк взревел и впился Рргыхнаку в спину. Как только острые ножи клыков темной твари пробили шкуру, тело каррхама пронзила такая страшная боль, что, будь он чуть помоложе и не пройди столь суровой школы, он, возможно, просто завыл и принялся бы биться в пасти гхарка, заставляя того щуриться от наслаждения, поглощая отчаянную эманацию боли, исходящую от жертвы. Но старый вождь за свою необычайно долгую для каррхама жизнь прошел через слишком многое, чтобы вот так просто превратиться в кусок обезумевшего от боли окровавленного мяса. Гхарк совершил ошибку, положившись на привычку и понадеявшись на то, что, стоит ему вонзить зубы в горячую плоть, и эта жертва, как и все остальные, потеряет всякую волю к сопротивлению. Поэтому, когда каррхам, изогнувшись, дотянулся-таки до его глотки и, найдя щель между костяными пластинками, вцепился в глотку темной твари, гхарк от неожиданности выпустил загривок каррхама и, чисто рефлекторно, попытался отшатнуться. Рывок был очень силен, к тому же Рргыхнак не смог даже чувствительно прокусить толстую кожу темной твари, но он твердо знал, что его единственный малюсенький шанс выжить заключается в том, чтобы удержаться, и поэтому только сильнее стиснул челюсти…

Сегодня Трой выбрался из деревни еще затемно. Это было довольно опасным делом, причем не только потому, что темные твари еще не закончили ночную охоту (в конце концов, разве так уж невозможно наткнуться на подобную тварь днем?), просто староста был категорически против подобных ночных вылазок. Тем более в одиночку. Но у Троя были свои резоны. В конце концов, под утро многие Темные уже насытились и лениво трусят к своим норам и логовищам, а он собирался добраться до Одинокого клыка, самой высокой скалы в окрестностях, и забраться наверх. Что было очень непростой задачей. Во-первых, потому что до Одинокого клыка было почти семь часов спорым шагом и, соответственно, столько же обратно. А сколько займет сам подъем — одни боги знают. Возможно, кто-то мог подумать, что эта вылазка — не что иное, как мальчишеская блажь, ну скажите, что делать четырнадцатилетнему парню из глухой деревни на вершине крутой, обдуваемой всеми ветрами скалы высотой почти в пятьсот футов, формой издали очень похожей на саблеобразный клык хищника. Но ни сам Трой, ни Ругир, который и поставил перед ним эту задачу, отнюдь так не считали.

Человек учится и развивается, только преодолевая трудности и решая задачи. И чем лучше он хочет стать, чем выше подняться, тем сложнее и опаснее задачи он должен ставить перед собой. Как-то Ругир рассказал ему легенду о людях, которых боги осчастливили (так они думали) даром исполнения всех желаний. Сначала этим людям показалось, что на них обрушилось счастье. Ну еще бы, стоило им лишь чего-то захотеть, как это тут же воплощалось в жизнь. Кто хотел дом — получил его, кто любил вкусно поесть — на каждой трапезе радовал нёбо и язык самыми изысканными яствами и тонкими винами, кто любил предаваться любви — тот был услаждаем самыми прекрасными и услужливыми девушками и юношами. Однако время шло, вкусная еда, экзотические путешествия и услужливые, послушные девушки (или юноши) начали наскучивать, и люди, получившие дар богов, стали задумываться, чего бы им пожелать еще. Кто-то возжелал второй дом, кто-то еще больше девушек, но это уже не доставляло той радости, что сначала. А потом у них родились дети… Когда за стариками, теми, кто первыми получили этот дар богов, пришла Смерть, они пали перед ней на колени и попросили забрать не только их самих, но и их детей, внуков и правнуков, потому что если дети выросли всего лишь дебилами, то правнуки уже превратились просто в куски мяса с прямой кишкой, способные лишь заглатывать пищу и делать под себя. В их жизни не было ни борьбы, ни лишений, ни трудностей, и они так и не смогли стать людьми…

Через частокол он перемахнул довольно легко. Всего и делов-то — дождаться, пока дядька Мертул, в очередной раз окинув взглядом окрестности, усядется на колоду и уставится на склон холма, на который выходят ворота. Дядька Мертул был единственным из Отцов, кто еще ходил в ночные стражи, но и он уже был слегка туговат на ухо. Спуск по крутому откосу тоже прошел без осложнений. Уж что-что, а скатываться по склону, ловко перехватываясь руками за ветки кустов и обнажившиеся корни деревьев и легко тормозя подошвами башмаков, сшитых из кабаньей шкуры, он наловчился так, что дядя Ругир только крякал от удовольствия (а бабы принимались охать и причитать: «ой, убьется!», «ох, шею свернет!»). Так что, когда он вошел в лес, восток только начал алеть.

За прошедшие годы Трой изрядно подрос и заматерел. Ему никто не давал его четырнадцати лет. То есть свои-то знали, но вот редкие торговцы, прознавшие о том, что тут, на краю земли, появилось и окрепло новое поселение, принимали парня за ровесника старостиного сына, которому зимой должно было сровняться уже восемнадцать. И причиной тому были отнюдь не занятия с Ругиром, а щедрость богов, одаривших мальчишку столь статным и могучим телом. Ругир довольно быстро понял, что развивать силу в мальчике особо не требуется, природа и сама не поскупилась. Поэтому он по большей части напирал на ловкость, гибкость, проворство. Но и с этим, к его немалому удивлению, тоже особых проблем не было. Обычно люди, щедро одаренные ростом и силушкой, довольно неуклюжи или, по крайней мере, медлительны. Что и понятно: пока еще нервный импульс приведет в действие этакую гору могучих мышц и тяжелых костей…

Но к Трою это не относилось. Похоже, его мышцы работали совершенно по-другому, не так, как у обычных людей. Во всяком случае, несмотря на то что Трой к двенадцати годам уже вовсю работал в кузне у Тристана молотобойцем, ему не составляло особого труда пожонглировать тремя-четырьмя остро отточенными метательными кинжалами или пробежать по провисшей веревке между двумя качающимися соснами. Ругир диву давался, глядя на этого необыкновенного мальчика… и гонял его еще нещаднее, бормоча себе под нос: «Кому боги много дали, с того много и спросят». Впрочем, Трою это было не в тягость. Он воспринимал занятия как новую игру или скорее как новый вид озорства. Ведь сам он озоровал не оттого, что ему так уж хотелось заставить людей понервничать, просто его бьющая через край энергия постоянно требовала выхода.

А тут дядя Ругир предложил ему такие интересные игры… и он принимал их не просто с удовольствием, а с восторгом. Возможно, впрочем, что его успехи в упражнениях как раз и объяснялись тем, что он занимался ими не просто старательно, а истово, со страстью, временами даже скрывая ушибы и ссадины из опасения, как бы дядя Ругир из-за этого не объявил завтрашний день днем отдыха. Однажды он сорвался со скалы, на которую его загнал Ругир, и, тормозя, сорвал о веревку кожу с ладоней до костей. Но на следующий день как ни в чем не бывало пристал к Ругиру, уламывая того отправиться-таки в дальний переход к болотам, как обещал. А на вопрос, как он пойдет с такими руками, беспечно ответил:

— Подумаешь, — тряпьем замотаю, через седмицу пройдет…

В принципе, Трой уже не раз совершал такие марш-броски, как их называл Ругир, просто сегодняшний был самым дальним из тех, что требовалось совершать за один день. К тому же лето уже повернуло к осени, и темнело теперь много раньше, чем луну назад. Так что опасность столкнуться с Темными была не в пример больше. Впрочем, до самого опасного времени, которое наступало за полторы луны до зимнего солнцеворота и продолжалось до самого весеннего «уполовиния», то есть дня, когда ночь снова сравнивалась с днем, было еще далеко.

Трой успел отойти от деревни почти на лигу, как вдруг до его ноздрей донесся резкий сладковато-терпкий запах. Трой, шагая, собирался как раз сделать шаг — да так и застыл с занесенной ногой. Умение мгновенно замереть на месте — в лесу первейшее из умений. Без него ни к зверю подобраться, ни самому уцелеть. Многие опасные звери или Темные человека различают плохо, тем более если он одет по-лесному да натерся корнем сельмянки или отваром дубовья, а вот движение чуют за версту. И не только глазами, но и ушами, и носом, короче, всем, что у них там есть. Поэтому, если зверь, за которым ты охотишься, либо тот, который охотится на тебя, вдруг что-то учуял — замри, авось не заметит, или, может, за куст или пень примет… Трой несколько мгновений простоял с поднятой ногой, затем осторожно опустился на корточки, продолжая неслышно втягивать носом воздух. Запах был мерзкий, очень мерзкий, он с таким еще ни разу не сталкивался. Это означало, что впереди что-то незнакомое и, скорее всего, опасное. А что может быть опаснее, чем темная тварь?! Поэтому все инстинкты прямо-таки вопили Трою: беги, беги! Но бежать было нельзя, бежать было полной глупостью. Темные твари слишком быстры, чтобы от них можно было убежать. Ему еще повезло. Судя по всему, эта тварь уже кого-то стерегла и потому до сих пор не заметила Троя. Поэтому следовало тихонько отползти подальше, а затем, плюнув на весь этот гребаный марш-бросок, со всех ног нестись в деревню. Темные твари так близко от деревни — это… Однако Трой не стал делать ничего из того, что представлялось наиболее разумным. Он никогда не видел темных тварей, и он был бесшабашным мальчуганом четырнадцати лет от роду… поэтому он поступил так, как НИКОГДА и НИКОМУ поступать не следовало. Трой опустился на четвереньки и, медленно передвигая руки и ноги, так, чтобы не то что никакая веточка не хрустнула, а ни единого листика не шевельнулось, пополз в сторону, откуда доносился запах.

Через долгие десять минут он добрался до вершины небольшого взгорка, где рос куст вонючей чернавки. Похоже, ему продолжало везти. Легкий утренний ветерок по-прежнему дул на него, принося запах, перебивавший даже вонь от опавших листьев этого мерзкого куста (у чернавки особенно сильно воняли именно опавшие или сорванные листья), каковая, в свою очередь, хорошо маскировала его собственный запах. Подобравшись к краю, он осторожно высунул голову над гребнем. Внизу у кучи палых листьев стоял… Судя по чешуйчатому панцирю, прикрывавшему все тело, это был гхарк — тварь мерзкая, опасная, но не из самых крутых, про которых рассказывали ему староста и дядя Ругир. Однако связываться с ней не стоило. Если уж дядя Ругир говорит, что ни за что бы не рискнул выйти на подобную тварюгу в одиночку, значит, и самому Трою делать этого не стоит… Поэтому, полюбовавшись на темную тварь еще пару мгновений, Трой начал все так же медленно и осторожно, дабы не привлечь внимания резким движением, втягивать голову обратно. И когда ему это уже почти удалось, куча палых листьев перед гхарком зашевелилась, и перед изумленной публикой (в лице одного Троя) предстал мускулистый каррхам. Мгновение он ошарашенно пялился на возникшую прямо перед ним смерть, потом оскалился и грозно зарычал.

Гхарк качнулся вперед и, коротко взрыкнув, шумно пыхнул своей вонью прямо в морду каррхаму. Трой невольно сморщился, представив, каково сейчас этому лесному убийце, если даже у него, Троя, от вони скулы заныли. Однако каррхам не поддался на столь подлый прием. Он неожиданно пригнул голову к лапам и попытался вцепиться гхарку в глотку. И это ему почти удалось… Спустя мгновение Трой уже ничего не мог разобрать. Две твари внизу — одна стоила другой — сплелись в рычаще-визжащий клубок. Трой несколько секунд молча смотрел на это зрелище, а затем неожиданно для самого себя потянул завязки плаща и выхватил из-за пояса узкий длинный кинжал…

Когда Рргыхнак сумел, наконец-то, справиться с болью и разлепить налившиеся свинцовой тяжестью веки, то с удивлением обнаружил, что находится все еще вдали от Священных полей предков. Вонь стояла нестерпимая, что означало: гхарк где-то рядом и, судя по шумному хрусту листьев, вполне жив и активен. Вот только почему-то не нападал. Старый каррхам несколько мгновений лежал, оценивая шансы, затем шумно вздохнул и попытался привстать на передние лапы. Шансов у него не было, оставалось только умереть с максимальным достоинством. К его удивлению, гхарк, чьи лапы он разглядел всего лишь в паре пальцев от своей морды, никак не отреагировал на его неуклюжие движения. Более того, он даже не пошевелился. Рргыхнак удивленно повернул болтающуюся от слабости голову в сторону шуршащей травы. О, боги охоты! Гхарк был мертв! А в куче листвы елозил молодой представитель расы людей, который был занят тем, что пытался отпилить у темной твари ее хвост. Каррхам перевел изумленный взгляд с бездыханного трупа гхарка на занятого делом юного человека, вздернул верхнюю губу и угрожающе зарычал. Человек оглянулся на него и весело рассмеялся:

— Да брось ты, поглядел бы на себя, ты сейчас в таком виде, что тебя можно вырубить щелбаном… Но не бойся, не для того я тебя выручал, чтобы потом прикончить.

Выручал?! Рргыхнак перевел взгляд на труп гхарка. То, что сказал этот недоносок из рода недоносков, звучало странно, но, с другой стороны, если кто и убил гхарка, то явно не он, Рргыхнак, он вообще не мог понять, как остался жив… А третьего претендента на столь почетную роль поблизости не видно. Между тем парень, заметив его взгляд, пояснил:

— Вообще-то это было не трудно. Темная тварь была так увлечена тем, как посноровистей порвать тебя на куски, что совершенно не смотрела вверх. Так что, когда я свалился ей на загривок, она не успела среагировать. А мозг у нее оказался как раз там, где и рассказывал дядя Ругир, под седьмой хребтовой чешуйкой, считая от ушей… Опа! — удовлетворенно закончил он и поднял над головой отпиленный хвост. Несколько мгновений он разглядывал его, затем повернулся и с сожалением посмотрел на тело гхарка.

— Эх, голову бы оттяпать, да топора нет, а этим, — он покосился на кинжал, — столько провозишься… — Парень, сокрушенно вздохнув, протянул руку к застежке, расстегнул ее и скинул с себя плащ. Расстелив его около Рргыхнака, он кивнул ему:

— Ну давай, ложись, все одно сам идти не сможешь.

Старый вождь несколько мгновений недоуменно пялился на глупую обезьяну, но тут истерзанное тело не выдержало, лапы подогнулись, и каррхам рухнул на подстеленный плащ. Так у Троя появилась его «собачка»…

Глава 5. Беневьер.

— Да, мой лорд!

Беневьер поклонился еще раз и, толкнув задом массивную дверь кабинета, выскользнул наружу. Оказавшись в узком, коротком коридорчике, ведущем от лестницы к кабинету герцога, пройдоха перевел дух и привычным жестом взвесил на руке кошель. Не бог весть что, но это всего лишь на пару дней. Вряд ли герцог позволит ему прохлаждаться дольше. Последнее время он стал уж больно нетерпелив. Впрочем, если предположения Беневьера верны, герцога поджимает время. Здоровье старого императора изрядно пошатнулось, а все знают, что если дворянин начал болеть, то его годы близятся к закату. Конечно, уж кто-кто, а император вполне может протянуть еще не год или два, а, как минимум, десяток лет, прежде чем его душа отойдет к богам, но хозяин Беневьера собирался встретить этот знаменательный момент во всеоружии. А, судя по всему, основное у хозяина все никак не вытанцовывалось. Вот он и заставлял Беневьера, как проклятого, мотаться по империи, выискивая неизвестно что и неизвестно где. Впрочем, иногда и у Беневьера выдавался приятный и спокойный вечерок, каким несомненно будет сегодняшний… Пройдоха довольно ухмыльнулся, подбросил на ладони зазвеневший кошель и спорым шагом двинулся в сторону лестницы…

С герцогом Эгмонтером Беневьер повстречался почти пятнадцать лет назад. И, как ему показалось сначала, день этой встречи должен был оказаться самым страшным днем в его жизни. Дело в том, что Беневьер был вором. И не просто вором, а вором талантливым, умелым и находящим вкус и интерес в своей опасной, но такой захватывающей жизни. Кроме того, он обладал некоторыми способностями к магии. О, совсем небольшими, но ведь он был простолюдином, а способностями к магии обладали ТОЛЬКО дворяне. Во всяком случае, так считалось официально. Поэтому эта способность не только не облегчала существование простолюдина, а, наоборот, еще больше затрудняла. Вернее, так было бы, если бы Беневьер, которого тогда звали несколько по-иному, решил вести жизнь добропорядочного простолюдина. Но поскольку ему даже и мысли такой в голову не приходило, то открывшимися у него способностями он пользовался полной мерой. К двадцати трем годам Беневьер, у которого ко всем его талантам добавлялась еще и тяга к перемене мест, успел объехать почти все графства и герцогства империи. И вот, наконец, он добрался до герцогства Эгмонтер. Герцогство не было одним из наиболее богатых доменов империи, но, насколько сумел разузнать Беневьер, в этом герцогстве практически отсутствовала преступность, А это значило, что люди там должны были совершенно потерять нюх. Что обещало богатую добычу. Он давно уже точил зубы на Парвус, столицу герцогства, но до сих пор превратности воровской жизни и слепой случай мешали Беневьеру прибыть сюда. В первый раз его планы нарушил разъезд стражи барона Грондига, так некстати попавшийся ему на дороге. Этот разъезд имел его описание, и Беневьеру пришлось тогда улепетывать во все лопатки, чтобы не попасть в известную по всему западу империи пыточную камеру барона. Во второй раз ему по некоторым причинам пришлось спешно покинуть Эстогон, столицу графства Леконсур, причем при выборе маршрута все дело решало расстояние до ближайшей границы. А от Эстогона до границы с герцогством Эгмонтер гораздо дальше, чем до любой другой. Но сейчас все изменилось.

Беневьер въехал в ворота Парвуса за час до полудня. Он специально заночевал в придорожной корчме, расположенной в полулиге от ворот Парвуса, чтобы с утра иметь возможность, не торопясь, подготовиться к появлению на новой авансцене. Это очень важно — ПОЯВИТЬСЯ ВОВРЕМЯ. Немного раньше — затеряешься среди крестьянских повозок, немного позже — не успеешь оглядеться. Так что он встал не особо рано, дав возможность хозяину трактира посудачить с крестьянами, везшими товар на городской рынок (пока волы, не торопясь, тащат крестьянские телеги мимо забора, можно успеть обсудить очень много интересного), придирчиво осмотрел вычищенный трактирным слугой костюм, с аппетитом позавтракал и двинулся в путь.

Стражники у ворот выглядели миролюбиво. И Беневьера это слегка насторожило. Нет, конечно, злобный и голодный стражник — это тоже не слишком приятно, но, чтобы отвести глаза такому стражнику, обычно бывает достаточно пары мелких монет. А коль стража настроена миролюбиво даже к крестьянам, значит, она накормлена и в случае чего не станет бросаться за «тощей» добычей в виде той же пары монет, а способна рискнуть и засадить задержанного в кутузку, дабы позже выяснить, — не попался ли им в руки жирный «гусь», за которого назначена солидная награда в каком-нибудь герцогстве или графстве. Впрочем, за последние пять лет Беневьеру ни разу не доводилось попадать в руки стражников, так с чего на этот раз должно быть иначе?

Парвус произвел на него довольно приятное впечатление. Он был заметно меньше столицы и даже Эстогона и намного чище их обоих. Одежда простолюдинов была опрятной и даже носила следы зажиточности, но вот дворян на улицах отчего-то попадалось явно меньше, чем в других городах, в которых он побывал. Даже в забытой богами Палангее, где дворян раз два и обчелся, а среди простолюдинов, считай, каждый пятый владел начатками магии не хуже иного дворянина (пограничье во все времена привлекало людей, не вписывавшихся в рамки традиций и законов), и то нет-нет да попадется на глаза пара-тройка скучающих фигур с пряжкой родового герба на шляпе или ремне. А здесь…

Ну что ж, нет — значит, нет. Этот факт Беневьера совершенно не насторожил, а, наоборот, порадовал — он не очень-то любил работать с дворянами. Если купец или ростовщик из простых, дабы защитить свое имущество, ставит стандартные покупные заклинания, каковые Беневьер за столько лет успел изучить как свои пять пальцев, то в дворянском доме всегда есть риск нарваться на что-то неизвестное. И еще не факт, что сие неизвестное создал сам хозяин. Это тоже могут быть покупные заклинания, которые хозяин выдает за свои собственные (и даже чаще всего), потому как талантливые маги среди современного дворянства встречаются едва ли не реже, чем среди простолюдинов, а похвастаться редким умением и немалой одаренностью (и, соответственно, негласно подтвердить чистоту крови) хочется каждому. А что может быть лучше, как несложное охранное заклинание. И особо доверенным гостям можно продемонстрировать, и применять на деле необходимости никакой нет, так что, как говорится, и волки и овцы вполне довольны друг другом. И потому очень часто охранные заклятья в дворянских домах по мощи и сложности совершенно не соответствовали содержимому ларцов и сундуков, которые они охраняли. Оттого Беневьер не слишком любил работать с дворянскими домами, тем более что здесь, судя по всему, можно было хорошо поживиться и в домах простолюдинов. И потому настроение у него заметно улучшилось. Однако сначала надо было где-то остановиться.

Таверну «Корона и грифон» он заприметил издалека. Все, что встречалось до сих пор, его не больно устраивало. Нет, судя по вывескам и коновязям, таверны были неплохие, но для его целей больше подходила такая, окна которой выходили бы не только на главную улицу, но и на рыночную площадь. В отличие от большинства собратьев по ремеслу, Беневьер предпочитал не прятаться, а, наоборот, выставляться напоказ, справедливо полагая, что подчеркнутая публичность не только не помеха, а, напротив, лучший способ избежать подозрений. И, если учесть, что большинство его коллег по ремеслу из числа ровесников, слухи о которых до него доходили, уже давно познакомились кто с колодками каторжника, а кто и с петлей палача, а он по-прежнему жил и здравствовал, выходило, что действует он верно. Поэтому ему нужна была таверна, где, во-первых, не зазорно было бы остановиться дворянину, а, во-вторых, заметную часть посетителей этой таверны составляли бы люди со стороны, а не местные, то есть купцы или иные люди, приехавшие в Парвус всего на один день, чтобы купить что-то на рынке или в лавках. «Корона и грифон» подошла почти идеально. Единственное, что его слегка расстроило, хотя и немного позабавило, так это то, что таверна оказалась, так сказать, разделена на общедоступную и «дворянскую» часть. В других герцогствах и графствах такого не было. Причем на дворянской половине, куда его и поселили, все комнаты пустовали, кроме той, которую занял он.

Впрочем, его комната оказалась вполне приличной — чистая, относительно просторная (в некоторых других городах рачительные хозяева из такой комнаты могли бы сделать две, а то и три), с удобной мебелью, состоявшей из большого платяного шкафа, сундука, бюро и кресла. Беневьер разложил вещи и спустился вниз.

Хозяин скучал у стойки. Время обеда еще не наступило, на рынке напротив таверны еще вовсю шел торг, так что посетителей было не слишком много и с их обслуживанием вполне справлялась одна служанка. Беневьер окинул зал традиционным лениво-презрительным взглядом истинного дворянина и, небрежно бросив на стойку серебряный, указал мизинцем на кувшин с зеленым эльфийским элем. Напиток был куда как специфический и обыкновенным випивохам не по карману, так что хозяин тут же сделал стойку. Беневьер благосклонно кивнул и, зевнув, поинтересовался:

— Э-э, милейший, где тут можно хорошо поразвлечься?

Трактирщик склонился в подобострастном поклоне.

— Чего изволите, месьер? Кости? Девочек? Карты?

Беневьер скорчил скучающую мину.

— Ну-у, девочек, милейший, я найду и без вас. Мне хотелось бы немного перекинуться в карты, но с достойными людьми и без всякого шулерства. Это можно сделать?

— О да, о да, благородный месьер, мой свояк Камьер держит трактир на другой стороне площади, его трактир называется «Императорский копейщик». У него вечерами собирается очень достойная компания.

— Вот как? — вздернул бровь Беневьер. Его неприятно удивило, что, оказывается, В ЭТОМ трактире в карты не играют.

— Да, месьер, — хозяин виновато развел руками, — к сожалению, у меня лицензия только на кости.

Уже выйдя на улицу, Беневьер удивленно покачал головой. Чтобы держатель трактира отказался от столь выгодного способа привлечения клиентов, как карты, только из-за того, что у него, видите ли, нет лицензии?! Ему все меньше и меньше нравилось это герцогство, но пока не настолько, чтобы все бросить и покинуть этот не слишком благосклонный к нему город. В конце концов, он профессионал и не раз выпутывался из совершенно невозможных ситуаций. А здесь всего лишь предчувствие…

Порядок действий был у Беневьера отработан уже давно. Одной из причин того, что он до сих пор не попался в лапы ищейкам графа Лагара, было то, что Беневьер очень редко имел дело со всем известными скупщиками краденого. Что при его образе действий было вполне реальным. Он предпочитал не обременять себя узлами и сумками с добычей, выгребая, как это делали многие его собратья по ремеслу, все, до чего могла дотянуться рука: одежду, столовые приборы и тому подобное, а брал только самое ценное и не слишком тяжелое, причем избегал вещей, которые могли быть легко узнаны хозяевами либо выглядели настолько оригинально, что могли оказаться широко известными. Его добычей чаще всего становились массивные, но без изысков золотые перстни с крупными камнями, женские серьги и колье, золотые табакерки и сделанные из того же благородного металла брелоки и коробочки для нюхательной соли. Конечно, взять такую добычу стоило определенного труда, поскольку хранились они обычно в ларцах, оснащенных хитрыми замками и защищенных заклинаниями, но зато при перепродаже эти вещи не привлекали особого внимания. Изготавливая подобные вещи, ювелиры чаще всего работали не под заказ, и все эти безделушки, тешащие самолюбие и самомнение владельцев, свободно выставлялись на витринах, находя своих хозяев по большей части случайно.

И потому хозяева расставались с ними столь же легко, как и приобретали их. Более того, большинству подобные вещицы служили чем-то вроде страховки на черный день, поэтому, во-первых, продать их можно было в любой лавке, причем не привлекая особого внимания и излишнего интереса, и, во-вторых, хозяева частенько даже не сразу обнаруживали пропажу. Впрочем, и здесь Беневьер следовал определенным правилам, одним из которых было — не продавать похищенные вещи в том же городе, в котором состоялась кража, а также не продавать их скопом в одном месте. Так что сейчас ему в первую очередь надо было найти какую-нибудь ювелирную лавку и избавиться от добычи прошлой охоты.

Ювелира он отыскал довольно быстро. Как обычно, лавки с «тонким» товаром располагались на улице, ведущей от рыночной площади к воротам герцогского замка. Когда-то, изначально, рынок и сам бурлил прямо у ворот, но затем герцога, очевидно, стало раздражать столь шумное соседство, и рынок перенесли подальше.

Сначала Беневьер зашел в несколько лавок и приценился. Цены его не обрадовали. Нет, если бы он собирался покупать, то они бы его вполне удовлетворили, но ведь он-то собирался продавать… Наконец, выбрав лавку с наиболее, на его взгляд, приемлемыми ценами, Беневьер подозвал продавца.

Торги закончились довольно быстро. Продавец отсчитал положенную сумму и, горестно вздохнув, сгреб с прилавка проданные Беневьером безделушки. Тот окинул взглядом неприлично пустую в столь бойкий час лавку и понял причину его горестного взгляда. На его осторожный вопрос торговец, боязливо оглянувшись, пояснил:

— Э-э, дело в том, уважаемый, что наш герцог, да продлят боги его дни, чрезвычайно ревностно относится к дворянству. То есть всякий, назвавшийся дворянином, как правило, удостаивается чести отобедать с герцогом в его замке. Где он непременно подвергается испытанию на древность рода и чистоту крови и, только лишь пройдя его, имеет возможность чувствовать себя в Парвусе в полной свободе и безопасности.

У Беневьера екнуло под ложечкой.

— А как Его светлость узнает, что в городе появился дворянин?

— Так хозяева таверн обязаны сразу же, как кто-то из постояльцев займет комнату на «дворянской» половине, поставить в известность городскую стражу.

Беневьер растянул губы в небрежной улыбке, вежливо поклонился и двинулся к выходу из лавки. В голове быстро разбегались по полочкам все плюсы и минусы его положения. То, что из Парвуса надо было срочно рвать когти, не вызывало никаких сомнений. В трактир возвращаться было опасно, так что о всех вещах, которые он аккуратно, радуясь удобной мебели и просторной комнате, разложил в шкафу и сундуке, можно было забыть. Деньги он всегда носил с собой, к тому же, на его счастье, он въехал в город практически пустой. У Беневьера в графстве Леконсур, в саду, окружающем один старый, заброшенный дом, был устроен схрон, в котором было закопано уже два кувшина с золотом. Вернее, основательно закопан был только один кувшин, а второй прикопан, поскольку заполнился золотыми монетами только наполовину. Больше всего было жалко коня и сбрую. Конь был добрый, еще молодой — трехлетка, но уже хорошо выезженный, да и сбрую он купил всего около луны назад в столице, в самой дорогой скорняжной лавке. Сбруя стоила немало, но зато по ней даже прохожие или полуслепые конюхи дорожных трактиров сразу же принимали его за дворянина. Ну кто знал, что это может оказаться опасным?.. Значит, так: деньги есть — поэтому не все потеряно… сейчас надо купить коня, к тому же, как он знал, в городской стене были еще одни ворота, так что… Что там будет дальше, он додумать не успел. Когда Беневьер, толкнув дверь, шагнул из сумрака лавки на яркий свет полудня, то нос к носу столкнулся с дюжим лейтенантом городской стражи, одетым в начищенную кирасу и с парадной шпагой на перевязи. Тот окинул оторопевшего посетителя ювелирной лавки придирчивым взглядом, а затем его усы встопорщились, обнажая то ли услужливую, то ли насмешливую улыбку, и он склонился в глубоком, так называемом «придворном» поклоне.

— Господин…

— Э-э… Беневьер, — припомнил гость Парвуса имя, под которым ему вздумалось зарегистрироваться в той клятой таверне (кто ж мог знать, что отныне это имя прилипнет к нему, что твой медовый пластырь, а то бы выбрал что-нибудь позвучнее). — Чем могу служить?

— Лейтенант Гаррен, городская стража, к вашим услугам. Наш господин, герцог Эгмонтер, да продлят боги его дни, приглашает вас отужинать вместе с ним в его замке.

Беневьер отвесил не менее пышный поклон, лихорадочно соображая, что ему делать. Сказаться больным? Отговориться тем, что-де в Парвусе была назначена встреча, но тот, с кем Беневьер собирался встретиться, прислал весточку, что ему надо срочно двигать куда-то еще? Не поверят. Ничего себе больной — щеки от румянца лопаются. Да и со встречей не пройдет. Он же только что приехал. При встречах принято ждать не менее недели — мало ли как сложится путь. Убежать? Но позади лейтенанта маячили два стражника с пиками и, что было намного неприятнее (от одетых в кирасы и шлемы стражников убежать было делать нечего), лучник. Ну скажите, на кой ляд лучник в городском патруле, средь бела дня, в тихом, мирном городе? Похоже, технология по доставке дворян на трапезу к этому клятому герцогу здесь отлично отработана. Поэтому Беневьер натянул на лицо свое самое любезное выражение и велеречиво поблагодарил лейтенанта. Тот в ответ сдержанно поблагодарил Беневьера от имени герцога за принятое приглашение и, пряча в усы улыбку, объявил, что оставляет обоих стражников и лучника в качестве почетного эскорта.

За полчаса до назначенного срока Беневьер (почти два часа до этого неустанно пялившийся в окно, в надежде, что его «почетный» эскорт не выдержит и отлучится куда-нибудь слегка промочить горло) спустился по лестнице таверны, одетый в свой лучший камзол.

У входа в таверну его вновь ждал давешний лейтенант. На этот раз он был в довольно изысканном камзоле и широкополой шляпе со страусиным пером. Окинув Беневьера одобрительным взглядом, он коротко кивнул и элегантным жестом указал в сторону замка.

— Прошу вас, господин Беневьер, герцог ждет.

Едва Беневьер в сопровождении почетного (почетного ли?) конвоя ступил под арку замковых ворот, на него накатило… Как только его голова пересекла тень от арки, падавшую на выщербленный булыжник, Беневьер вздрогнул и, стиснув зубы, тихо застонал. Внутренности прострелило резкой болью, позвоночник будто закрутился вокруг своей оси, а голову словно пронзило стрелой от виска к виску. Несомненно, это была ловушка, ловушка на таких, как он, но Беневьер совершенно не собирался в нее попадать. Вернее, он не собирался в ней оставаться. Поэтому вор стиснул зубы и, лишь чуть сузив глаза и стараясь не замечать огромного колокола, со всей дури вызванивавшего у него в голове каждый его шаг, двинулся вперед. Через три шага у него в голове осталась только боль, заполнившая все его существо от начавшей рано лысеть макушки до самых кончиков пальцев, но он все шел, шел и шел вперед, прекрасно сознавая, что остановиться — значит умереть…

Все кончилось столь же внезапно, как и началось. Лишь только его голова вынырнула из тени, отбрасываемой на замковый двор мрачной громадой надвратной башни, — боль тут же прекратилась, как будто испугалась мягких лучей закатного солнца. От неожиданности Беневьер даже остановился.

— Рад видеть, что вы прошли испытание Барьером, благородный господин.

Голос лейтенанта прозвучал так внезапно, что Беневьер вздрогнул. Лейтенант, стражники, все это осталось настолько далеко отсюда, буквально смытое болью, что он успел забыть и о том, где он находится, и о том, зачем он сюда пришел.

— Барьером?.. — Беневьер резко развернулся. Лейтенант смотрел на него явно благожелательнее, чем до ворот.

— Ну да. Господин герцог установил вокруг замковых стен созданную им самим модификацию барьера Эстебана. Если кто злоумышляет против императора, народа герцогства и самого герцога, он не может его преодолеть. Естественно, я имею в виду тех, в чьих жилах течет кровь, дающая нам возможность пользоваться Даром. Как и обычный барьер Эстебана, этот не действует на тех, кто не обладает Даром.

Беневьер некоторое время молча стоял, размышляя над услышанным и приходя в себя, а затем спросил небрежным тоном скучающего дворянина:

— И много было тех, что злоумышляли?

— Сейчас уже таких практически не попадается, а когда Барьер был только установлен… — Лейтенант покачал головой. — Многие пытались рядиться в крестьян или ремесленников. Более того, среди злоумышляющих встречались даже женщины…

Беневьер понимающе покачал головой, словно разделяя возмущение лейтенанта. Между тем мысли в его голове продолжали лихорадочно скакать. Похоже, герцог — самый сильный маг из всех, о ком ему до сих пор приходилось слышать. Заклятье, читающее мысли… заклятье, способное вытащить у тебя из головы злоумышление против чего-то и кого-то… Его учителя всегда утверждали, что подобное невозможно. Что подобное противно самой природе магии. Между тем вот оно! О всемогущие боги, куда же он попал! Нет, ему следовало попытаться бежать еще из таверны, наплевав на шпаги и алебарды стражников, наплевав на риск нарваться на стрелу лучника. Впрочем, возможно, у него еще есть шанс…

— А что, Барьер действует только на тех, кто входит в замок?

— Конечно нет. — Лейтенант удивленно воззрился на Беневьера. — Я же сказал: в основе это обычный барьер Эстебана. Он действует на всех, кто его пересекает, в каком бы направлении он ни шел. — С легким поклоном он указал Беневьеру на высокие двустворчатые двери. — Прошу вас, благородный господин, герцог ждет.

Но Беневьер стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от двух кольев, вбитых в землю у дальнего крыла конюшен, протянувшихся вдоль всей левой стены замка. Сами колья не были чем-то примечательным, но вот две фигуры на них… Испокон веку на кол сажали разбойников, воров, схваченных на месте преступления, прелюбодеев и ТЕХ, КТО ВЫДАВАЛ СЕБЯ ЗА ДВОРЯН. И тут, похоже, имел место именно такой случай. Поскольку всех остальных, как правило, казнили на рыночной площади, при большом стечении народа, приговорив публичным судом сеньора, а вот тех, кто выдавал себя за дворян, судили уже закрытым дворянским судом. Ибо считалось, что заподозренный в подобном преступлении мог в суде оправдаться, а выносить дворянские разборки на глаза простолюдинов считалось недопустимым.

— Увы, благородный господин, они так же, как и вы, были приглашены на ужин к герцогу. Но ЭТИ даже не заметили барьера. — Голос лейтенанта был полон презрения. — Прошу вас, герцог ждет.

Беневьер сглотнул и, механически кивнув, на деревянных ногах двинулся дальше.

Стол для ужина был накрыт в небольшой гостиной на втором этаже. Вопреки ожиданиям Беневьера, который рассчитывал затеряться среди относительно многочисленных гостей, приглашенных к столу столь важной персоны, стол был сервирован всего для двоих. Лейтенант, сопроводив гостя до гостиной, молча поклонился и исчез за широкими портьерами. Беневьер подскочил к окну. О боги, колья с самозванцами торчали прямо под окнами.

— Они были очень упорны в своих заблуждениях.

Беневьер вздрогнул и обернулся. Герцог оказался изящным мужчиной средних лет. Лицо его было окаймлено аккуратной бородкой. Отвесив Беневьеру элегантный поклон, он улыбнулся и указал на стол.

— Прошу.

Беневьер рухнул на стул, будто у него обрубили ноги.

— Очень рад приветствовать вас у себя в гостях, господин Беневьер. — Герцог окинул гостя мягким, ласковым взглядом (от которого, правда, Беневьер тут же покрылся испариной). — В наше время так редко можно встретить настоящего дворянина. Простолюдины совершенно потеряли совесть и страх. Дворянами смеют называться все, кто ни попадя. А долг истинного дворянина — блюсти чистоту крови и незапятнанную честь рода. Не так ли, господин Беневьер?

Вор деревянно кивнул.

Герцог вздохнул и, изящным движением ресниц указав в направлении окна, грустно произнес:

— И я следую этому в меру своих сил и возможностей.

Следующие несколько минут прошли относительно спокойно. Герцог мягким движением указал бутылке на бокал гостя, отчего та мгновенно взвилась в воздух и спустя мгновение, наполнив бокал, вернулась на свое место, отпустил пару милых шуток и порекомендовал начать с копченого угря. Но едва Беневьер, с трудов справившись с вилкой и ножом, дрожащими руками откромсал себе кусочек и поднес его ко рту, как следующая фраза герцога начисто лишила его остатков аппетита.

— Эти двое оказались самыми упрямыми.

— Кто? — хрипло спросил Беневьер.

— О, всего лишь те, чьи останки сейчас болтаются на кольях. Кстати, сьер, к угрю рекомендую вам вот этот соевый соус. Он, знаете ли, придает угрю нотку пикантности… Так вот, тот, что на колу слева, так и не признался. У него даже были при себе документы, подтверждающие его права владельца манора.

— И… что?

Герцог движением руки с зажатой в ней вилкой заставил взлететь с серебряного блюда изящно свернутый кусочек ветчины, внутри которого скрывалась какая-то овощная начинка, и элегантным движением отправил себе в рот. Беневьера пробрала дрожь. Он еще никогда не встречал человека, с такой легкостью плетущего заклинания…

— Ну… я, честно говоря, до сих пор не до конца уверен, что бумаги были фальшивыми. Но в том, что этот упрямец был фальшивым дворянином, я уверен совершенно. Дело в том, что я установил в этой гостиной паутину Легланда. Вы ведь помните, что это такое?

Беневьер перекошено кивнул (а черт его знает, может, он действительно знает, что такое эта самая паутина, люди, которые учили его магии, имели свои названия для всяческих заклятий и заклинаний).

— Так вот, мне удалось модифицировать ее таким образом, что она высасывает жизнь не из любого, кто находится в той зоне, где она раскинулась, а только из ТЕХ, В ЧЬИХ ЖИЛАХ НЕТ ДВОРЯНСКОЙ КРОВИ…

Последние семь слов отозвались в голове Беневьера похоронным звоном. Между тем герцог пригубил вино и продолжил:

— Именно поэтому мы с вами в этой гостиной сейчас только вдвоем…

Рука Беневьера с зажатой в ней вилкой упала вниз, будто из нее мгновенно исчезла кость. Некоторое время вор сидел, ощущая все расширяющуюся пустоту в низу живота и то, как из него капля за каплей уходит жизнь, а затем вымучил улыбку.

— Милорд, я вижу, вы благородный и великодушный человек. Поэтому я… хочу признаться вам в одном проступке.

Герцог отложил в сторону двузубую рыбью вилку и нож и, сложив руки под подбородком, упер в переносье Беневьера взгляд своих столь пугающих вора глаз.

— Дело в том… что я ТОЖЕ не дворянин. — Беневьер с трудом пропихнул эти слова через свою пересохшую глотку. Пару мгновений ничего не происходило, герцог продолжал все так же ласково смотреть на своего гостя, и Беневьеру показалось было, что пронесло… но затем левая рука герцога мягко опустилась на колокольчик. Звон колокольца прозвучал для Беневьера похоронным звоном.

— Измиер, — звук мягкого голоса герцога едва доходил до обезумевшего сознания вора, — освободи левый кол.

Когда Беневьеру удалось-таки осознать, ЧТО приказал герцог, он взревел и рухнул на колени. Что он нес, захлебываясь слезами и соплями и вцепившись в колени герцогу, он не помнил… единственное, что осталось в памяти, это голос герцога, ДРУГОЙ голос, голос, звучавший властно и холодно, голос истинного повелителя:

— Значит, ты умоляешь меня предоставить тебе шанс доказать, что ты можешь быть мне полезен?

— Да, да, ДА!!

— И ради этого ты готов принять амулет совершенной верности?

— Да, ДА!!!

Герцог задумался. Беневьер замер, опасаясь даже шмыгнуть носом или сглотнуть забившую рот слюну.

— Ну что ж… я, пожалуй, могу немного подождать…

Беневьер взревел и принялся целовать герцогу руку, но тот поспешно вырвал ее и сделал знак капитану увести новоиспеченного слугу и фактически герцогского раба.

Когда за обезумевшим от счастья Беневьером закрылась дверь, герцог встал из-за стола и подошел к окну: его новый слуга брел через двор на подгибающихся ногах, но было видно, что, если бы не слабость, он бы пустился в пляс. Ну еще бы, ему только что подарили жизнь! А такие люди ценят свою жизнь превыше всего — совести, зова крови, чести. Но этот глупец даже не подозревал, что САМ вручил герцогу свою жизнь. Барьер, читающий мысли, паутина, определяющая недворянскую кровь… ХА, какая чушь! Магия НЕ МОЖЕТ читать мысли. Свои мысли можешь знать только ТЫ САМ. Но этого и достаточно. Стоит чуть повысить напряжение барьера Эстебана, чтобы всякий, проходящий через него, чувствовал ощутимую боль, стоит рассказать сказочку о том, что барьер-де может реагировать на крамольные мысли — и ты, почувствовав в себе эту боль, САМ найдешь у себя такие мысли. А паутина… если ты обладаешь способностями к магии — в тебе ОБЯЗАТЕЛЬНО есть дворянская кровь. Да, она может быть не подтверждена родовыми грамотами, она могла появиться в твоем роду от того, что некий дворянин когда-то побаловался в стогу сена с твоей прабабкой, но она ОБЯЗАТЕЛЬНО есть. Людьми так легко управлять… поэтому долг каждого истинного правителя — позаботиться о том, чтобы людьми всегда управляли достойнейшие.

Глава 6. Лиддит.

— Прошу простить, госпожа, но ваш отец просил передать, что хотел бы вас видеть.

Лиддит досадливо сморщилась и, боднув взглядом тщательно завитую макушку длинного парика, прикрывавшего абсолютно лысую голову дворцового мажордома, раздраженно буркнула:

— Хорошо, сейчас буду.

Макушка качнулась, показывая, что ответ услышан, и, все так же держа под прицелом крупного завитка нос Лиддит, плавно переместилась к входной двери и растворилась в ней, будто ее и не было. Лаград, личный оружейник принцессы, уже почти закончивший зашнуровывать на ней толстый кожаный тренировочный нагрудник, замер, ожидая, что же прикажет его госпожа. Лиддит огорченно фыркнула и, вздохнув, приказала:

— Ладно, расшнуровывай…

Лиддит, младшей из двух дочерей императора, только-только минуло пятнадцать лет. Дочери были единственными законными детьми Эонтея. Подобная малодетность была совершенно не характерна для дворянского сословия, но у императора имелись на это особые причины. Эонтей V получил трон в кровавой и полной подлости и вероломства сваре, завязавшейся после внезапной кончины предыдущего императора. Смена властителя произошла внезапно. Карлит II был еще в самом соку, и никто не ожидал, что крепкого, здорового мужчину в расцвете сил, зачастую менявшего за ночь двух-трех любовниц, сразит приступ жесточайшей лихорадки, которая сведет его в могилу за какие-то несколько дней. Поговаривали, что эта болезнь неспроста, что это месть эльфийской принцессы, с которой он «близко» подружился во время пышного официального визита в Гондолфин, первого (и последнего) подобного визита за всю историю совместного существования двух рас. Конечно, властителю людей, впервые в жизни прибывшему в Гондолфин с визитом, не следовало тут же затаскивать в постель принцессу дома Алоэрен (впрочем, еще вопрос, кто кого затащил), но особенно не следовало поступать с ней точно также, как с остальными своими любовницами, то есть «с глаз долой — из сердца вон». Но уж такой он был кобель…

Так что слухи о мести эльфийки вполне могли иметь под собой реальные основания. Вот только чтобы наслать порчу на мага такой силы, каким являлся император людей, могущества и способностей одной эльфийки (пусть даже и принцессы) было бы явно недостаточно, а собрать мало-мальски серьезный ковен Владычица никогда бы не позволила. Ибо это означало войну рас, в которой эльфы неминуемо потерпели бы поражение. И вовсе не из-за того, что люди намного сильнее. Просто как только Высокие увязнут в более-менее серьезной сваре, их тут же начнут исподтишка лягать все, кому не лень. Кроме того, болтали о некой древней книге проклятий, найденной одним из магов-любителей из числа дворян, который захотел с ее помощью избавиться от невзлюбившего его графа, но что-то не так сформулировал, и проклятие шибануло по самому верху, рикошетом отправив на тот свет и самого бедолагу. Также ходили слухи о том, что примерно в это же время шаманы Скального зуба несколько недель творили какое-то могучее колдовство, настолько могучее, что при его воплощении с десяток самых могучих шаманов ушли, как это говорится у троллей, «под твердь». Поговаривали и другое… В общем, смерть Карлита II так и осталась загадкой, до сих пор нервировавшей и нынешнего императора, и большинство пэров империи. Ибо если что-то случилось один раз, почему бы ему не случиться еще?

Эонтей, носивший в ту пору титул герцога Эгмонтера, в день смерти императора случайно появился во дворце и, совершенно неожиданно для себя, оказался самым высокопоставленным членом Совета пэров из всех присутствовавших. Первый министр в этот момент во весь дух мчался от западной границы, поддерживая себя и лошадей всеми известными ему заклинаниями, остальные пэры пребывали в своих доменах. Поэтому к тому моменту, когда загнанный вконец конь герцога Алмейгенда влетел в увитые черными лентами и скорбным плющом ворота дворца и рухнул на плиты, забившись в агонии, траурная процессия уже выходила из кафедрального собора с гробом на руках. Алмейгенд, властный вельможа и прожженный интриган, сосредоточивший в своих руках все главные нити управления Империей и (опять же по слухам) если и не являвшийся одной из первопричин, то уж точно имевший отношение к формированию у императора столь неуемных сексуальных аппетитов, окинул траурную процессию сумрачным взглядом и, ни слова не говоря, развернулся на каблуках и вышел из дворца. Он опоздал.

Все главные реликвии и регалии почившего императора уже находились под замком в императорской сокровищнице. И хотя формально охрану реликвий несли императорские гвардейцы, по традиции считавшиеся совершенно нейтральными, герцог Алмейгенд прекрасно понимал, что у его неожиданного соперника (ну кто еще неделю назад принимал в расчет этого Эгмонтера?) было почти два дня на то, чтобы из полутора тысяч гвардейцев найти сотню-другую тех, что сделали ставку на его победу (мало ли людей за год-два великой смуты, каковая несомненно грядет, взлетало из рядовых солдат до немыслимых высот). И именно эти люди несут сейчас службу у сокровищницы. Все же остальные гвардейцы действительно будут подчеркнуто нейтральны. А сейчас — кто контролирует сокровищницу, тот контролирует дворец.

Затем были два года кровавой бойни, изрядно уполовинившёй число графов, баронов и виконтов. И будущий император Эонтей, начавший свой путь с двумя сотнями гвардейцев, полуторасотенной родовой дружиной и шестью десятками сторонников из числа младших отпрысков не самых значительных родов, закончил его во главе партии, сплотившей в своих рядах почти три четверти самых родовитых семейств аристократии. Алмейгенд оказался слишком самонадеян, посчитав властителя мелкого герцогства на дальнем краю империи калифом на час. И его казнь стала лучшим украшением церемонии коронации нового императора. Вот только когда новоиспеченный император приблизился к своему уже захлебывавшемуся кровью сопернику, тот собрался с силами и что-то прокричал, глядя в лицо своему врагу…

Первое беспокойство по поводу возможного проклятия Эонтей V почувствовал, когда выслушал доклад личного лекаря о том, что все отпрыски, зачатые его любовницами в течение первого десятилетия его правления, не имеют к нему лично никакого отношения. Более глубокое изучение данного вопроса показало, что вопрос стоит очень остро. Умирающий герцог Алмейгенд наложил на своего соперника какое-то необычное проклятье. У императора НЕ МОГЛО появиться наследников. Дальнейшие исследования ковена Ордена показали, что в принципе Эонтею еще повезло. Дело в том, что он приблизился к умирающему сопернику уже после завершения ритуала коронации и мощные защитные заклятья, окружавшие Властителя людей, частью ослабили, а частью отразили проклятие. Поэтому с помощью магов Ордена и с тщательно отобранными партнершами император в принципе мог зачать ребенка. Вот только появление мальчика было совершенно исключено.

Первая дочь, Тамея, появилась на свет после почти тридцати лет упорных стараний, поисков и проб. До того, как произошло сие замечательное событие, высокородные дамы, избранные в матери будущему наследнику, всего дважды смогли доносить плод до семимесячного срока, но оба появившиеся на свет существа были немедленно умерщвлены с точным соблюдением ритуала очищения. Ибо людей напоминали очень отдаленно. И лишь третья попытка принесла что-то похожее на человеческого ребенка. Однако, памятуя о первых двух, решили поостеречься. О рождении принцессы ничего не было объявлено, а саму девочку увезли в монастырь Сестер-помощниц. Там она и провела первые семь лет своей жизни. Возможно, эти несколько лет и определили ее характер и дальнейшую судьбу. Через семь лет девочку вернули ко двору, но, несмотря на все попытки ввести ее в светскую жизнь, сделать это так и не удалось. Тамея росла тихой, молчаливой и серьезной девочкой. Уроки танца ее тяготили, она неплохо усвоила манеры, но следовала им чисто механически, верховая езда ей не нравилась, танцы утомляли, охота приводила в ужас. А все попытки воздействовать на нее наталкивались на природное, свойственное всему роду Эонтеев упрямство. Спустя десять лет император Эонтей сдался и позволил своей дочери жить так, как она захочет. Тамея немедленно воспользовалась этим и на следующий же день после долгого разговора с отцом укатила в монастырь, в котором прожила первые семь лет своей жизни.

На следующую попытку император решился только спустя много лет. Вернее, все произошло без его особого желания. Просто юная леди Эпилента, попавшая в постель к всесильному владыке, всего через две недели сладострастных утех внезапно обнаружила, что беременна. Самой леди в тот момент едва минуло девятнадцать лет, поэтому, когда придворный лекарь сообщил ей истинную причину ее приступов внезапной тошноты и накатывающих на нее позывов к рвоте, Эпилента пришла в ужас. Этот ужас еще более усугубился рассказами о том, что произошло с тремя предыдущими пассиями императора, которые сподобились от него забеременеть. Нет, последняя, леди Астанта, родившая Эонтею дочь, в принципе чувствовала себя неплохо. Она была настоятельницей столичного монастыря Сестер-помощниц. Остальные две тоже пребывали в монастырях, но только для того, чтобы добраться до них, верховому пришлось бы скакать пару недель без передышки. А Эпилента только-только начала входить во вкус придворной жизни. Короче, бедная девочка упала перед придворным лекарем на колени и, сунув ему в руки тугой кошель, умолила его оставить в тайне ее нечаянную и неожиданную беременность, а сама тут же послала служанку за повивальной бабкой, собираясь скоренько вытравить плод и продолжать наслаждаться ролью юной и беззаботной фаворитки. На ее счастье, лекарь оказался гораздо более опытным царедворцем, чем она рассчитывала. Поэтому деньги-то он взял, но, вместо того чтобы молчать, пошел прямиком к Верховному магу. Поэтому, едва Эпилента поднесла к губам кубок с жутким варевом, которое, скорее всего, убило бы не только плод, но, вполне вероятно, и саму несостоявшуюся мать, в покои глупой девки, вышибив дверь, ворвались гвардейцы.

Все время, что оставалось до родов, охочая до развлечений Эпилента провела в башне Кероманты, одной из Сумрачных сестер, наименее нелюдимой из них и потому обосновавшейся в столице, с ошейником на шее, цепочку от которого держали, сменяя друг друга, шестеро наиболее доверенных гвардейцев. Первые полгода она забрасывала императора письмами, но затем поняла (а может, кто-то подсказал), что лучше молить богов о том, чтобы Властитель людей просто забыл о ее существовании. В свете того, как обстояло дело с наследниками, вряд ли милосердие императора могло осенить тех, кто поднял руку на его еще не рожденное дитя. И «предательство» лекаря было вызвано как раз тем, что он-то это понимал, а Эпилента — нет.

Как бы то ни было, когда Эпилента благополучно разрешилась от бремени, ее тут же посадили на крестьянскую телегу и отправили в дальний монастырь, под присмотр одной из бывших пассий императора, разрешившихся от бремени не слишком удачно. Сказать по правде, император не мог придумать для своей непутевой любовницы лучшего стража.

Девочка родилась совершенно здоровой. Памятуя о первой неудаче, на этот раз император решил не удалять от себя дочь, более того, вспомнив собственное детство, вызвал к себе самого пожилого сержанта королевской гвардии и приставил его к новорожденной старшим воспитателем. Причем твердый приказ, который сержант Крамар лично получил из уст императора, звучал так:

— Этим нянькам волю не давай, а девку воспитывай как новобранца.

Этот подход имел свои резоны. Император последнее время стал чувствовать различные недомогания, а это являлось верным признаком того, что жить ему осталось не очень долго. Похоже, проклятие Алмейгенда сказалось и на его общем состоянии. Поэтому взрослеть его младшенькой, рассуждал император, скорее всего, придется при больном и слабом отце, а возможно, вообще без него. Суровое же воспитание под руководством гвардейского сержанта если не убьет императорскую дочь, то закалит ее и подготовит наилучшим образом ко всяческим передрягам.

Сержант сам имел семерых детей, среди которых не было ни одной бабы, поэтому он принялся за дело со всей возможной сноровкой. Каждый день в любую погоду сержант надевал на девочку кожаный капор и, подвесив ее за спиной, размашистым шагом отмахивал по шесть-восемь лиг, дабы «утрясти кашку и дать дитю лесным и полевым духом надышаться». Розовая попка малышки никогда не знала теплой воды. По вечерам в детские покои приходил старый знакомый Крамара, полковой костоправ и, слегка благоухая добрым элем, занимался тем, что сержант называл «с пользой размять косточки». От такого ухода ребенок первое время орал благим матом, но затем поутих, научился засыпать за спиной своей усатой няньки даже в проливной дождь и, с восторгом пуская пузыри, плескаться в ледяной воде.

Старый Крамар скончался, когда девочке было семь лет. После похорон император призвал дочь к себе и, глядя на заплаканное личико ребенка, спросил ее, чего она хочет. Семилетняя девочка, размазав кулаком слезы по щекам, неожиданно выпалила:

— Хочу стать гвардейским сержантом.

Тут император понял, что слегка переборщил с наставником. Но, как и в первый раз, было уже поздно. Вторая дочь ничем не напоминала первую, кроме одной черты характера — такого же ослиного упрямства. Она готова была день и ночь носиться на лошади, травля зверя вызывала в ней дикий восторг, но вот танцы она терпеть не могла, как и старшая. Да и к придворному этикету проявляла стойкое предубеждение…

Через десять минут после того, как мажордом покинул ее покои, Лиддит, накинувшая поверх тонкой хлопковой рубашки и тренировочных лосин лишь легкий капилет — длиннополое платье-халат с длинными разрезами по бокам, сквозь которые были видны стройные ноги, обутые в обтягивающие голень, будто лайковая перчатка, тренировочные сапоги из тончайшей собачьей кожи, остановилась у высоких двустворчатых дверей, ведущих в личные покои отца. Мажордом исподтишка окинул ее придирчивым взглядом, неодобрительно сморщился (его всегда раздражала ее склонность к нарядам, которые он считал сугубо мужскими), но мешкать не стал и, повернувшись, кивнул двум гвардейцам, вытянувшимся по обе стороны от дверей. Тот, что стоял справа, сделал шаг, перехватил протазан в левую руку и толкнул дверь. Лиддит скользнула внутрь…

Огромный кабинет был сумрачен и пуст. Стрельчатые окна высотой почти в два человеческих роста были закрыты тяжелыми бархатными портьерами, свечи не горели, а магические огни едва-едва мерцали. Отец сидел у горящего камина, закутавшись в теплый плед. Когда Лиддит увидела его все еще могучую, но устало-согбенную фигуру, у нее больно сжалось сердце.

— Вы звали меня, Ваше Величество?

Отец несколько мгновений сидел неподвижно, будто не слыша ее вопроса, затем медленно повернул голову и устремил напряженный взгляд на Лиддит.

Его суровое лицо (Лиддит знала: под этой суровостью отец прячет мучащие его боли) немного смягчилось.

— Подойди… дочь…

Голос звучал надтреснуто, а слова упали тяжело, как камни палача при «казни позора». Лиддит быстрым шагом пересекла пустое пространство. Звук шагов терялся в густом ворсе толстого ковра. Отец протянул к ней руку, и у Лиддит сжалось сердце, когда она увидела, что его широкая, будто лопата, ладонь, на тыльной стороне которой уже проступил старческий рисунок жил и сухожилий, предательски дрожит.

— Сядь… сядь рядом…

Принцесса послушно опустилась на стоявшую около кресла небольшую банкетку, обитую толстой, грубой выделки воловьей кожей, судя по цвету, пропитанной желчью огненной ящерицы. Похоже, она служила подставкой для угольной ножной грелки. Отец прикоснулся к ее лбу, едва заметно провел кончиками пальцев по ее щеке. И это было еще одним подтверждением его болезни и слабости. Раньше он никогда не позволял себе никакой сентиментальности… Как она ни старалась выглядеть невозмутимой, похоже, что-то все же отразилось на ее лице, потому что отец вновь посуровел и убрал руку. Несколько мгновений он сидел молча, насупив брови и прикрыв глаза, лишь губы едва заметно подрагивали, будто он что-то произносил про себя, затем словно легкая судорога пробежала по его лицу, он шумно выдохнул и широко открыл глаза. Только взгляд их уже не был взглядом человека, страдающего от мучительных болей. Нет, это был его прежний взгляд — взгляд могущественного человека, взгляд властителя, взгляд императора.

Лиддит едва сдержала удивленный вздох. Сотворить заклинание практически молча, без единого пасса, без ключевого звена, коими обычно служили кольца, пряжки, амулеты… нет, ее отец воистину величайший из живущих магов… Похоже, и на этот раз ее эмоции отразились на ее лице, потому что черты отца вновь смягчились и он скривил губы в едва обозначившейся усмешке.

— Да, девочка моя, я еще достаточно крепок, чтобы отравлять жизнь молодой, красивой и крайне свободолюбивой девушке еще десяток-другой лет.

Лиддит в замешательстве потупила глаза.

— Отец, я не…

— Перестань, Лиддит, я всего лишь пошутил.

Голос отца был мягок и слегка насмешлив, но в нем уже проскользнули сердитые нотки. Отец терпеть не мог, когда его время растрачивалось попусту. И вот таким он Лиддит нравился гораздо больше.

Император поднялся с кресла, подошел к высокому окну, ухватился рукой за тяжелую портьеру и резким движением скорее даже не раздвинул ее, а отшвырнул к простенку. В комнату ворвалось солнце, тут же весело заигравшее яркими озорными бликами на тяжелой бронзе подсвечников, золоте и малахите чаш, мраморе столешниц и драгоценном лаке мебели. Отец несколько мгновений постоял, блаженно впитывая теплоту дневного светила, потом повернулся к дочери.

— Я позвал тебя для того, чтобы поговорить о будущем… — император мгновение молчал, словно не решаясь приступить к разговору, ради которого позвал Лиддит, затем, нахмурившись, заговорил снова: — Я действительно пока еще достаточно крепок, но… мое время уже на исходе. И я очень беспокоюсь о том, как сложится ваша жизнь потом… когда меня не станет. — Император запнулся; чувствовалось, о том, что сейчас скажет, он долго и мучительно размышлял, тряхнул головой и твердо проговорил: — К сожалению, мне не удалось и, как видно, уже не удастся одарить страну наследником, а вас братом-защитником. Вот почему я считаю необходимым уже теперь, пока я еще в силе, устроить твой брак.

— Отец! — ошеломленно воскликнула Лиддит, округлив глаза. Да, крестьянские девочки нередко выходили замуж в пятнадцать-шестнадцать лет, но среди дворянок не были приняты столь ранние браки. Считалось, что дворянская молодежь должна сначала «нагуляться». Император протестующе вскинул руку.

— Остановись, дочь моя, и пожалей мои уши. — Тут он не выдержал и расхохотался. — Видела бы ты себя сейчас… ну чисто рассерженный котенок.

Лиддит возмущенно фыркнула, но, осознав, что этот звук лишь усиливает сходство с тем, с кем сравнил ее отец, не выдержала и прыснула со смеху. Спустя мгновение они оба весело хохотали…

Отсмеявшись, отец ласково провел ладонью по голове дочери (последнее время он стал намного мягче и ласковее, чем прежде, но Лиддит это почему-то скорее пугало, чем радовало).

— Не волнуйся, девочка моя, я не собираюсь выдавать тебя замуж завтра же. Более того, я затеял этот разговор сейчас именно потому, что не хочу выдавать тебя замуж против твоей воли. Поэтому я хочу попросить тебя: посмотри вокруг, подумай, может быть, ты сможешь отыскать кого-то, кто окажется тебе по душе? — Он замолчал. Лиддит с минуту сидела, растерянно глядя перед собой и пытаясь собрать разбегающиеся мысли, но затем суровые уроки старого сержанта взяли свое.

— Хорошо, отец, я… попробую.

Император кивнул.

— Отлично, девочка моя.

Лиддит вдруг вскинулась, словно неожиданно вспомнила о чем-то, что ее беспокоило и о чем она не решалась заговорить. Ее колебания не ускользнули от отца.

— Ты что-то хочешь спросить?

— Да, отец… а моя сестра, Тамея, ей тоже надо будет?..

Эонтей нахмурился. Похоже, он до сих пор так и не простил свою первую дочь.

— Не знаю… она выбрала иную судьбу, и у меня гораздо меньше опасений за ее жизнь. Сестры-помощницы вполне способны ее защитить. Но если она вдруг решится выйти из своего затворничества… хотя… она не очень-то склонна считаться с моим мнением, в отличие от тебя. — Он горестно покачал головой и, отвернувшись, уставился на огонь в камине. Лиддит понимающе кивнула. Да, она родилась девочкой, она была упряма, но отец, страстно хотевший сына, находил в своей своенравной и шустрой младшенькой гораздо больше желанных черт, чем в тихой и сумрачной старшей. Она и отец были более близки друг другу, чем император и старшая дочь. При мысли об этом у нее вдруг болезненно сжалось сердце, и Лиддит неожиданно для самой себя спросила:

— Отец, почему… почему ты терпишь?

Император повернул к ней свое лицо.

— Тебя интересует, девочка моя, почему я терплю боль и немощь, хотя ее так легко унять заклинанием?

— Да.

Император улыбнулся.

— Девочка моя, ты, как, впрочем, все в твоем возрасте, считаешь магию гораздо более могущественной, чем она есть на самом деле. Магия, как и все в этом мире, имеет свои законы и свои рамки. Более того, некие физические законы можно раздвинуть с помощью магии, а вот раздвинуть законы и рамки магии не может уже ничто. Используя заклинание для лечения болезни, недомогания, раны, я отнюдь не устраняю ПРИЧИНЫ этой болезни или раны. Я устраняю САМО ЯВЛЕНИЕ, причем для этого я могу пойти двумя путями — либо ускорить время, чтобы за час или минуту для моих пораженных тканей прошло несколько дней, недель или месяцев. И тогда, скажем, рана затягивается сама, так, как она и затянулась бы за эти несколько дней или месяцев. Но в этом случае меня, мое тело эти недели или месяцы состарят так же, как если бы я прожил именно недели или месяцы, а не минуты или часы. Либо я могу просто… ОТОДВИНУТЬ эту болезнь или недомогание «на потом», в далекое будущее. Но это означает, что настанет срок, когда это «далекое будущее» наступит. И вместо одной болезни я получу целый букет. — Отец помедлил и, грустно поморщившись, тихо спросил: — Ты никогда не задумывалась, девочка моя, почему у нас, дворян, существует так много ритуалов «легкой смерти»?

Вот именно из-за этого. Чем чаще ты пользуешься заклинанием, тем больше хворей и боли скапливается у тебя «на потом» и тем раньше оно, это «потом», для тебя наступает. И приходит момент, когда твоей магии хватает только на то, чтобы отодвинуть это «потом» лишь на день, затем на час, а потом всего на несколько минут. И каждый раз на это требуется все больше и больше маны. Наши летописи полны историй о том, как целые графства меняли своих суверенов из-за того, что их прежние, состарившиеся, пытались выгадать для себя еще месяц, неделю, день… именно из-за этого в прежние времена была основана традиция утверждать переходы доменов от одного суверена к другому на Совете пэров.

— Значит… твое «потом» уже наступило?

Император усмехнулся.

— Нет, девочка моя, еще нет. Просто… я стараюсь делать так, чтобы оно наступило как можно позже.

Когда огромные створки за ее спиной медленно закрылись, Лиддит остановилась и несколько мгновений молча стояла, пристально глядя на мажордома… Тот привычно склонился перед принцессой, вновь, будто копье, наставив на Лиддит завитую макушку своего парика. Принцесса некоторое время молча рассматривала его. Этот человек был для нее загадкой. Он был толст, стар, угодлив и противно раболепен, то есть олицетворял собой все, чего отец не переносил в людях. И тем не менее этот человек находился рядом с императором вот уже почти полтора столетия. Почему? Почему отец в одном случае говорит и делает одно, а в другом, вроде бы совершенно похожем — совсем другое? И всегда оказывается прав. Только что закончившийся разговор перевернул весь ее привычный мир. То, что она считала неизменным и незыблемым, внезапно оказалось зыбким и недолговечным. Но она совершенно не собиралась отдавать свою будущую жизнь и судьбу на откуп своему будущему гипотетическому супругу. Не так ее воспитывал старый Крамар, чтобы она просто сложила ручки и отдалась на волю судьбе. А для этого необходимо было научиться очень многому…

Глава 7. Гости.

— Трой!.. Тро-ой!

Звонкий девичий голос далеко разнесся по лесу. С десяток косуль, мирно кормившихся на уютной солнечной полянке, вскинули головы и, на мгновение замерев, пришли в движение, не больно торопливо, но все-таки довольно споро устремившись в лесную чащу в направлении, противоположном тому, откуда прилетел голос. Не успела последняя косуля скрыться за густой листвой, как над поляной раздался густой хлопок тетивы. Косуля суматошно вскинулась, отчего все ее сородичи мгновенно порскнули вперед, будто листья, поднятые резким порывом ветра, но косуля сумела сделать только один прыжок. А затем ее ноги подогнулись, и она, тоскливо замычав, опрокинулась на бок. Пару мгновений косуля еще пыталась приподнять голову, увенчанную тонкими, изящными рожками, потом вздрогнула всем телом и обессилено замерла. Некоторое время ничего не происходило, но вот в густой траве промелькнула узкая, хищная тень, и в следующее мгновение в горло поверженной косуле впились острые зубы.

— Трой! Выходи немедленно! Тебя староста зовет!

Высокий, широкоплечий крепыш, возникший на краю поляны практически из ниоткуда, заслышав очередной призыв, сердито поморщился.

— Вот суматошница! Чуть всю охоту не спортила.

Каррхам, чей сивый оттенок шерсти наводил на мысль о его необычайном для каррхамов долгожительстве, на мгновение оторвался от пожирания еще теплого лакомства и понимающе рыкнул что-то на своем языке. Крепыш в ответ кивнул головой.

— Вот я и говорю…

— Трой! Ну где же ты, негодник?!

Трой сокрушенно вздохнул.

— Ну ладно, пошли, а то ведь все равно не угомонится.

Каррхам нехотя оторвался от пиршества и вновь что-то проворчал на своем языке. Наверное, в очередной раз повторил то, что он думает об абсолютно дурацкой человеческой манере давать своим самкам совершенно излишнюю и вредную для здоровья и психики обоих полов свободу действий. Но на этот раз Трой ничего не ответил, а лишь тяжело вздохнул и, нагнувшись, одним движением вскинул на плечо тушу убитой косули. В этот момент кусты на другой стороне поляны зашевелились и оттуда выбралась юная девушка в коротком, чуть ниже колен, домотканом платье и крепких сапожках.

— Трой, ну как тебе не стыдно? Я кричу-кричу, а ты… о-о, ты убил косулю?

— Да уж не благодаря тебе, Селия, — сердито проворчал парень и, движением плеча поудобнее устроив тушу, бросил уже несколько спокойнее: — Пошли уж, чего стоять-то.

До деревни они добрались через час. К тому моменту, когда они пересекли ворота, от Троя валил пар, но за все это время он ни разу не сбавил шаг и не остановился передохнуть. Рргыхнак за полсотни шагов до частокола, в очередной раз проворчав что-то насчет тупости человеческих самцов, предпочитающих поражать самок не успехами в охоте и размерами своего детородного органа, а собственной глупостью (отчего Трой, едва ли не единственный во всей деревне, кроме Ругира, выучившийся языку каррхамов, густо покраснел), свернул в сторону кузни. Несмотря на то что старый вождь каррхамов жил вместе с Троем уже три зимы, в деревне к нему до сих не привыкли. Поэтому он предпочитал появляться внутри частокола как можно реже, что ему, кстати, вполне удавалось.

Трой свалил убитую косулю у дома Ругира и, отдуваясь, присел. Селия, едва они дошли до ворот, убежала вперед «сказать старосте, что ты сейчас будешь». Плечо болело. Трой беззлобно подумал про себя: «И че было пыжиться?» С другой стороны, он знал, что пользуется в деревне славой самого сильного парня и сегодняшний переход от Волчьего лога до дома с тушей косули на плече только упрочит ее. Не говоря уж о том, что совершено сие деяние было на глазах у Селии, считающейся самой завидной невестой. И хотя, по общему мнению, Селия уже давно считалась ЕГО невестой, какой парень отказался бы при случае еще раз продемонстрировать свою силу и удаль. В этот момент из хаты выглянула тетка Лактана, жена Ругира.

— Батюшки, Трой, да где ж ты так извозился?.. — Тут в ее поле зрения попала косуля, и она всплеснула руками: — Батюшки, да неужто это ты подстрелил? Ну молодец, ну добытчик… ой, да что же это я, пошли скорее, я тебе солью — обмоешься и рубашку сменишь, эта вон вся в крови.

На площади Трой появился спустя полчаса. Умытый, в свежей рубашке и чистых полотняных брюках. Менять брюки, по его мнению, не было совершенно никакой необходимости, но тетка Лактана, узнав, что его ждет сам староста, настояла. Причем, когда Трой переодевался, она так жарко пялилась на его голые мускулистые ноги, что у Троя закралось подозрение по поводу того, что истинной причиной ее настойчивости было вовсе не желание одеть его соответственно моменту. Такие взгляды для него были не новость, но чтобы тетка Лактана…

Староста ждал его на своем обычном месте, под набатным столбом. За последний год Амир изрядно одряхлел и поэтому передвигался, опираясь на клюку, вырезанную из крепкой буковой ветки. Вот и сейчас клюка лежала около него на скамейке, которая была вкопана рядом с набатным столбом. Однако одет староста был, как всегда, опрятно, и его седые волосы и борода были аккуратно причесаны.

Рядом, на лавке напротив, отделенной от той, на которой сидел староста, большим столом из дубовых плах, расположились еще трое. Одним был Ругир, а двух других Трой прежде в деревне никогда не видел. Впрочем, их появление было вполне объяснимо, и объяснение находилось совсем рядом, на противоположной стороне площади. Объяснение состояло из двух возов, крытых толстым полотном. Три года назад они, да еще мужики из телемарских, что в соседней деревне обосновались, собрали ватагу да подвычистили тварей, чьи логова были у Одинокой горы и у Сумрачного урочища. С той поры купцы и коробейники стали добираться до них не в пример чаще. Эти, похоже, были из таких. Вот только на кой ляд им Трой понадобился?..

Тут староста, который сидел вполоборота, приставив ладонь к правому уху, заметил Троя и обрадованно затряс бородой.

— А вот и наш парень… идит-ко сюды, идит-ко…

Трой подошел, молча поклонился сначала старосте, затем Ругиру и потом уж гостям. Старшие-то они старшие, но что за люди? Вот как узнаем, кто и откуда, тогда, может, и первым кланяться будем.

— Вот что, парень, — заторопился староста. Трой бросил взгляд на Ругира. Тот едва заметно кивнул. Староста Амир последнее время частенько задремывал, теряя нить разговора, и Ругир, как-то незаметно все время оказывавшийся неподалеку, потихоньку перехватывал инициативу и плавно закруглял беседу к всеобщей пользе. И все как-то уже привыкли, что, хоть старосте следует оказывать всяческое уважение, практические вопросы можно порешить напрямую с Ругиром.

— Ты это… по лесам шляешься, каррхама ручного завел. А эти господа как раз, кроме всего прочего, всякую живность покупают. Императорский прокуратор, вишь ты, подарки ко дню тезоименитства готовит. Зверюг всяких… Так ты это… сподмогни людям. Покажь им, где ловушки ставить. А то и зверюгу свою продай. Они хор-рошую цену дают. Двадцать золотых! И скарбу всякого — топоров пять штук, гвоздей, опять же полотна мануфактурного отрез… — И староста принялся увлеченно перечислять то, что ему гости обещали за каррхама. Трой было набычился: продать Рргыхнака? Да как об этом и помыслить-то возможно? — но, поймав предупреждающий взгляд Ругира, удержался и только буркнул:

— Я это… подумаю.

— А че тут думать? — удивился староста. — Я ж тебе говорю: двадцать золотых дают, а окромя того еще пять топоров, гвоздей со стоун будет, отрез…

Спустя десять минут, когда староста уже в четвертый раз перечислил те немыслимые богатства, которые обрушатся на молодого, но крайне глупого пацана, совершенно не понимающего своего счастья, Ругиру удалось потихоньку замять тему и отвести Троя в сторону. Тот стоял насупленный и злой.

— Никуда я с ними не пойду!

Ругир окинул его внимательным взглядом и усмехнулся.

— Серьезно? Ну тогда, значит, я зря договаривался с Трименталем…

— О чем это? — насторожился Трой. Кто такой Трименталь, он не знал, но, судя по всему, так звали одного из пришлых. И, похоже, Ругир был с ним знаком.

Ругир с деланным равнодушием пожал плечами.

— Какая разница? Ты же все равно с ними не пойдешь.

Трой помялся.

— А чего они на Рргыхнака нацелились. Да не бывать этому!

— Не бывать — так не бывать. Тем более что они и не нацеливались.

— Ну вот еще… — пробурчал Трой. Ругир снова пожал плечами.

— А ты вспомни, про твоего каррхама только староста и болтал. А Трименталь с помощником всю дорогу сидели молча. Я тебе даже скажу, что и про цену, что они выставили за каррхама, сам же староста все и придумал. — Ругир тихо вздохнул. — Старина Амир в последнее время сильно сдал. Вчера ночью встал, добрел до набатного столба и принялся раскачивать набатное било… даже пару раз успел ударить. Ему, понимаешь ли, приснилось, что он все еще в казарме своего легиона, который стоит лагерем где-то в Рангмарских лесах, и караул, сволочи этакие, проспал орков. Когда мы с Мертулом и его старшеньким затаскивали старосту домой, он все время орал: «Орки! Орки!!! Я их печенкой чую!!!».

Трой представил нарисованную Ругиром картину и едва не прыснул в кулачок (вернее, в кулачище).

— Ну так что, отведешь их за Вересковую падь?

Трой несколько мгновений раздумывал, потом, нехотя кивнув, спросил:

— А о чем ты с этим, как его, Трименталем договорился?

— А вот он сам тебе все и расскажет. По пути. Чай, на Вересковую падь путь неблизкий…

Из деревни вышли затемно. Трой оделся в свою обычную охотничью одежду и, поскольку охотиться нынче не собирался, прихватил с собой только надежную двузубую рогатину да ухватистый топор. Его спутники были одеты куда основательней. На обоих были длинные кожаные куртки, тяжелые сапоги (ой, не по лесу в таких ходить). У пояса висели короткие клинки (не мечи, а что-то вроде тяжелого, длинного ножа-тесака). За спинами умостились туго набитые чем-то мешки.

Рргыхнак появился, как только они вошли в лес. Хотя староста вчера все уши прожужжал приезжим о «собачке» Троя, хищная тень каррхама, вынырнувшего из высокой травы совсем рядом с парнишкой-проводником, заставила двух взрослых и бывалых мужчин невольно вздрогнуть и машинально ухватиться за рукояти своих клинков. Рргыхнак покосился на них и презрительно вздернул верхнюю губу. Старший из двоих, которого, как сказал Ругир, звали Трименталем, шумно выдохнул и… оглушительно расхохотался.

— Да-а, парень, — отсмеявшись, заговорил он, — хоть мне об этом вчера долго рассказывали, но увидеть воочию, как каррхам жмется к твоей ноге, будто дрессированная собачка… — Он покачал головой.

— И ничего он не жмется, — пробурчал Трой.

Трименталь вскинул руку, видимо собираясь хлопнуть Троя по плечу, но тут Рргыхнак угрожающе оскалил клыки, и рука Трименталя поспешно изменила траекторию.

— Э-э, я не хотел сказать ничего обидного, уважаемый Трой. Просто всем известно, что каррхамы — одни из самых диких и опасных тварей. И непримиримые враги людей и иных Светлых рас… Но вот нашелся человек, который этого не знал и… — Трименталь с несколько натянутым воодушевлением взмахнул руками.

— Да все я знал, — досадливо огрызнулся Трой. — Мне дядя Ругир все про каррхамов рассказывал. Просто… ну, я не знаю… Рргыхнак сцепился с гхарком, и если бы я того не прикончил, то он Рргыхнака загрыз бы. Насмерть.

Трой произнес эти слова, продолжая идти вперед размашистым шагом, и потому не сразу осознал, что топот сзади него, издаваемый двумя парами тяжелых сапог, куда-то пропал. Когда он оглянулся, оказалось, что двое охотников за «всякими зверюгами» стоят на месте и ошеломленно пялятся на него. Трой пару мгновений недоуменно хлопал глазами, потом до него дошло, что причиной этого стала его фраза о гхарке (а чего тут удивительного-то?), и он, густо покраснев, полез за пазуху.

— Не верите? Да? Так вот он, хвост-то. Я хотел было ему башку отпилить, да у него чешуя дюже крепкая… пока хвост пилил, нож совсем затупился.

Он вытащил из-за пазухи хвост, подвешенный на шнурке, и двое взрослых мужчин окаменело уставились на высушенный кусок темной твари, которую, как считалось, невозможно было победить ни оружием, ни магией. Только очень могучие маги могли наложить на эту тварь достаточно сильное спутывающее заклятие, которое давало шанс КОМАНДЕ охотников нанести гхарку столь сильные раны, что он, выпутавшись из заклятия и убежав, через некоторое время (иногда через несколько часов, иногда через несколько суток) подыхал где-то в лесной чаще… Но перед ними стоял молодой парень, который утверждал, что убил эту тварь ОДИН! Трименталь закрыл рот, громко стукнув зубами, и покачал головой.

— Да-а-а, — он бросил взгляд на спутника, — пожалуй, твой учитель был прав…

Его спутник шумно выдохнул и вполголоса выругался, а затем внезапно заговорил хриплым, надтреснутым, но отчаянно визгливым голосом:

— Ты это, парень, а продай-ка мне хвост. Я хорошую цену дам. Тр… два золотых дам… За хвост-то…

Трой несколько мгновений мерил его недоуменным взглядом, потом нервно хмыкнул и торопливо убрал хвост за пазуху.

— Не-а, не продам.

Мужик открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но Трименталь шевельнул рукой, и мужик заткнулся. Трименталь растянул рот в самой широкой улыбке, на которую был способен.

— Ладно, парень, ты нас, конечно, удивил, но у нас дело. А мы уже полчаса топчемся на одном месте.

— Да я че, — слегка стушевался Трой, — пойдемте.

К Вересковой пади они подошли уже к исходу дня. Трой привел их к своему обычному месту, у старой поваленной сосны. Обустройством лагеря занялись сразу же. Когда спутник Трименталя, скинув рюкзак, поухватистей перехватил свой тесак и двинулся в сторону сухого березняка, явно собираясь заняться дровами, Трой остановил его за плечо:

— Не стоит.

— Чего? — не понял тот.

— Шуметь, — пояснил Трой. Откинув сапогом верхушку кучи прелых прошлогодних листьев, он указал носком на обнажившуюся аккуратную поленницу. — Вот, дрова на вечер есть. — Повернувшись к Трименталю, добавил: — Около деревни-то мы тварей поразогнали, а отсюда начинаются глухие места. Мы здесь ночью стараемся осторожничать, а то мало ли…

Трименталь понимающе кивнул.

— А дрова кто заготовил? — спросил он.

— Так это, я же и заготовил, — удивился Трой, — нонче их сожгем, а с утра, посветлу, по новой заготовим…

Ночь прошла в общем спокойно. Правда, Рргыхнак несколько раз тихо приподнимал голову и чутко прядал ушами (отчего Трой, уже давно научившийся мгновенно просыпаться от любого «лишнего» движения рядом, тоже открывал глаза), но на этом все тревоги и закончились.

Утром поднялись сразу после рассвета. Пока готовили завтрак, Трой улучил момент, когда они с Трименталем остались одни (второй приезжий был откомандирован на заготовку дров), и спросил:

— Дяденька Трименталь… дядя Ругир сказал, что вы о чем-то договорились?

Трименталь отложил деревянную ложку, которой помешивал в котелке, и, прищурившись, окинул Троя слегка насмешливым взглядом.

— А о чем — он тебе не сказал?

Трой мотнул головой.

— Не-а, сказал, сам, мол, спросишь, ну… по пути.

Трименталь хмыкнул.

— Ну что ж… дело в том, что с твоим… «дядей» Ругиром мы знакомы довольно давно. Лет эдак… впрочем, ладно, не в этом дело. И он мне вчера немного рассказал о тебе. Так вот, он — боец, каких мало. Тут я ему не чета, а вот в том, что касается магии…

— Так вы дворянин! — обрадованно воскликнул Трой.

Трименталь скривился.

— Вот уж нет.

— А как же… — недоуменно начал Трой и тут же осекся, заметив, что губы собеседника растянулись в кривой усмешке. Трименталь вновь подхватил ложку, помешал варево, булькающее в котелке, и опять повернулся к Трою.

— Понимаешь, мой мальчик, сказки о том, что магия доступна ТОЛЬКО дворянам — это… всего лишь сказки и только. Возможно, когда-то так и было, в чем я лично О-ОЧЕНЬ сомневаюсь, но с тех пор прошел не один век… — Трименталь прервался, зачерпнул ложкой и, поднеся ко рту, с минуту дул на содержимое, затем глотнул, крякнул и удовлетворенно кивнул: — В самый раз, — и вновь повернулся к Трою.

— Так вот, уже давно всем известно, что способности к магии имеются не только у дворян. Более того, иные простолюдины обладают намного более заметными способностями, чем некоторые дворяне. Никто не знает, почему так произошло. Возможно, — тут Трименталь усмехнулся, — все от того, что дворянам всегда было свойственно широко орошать подданных простолюдинок своим семенем… ну а дворянки частенько запускали себе под юбки статных конюхов или неутомимых егерей, конечно, пока мужья были в отъезде…

Трой понимающе кивнул: все так, как ему рассказывал дядя Ругир.

— Так вот, — продолжал между тем Трименталь, — мы с Ругиром давние знакомцы. И он знал, что я понимаю в магии поболе иного дворянина. А кроме того, умею держать язык за зубами. Поэтому он попросил меня, чтобы я посмотрел твою ауру… Понятно?

— Понятно… А чего посмотреть?

Трименталь рассмеялся.

— Да ладно, все равно сейчас не до этого. Я так понимаю, нам сегодня предстоит тяжелый день.

Трой с разочарованным видом кивнул головой.

— Ну да, как перейдем протоку, до нее часа два ходу, так и можно уже ставить ловушки… — Закончить он не успел. С той стороны, откуда раздавался стук тесака третьего попутчика, внезапно послышался громкий изумленный крик и сразу вслед за этим дикий вой.

Трой и Трименталь мгновенно оказались на ногах. Трой вскинул копье и качнулся вперед, но Трименталь удержал его рукой, напряженно вслушиваясь в шум и взвизги, несущиеся с той стороны.

— А, темные кланы… — Он повернулся к Трою. — Как далеко до топей?

Трой изумленно разинул рот, но тут же получил кулаком в скулу, а Трименталь, бешено выкатив глаза, заорал:

— Как далеко до топей?!

— С лигу будет… — Трой мотнул головой.

— Бегом!!! — В следующее мгновение спина Трименталя уже исчезла в зарослях, плотно окружавших поляну. Трой ничего не понял, но за столько лет Ругир успел приучить его к тому, что четко отданную команду надо выполнять быстро и не раздумывая.

Поэтому спустя мгновение он тоже стремительно продирался сквозь кусты.

Темные догнали их, когда до протоки оставалось шагов триста. Первым выскочил наперерез здоровенный орк на огромном лохматом варге. Трой, обогнавший Трименталя и бежавший впереди, показывая дорогу, хищно ощерился и, даже не притормозив, с коротким замахом ударил топором по оскаленной варжьей морде сразу за левым ухом. Варг утробно взвыл и встал на дыбы, отчего удар кривого орочьего ятагана прошел мимо стриженой макушки парня. Орк злобно заворчал и, спрыгнув со спины беснующегося от боли варга, воздел над головой ятаган и ринулся за Троем, не обращая внимания на Трименталя. Подобное распределение приоритетов оказалось ошибкой, чему Трименталь не замедлил представить самые веские доказательства. Спустя мгновение орк с сочным всхлипом рухнул на землю, а Трименталь, притормозив на пару секунд, быстро сдернул со спины трупа туго набитый мешок, стараясь не думать о том, что за припасы он там обнаружит. Если эта орда совершала набег по жилым местам, в мешке вполне могла оказаться вяленая человечина… Но даже если это было и так, он совершенно не собирался посвящать парня в подобные тонкости. Они убрались из лагеря, не успев прихватить практически ничего из пожитков (и, слава богам, это дало им хоть какую-то фору), так что вполне возможно, что припасы в мешке орка — это их единственная надежда на выживание… если они успеют добраться до топей… если парень знает тропы… если им не сядут на хвост… если не подстрелят из луков… да мало ли было этих «если»!

Одно вселяло надежду — варги ни в жисть не сумеют пройти топями, больно тяжелы, да и сами орки не сильные ходоки по болотам (несмотря на могучие квадратные тела и мощные длинные руки, ноги у орков были коротки и слабоваты)… Пока все это проносилось в голове Трименталя, дышавшего как кузнечный мех и отчаянно переставлявшего гудевшие от напряжения ноги, из зарослей орешника слева от них вынырнули еще двое орков на варгах. На этот раз мчавшийся впереди Трой не стал проявлять излишнюю щепетильность, с ходу метнул копье в нависшего над загривком варга могучего орка в богато (по орочьим меркам) украшенном шлеме, увенчанном рыже-черно-золотистым плюмажем. Похоже, это был сам Вождь похода либо какой-то ОЧЕНЬ знаменитый воин, на что указывало роскошное украшение из волос человечьих самок. Однако столь богатое украшение ему не помогло. Тяжелое охотничье копье вошло прямо под козырек, буквально проломив тяжелым плоским наконечником-лезвием массивную лобную кость. Трименталь невольно охнул. Похоже, Ругир опять оказался прав — парень ОЧЕНЬ силен.

Лобную кость орка брал не всякий меч, а Трой проломил ее лопатообразным наконечником охотничьего копья… Почти сразу же топор парня с чмоканьем воткнулся в горло нависшего над ним варга, а в следующее мгновение Трой покатился по земле от мощного удара когтистой лапы по голове. Трименталь едва не зажмурился, представив, как у парня сейчас звенит в голове, но оказалось, что он его недооценил. Едва тело парня остановилось, врезавшись в полусгнивший пень и подняв тучу гнилой щепы, как Трой тут же попытался подняться. Впрочем, эта попытка ничего бы не дала — второй всадник уже был в одном прыжке от него с вознесенным для удара ятаганом, но тут из травы выметнулось гибкое хищное тело и повисло на горле огромного хищного скакуна. Варг взвыл и прянул в сторону. Его всадник, не удержавшись на вздыбленном загривке, рухнул на землю… Казалось, у них появился шанс, но тут орки на варгах посыпались из-за кустов один за одним. Трименталь остановился, примерился и, вскинув над головой тесак, ловким движением вогнал его в глазное яблоко ближайшего варга. Тот взвыл и запрокинулся на спину, придавив могучим телом своего незадачливого всадника. Раздался громкий хруст и отчаянный вопль. Трименталь довольно оскалился… и его голова продолжала скалиться все время, пока летела по воздуху, снесенная напрочь тяжелым орочьим ятаганом…