Берсеркер. (Дилогия).

Мятеж на окраине Галактики.

Пролог.

Генерал-майор Семен Никитич Прохоров дослуживал последний год. Вообще-то выслуги у него хватало. Поскольку служить он начал еще в войну, десятилетним пацаном. Бойцы 547-го зенитно-артиллерийского дивизиона подобрали его в развалинах на окраине освобожденного Киева. С тех пор вся его жизнь была прочно связана с войсками ПВО. Сын полка, вечерняя школа, срочная, а затем и сверхсрочная служба, экстернат военного училища и весь букет превратностей жизни дальних гарнизонов — вот из чего складывалась его судьба.

Впрочем, то время генерал Прохоров всегда вспоминал с удовольствием. Служить было не только интересно (в войска бурным потоком шла новая техника, осваивались такие дальности и высоты, которые в военные годы считались невероятными), но и престижно. В обнищавшей после тяжелой войны стране военные в глазах многих были этакими островками благополучия.

Но во все времена военная служба требует от любого, кто избирает эту стезю, гораздо большего, чем любая другая область человеческой деятельности. А потому семейная жизнь у Семена Никитича так и не сложилась. Первая жена, крепенькая и грудастая медсестра-хохотушка из дальнего сибирского городка, предпочла лейтенанту-зенитчику военврача гарнизонного госпиталя. Однажды Прохоров вернулся домой после очередного многосуточного боевого дежурства и застал в доме только голые стены. Любимая женушка и рачительная хозяйка умудрилась вывезти из снимаемой ими квартирки даже громоздкую двуспальную кровать с железной сеткой и блестящими никелированными шариками на спинках. Лет через двадцать, уже будучи в немалых чинах, Семен повстречал свою первую любовь. Та нарочито обрадовалась, прослезилась, а в конце их короткой случайной встречи попыталась изобразить вспыхнувшую страсть и агрессивно намекнула на возможность обратного развития событий. Муж-военврач на дармовом спирту окончательно спился, да и за все это время смог взобраться всего лишь на пару ступеней служебной лестницы. Но Семен к тому времени уже приобрел некоторую сноровку в обращении с женщинами, а потому сделал вид, что никаких намеков напрочь не понимает, и быстренько ретировался. Вторая жена, учительница одной из окраинных московских школ, с которой он познакомился во время учебы в академии, сбежала от него после третьего года жизни в дальнем гарнизоне посреди глухой уссурийской тайги. С той поры Семен так и жил бобылем, отдавая службе все свое время.

Потому, наверное, судьба и вознесла военного сироту, не имевшего никаких связей и знакомств, до генеральских чинов. Служба была для него даже не смыслом жизни, а самой жизнью. И он не мог представить себе, что наступит день, когда, поднявшись утром, привычно сделав зарядку и облившись ледяной водой, он достанет из старого скрипучего трехстворчатого шкафа, сменившего вместе с ним добрую дюжину гарнизонов, не форму, а некое партикулярное платье и, напившись крепкого до черноты чаю, сядет у старенького телевизора размышлять о том, чем же занять долгий пустой день. За последние десять лет привычный мир как-то внезапно и быстро полетел ко всем чертям. Давние враги вдруг стали считаться лучшими друзьями и образцом для подражания, а друзья активно и деятельно начали перекрещиваться во врагов. То, что в любом нормальном государстве всегда считается одной из первейших забот этого самого государства, внезапно превратилось во вредный пережиток старого режима, армия стала нищать и разваливаться. От всего происходящего у генерала Прохорова воротило душу. Чего он в общем-то ни от кого и не скрывал. Это не прибавляло ему популярности в глазах начавшего неожиданно быстро меняться руководства. Но он был едва ли не самым опытным дежурным генералом и благодаря уже более чем почтенному возрасту не представлял никакой опасности для карьерного роста новоявленных лизоблюдов. И потому Семена Никитича терпели на службе, неизменно ставя на дежурство в наиболее ответственные моменты.

Сегодня дежурство выдалось скучным. Прохоров придирчиво проверил форму у заступавшей смены, обошел все помещения, пару часов погонял вторую и третью смену на компьютерном тренажере, базовый процессор которого был получен отнюдь не благодаря, а как раз вопреки активным усилиям новоявленных «заклятых друзей». Потом удалился в комнату отдыха, чтобы, сняв начищенные до блеска сапоги (окружающие считали эти сапоги вызовом придурковатого старикана новым порядкам, на самом деле пристрастие к сапогам объяснялось лишь давней привычкой Семена Никитича, у которого от неудобных форменных ботинок быстро разбаливались ноги), попить своего фирменного крепкого чайку, как вдруг на пороге возник старший оператор службы ДРЛО.

— Товарищ генерал… там это… множественные цели…

Прохоров окинул подполковника сердитым взглядом — тот выглядел растерянным, если не сказать ошарашенным, и, наклонившись к стоящим у стола сапогам, ворчливо пробурчал:

— Что значит множественные? Доложите внятно: сколько, откуда, скорость сближения, как идентифицированы?

Подполковник глухо ответил:

— Там непонятно, товарищ генерал. БИС выдает данные почти на сорок тысяч целей…

— Что?! — Прохоров вскочил с кресла и как был, в одном сапоге и одном тапке, рванул к центральному пульту.

— Что здесь творится?

Один из молодых офицеров с возбужденно горящим лицом пробормотал:

— Непонятно, товарищ генерал, то ли сбой, то ли… пришельцы. — И, чтобы этот суровый старик со скверным характером не принял его за полоумного, торопливо пояснил: — Мы засекли схожие цели практически по всему Северному полушарию, да и «Космонавт Волков» передает из Южной Атлантики, что у них там творится то же самое. К тому же похоже, что векторы сближения всех целей начинаются на орбите.

Прохоров ошарашено моргнул, но тут же взял себя в руки и, не замечая, что он по-прежнему только в одном сапоге, торопливо занял свое место.

Спустя десять минут он раздраженно бросил на рычаг трубку телефона с двуглавым орлом на месте номеронабирателя, зло скривился, повернулся в кресле и недрогнувшей рукой откинул прозрачный колпак из прочной пластмассы, повернул вверх ярко-алый старомодный тумблер. Под сводами противоатомного бункера, в котором располагался командный пункт, завыли сирены. И каждый из тех, кто находился в этом бункере, отчетливо осознал, что в то же самое мгновение точно такие же сирены воют в десятках и сотнях подобных бункеров, в боевых рубках кораблей, над ракетными капонирами и затерянными в тайге аэродромами. Семен Никитич окинул взглядом повернувшиеся к нему белые лица и, сурово поджав губы, глухо произнес:

— Ну что ж, сынки, для этого мы с вами здесь и сидим.

В этот момент какой-то капитан, суетливо стянув с головы гарнитуру связи, вскочил на ноги и заорал срывающимся фальцетом:

— Что вы творите, старый дурак! Это же первый контакт человечества с внеземным разумом. А вы собираетесь садить по ним ракетами с нейтронными боеголовками…

Прохоров демонстративно расстегнул кобуру, достал легонький генеральский ПСМ и рявкнул на капитана:

— Сесть! Заткнуться! — Потом, чуть сбавив тон, ответил: — Ни по кому я ничем садить не собираюсь. Во всяком случае до того момента, пока они не начнут садить по нам…

Но закончить свою мысль ему не удалось. Свет в помещении внезапно мигнул, а потом и вовсе погас. Одновременно погасли и все экраны. В темноте кто-то тихо прошептал: «Ой, мама дорогая!» Бетонный пол бункера вздрогнул, и снизу послышался низкий гул разгоняющихся резервных дизелей. Экраны вновь осветились неярким зеленоватым светом. Спустя мгновение от одного из постов послышался сдавленный всхлип и срывающийся голос выкрикнул:

— Они бомбардируют Москву!!!

А спустя секунду:

— И Питер!..

— Екатеринбург…

— Челябинск…

— Мурманск…

— О, суки! Владивосток накрыло!

Генерал Прохоров прикрыл глаза, протянул руку и надавил на большую красную кнопку, расположенную в одной ячейке с уже включенным тумблером, а потом откинулся на спинку кресла. Он сделал все, что мог, и дальнейшее от него больше не зависело.

* * *

Трехзвездочный генерал Боб Эмерсон разглядывал мокрое пятно на левой брючине. Полминуты назад «Гору» изрядно тряхнуло, и легкий пластиковый стаканчик, который приволок ему лейтенант в последние минуты еще той, мирной жизни (подумать только, с того момента прошло не более получаса), опрокинулся и украсил его штанину остатками недопитого кофе. Генерал Эмерсон считался отъявленным занудой и педантом, но даже он не мог позволить себе роскоши расстраиваться из-за испорченных брюк больше чем пару мгновений. Генерал оторвал взгляд от брюк и повернул голову в сторону большого, во всю стену, многосекторного экрана.

— Что там новенького, Денни?

Сухопарый полковник торопливо ответил:

— Похоже, мы остались в одиночестве, сэр. Вашингтон не отвечает. И, судя по картинке со спутника, там не осталось ни одного целого строения. А на месте Пентагона вообще здоровенная дыра, быстро заполняющаяся водами Потомака.

Эмерсон сосредоточенно кивнул:

— А как там дела у русских?

Полковник слегка искривил губы в раздраженной усмешке. Конечно, генерал уже в том возрасте и звании, когда человек имеет право на капельку маразма, но с этими русскими он уже перегибает. В конце концов, Эмерсон ни разу не поинтересовался, как дела у союзников, а вот про русских спросил уже, наверное, раз двадцать пять.

— Как и везде. Пытаются сопротивляться, но… По самым приблизительным оценкам, у них разрушено девяносто процентов основных промышленных центров.

Генерал усмехнулся:

— Да, мы все в одном и том же дерьме.

Откуда-то из дальнего угла вдруг послышался вопль, и офицер, вскочив на ноги, заорал со слезою в голосе:

— Почему, почему они так с нами поступили?!

Эмерсон вздохнул — это был уже седьмой — и, привычно махнув рукой медицинской команде, снова повернулся к пульту. У него осталось всего пятнадцать процентов противоракет, от которых, правда, не было никакого толку. Кроме того, система обороны Североамериканского континента потеряла восемьдесят процентов наземных радиолокационных станций, большую часть спутников и практически все самолеты-перехватчики. По существу, НОРАД перестала существовать.

Вдруг полковник удивленно присвистнул:

— Сэр… русские запускают свои баллистические ракеты и подрывают их на высоте сорока километров над своими крупнейшими городами. Они сошли с ума!

Эмерсон подался вперед:

— Я не думаю, Денни. Подождем пару минут.

Через некоторое время генерал удовлетворенно усмехнулся:

— Они меня не разочаровали. Как видишь, Денни, несмотря на твой скептицизм, эти ребята нашли способ поджарить несколько задниц нашим врагам. По-моему, эти пятнадцать целей единственные, которые удалось сбить над Землей.

Полковник кивнул:

— Да, но, сэр, только лишь над Северным полушарием висит около сорока тысяч целей. А повторить этот трюк второй раз уже вряд ли кому удастся.

Эмерсон хмыкнул:

— Это так, Денни, мы проиграли. Но… все только начинается. Я не думаю, что люди когда-нибудь согласятся на то, чтобы оказаться бессловесными рабами каких-нибудь паукообразных тварей. А судя по тому, каким образом ЭТИ появились на Земле, вряд ли они готовят нам нечто иное. — Генерал повернулся на кресле и, бросив взгляд на большой экран, пробормотал: — А по этому поводу нам, пожалуй, стоит кое-что предпринять. Денни! Соедините меня с «Риасникоффо».

Тот понимающе кивнул. Так назывался командный пункт системы ПВО России. Отдав распоряжение связистам установить закрытый канал, полковник, осторожно подбирая слова, обратился к генералу.

— Сэр… но все-таки почему русские? Мне казалось более разумным связаться с кем-нибудь из наших союзников. В конце концов…

Но Эмерсон не дал ему закончить.

— Денни, когда я начинал служить, русские были единственными, кто так или иначе мог бы надрать нам зад, как, впрочем, и мы им тоже. — Генерал улыбнулся воспоминанию. — Но дело не в стереотипном мышлении старого маразматика. Просто в историческом масштабе мы — нация-однодневка. И такими же считаем остальных, в том числе и русских. В мое время их называли только «комми». А сейчас — сборищем воров и бестолочей. А ведь им, как нации, уже больше тысячи лет. И я узнал много интересного, когда попытался разобраться, как они прожили эту тысячу лет. Хочешь знать, к какому выводу я пришел? — Генерал помолчал, как будто ожидая ответа. Но оба понимали, что вопрос чисто риторический. — Так вот, за все время существования этой нации их не один раз побеждали в войнах или даже завоевывали. Но, как только это происходило, русские вставали на дыбы и не успокаивались, пока не вгоняли последний гвоздь в гроб того государства или народа, что посмел обойтись с ними подобным образом. Поэтому я не верю, что они так уж сильно изменились, что бы с ними ни происходило в последнее время.

Полковник задумчиво рассматривал почти погасший большой экран, где нападающие продолжали планомерно уничтожать спутники наблюдения. Потом кивнул:

— Остается надеяться, что вы правы, сэр. К тому же от Европы практически ничего не осталось. На ее фоне Сибирь выглядит почти нетронутой. И… генерал Прокхорофф на связи, сэр.

Часть I. Среди грязи и праха.

1.

— А потом они пришли в каждое селение и разрушили каждый дом, который еще стоял, каждую церковь и даже каждое могильное надгробие. Тех, кто успел убежать, они не тронули. Но те, кто не смог или не захотел, — были убиты без жалости. Так на нашу землю упала тьма… — Чокнутая Долорес осеклась, не закончив фразы, и, по своему обыкновению, со всхлипом вздохнула. А потом опустила голову и снова принялась пришептывать что-то себе под нос, мелко потряхивая головой.

Тарвес, спокойно сидевший в ногах Чокнутой, вскинул голову и, быстро стрельнув глазами по сторонам, воровато кивнул Уимону, а затем змеиным жестом засунул грязную пятерню под драную шаль неопределенного цвета, намотанную поверх лохмотьев, прикрывавших бедра женщины. Уимон зачарованно смотрел на его геройские действия. Но Тарвес, поймав его взгляд, сердито мотнул головой. Уимон торопливо отвернулся, старательно уставившись на два ближних входа в куклос. Чокнутая Долорес вздрогнула и, испустив изумленный вздох, подняла голову. Уимон оглянулся. Худая фигурка Тарвеса стремительно удалялась в сторону Барьера. Уимон виновато съежился. Хотя он не сделал ничего плохого, вид мчащегося Тарвеса подействовал на него как спусковой рычаг арбалета. И Уимон, вскочив, припустил за ним.

Никто не помнил, сколько лет их куклосу, но все в округе признавали, что он был самым старым. И его Барьер был уже стар, в его гуще успели образоваться относительно широкие проходы. Достаточно широкие для того, чтобы проскользнуть двум шустрым пятилетним пацанам.

Этот проход был им давно знаком. Мальчики пользовались им часто. Он был слишком мал, чтобы в него мог протиснуться кто-то из взрослых или даже старших детей, и подходил почти к самой внешней границе Барьера. Так что не должно было возникнуть никаких затруднений с тем, чтобы спрятаться. Тем более от Чокнутой Долорес. Но то ли они несколько подросли с тех пор, как лазили сюда в прошлый раз, то ли просто Уимон оказался менее осторожным или ловким, чем Тарвес, но, когда мальчишки, торопливо перебирая руками и ногами, добрались до своего заветного места у поворота, Уимон почувствовал, как кожу на левом плече начинает слегка покалывать. Он было скосил глаза, собираясь получше рассмотреть, куда попала капля яда, но тут Тарвес остановился и, блестя глазами, повернулся к нему. Уимон решил наплевать на всякие капли. Первый раз, что ли?

— Ну что?

Тарвес торжествующе захихикал:

— У нее там волосы… и мокро.

Уимон недоверчиво покачал головой:

— А может, она… ну это… пи-пи?

Тарвес с сомнением поднес руку к носу и, шумно втянув воздух, покачал головой:

— Может, и так, только… не совсем. Во, понюхай. — Он сунул пятерню под нос Уимону.

Мальчик осторожно обнюхал еще влажные пальцы. Сквозь резко-кислый запах мочи пробивался еще какой-то необычный запах.

Тарвес скривился в своей любимой ухмылочке и произнес:

— Ну, вроде как от Лии, когда она вспотеет, ну, после того, как они с Нумром… — он двусмысленно хихикнул.

Уимон глубокомысленно кивнул. Спальная комната в куклосе была одна на всех, и, хотя дети спали за занавеской, от запахов и звуков она не защищала. Да и дыр в ней было предостаточно. Тарвес еще раз поднес свою растопыренную пятерню к носу, подержал, а потом лизнул. Уимон заинтересованно уставился на него. Тарвес поморщился и сплюнул.

— Не понимаю, почему Нумр все время лижет Лии это место? По-моему, гадость. А может, это не тот запах? Может, она пахнет по-другому потому, что она «дикая»?..

— Какая же Долорес «дикая»? — не согласился Уимон. — Она же живет в куклосе.

Тарвес хмыкнул:

— Ну да, только в куклосе и никогда не выходит за Барьер. Не знаешь, почему?

Уимон задумался. Действительно, все взрослые, а иногда и дети время от времени покидали ограниченное Барьером внутреннее пространство поселения. Но он не мог припомнить ни одного раза, чтобы это сделала Чокнутая Долорес. Она таскалась по внутреннему двору, бормоча себе под нос свои дурацкие страшилки и возвышая голос всякий раз, когда кто-либо из взрослых или детей оказывался от нее на расстоянии пары ярдов. Впрочем, после того как Сган-самец в кровь разбил ей лицо, она остерегалась кричать в его присутствии. К укроминам в Барьере она ни разу не подходила. Более того, она старалась держаться как можно дальше от плетей его подвижных лоз, утыканных иглами и колючками.

— А правда, почему? — растерянно спросил Уимон.

Тарвес высокомерно усмехнулся и покровительственно покачал головой:

— У нее нет идентификационного знака. Уимон удивленно округлил глаза:

— Как это?

Тарвес пожал плечами:

— Вот так. Если она приблизится к Барьеру, он ее убьет.

Мальчики затихли. Уимон почувствовал, что плечо саднит так, будто к нему прижали раскаленный прут. Он попытался бороться с этим ощущением, упрямо стиснув зубы, но потом не выдержал и тихо застонал. Тарвес бросил на него быстрый удивленный взгляд, но в следующее мгновение глаза его расширились, а лицо побелело:

— Уимон! Ты оцарапался!!

Мальчик вздрогнул и скосил глаза на плечо. Точно, рубашка была распорота острой колючкой, а на белой коже багровела длинная ссадина. Уимон растерянно повернулся к Тарвесу и испуганно произнес:

— Я… думал, просто капнуло.

Тарвес чуть не плача начал протискиваться мимо Уимона вдоль стены кустарника.

— Я сейчас, Уимон, я приведу взрослых… только ты не умирай, ладно? Я быстро… Ну пожалуйста…

Уимон остался один. Яд колючек Барьера мог мгновенно убить любого зверя или «дикого», даже просто попав ему на кожу, но жители куклоса, который защищал Барьер, имели некоторый иммунитет. На коже всех мальчишек, обитающих в куклосе, было немало коричневых пятен, образовавшихся в местах, куда капнули микроскопические капельки яда, сорвавшиеся с колючек, когда они лазили в зарослях Барьера. На них обращали не больше внимания, чем на обычную ссадину. Но сейчас… Царапина означала не только то, что яд попал в кровь, но и то, что количество его было в несколько раз больше, чем досталось мальчишке за всю его недолгую жизнь. Слава богу, рецепторные клетки коснувшейся колючки вовремя установили, что он член защищаемого этим Барьером куклоса. Если бы не это, худенькое тельце уже корчилось бы в предсмертных судорогах, истыканное доброй сотней подобных колючек. Уимон утер пот, облизнул растрескавшиеся губы сухим и жестким, как наждак, языком. Он почувствовал, как у него подгибаются ноги, осторожно, стараясь не задеть плетей, усеянных колючками, опустился на спину. Он вряд ли мог описать свое состояние, но было очень плохо. Ему показалось, что кто-то схватил его за волосы и тяжело, рывками поволок по проходу. Яд уже сильно затуманил мозг, поэтому он так и не понял, было ли это на самом деле или просто почудилось. Потом послышались голоса, среди которых он узнал голос Редда-родителя. Уимон попытался ответить, но не смог пошевелить губами, перед глазами поплыли странные, яркие и веселые круги, губы мальчика дрогнули, пытаясь растянуться в улыбке. Последнее, что он помнил — его снова кто-то тянет за собой, причем на этот раз гораздо сильнее, чем прежде. Впрочем, это могло быть и бредом…

Уимон болел долго, почти полгода. Первые два месяца он просто неподвижно лежал, ничего не видя и не слыша, реагируя только на громкие звуки и почти рефлекторно приоткрывая рот, когда Оберегательница Аума поила его бульоном. Сган-самец совсем уже было убедил большую часть обитателей куклоса, что «…этот недоносок вот-вот сдохнет, а потому не стоит тратить на него пищу и мыло. По уму, давно пора бы выкинуть его за Барьер». Но мальчик наконец начал открывать глаза и шевелить пальцами рук. Так что решили подождать. Тем более что причины неприязни Сгана к мальчику ни для кого не были секретом. Сган был единственным сертифицированным производителем в куклосе, и большая часть здешних детей была от него. Уимон был единственным потомком Желтоголового Торрея. Жена Торрея имела еще четверых детей от того же Сгана и была не прочь завести пятого. Чего, однако, совсем не хотел Торрей. И потому Сган частенько давал волю своему скверному характеру. Но, как говорят, все самцы таковы. К тому же дети у Сгана получались что надо, так что на некоторые недостатки его характера можно было бы и не обращать внимания. Тем более что Желтоголовому Торрею Контролер больше не разрешил вести линию размножения, хотя тот ежегодно отправлялся в Сектор за разрешением. Многие считали, что Торрей давал Уимону слишком много воли, потому что он был его единственным ребенком. Болезнь мальчика расценивалась как кара Всевидящих.

Для самого мальчика первые три месяца болезни промчались быстро. Забытья он не помнил совсем. Были какие-то видения, неясные тени огромных скал и сверкающих огненных колонн. Но потом серое мутное забытье начало потихоньку наполняться сначала запахами, затем звуками, а однажды утром появились голоса.

Первое время Уимон не различал слов, но вот голоса вроде были знакомы. Во всяком случае, они казались знакомыми. Он начал вспоминать тех, кому они могли принадлежать. Странные, но такие знакомые имена: Торрей, Редд-родитель, Оберегательница Аума, а где-то дальше слышались визгливые выкрики Сгана-самца. Потом он начал различать отдельные слова, а спустя еще месяц смог наконец на привычный утренний вопрос Оберегательницы Аумы: «Ну как у нас сегодня дела, малыш?» ответить еле слышно:

— Се… Аманна…

Оберегательница ахнула и всплеснула руками:

— Ты гляди, заговорил, а мы-то уж… — и она с улыбкой наклонилась над ним, смахнув слезу. Не так часто больные радовали ее тем, что возвращались к жизни. Но что поделаешь, если жизнь и смерть всецело в руках Всевидящих, а ей оставлены только компрессы, лечебный бульон, десяток горшочков с медом, барсучьим салом и иными немудреными снадобьями и святая мольба.

После этого утра дела явно пошли на поправку. Спустя еще месяц Уимон с помощью Тарвеса и Оберегательницы Аумы смог наконец, пошатываясь на дрожащих ногах, выйти на воздух. От свежего морозного воздуха у мальчика закружилась голова, а от яркого сияния солнца на белоснежных сугробах потемнело в глазах, но он удержался на ногах и, зажмурившись, упрямо шагнул вперед. Оберегательница, на памяти которой Уимон был вторым выжившим из тех, кто получил ту же дозу яда от колючек Барьера, удовлетворенно кивнула. Пожалуй, этот мальчик имеет шанс выкарабкаться. Первого-то выгнали за Барьер: рука его осталась парализованной, а один глаз — слепым. В куклосе не держали убогих. Было только одно исключение — Чокнутая Долорес. Было…

— Уимон, лови!

Тарвес, лепивший с мальчишками снежного Смотрящего, подскочил к ним, быстро слепил снежок и запустил в приятеля. У того сверкнули глаза. Оберегательница тихонько вздохнула и улыбнулась, увидев, как мальчик, которого едва держали ноги, вдруг наклонился и принялся старательно лепить белый шарик. Снежок пролетел всего пару шагов, а у мальчика от непомерного усилия на лбу выступил пот, но это было уже не важно. Аума подхватила мальчика под руку:

— Ну ладно, Уимон, на сегодня достаточно.

К весне Уимон настолько окреп, что мог гулять без посторонней помощи. К сходу Снеготая Редд-родитель уже приставил Уимона в помощь Туне-кухарке. Хотя сил у мальчика хватало только на то, чтобы несколько раз за день вместе с Нумром откатить к Затхлой яме, переполненной шевелящимися Питающими плетями Барьера, мусорную бадью. Да и вся его помощь заключалась в том, что он просто оттаскивал мелкие камни из-под каменных катков. Но то, что благодаря этому труду он снова перешел из разряда Иждивенцев в разряд Приносящих пользу, заставило Сгана замолчать. К немалому облегчению остальных. Если бы Сган продолжал гнуть свое еще пару недель, куклос вполне мог остаться без Производителя. Так как Редд-родитель вместе с парой самых дюжих мужчин куклоса уже дважды отрывал Желтоголового Торрея от Сгана, когда у того на губах выступала кровавая пена. Впрочем, Контролер вряд ли оставил бы без внимания убийство Производителя. Так что, скорее всего, куклос лишился бы и лучшего охотника. И последняя зима, которая и так выдалась несытной из-за того, что лучший охотник куклоса больше времени проводил у постели больного сына, чем на звериных тропах, по сравнению со следующей показалась бы просто временем обжорства. Торрей приносил едва ли не половину «зимнего» мяса. Его умение чуять зверя многим вообще казалось особой Благодатью Всевидящих. Или проклятием.

К Наидлинному дню Оберегательница позволила Уимону отправиться вместе с другими детьми за диким луком и черемшой. И хотя он принес только половину того, что принесли другие дети, Аума обняла мальчишку и заплакала от счастья. Похоже, мальчик действительно выздоровел, и теперь его можно без опаски вести к Контролеру. Конечно, медицинский ряд Контролера может обнаружить какие-то генетические изменения, вызванные ядом Барьера, но тут уж Оберегающая ничего поделать не могла.

Доверенных к Контролеру, как обычно, начали снаряжать к исходу Ливеня. Из двух десятков детей куклоса в этот раз к Контролеру должны были вести только Уимона и полугодовалую девочку — дочку Лии. У Лии это был первый ребенок, и она не рискнула сразу же попытать счастья с Нумром, а, по совету Аумы, зачала его со Сганом. Из его детей Контролер отверг только двоих. А Оберегательница хорошо знала, КАК действует на женщину умертвление первенца. Даже совершенное по священной воле Контролера.

В день отхода Уимон поднялся еще затемно, тихонько выскользнул из спальной комнаты и вскарабкался по скале, вокруг которой раскинулся куклос. Устроившись в поросшей мхом расселине, он уставился на восток. Среди детей ходили слухи, что если в день отхода увидеть красный луч восходящего солнца, отразившийся в темной глади Длинного озера, что раскинулось в четырех дневных переходах восточнее их куклоса, то идентификатор Контролера непременно покажет норму. Отдаленные пики уже окрасились первыми лучами восходящего солнца. Уимон замер. Снизу послышался шорох. Мальчик наклонился. По скале ловко поднимался Тарвес.

— Привет, Уимон. — Мальчик весело махнул рукой. — Ждешь луча?

Уимон молча кивнул.

— Правильно, — одобрил Тарвес и добавил: — Жаль, что у тебя такой чокнутый Дух-охранитель.

Уимон изумленно повернулся к приятелю. Дух-охранитель появлялся у того, кого спасли ценой чьей-то жизни. Считалось, что дух погибшего продолжает охранять спасенного на протяжении всей его жизни. Тарвес заметил его взгляд, и глаза мальчика удивленно расширились:

— Ты что, не знаешь?

Уимон настороженно покачал головой.

— Так ведь тебя вытащила из Барьера Чокнутая Долорес. — Тарвес растянул губы в своей обычной ухмылочке. — Барьер истыкал ее колючками так, что из-под плетей даже шали видно не было. — Он хмыкнул. — Я ж говорил, что она «дикая»…

Солнце уже давно взошло, внизу вовсю гремела посудой Туна-кухарка, готовя праздничный завтрак в честь ухода Доверенных. Тарвес с приятелями крутился вокруг кухонной пещеры, выпрашивая обрезки медвежьего сала от праздничной запеканки. Уимон все сидел в своей расселине, вспоминая визгливо-надтреснутый голос, бормочущий: «…а потом они пришли в каждое селение и разрушили каждый дом, который еще стоял, каждую церковь и даже каждое могильное надгробие. Тех, кто успел убежать, они не тронули. Но те, кто не смог или не захотел, — были убиты без жалости…» Он не понимал, что означают эти слова, но теперь они навсегда отпечатались в его памяти.

2.

Путь до Енда, Святого местообитания Контролера, занял почти три недели. Первые три дня их куцая колонна двигалась довольно спокойно. Желтоголовый Торрей, которого Редд отпустил в Сохраняющие с большой неохотой, подчиняясь тому, что, пока тот не узнает вердикт Контролера по поводу своего сына, от него все равно будет мало толку, с двумя другими следопытами шел недалеко от колонны. Его соломенная голова то и дело мелькала среди зарослей то впереди, то сбоку. Но на четвертое утро один из следопытов, отправленный Торреем вперед, принес тревожную весть. Когда он показался из-за поворота тропы, Торрей как раз зашнуровывал Уимону мокасин.

— Что?

Следопыт остановился около Сохраняющего и, поскольку для того, чтобы внятно произнести слово, ему еще надо было отдышаться, ответил на языке жестов: «Следы прирученных животных. Много». Это было серьезно. Обитатели куклосов не приручали зверей. Поскольку заповеди Контролера гласили, что низшие существа, каковыми и являлись люди, не могут властвовать над другими живыми существами. Значит, впереди были «дикие». Торрей нахмурился и, окинув взглядом тревожно замерших людей, коротко приказал:

— Спрячьтесь.

Большинство уже закончило скудный завтрак и было занято укладкой своего нехитрого скарба. Это большинство торопливо похватало наполовину уложенные узлы и бросилось в заросли. Уимона волокла за собой Лия. Мальчик еле поспевал за ней, хотя Лия волокла еще сына-младенца и два узла со скарбом.

Не успело солнце подняться над Двузубым пиком, как на месте ночлега не осталось ни одного человека. Младенец Лии, проснувшийся от тряски, захныкал, но она живо выпростала тяжелую от молока грудь и вложила сосок ему в рот. Тот умолк и довольно зачмокал. Уимон устроился в развилке куста, глядя на поворот тропы, за которым скрылся отец.

Некоторое время все было тихо. Но затем откуда-то издалека послышался отчаянный лай, и почти тут же что-то громко бухнуло. Затем звуки приблизились, лай распался на несколько голосов и вдруг взорвался диким воем. От этого воя, прямо-таки переполненного животной болью, Уимон почувствовал себя очень неуютно и почти свалился вниз. Лия, ребенок которой уже прекратил сосать и задремал, встретила его увесистой затрещиной. Мальчик спрятался за ее спину. Лай, вой и крики раздавались совсем рядом, что-то бухнуло еще раз и потом весь этот страшный шум начал отдаляться. Мальчик осторожно высунулся из-за спины Лии. Но за ветвями разросшегося кустарника ничего разглядеть было нельзя.

Потом вернулись Сохраняющие. Торрей, показавшись из-за поворота тропы, первым делом отыскал взглядом вихрастую головку сына, скупо улыбнулся ему, благодарно кивнул Лии и упругим шагом охотника подошел к старшему из Доверенных. Тот сердито насупился:

— Как произошло, что «дикие» подобрались так близко к каравану, Сохраняющий?

— Не знаю. Вряд ли это было запланированное нападение. Иначе мы все были бы уже мертвы. Слава Контролерам, «дикий» был только один, а в своре было только три собаки. Нам удалось подстрелить одну из арбалета шипом Барьера. Но и дикий зацепил двоих, у нас есть раненые: Тмион ранен в руку, так что есть надежда на то, что он выздоровеет; а вот Итпану «дикий» попал в живот. Он сильно мучается. Я думаю, ему надо подарить Милость забвения.

Доверенный не отводил взгляд от Торрея. Он упрямо повторил вопрос:

— Как это произошло?

Торрей пожал плечами:

— Огненные трубки. Они могут метать кусочек металла очень далеко и с большой силой. Мы знаем об этом слишком мало. Я просил Контролера позволить мне захватить и изучить такую трубку, но он меня… мне не позволил.

Старший размышлял, глубокомысленно сдвинув брови к переносью, но потом, так и не найдя, что бы еще спросить, кивнул. Торрей кивнул в ответ:

— Я должен отправить домой Тмиона и… позаботиться об Итпане, а потом можем двигаться. Я не думаю, что где-то поблизости бродят другие «дикие», иначе они уже были бы здесь, но надо побыстрее покинуть это место. «Дикие» привязаны к своим прирученным животным и могут попытаться нам отомстить.

Они тронулись в путь.

В быстром темпе шли до обеденного привала. По бокам колонны шли мужчины, сжимая в не очень-то умелых руках заостренные колья и выточенные из вулканического стекла ножи. Только Сохраняющие, которых по традиции набирали из охотников, имели пластинчатые арбалеты. Люди куклосов никогда не были хорошими воинами, да и не очень-то представляли себе, что это такое.

За все время Уимон, который, уцепившись за юбку Лии, едва поспевал переставлять ножки, так ни разу отца и не увидел. Когда они появились на поляне, выбранной Сохраняющими для обеденного привала, Торрей уже был там. Он шагнул им навстречу, подхватил на руки измученного сына и вновь, как и утром, благодарно улыбнулся Лии:

— Я разложил костер, Молодая мать.

Пока Лия резала овощи для похлебки, Торрей растер сыну гудящие ножки и укутал его в плащ, сшитый из волчьих шкур. Уимон пригрелся и задремал. Однако скоро проснулся и высунул нос из-под мохнатого плаща. Они расположились на самом краю поляны, под раскидистыми ветвями старой липы. Над костерком висел легкий котелок, в котором кипело варево. Отец, не забывая помешивать, что-то тихонько рассказывал Лии. Уимон прислушался.

— …редко нападают первыми.

Лия задумчиво кивнула:

— А почему тогда мы сами нападаем на них?

— Такова воля Контролера. Мы обязаны пресекать жизни «диких» там, где мы их повстречаем. А если мы обнаружим их жилище или иное место, где они собираются в большом числе, то должны немедленно сообщить Контролеру.

— И что тогда?

Торрей ответил не сразу. Он зачерпнул варево бурой от долгого пользования деревянной ложкой с обкусанным краем, подул, отхлебнул, удовлетворенно крякнул и, протянув руку, извлек из лежащего у его ног заплечного мешка серебристый пакетик биодобавки. Высыпав ее в котелок, он помешал, снова попробовал варево, а затем сноровисто снял котелок с крюка и поставил в сторонку остывать. Все это время Лия не отрываясь смотрела на него, будто напоминая о том, что она задала вопрос, но не отваживаясь повторить его. Охотник оглянулся и, сделав вид, что он просто рассматривает что-то за спиной, заговорил:

— Я видел что-то подобное только один раз. Когда я был еще молодым охотником. Я тогда жил в куклосе «Смионт Труо Юмнг». Наши Старшие наткнулись на поляну, где «дикие» устроили шалаши. Старшие попытались напасть на них, но «дикие»… — он замолчал и, выудив из мешка завернутую в тряпицу краюху серого хлеба, начал резать его. Лия смотрела на него нетерпеливо, но охотник так же неторопливо уложил в мешок остаток краюхи и только потом заговорил:

— Погибли все охотники нашего куклоса и большая часть взрослых мужчин. «Дикие» преследовали нас до самого Барьера. Родитель был тяжко ранен и умер. Но перед смертью он успел сообщить обо всем Контролеру. — Торрей помолчал, занимаясь котелком и ложками. — Ночью пришли Высшие. Они сожгли все шалаши и всех «диких». Тех, кто успел убежать и попытался скрыться в чаще, они догнали и разорвали на куски. Самому удачливому удалось пробежать почти девять миль…

Охотник принялся чистить лук.

— Но потом мы разобрались в следах и поняли, что «дикие» пытались сопротивляться. И похоже, им даже удалось… причинить вред не менее чем трем Высшим.

Лия охнула. Причинить вред Высшим?! А Торрей в упор взглянул на нее:

— С той поры, когда я встречаю «диких», я либо убиваю их, либо убегаю.

Лия вздрогнула и отвернулась. Желтоголовый криво усмехнулся, поднялся и, наклонившись над сыном, тихонько потряс его за плечо:

— Вставай кушать, сынок.

Уимон выбрался из-под волчьего плаща и, стараясь не встречаться взглядом с отцом, уселся у котелка. Он надеялся услышать что-нибудь интересное, а из того, что удалось расслышать, он понял не так уж много. Но ему стало страшно. И страх его испугал. Поэтому мальчуган вцепился в протянутую отцом ложку, будто в спасательный круг, и торопливо зачерпнул из котелка.

Следующую неделю Уимон запомнил смутно. Все — места стоянок, дневные переходы, места заготовки дров, ручьи, из которых набирали воду, — Сопровождающие знали назубок. Поскольку каждую весну Доверенные из их куклоса отправлялись в Енд одним и тем же маршрутом. Но этот маршрут не был рассчитан на едва оправившихся после болезни малышей. Дети отправлялись в Енд только дважды в жизни. Во-первых, в течение первого года после рождения, дабы медицинский ряд Контролера провел полное генетическое обследование нового организма и выдал заключение по поводу его дальнейшей судьбы. Первой обязанностью Контролера было пресекать жизнь неполноценных с точки зрения генетики особей. Это путешествие младенцы совершали на руках матерей. А во-вторых — в одиннадцать лет, когда наступала пора определить Предназначение подросших жителей куклоса. Эти ребята были намного крепче Уимона. И дорогу перенесли без особого труда. Но к исходу недели и Уимон втянулся: когда останавливались на ночную стоянку, Уимон уже не валился без сил на отцовский плащ, а принимался шнырять по лагерю.

Когда до Енда осталось всего два дневных перехода, нагнали большой караван, в котором следовали Доверенные из шести куклосов. Там оказалось около полутора десятков подростков, достигших возраста Предназначения. На первой же стоянке один из мальчишек появился у костра Уимона. Несколько минут он смотрел, как пацаненок помогает отцу разводить огонь, а потом подошел поближе и опустился на корточки.

— Привет.

— Привет, — сдержанно ответил Уимон. В их куклосе отчего-то не было подростков. Самым молодым был Нур, но ему было почти двадцать весен. И с ним у местной пацанвы сложились натянутые отношения. Вот почему Уимон решил быть поосторожнее.

— Слушай, мы тут с ребятами подумали, кажется, ты еще слишком мал для Предназначения?

Уимон кивнул.

— А зачем ты идешь в Енд?

Уимону, сказать по правде, сильно не хватало приятеля. Взрослые были заняты своими делами и в лучшем случае не обращали на мальчика внимания, а скучная походная жизнь давно успела приесться. Поэтому он решил рискнуть и попытаться подружиться с этим парнишкой. Уимон улыбнулся:

— Я оцарапался о Барьер и сильно болел. А сейчас меня должен посмотреть Контролер.

— Да-а-а? — удивленно протянул мальчик и окинул Уимона уважительным взглядом. — У нас прошлой зимой один охотник тоже оцарапался о Барьер. Он долго был на охоте, а на обратном пути попал в пургу и съел все барьерные корни. И так обессилел, что забылся и подошел слишком близко к Барьеру. Барьер дотянулся до него только двумя колючками. Он так орал… — Мальчишка, как взрослый, глубокомысленно покачал головой. — Книон-родитель рассказывал, что, когда Оберегательница подбежала к нему, он был уже мертв.

Мальчишка заинтересованно рассматривал Уимона, будто надеясь рассмотреть причину его необычайной живучести, а потом протянул руку:

— Меня зовут Алукен.

— Уимон.

Они торжественно пожали друг другу локти правой руки. Новый знакомый предложил:

— Айда к нам, я тебя с ребятами познакомлю.

Уимон вопросительно взглянул на отца, который все это время молча готовил похлебку, исподтишка наблюдая за детьми, но не вмешиваясь. Тот кивнул, сдерживая улыбку, и мальчики шустро побежали к дальним кострам. Почему-то в их возрасте бегать гораздо легче, чем ходить.

Караван Доверенных из куклоса Алукена был намного многочисленней, чем у сородичей Уимона. Да и лагерь выглядел гораздо богаче. У каждого костра были натянуты навесы из шкур или блескучей непромокаемой ткани, которую даровали Высшие. А в середине лагеря стоял шатер. Алукен пояснил:

— Там спит старший Доверенный. А у вас есть такой?

Уимон отрицательно мотнул головой. Его новый приятель удовлетворенно кивнул, как будто ожидал подобного ответа:

— Отец говорил, что только три куклоса с этой стороны хребта имеют такие шатры. Наш куклос заготавливает барсучий и медвежий жир, а также смолу и сок деревьев. Так что Высшие прилетают в наш куклос каждую полную луну. — Он с явственным оттенком гордости в голосе особо выделил одно непонятное слово: — У нас производственный куклос.

Уимон уважительно кивнул, так и не поняв, что имел в виду новый товарищ. А тот вскинул руку и закричал:

— Смотри, вон ребята. Эй! Ребята! Смотрите, кого я привел! Это Уимон. Его оцарапал Барьер, а он выжил.

Дети молча рассматривали Уимона. Потом мальчик, сжимавший в руке наполовину обгрызенный барьерный корень, громко сказал:

— Умертвят. — С хрустом откусил от корня и шумно зачавкал.

— Это почему это умертвят? — удивился Алукен.

— А потому, — безапелляционно заявила хрупкая, тонкокостная девочка с большими черными глазами. — Мама рассказывала, что в нашем куклосе Барьер оцарапал семерых. Двое не умерли сразу. Но Контролер все равно не разрешил им жить. — Она замолчала, подняв глаза вверх и сложив бантиком пухленькие губки. — Мама рассказывала, что их даже не разбирали. Они были уже слишком старыми. Просто умертвили и переработали.

Алукен упрямо набычил голову:

— А он еще не старый.

— Ну и что? — возразила девочка. — Зато он еще маленький. И органы у него маленькие. А значит, никому не нужны.

— А может, нужны? Есть же маленькие взрослые.

— Они не такие маленькие, — вступил в разговор еще один мальчик. — Вот Емон-родитель рассказывал, что малый или большой рост — это генетическое отклонение. И скоро все взрослые будут одинакового роста. — Тут он запнулся и, слегка смутившись, пояснил: — Ну, я имею в виду, которые не возвысятся.

— Да ладно вам, — лениво произнес тот, который первым заговорил об умертвлении. Он как раз покончил с корнем и вытирал руки о подол рубахи. — Может, его и не умертвят. Раз ведут в Енд — значит, есть надежда. — Он сделал шаг к Уимону и протянул руку. — Давай знакомиться. Меня зовут Итакр.

Похоже, Итакр был в этой компании за главного. Потому что остальные тоже сгрудились возле Уимона и начали пожимать его локоть.

Потом Итакр хлопнул Уимона по плечу и спросил:

— У тебя есть с собой барьерный корень?

Уимон отрицательно мотнул головой.

— А можешь принести?

Мальчуган нерешительно пожал плечами:

— Надо спросить у отца.

Итакр скривился:

— У отца?

— Он же не за Предназначением идет, — вступился за нового приятеля Алукен. — Он должен слушаться взрослых.

Итакр смилостивился:

— Ладно, спроси.

Вдруг из-за его спины раздался сухой скрипучий голос:

— Здравствуйте, дети.

Все резко обернулись, заслонив говорившего от Уимона своими спинами. Повисла напряженная тишина. Потом послышался испуганно-взволнованный голос Итакра:

— Здравствуй, Вопрошающий.

Дети, будто игрушки на шарнирчиках, низко согнулись в поясе, открыв Уимону странное существо, напоминающее человека. Вокруг лысой головы существа будто странные змеи извивалось несколько толстых щупальцев. Уимону показалось, что его сейчас стошнит. И только через некоторое время, когда дети выпрямились, до него дошло, что он удостоился великой чести воочию увидеть одного из Высших.

3.

Они вошли в Енд, когда солнце достигло зенита. Для того чтобы Старшие Доверенные всех семи куклосов переступили границу Святого местообиталища Контролера именно в тот момент, когда тени под ногами стали самыми короткими, караван почти час стоял на скате холма у последнего поворота дороги. Все это время Уимон умирал от желания влезть на гребень и хоть одним глазком взглянуть на скопище чудес. Но взрослые строго следили за тем, чтобы дети не нарушили их планов. Даже новые приятели Уимона, которые пользовались гораздо большей свободой, так как были главными лицами в караване, не осмелились нарушить порядок. Вообще-то в том, чтобы войти в Енд именно в полдень, не было никакого особого смысла. Просто за многие десятилетия это стало чем-то вроде неписаной традиции. Неизвестно кем и когда установленной, но свято соблюдаемой.

Время ожидания кончилось. Мальчик так и не понял, кто только что подал сигнал, но люди, спокойно сидевшие и лежавшие на склоне холма, вдруг вскочили на ноги и суетливо бросились к дороге, спеша занять свое место в колонне, растянувшейся почти на полмили. Мальчик растерялся. Когда остановились на этот привал, он отпросился у отца и, пробежав через всю колонну, добрался до своих новых знакомых, место которых было в самой голове, сразу за шеренгой Старших Доверенных. И сейчас он внезапно оказался в одиночестве, среди суматошной толпы взвинченных людей. Пробежал с возбужденным лицом Алукен, который нравился ему больше всех из новых знакомых, и мальчик припустил следом за ним.

В первых рядах колонны все успокоилось. Короткая шеренга Доверенных, одетых в лучшие одежды, распространяла вокруг флюиды торжественности и благообразия. Даже среди детей, блестевших возбужденными глазенками и переминавшихся с ноги на ногу, не нашлось ни одного, кто рискнул бы возвысить голос и пихнуть соседа. Все вертели головами и вытягивали шеи, но не пытались протиснуться вперед. Уимон тихонько пристроился позади плотной группы детей и перевел дух. Хотелось оглянуться назад, увидеть отца или кого-нибудь из своего куклоса, но это не удалось. Вдруг раздался знакомый скрипуний голос:

— Доверенные, готовы ли вы войти в Енд?

На обочине стоял Вопрошающий. Уимон не видел его после первой встречи. После того как дети поприветствовали его, Вопрошающий подошел к Уимону и спросил:

— Мальчик, почему ты не приветствуешь одного из Высших как подобает?

Вокруг Уимона образовалось пустое пространство, а в детских глазах, устремленных на него, возникло выражение, которое часто встречается у детей, наблюдающих за тем, как взрослые сурово наказывают товарища, который совершил нечто запретное. Из-за спины Вопрошающего появился Старший Доверенный от их куклоса.

— Простите его, Высший, этот ребенок идет не за Предназначением. Он еще слишком мал… — Доверенный запнулся. Пара щупалец, которые, как разглядел Уимон, заканчивались чем-то, напоминавшим маленькие глазки, осталась направлена на него, а остальные живо зашевелились, оглядывая своими псевдоглазками попеременно всех находящихся рядом с ними.

— За чем же он идет?

Доверенный ответил:

— Он был оцарапан Барьером и долго болел. Но сейчас выздоровел. Мы ведем его к Контролеру.

Вопрошающий вновь повернулся к мальчику, напряженно шевеля всеми своими щупальцами. А потом произнес:

— В таком случае ему нет необходимости присутствовать при моей беседе со Следующими за Предназначением.

Уимона поволокли куда-то в темноту, даже не дав попрощаться с новыми приятелями. И вот теперь новая встреча…

Мальчик шел вместе со всеми, стараясь не вырываться вперед и не слишком отставать. Но вот дорога сделала поворот и над группой детей пронесся восхищенный вздох. Уимон отпрянул в сторону, выскочил на обочину и ошеломленно разинул рот.

Енд был чудом. Вниз сбегала прямая как стрела дорога, переходящая в идеально ровную поверхность. Вся долина была выстлана матово поблескивающими под яркими лучами осеннего солнышка шестиугольными металлическими плитами. В центре замощенного пространства возвышался… Дворец. Конечно, Уимон не знал, как это называется, но стройное скопление кубов, шаров, прямоугольников и воздушных решетчатых металлических конструкций вызывало ощущение… благоговения. Он замер от восхищения и… тут же полетел на землю от чувствительного толчка. А злобный детский голос прорычал:

— Что он здесь делает?

Уимон упал довольно удачно, на кочку с пожухлой травой. Но не успел подняться на ноги, как над ним навис сердитый Итакр.

— Твое место сзади, с твоими вонючими родичами, сопляк, а не со Следующими за Предназначением. — Он занес кулак, собираясь добавить самозванцу.

Уимон зажмурился. Опять раздался скрипучий голос Вопрошающего:

— Желающие Возвыситься должны сдерживать эмоции. Ибо эмоции притупляют разум. А без разума нет Возвышения.

Итакр испуганно отдернул кулак и, торопливо поклонившись Высшему, выросшему рядом с ними будто из-под земли, бросился догонять колонну, даже не замедлившую шага. А Вопрошающий пристально разглядывал Уимона всеми своими глазками, а затем отвернулся и двинулся вперед скользящим размеренным шагом. Мальчик подождал, пока он отойдет подальше, а потом поднялся и побрел в обратную сторону. Енд больше не казался ему великим чудом. Да и по поводу Возвышения у него появились свои мысли. Если Возвышение делает людей похожими на этого Вопрошающего, то Уимону совсем не нужно это самое Возвышение.

И все же Енд оказался удивительным местом. Когда вечером они устраивались на ночлег в странном куклосе с металлическими стенами, мягкими и теплыми на ощупь ворсистыми постелями вдоль стен и ярко светящимися шарами, свисающими с высокого затемненного потолка, мальчик просто устало рухнул на одну из постелей и провалился в глубокий сон. За день ему встретилось столько всего, что у него уже не осталось никаких сил удивляться новым чудесам.

На следующее утро отец разбудил его довольно рано. После скудного завтрака все выбрались наружу. Внезапно появилась целая дюжина Вопрошающих. Двинулись к группе центральных строений. Первые несколько минут Уимон так же, как и вчера, вертел головой по сторонам, разглядывая всякие непонятные диковины, но затем его взгляд случайно упал на лицо отца. Торрей шел рядом с ним, крепко сжимая ладошку сына и стиснув зубы так, что вокруг рта вздулись редуты желваков. Мальчик торопливо отвел глаза и испуганно нахохлился. Ему стало не до чудес Енда. Он еще никогда не видел своего отца ТАКИМ. Каким-то шестым чувством, которое бывает только у детей, он чувствовал, что за время их путешествия суровый охотник излил на него столько отцовской любви, сколько мальчик не получил за всю свою недолгую жизнь. Но если все это время он только купался в потоке отцовской любви и нежности, то сейчас его настигло чувство страха. Он внезапно осознал, что все это неспроста, и, что, если отец ТАК испуган, значит, ему, его сыну, предстоит что-то очень страшное. Но додумать До конца эту мысль и окончательно перепугаться он так и не успел. Доверенные остановились, и один из Вопрошающих громко сказал своим неестественно скрипучим голосом:

— Жители куклоса «Эмд орн Конай», Контролер готов вас принять. — Существо сделало паузу, быстро поведя головой из стороны в сторону, чтобы получше рассмотреть замерших людей. — Пожелания и просьбы излагать внятно и четко, эмоции сдерживать, больше необходимого в фокусирующей точке не находиться. Всем понятны мои слова?

По рядам прошелестел гул согласия. Дверь распахнулась. Величественно и бесшумно Вопрошающие, окружавшие толпу, будто пастушьи собаки овечью отару, одновременно сделали шаг вперед, буквально втолкнув людей внутрь. Впрочем, обитатели куклосов не имели ни малейшего представления о пастушьих собаках и потому не могли уловить обидной для себя ассоциации. Уимон, зыркнув по сторонам, разочарованно сморщился. За сутки пребывания в Енде он успел привыкнуть к широким улицам, просторным площадям, длинным оградам и высоким потолкам. И сейчас ожидал чего-то еще более высокого и светлого. А они оказались в довольно тесном помещении, освещенном слабее, чем даже тот металлический куклос, в котором им было дозволено переночевать. Вопрошающие не дали людям времени на раздумья. Одновременно с нескольких сторон послышались абсолютно похожие друг на друга скрипучие голоса:

— Доверенные, подойти сюда.

— Просители, подойти сюда.

— Прибывшие для медицинского контроля, подойти сюда.

Все дальнейшее запомнилось мальчику смутно. Сначала они оказались в очереди, пристроившись за спиной Лии, нервно качающей своего малыша. Ребенок мирно посапывал, реагируя на покачивания только тем, что иногда недовольно морщил носик. Но мать этого не замечала, буравя напряженным взглядом металлический цилиндр высотой в полтора человеческих роста, за сдвижной дверцей которого уже скрылся первый посетитель.

Дверца цилиндра распахнулась. Оттуда вывалился дородный мужчина с остекленевшим взглядом и, сделав несколько шагов, остановился, не замечая бросившейся к нему жены. Раздался скрипучий голос Вопрошающего:

— Сектор утилизации за оранжевой дверью, на входе сдайте жетон. Сдерживайте эмоции.

Мужчина вздрогнул, торопливо поднес к глазам зажатый в кулаке жетон и послушно двинулся на несгибающихся ногах к одной из расположенных в торце зальчика дверей, поверхность которой мягко вспыхнула теплым оранжевым светом. Уже после того как дверь за спиной мужчины бесшумно закрылась, мальчик еще долго не мог отвести от нее взгляда. До тех пор, пока отец не положил ему руку на плечо и не произнес тихо:

— Тебе пора.

Уимон вздрогнул, торопливо оглянулся, мельком заметив щебечущую Лию, которая с довольным видом рассказывала что-то женщине, муж которой исчез за дверью Сектора утилизации.

Цилиндр оказался довольно тесным. Сверху раздался мягкий, спокойный голос, ничем не напоминающий голоса Вопрошающих.

— Успокойся, Уимон, и слушай меня внимательно. — Голос на секунду замолк, давая время ребенку привыкнуть к присутствию невидимого руководителя, а затем продолжил: — Сейчас на полу и на пластине перед тобой зажгутся силуэты твоих ступней и ладоней, встань на них и приложи к ним руки. — Голос вновь замолк, дожидаясь, пока мальчик выполнит распоряжение. — А теперь стой спокойно, сейчас свет начнет мигать, а ладоням и ступням станет тепло и щекотно. Но тебе не надо этого бояться. Ты понял меня?

Уимон повернул голову куда-то в темноту, откуда доносился голос, и серьезно кивнул. По его телу начали пробегать световые полосы, а световой контур под ступнями и ладонями засветился более ярко и кожу начало немного припекать. Прямо перед носом мальчика вспыхнул длинный ряд мигающих желтых огоньков. И почти сразу же эти желтые огоньки начали гаснуть, а вместо погасших вспыхивать красные или зеленые. Уимон зачарованно уставился на эти перемигивающиеся огоньки. Красных становилось все больше и больше, и они вдруг показались мальчику зловещими глазами каких-то чудовищных монстров, неумолимо окружающих его, чтобы лишить жизни. И это ощущение конца жизни становилось все сильнее и сильнее, пока наконец Уимон не зажмурил глаза и, изо всех сил надавив ладонями на гладкую поверхность, к которой он прижимал руки, не сделал НЕЧТО. Что именно, он так и не понял, но что вдруг, подсознательно, показалось ему единственно верным в этой ситуации.

Когда спустя несколько часов или, может быть, всего пару мгновений он открыл глаза, то весь ряд сияющих перед ним огоньков был зеленым.

— Уимон, ты можешь убрать ладони с пластины.

Силуэты ступней и ладоней погасли, дверь бесшумно распахнулась, и Уимон выскочил наружу. К нему с побелевшим лицом бросился отец.

— Тебе дали жетон? — Голос Торрея срывался от волнения, а руки торопливо ощупывали мальчика, отгибали пальчики, стиснутые в кулачки. — Уимон, мальчик, тебе дали жетон, да ответь же! — Охотник не сдержался и возвысил голос.

И тут же послышался голос Вопрошающего:

— Сдерживайте эмоции. Существо, именуемое Уимон, признано имеющим право на дальнейшее существование без ограничений. Существо Торрей из куклоса «Эмд орн Конай» вновь введено в ряд размножения.

Отец выпрямился, повернулся в сторону говорившего, быстро поклонился и, зажав ручку сына в своей ладони, торопливо направился к выходу, стараясь не замечать, что все присутствующие провожают их изумленными взглядами.

Они пробыли в Енде еще четыре дня. Немного освоившись, мальчик начал выбираться на недолгие прогулки. И в последний день наткнулся на Алукена. Вернее, тот сам окликнул его, когда Уимон проходил мимо.

— Привет, тебя не утилизировали? Это здорово.

Уимон остановился:

— Привет, а ты не Возвысился? Жаль.

— Да ну. — Алукен махнул рукой. — Я и сам не хотел. Да из наших признали достойными Возвышения только пятерых. — Тут он хихикнул. — А Итакр остался с носом. Он так мечтал стать тактом… — И заметив, что это слово ничего не говорит его собеседнику, пояснил: — Ну это такие охотники, из Возвышенных. Которые охотятся за «дикими» и всякими другими.

Они помолчали, не зная, как продолжить разговор. Слишком коротким было их знакомство и слишком многое изменилось со времени их последней встречи. К тому же спустя один-два дня им суждено было отправиться по своим куклосам и расстаться на очень долгое время. Которое в их возрасте кажется сравнимым только с вечностью. Вместе с тем они чувствовали внутреннюю тягу друг к другу и потому принимали неизбежность расставания с внутренним сопротивлением.

— А кого избрали? — спросил Уимон больше для того, чтобы продолжить разговор, а не потому, что ему это было в самом деле интересно.

— Братьев Тлонгов, Дабрана и Дуя. Их повезут на «орбиту». — Алукен голосом выделил последнее слово, будто хвастаясь тем, что он его знает. — А Атринею, ну ту, тоненькую, вообще забирают куда-то далеко. — Он сделал паузу, а потом робко спросил: — А как было у тебя?

Уимон пожал плечами:

— А я не понял. Поставь ноги туда, положи руки сюда, потом посверкало — и все.

Алукен важно кивнул:

— Точно, это был медицинский ряд. Нас всех пропустили через него, прежде чем допустить к другим испытаниям. А сколько у тебя было красных огоньков?

Уимон снова пожал плечами:

— Сначала много, а потом ни одного.

Его приятель удивленно распахнул глаза.

— Так не бывает. Это… — но закончить он не успел. Рядом с ними выросла фигура Торрея.

— Попрощайся с приятелем, Уимон, нам пора собираться. Завтра на рассвете мы идем домой.

Когда отец и сын скрылись за поворотом, Алукен задумчиво потерся щекой о плечо. Того, о чем ему рассказал Уимон, просто не могло быть. Он знал по рассказам взрослых, что, пока мигает желтый огонек, медицинский ряд Контролера анализирует один из параметров. А красный или зеленый зажигаются только тогда, когда анализ уже закончен и Контролер сделал вывод, находятся отклонения данного параметра у тестируемого в пределах нормы или нет. И изменить этот вывод уже никак нельзя. Но в то же время Алукен чувствовал, что Уимон сказал ему правду. И эта правда была очень важна для чего-то, чему пока не было названия, но что будет иметь большое значение в его будущей взрослой жизни.

4.

Челнок опускался с орбиты почти два часа. У этой новообращенной планеты, которую жившие на ней ранее люди называли Земля, оказался целый комплекс редко встречающихся природных факторов, сильно затрудняющих вертикальные маневры. Впрочем, не только их.

Возможно, в истории Единения и до того встречались прецеденты, когда в систему планеты, уже сорок с лишним лет идущей по пути Обращения и не находящейся под угрозой внешнего нападения, направлялся Базовый системный разрушитель с полным нарядом десанта. Но ни один из Старших Контролеров, ставивших задачу оперативному управляющему модулю «Е-7127», об этом не упоминал. Напротив, все, с кем «Е-7127» общался на искусственной планете Беграна, подчеркивали, что ситуация крайне необычна. Одна из диких планет, вращающаяся вокруг тусклой желтой звездочки на самой окраине галактики, была подвергнута стандартной процедуре, которая заключалась в полном уничтожении существующего варианта цивилизации и жестком структурировании оставшегося генофонда. Вдруг на планете возникли небольшие сбои. Причем крайне рутинного характера Всем известно, что на любой новообращенной планете в течение достаточно продолжительного времени сохраняется популяция диких аборигенов. Но затем, вследствие полного разрушения всех технологических цепочек и отсутствия доступа к обеспечивающим выживание продуктам канскебронского производства, то есть одежде, продуктам питания, медицинскому обслуживанию, эта популяция начинала резко сокращаться и постепенно полностью исчезала, либо вымирая, либо растворяясь среди контролируемого генофонда. Но на этой планете все пошло по-другому. Популяция диких аборигенов не только не вымерла, но, по оценкам аналитиков, имела явную тенденцию к росту. Более того, наиболее активная часть неприрученных аборигенов в последнее время стала доставлять серьезные беспокойства некоторым поселениям контролируемого генофонда.

И когда информация об этом дошла до Беграны, местообиталища одного из Высших Контролеров, тот принял решение отправить к неспокойной планете Базовый системный разрушитель. Самую страшную машину уничтожения, когда-либо созданную разумом. И вот сейчас старший оперативный управляющий модуль десантного наряда опускался на поверхность планеты для личной встречи со Старшим Планетарным Контролером.

Когда посадочные опоры десантного челнока, больше приспособленные для того, чтобы ровно удерживать ребристый бронированный корпус на заваленной обломками строений городской улице либо на крутом горном склоне, наконец коснулись ровной поверхности посадочного поля, оперативный управляющий модуль уже стоял в выходном тамбуре. Касание поверхности было, как обычно, довольно грубым. Но ОУМ «Е-7127» не обратил на это никакого внимания. Костяк и основные органы любого такта были сконструированы таким образом, что эта созданная на основе стандартного гуманоида боевая машина могла без особых последствий выдержать сброс с высоты до десяти своих ростов при гравитации, соответствующей норме. Причем рост любого такта в полтора раза превосходил рост обычного гуманоида. Так что грубое касание, заставившее десантный челнок содрогнуться всем своим массивным корпусом, не заслуживало даже малейшего внимания. Измененный-Аналитик, которого ОУМ по приказу Первого Контролера Разрушителя взял с собой на поверхность, совсем не разделял этого мнения. При посадке его швырнуло на ребристый пол тамбура, и сейчас он медленно поднимался на ноги, болезненно потирая ушибленные плечо и левое колено.

Пластальная плита, закрывавшая широкий воротный проем, медленно поползла вниз, превращаясь в широкую аппарель, способную выдержать вес тяжелой самоходной мортиры планетарной обороны. ОУМ, бросив сердитый взгляд в сторону наконец вставшего на ноги Аналитика, двинулся вперед.

Внизу, у края аппарели, их ожидало двое встречающих. Одним, как обычно, был Измененный из вездесущей когорты Вопрошающих, а вторым был такт. Он стоял неподвижно, будто застывшая глыба металла, и молча смотрел на сходящего вниз собрата. Толстый край тяжелой створки аппарели лег на поверхность в опасной близости от его грубого ботинка. Сторонний наблюдатель мог содрогнуться, представив, как в случае ошибки многотонная плита буквально размазала бы ступню по гладкой поверхности посадочного поля. Но прицельно-дальномерная система любого такта была не такова, чтобы вероятность подобной ошибки была хоть сколько-нибудь значительной. А этот, похоже, был не из обычных. «Е-7127» окинул его быстрым взглядом. Судя по обилию сенсорных башенок, торчащих из черепа, скорее всего его встречал тоже ОУМ. Но, похоже, одной из предыдущих серий. Сам «Е-7127» был Возвышен уже после Нового Терминума, когда боевые действия выявили недостаточную вооруженность ОУМа и заставили пересмотреть некоторые, казавшиеся незыблемыми тактические правила. Среди тактов был стандартизирован после этого новый класс — тактические носители, которые отличались от рядового такта несколько меньшей мобильностью, но гораздо более мощным вооружением. Однако пока тактов нового поколения было еще слишком мало даже для формирования боевых десантных нарядов действующего флота. Что уж говорить о планетарных силах.

Встречающий вскинул руку в приветственном жесте и, развернувшись, молча двинулся вперед. У обоих тактов с левой стороны черепа торчали башенки многофункциональных модемов, поэтому в устной речи необходимости не было. За пару секунд они могли не только обменяться идентификационными коллокодами — так сказать, представиться, — но и немного дружески поболтать. Вопрошающий и Аналитик потрусили следом. Их скорость горизонтального перемещения была ниже, поэтому, чтобы успеть за вроде бы неторопливо передвигающимися тактами, им приходилось почти бежать.

Старший Планетарный Контролер принял его сразу же. Когда «Е-7127» вошел в помещение, Контролер поднялся ему навстречу. ОУМ отметил, что Контролер подчеркнуто не оставил подсоединенным ни одного разъема и даже снял с черепа венец мощного модема. Похоже, это говорило о том, что обстановка на планете не требует непрерывного контроля. Однако на «Е-7127» этот жест не произвел ОЖИДАЕМОГО впечатления. Но дал понять, что разговор будет жестким. В конце концов, решение отправить на Землю Базовый системный разрушитель было принято на Бегране, а Земля находилась в вертикали ответственности малой искусственной планеты Гронта. Так что подобная реакция была понятной. ОУМ подумал, что Высшие Контролеры бодаются, а ему расхлебывай. Похоже, Планетарный Контролер допустил промашку с собственным эмоциональным контролем: когда он заговорил, в его голосе явно присутствовали нотки раздражения, заметные даже такту.

— По нашим оценкам, ситуация на Земле не вызывает такого уровня обеспокоенности, который требует присутствия кораблей класса Базового системного разрушителя.

«Е-7127» сделал утвердительный жест. Разница в их уровне ответственности была слишком велика, чтобы он мог позволить себе противоречить. В подобных ситуациях принято было считать, что Старший Планетарный Контролер, чей статус по сравнению со статусом гостя был выше на несколько порядков, принимает отнюдь не ОУМ «Е-7127», а всего лишь исполнительный механизм Первого Контролера Базового системного разрушителя. Хотя после того, как «Е-7127» вошел внутрь комплекса зданий Планетарного Контроля, связь с Разрушителем стала возможной только при включении боевого режима. Поскольку влезать в сети, находящиеся под контролем разума равного статуса, не говоря уж о более высоком, без серьезных на то оснований считалось недопустимым. Так что реально разговор вел именно «Е-7127».

Но, похоже, Планетарный Контролер просто выпустил из-под контроля ту часть своего «я», что происходит от человека. И потому все эти дипломатические тонкости вылетели у него из головы. А значит, если ОУМ не хотел стать свидетелем и, что гораздо неприятнее, объектом, на который будет направлен результат серьезного сбоя лица высшего ранга, ему следовало срочно напомнить Контролеру о различиях в статусе собеседников.

— Первый Контролер исполняет волю Беграны, а я всего лишь должен предоставить данные для его собственного анализа обстановки, Высший, — он сделал паузу и осторожно добавил: — К тому же, согласитесь, основания для некоторого беспокойства все-таки есть. Коэффициенты «Трай», «Монек», «Стуро» и еще некоторые неуклонно растут.

Планетарный Контролер замер, видимо уловив что-то в интонации. Что ж, смешно было ожидать от такта виртуозного умения вести дипломатическую беседу. Но главное было сделано. Контролер окинул своего собеседника уже совершенно спокойным взглядом, а потом демонстративно неторопливо вернулся к своей консоли, привычным жестом извлек из-под нее несколько тонких волоконно-оптических кабелей с жаловидными разъемами и воткнул их в затылочную часть черепа. Это послужило неким признанием, что потуги «Е-7127» замечены и оценены по достоинству.

— Каков ваш коэффициент «ай-кью»?

— Сто пятьдесят семь, Высший.

Контролер медленно кивнул:

— Странно, среди моих ОУМов никто недотягивает даже до сотни. Вы из новой серии?

«Е-7127» сделал утвердительный жест и пояснил:

— После Нового Терминума были пересмотрены многие требования.

Контролер повернулся в сторону мониторной стойки, бросил пальцы на пульт и, набрав какую-то команду, снова поднял взгляд на собеседника:

— Вы правы, внешне ситуация выглядит довольно тревожно. Но Земля — необычная планета. И к ней нельзя подходить со среднестандартными мерками. К моменту начала принуждения к Обращению она находилась еще на очень низкой ступени развития. А потому основной генофонд имеет чрезвычайно высокий коэффициент выживания. Слой аборигенов, обладающий навыками примитивного земледелия и скотоводства, был необычайно велик даже в крупных городах. Поэтому, несмотря на крайне суровые природные условия, мелкие неорганизованные группы, на которые мы обычно не обращаем внимания, не только не вымерли в первые же годы, как это происходило на иных обращенных планетах, но даже создали свой примитивный вариант цивилизации. В то же время существенная часть созданных нами куклосов требует постоянной подпитки продовольствием, топливом, специальными культурами. — Контролер замолчал, то ли отвлекшись на какой-то сигнал, поступивший прямо в мозг через волоконно-оптическую линию, то ли давая «Е-7127» возможность осмыслить сказанное. — Но все эти затруднения нельзя рассматривать в отрыве от общей картины. А эта планета, повторяю, очень необычна. Вариативность базового генофонда почти на два порядка выше среднестатистической. Это звучит чудовищно, но мы даже допуски размножения определяем скорее по ассоциациям со среднестатистическими параметрами, чем на научно разработанной основе. И оболочечный генофонд не менее вариативен. Сотни тысяч, миллионы видов флоры и фауны. И крайняя агрессивность. Ни одна специальная культура не может удержать в местных условиях стабильные характеристики. Даже Барьеры. Эта планета уникальна практически по всем параметрам. Поэтому то, что в других условиях следует считать серьезным отклонением, требующим немедленной коррекции, здесь может даже не доходить до границ стабильности. Поэтому я считаю любое силовое вмешательство преждевременным.

«Е-7127» согласно наклонил голову.

— Первый Контролер благодарен вам за предоставленный анализ. Он хотел бы иметь возможность более детально ознакомиться с накопленным материалом, а также дополнить ваши данные результатами наших исследований.

Последняя фраза означала, что Первый Контролер Разрушителя настаивает на необходимости проведения собственной программы исследований. Это было не совсем корректно. «Е-7127» показалось, что во взгляде Планетарного Контролера мелькнула тень недовольства. Но, возможно, только показалось. Урок, полученный Контролером в начале беседы, был еще слишком свеж в памяти, чтобы Высший подобного ранга мог позволить себе так скоро повторить ошибку. К тому же Планетарный Контролер не мог не понимать, что решение принято на Бегране. И возможности воспротивиться ему у Планетарного Контролера крайне ограничены. Высшие Контролеры никогда не позволяли себе отменять решения друг друга.

— Мои аналитики в вашем распоряжении. А собранные нами данные, несомненно, окажутся полезными Системе Планетарного Контроля. — Произнеся эти слова, Планетарный Контролер отвернулся к мониторной стойке, явно давая понять, что аудиенция окончена. И ОУМ постарался быстро и бесшумно покинуть личное помещение Планетарного Контролера.

Когда он добрался до тамбура-накопителя, там одиноко маячил только такт-ОУМ, который встречал их челнок. Двухсекундный обмен импульсами дал «Е-7127» всю необходимую информацию. Похоже, Планетарный Контролер отдал распоряжения, когда длилась их беседа либо немедленно по ее окончании. И сейчас Аналитик, которого он привез с Разрушителя, уже сидел в Аналитическом секторе Планетарного Контроля и заканчивал получение информации во вживленные мнемоблоки. Так что ОУМ вполне мог потешить свою человеческую составляющую такой в общем-то достаточно невинной эмоцией, как удовлетворение. Он выполнил поручение Первого Контролера практически на сто процентов.

По информации диспетчерской службы следующее стартовое окно открывалось только через три часа. И хотя двигатели челнока способны были выбросить его на орбиту при полной загрузке даже с полюса планеты, имеющей, по сравнению со здешней, в четыре раза более мощную гравитацию, лишний расход энергии и ресурса был абсолютно ни к чему. Да и Аналитик вряд ли справится раньше. И потому, когда встретивший его ОУМ с флегматичной миной на красно-коричневом лице предложил осмотреть Парки, «Е-7127» согласился.

Парки содержались в идеальном порядке. Длинный ряд машин сиял чистотой. Большая часть техники была стандартной. Но неподалеку от выездных ворот стояло два десятка десантных ботов довольно необычного вида. Около них как раз возились Измененные-техники. «Е-7127» заинтересованно подошел поближе. Судя по несколько потускневшему покрытию и тщательно заделанным, но ясно различимым сенсорами царапинам, эти боты использовались намного чаще, чем остальная техника. Местный ОУМ молча стоял в стороне и смотрел на него. Вероятно, он вообще был молчалив. «Е-7127» указал рукой на большой обтекатель с правого борта:

— Что здесь?

Техник был из состава обычного планетарного персонала и потому не имел встроенного модема. Но, похоже, ему довольно часто приходилось общаться с тактами. И, судя по его почтительно напряженной позе, он узнал в собеседнике ОУМа.

— Гидролокационная станция, Высший.

«Е-7127» не поворачиваясь послал своему сопровождающему удивленный запрос. Но тот ответил коротким импульсом, означавшим что-то вроде: «несущественно» или «наплевать». Это означало, что брат-ОУМ может сам разбираться со всем этим дерьмом, если оно его так уж заинтересовало. Что ж, недаром Планетарный Контролер жаловался на низкий коэффициент «ай-кью» своих ОУМов. У этого он, похоже, был заметно ниже сотни. Хотя, с другой стороны, судя по морщинам, многочисленным шрамам и явно различимой даже невооруженным глазом разнице в тонировке различных частей доспеха, ОУМ прожил долгую и трудную жизнь. А это был факт, который перевешивал все остальное. Несмотря на то что Единение уже давно не вело широкомасштабных войн с равным по силе противником, последние полторы сотни планет приходилось силой принуждать к Обращению. Да и первые годы после Обращения обычно бывали довольно бурными. Впрочем, как правило, не такие, как были на этой планетке. Но все равно, средний срок активного существования рядового такта обычно не превышал десяти лет, а ОУМов — двадцати. До морщин доживали единицы. А основным принципом тактов был: «кто выжил — тот и прав». Так что ОУМу новой серии под индексом «Е-7127» стоило выкинуть из головы все эти высокомерные мыслишки и сначала дожить до таких лет. Поэтому он просто повернулся к заинтересовавшим его ботам и еще некоторое время рассматривал их, медленно обходя по кругу. Потом протянул руку и откинул панель обтекателя.

— А это что?

Техник услужливо ответил:

— Это сдвоенные сонары станции наведения. — Он наклонился над бортом и указал на обтекатель поменьше, закрывающий наплыв в передней части корпуса. — Вот здесь кассеты с гидроударными пилларами, — и, покосившись на флегматично стоящего рядом старого ОУМа, осторожно пояснил: — «Дикие» любят прятаться под водой.

«Е-7127» вновь повернулся к старому такту и послал запрос. На этот раз тот ответил:

«„Дикие“ используют толщу воды, чтобы оставаться незамеченными нашими сенсорами. У некоторых даже сохранились примитивные воздухообеспечивающие аппараты. Мы были вынуждены организовать патрулирование некоторых озер и рек».

«Они наносят урон?».

«Теперь нет».

«Е-7127» пару мгновений осмысливал полученную информацию. Тремя фразами старый ОУМ сообщил ему очень многое. Во-первых, «дикие» доставляли Планетарному Контролю столько неприятностей, что пришлось организовать ПАТРУЛИРОВАНИЕ. Что для планеты, принужденной к Обращению почти пятьдесят оборотов назад, было из ряда вон выходящим событием. И во-вторых, они до сих пор сохранили некоторые остатки технологий. А это уже прямо указывало на то, что хотя бы у части «диких» существовало сложноструктурированное общество. И это было уже серьезно. Никакой вариативностью базового генофонда этого не объяснить. Структурированный «дикий» генофонд — это угроза Обращению. Впрочем, «Е-7127» прекрасно понимал, что разговор с Планетарным Контролером уже закончен. И ничего более сделать нельзя. Единственное, что ему остается, — это сообщить всю информацию Первому Контролеру Разрушителя. Возможно, Аналитик накопал ничуть не менее интересные факты. В этот момент как раз пришло сообщение от челнока, что Аналитик уже на борту, а окно старта откроется через сто мерных импульсов. Старый ОУМ, модем которого также засек это сообщение, с тем же равнодушным видом повернулся и двинулся в сторону ворот, ведущих на стартовую площадку.

Когда основная стартовая перегрузка упала до терпимой величины, «Е-7127» вдруг поймал себя на мысли, что, пожалуй, абсолютно напрасно усомнился в «ай-кью» старого ОУМа. Тот вел себя с обычной невозмутимостью и равнодушием туповатого исполнительного механизма, но ведь при этом он поволок гостя именно в Парки. Причем именно через те ворота, рядом с которыми и стояли эти переоборудованные боты. Только вот что он хотел этим сказать?

5.

— Стой. Привал… Стой, да остановись же…

Тяжелая рука отца упала на плечо мальчика. И до Уимона наконец дошло, что можно перестать двигать тяжеленными, будто налитыми свинцом ногами и остановиться. Он облегченно выпрямился, постоял, дожидаясь, пока пройдет боль в затекшей пояснице, затем стянул с плеч лямки мешка и осторожно опустил его на землю. Отец наблюдал за его действиями, набычившись и раздраженно закусив губу. Мешок Уимона был почти на треть легче мешков других мальчиков, которых Редд-родитель определил в ученики охотников. Однако остальные волокли свой немаленький груз, весело переговариваясь и одолевая охотников настырными вопросами, а сын лучшего охотника куклоса еле добирался до очередного привала. Впрочем, Уимон был самым маленьким среди своих сверстников. На вид ему вряд ли можно было дать больше семи лет. Но Торрей напрочь отметал все попытки Оберегательницы Аумы осторожно обратить на это его внимание.

— Контролер выдал ему полный допуск, — рычал он, так же упрямо набычившись. — Никто в куклосе не имеет полного допуска. Значит, парень абсолютно здоров. Просто он ленится.

Его уверенность в непогрешимости Контролера и вообще любого Высшего и раньше была непоколебимой, а сейчас превратилась в манию. Но Аума сдавалась не сразу:

— Но ты же знаешь, что большая часть тех, кто был отравлен ядом Барьера, или умерли, или, в лучшем случае, стали Иждивенцами. А ведь мальчик получил очень большую дозу.

— Контролер выдал ему полный допуск!

На этой фразе очередной разговор Аумы и Торрея о будущем Уимона всегда и заканчивался. После чего Желтоголовый Торрей еще тяжелее нагружал мешок сына и безжалостно гнал его в леса с партией учеников. Всем своим видом показывая, что уж на этот-то раз он совершенно не намерен позволять сыну лентяйничать. Но стоило ему на первом же привале увидеть покрасневшее и покрытое разводами пота лицо сына, как вся его решимость улетучивалась.

Уимон опустился на траву и вытянул гудящие ноги. Несмотря на свой юный возраст, он научился хорошо понимать людей. Особенно взрослых. Сверстники зачастую и сами не очень-то знали, чего им хочется. Со взрослыми было легче. Но было и непонятное. Уимон относил это к своему пока еще недостаточному знанию некоторых особенностей взрослой жизни. Вот, например, почему Нумр так бесится, когда Сган делает Лии очередного ребенка? И зачем он так часто занимается с Лией тем же самым, если никаких детей у Лии от него не будет? Их единственный ребенок прожил только восемь недель. А когда осенью Лия понесла в Енд высушенную ручку своего малыша, чтобы сделать анализ тканей, то выяснилось, что Контролер запретил Нумру участвовать в линии размножения. Так что весь этот труд, после которого с Лии и Нумра ручьями тек пот, казался мальчику абсолютно бессмысленным. Но Нумр и Лия отчего-то занимались этим считай каждый день.

— Уимон, смотри, двулистник. — Тарвес подскочил к нему и с размаху шмякнулся на свой сухопарый зад, даже не поморщившись от гулкого удара.

За последний год он изрядно вытянулся и раздался в плечах. Когда они стояли рядом, Тарвес возвышался над приятелем почти на две головы. Уимон частенько ловил на себе его покровительственные взгляды. Но мальчик относился к этому философски. В конце концов, Тарвес оставался единственным из всех детей куклоса, кто не шептался и не хихикал у него за спиной. Никто не рисковал слишком уж задевать лучшего приятеля самого сильного мальчика куклоса.

— Уимон, да ты что, заснул?

Мальчик улыбнулся приятелю:

— Нет. Но ведь чтобы загадать желания, надо два двулистника.

— Так пошли искать!

Уимон покачал головой:

— Я лучше посижу.

— Ну как знаешь. — И, не дожидаясь ответа, Тарвес рванул в заросли, откуда доносились звонкие голоса детей, собирающих хворост для костра. Уимон огляделся. Двое охотников с помощью юных помощников собирали навес, а отец выкладывал из мешка продукты и пучки сушеной травы. Хотя это был всего лишь обеденный привал, взрослые не упускали возможности лишний раз потренировать кандидатов в охотники в искусстве устройства длительной стоянки. Поэтому стоянку устраивали по всем правилам, как для ночлега или для охотничьего стойбища.

Отец затянул горловину мешка и бросил на сына раздраженный взгляд. Уимон был единственным, кто не принимал участия в обустройстве стоянки. Мальчик вздохнул и поднялся на ноги. Что ж, таково правило: в охотничьей экспедиции все должны подставлять плечи под груз и делать свою долю работы. К тому же сейчас он мог сделать то немногое, что в общем-то и примиряло других людей с его присутствием в экспедиции. Сваренную им похлебку одобрила даже Туна-кухарка. А что уж говорить об охотниках, не привыкших к особым разносолам.

Вечерний переход был коротким. Однако при приближении к месту, выбранному старшими для ночного привала, возникла тревога. Первым неладное, как всегда, заметил Торрей. Его желтая голова, до того спокойно маячившая впереди, внезапно исчезла, а затем донеслось приглушенное сопение барсука, означавшее сигнал опасности. Охотники отреагировали с привычной сноровкой. Мгновенно утихомирив детей, они перекинули со спины арбалеты, молниеносно взвели их, заложив, однако, в лоток не широколезвийную охотничью стрелу, оставлявшую в теле зверя страшные, глубокие раны, а другую — с тонким игольчатым наконечником, которая используется для охоты только на одного зверя, имя которому — человек. Мальчишки, повинуясь охотникам, тут же рассыпались по кустам и замерли там, ожидая развития событий и кося по сторонам испуганными, но любопытными глазами.

Но ничего серьезного в этот раз не произошло. Через некоторое время появился Торрей. Он двигался быстро, но не прячась. Это означало, что непосредственной опасности нет. Поэтому все с облегчением покинули свои укрытия и собрались вокруг Желтоголового. Младшие не рискнули подойти вплотную, и потому расслышать разговор взрослых им было довольно трудно. Но маленькие желтые цилиндрики, которые показал старшим Торрей, увидели все. Эти цилиндрики назывались «гильзы» и означали, что где-то поблизости затаились «дикие».

Взрослые думали весь вечер. «Дикие» — это серьезно. Но цилиндрики были покрыты зеленоватым налетом окислов, значит, «дикие» ушли отсюда давно. А эта охотничья экспедиция была очень важной. Они забрались так далеко от куклоса именно потому, что в этих местах водилось много непуганого зверья. Река текла здесь среди обрывистых берегов, и троп к водопоям было мало. Даже одна выкопанная на тропе к водопою ловушка могла обеспечить куклос мясом на два зимних месяца. Упустить эту возможность означало обречь родичей на голодную зиму. А потому решили рискнуть и поохотиться.

На следующее утро большая часть детей отправилась копать яму-ловушку, трое, во главе с одним из старших, пошли рубить дрова для копчения, заготавливать колья и валить бревна для плотов, на которых они должны были сплавлять заготовленное мясо. А Уимон с отцом двинулись вверх по склону, чтобы разбросать соль. Лесные звери любят соль. После соли хочется пить. Значит, в яме-ловушке скоро будет много свежего мяса.

Первые мили Уимон прошел легко. Но потом склон круто пошел вверх, и ноги начали медленно, но неотвратимо наливаться знакомой свинцовой тяжестью, а заплечный мешок — все сильнее оттягивать плечи. Однако Уимон упрямо карабкался вверх, стиснув зубы и смаргивая пот с ресниц.

Первую остановку они сделали мили через четыре. Отец, который за все это время ни разу не повернул голову, чтобы посмотреть на сына, молча остановился и, дождавшись, пока мальчик добредет до него, протянул руку. Уимон с облегчением стянул с плеч мешок. Отец так же молча развязал его, достал несколько кусков желтоватой соли и, спрыснув их «пахучкой», буркнул сыну:

— Жди здесь.

Поднырнув под склоняющиеся над землей ветви деревьев, отец исчез. Уимон огляделся и заметил впереди поваленное дерево. Подхватил мешок и двинулся к нему. Пристроив мешок в развилке между сучьев, он осторожно опустился на замшелый ствол и вытянул гудящие ноги.

Отца не было долго. Уимон успел вздремнуть. Вдруг послышался треск сучьев. Мальчик вскинулся и, сонно потерев глаза кулаками, быстро накинул на плечи лямки мешка. А затем торопливо выбрался на середину тропы, забыв, что отец всегда передвигался по лесу бесшумно. Треск приближался. Мальчик насторожился, различив какие-то непонятные звуки — топот, странное чавканье. Мальчик замер. Из-за поворота показался здоровенный черно-бурый секач-одиночка. По-видимому, для него эта встреча также оказалась полной неожиданностью. Секач остановился и, поведя из стороны в сторону крупным буро-розовым пятаком, шумно втянул в себя воздух. Мальчик и кабан неподвижно стояли друг против друга, а потом Уимон осторожно, стараясь не делать резких движений, начал медленно отходить назад и вбок. Мальчик действовал инстинктивно. Никто и никогда не объяснял ему, как следует вести себя при встрече с диким кабаном.

Уимон успел добраться почти до самого дерева, на котором он так славно прикорнул. Но когда ему осталось сделать всего несколько шажков спиной вперед, под ногу попалась ветка. Ветка хрустнула, нога подвернулась, мальчик громко ойкнул и рухнул на тропу. Кабан взревел, вздыбил шерсть на загривке и бросился вперед. Уимон расширившимися от ужаса глазами заворожено смотрел, как громадный зверь, выставив огромные желтовато-серые клыки, огромными прыжками приближается к нему. Когда на мальчишку уже пахнуло мокрой шерстью и жаркой кабаньей яростью, откуда-то слева выметнулась знакомая гибкая фигура с растрепанными светлыми волосами и повисла на загривке у кабана, заставив массивное тело слегка изменить направление. И вместо того чтобы поддеть на клыки беззащитное маленькое тельце, секач со всего маха вломился в густой орешник. Несколько минут мальчик неподвижно лежал на земле, повернув голову в сторону зарослей и оцепенело вслушиваясь в доносившийся шум, треск и остервенелый кабаний рев. Но потом перевернулся на живот, приподнялся на дрожащих руках и, подтянув к себе упавший заплечный мешок, развязал шнурок и вытащил массивный топорик-клевец. Отец взял его, чтобы откалывать куски соли от большого камня, который он нес в своем мешке. Вцепившись в удлиненную рукоять, Уимон бросился вперед по пролому, оставленному в зарослях массивным кабаньим телом.

Отца он догнал всего в трех десятках шагов от тропы. Схватка довела противников до полного изнеможения. Секач пропахал в орешнике здоровенную борозду, волоча за собой повисшего на нем охотника. Но в конце концов Торрей сумел завалить секача на бок. И теперь, ухватившись за клыки, из последних сил прижимал к земле морду и передние ноги хрипло дышащего зверя. Но даже в таком виде секач представлял собою страшное зрелище. Мальчик остановился, прижмурил глаза, позволив приступу животного страха на секунду овладеть своим сердцем, но затем снова широко распахнул глаза и, перехватив поудобнее короткую рукоять клевца, двинулся вперед. Торрей не видел сына. Похоже, он вообще ничего вокруг не видел, отдавая все силы этой неравной схватке.

Когда на Уимона повеяло запахом первобытной животной ярости и жаром напряженных мышц, он испуганно замер, но потом сознание того, что, если он ничего не сделает, отца ждет неминуемая и страшная смерть, заставило его сделать шаг, потом еще шаг и наконец он со всего размаха воткнул узкий и чуть изогнутый клюв клевца в налитый кровью глаз секача. Кабан взревел, мотнул головой, отшвырнув повисшего на его клыках охотника, как обломанную ветку, и резко развернулся. Но острый наконечник топорика, пробив глаз животного, вошел в мозг. Секач смог сделать всего лишь один скачок, ударив своим пятаком в живот мальчика и сбив его с ног. А затем передние ноги зверя подогнулись, морда уткнулась в землю, и задние копыта, сделав несколько судорожных движений, замерли навсегда.

Ребенок и взрослый долго лежали по разным сторонам мертвого зверя, не в силах пошевелиться. Охотник сразу и не понял, что все уже закончилось. А Уимону показалось, что последний удар высосал из него все оставшиеся силы, не оставив ни капельки даже для того, чтобы держать открытыми веки, не говоря уж о том, чтобы выползти из-под кабаньей морды, придавившей ему ноги. Но вот Торрей наконец открыл глаза и приподнял голову. Он недоуменно пялился на мертвую тушу, но затем разглядел торчащий из глаза топорик-клевец. Глаза его изумленно расширились, и он, неуклюже, но торопливо поднявшись на четвереньки и помогая локтями дрожащим ногам удержать тело, пополз к кабану.

Увидев неподвижно лежащего сына, придавленного кабаньей мордой, охотник скрипнул зубами и, навалившись своим весом на левую сторону животного, выдернул сына из-под мертвого секача. Веки мальчика дрогнули и приоткрылись. Торрей выдохнул:

— …Жив! — и обессилено привалился к боку кабана.

До стоянки они добрались только к полуночи. У отца был сильно разодран бок, правая рука располосована кабаньими клыками и, похоже, сломано два или три ребра. А Уимон отделался несколькими царапинами, но был так измучен, что отцу пришлось большую часть дороги просто нести его, останавливаясь через каждые полсотни шагов. И потому путь, который утром они прошли за два часа, занял более двенадцати.

На следующее утро Уимон проснулся сам. Несколько мгновений он, жмурясь, поводил глазами по сторонам, недоумевая, почему, несмотря на то, что солнце уже довольно высоко, его никто не растолкал. Но тут в костре треснул уголек и Уимон дернул головой, отчего все тело пронзила такая острая боль, что мальчик, не удержавшись, застонал.

— Уимон! Что с тобой? Тебе больно? Где болит? — над ним склонилась лохматая голова Тарвеса. Прикрыв глаза, Уимон молча переждал вспышку боли, а потом ответил:

— Нет, уж прошло.

Одновременно с болью он вспомнил вчерашний день.

Тарвес серьезно глядел на него:

— Взрослые сказали, что тебе надо лежать. Есть будешь? У меня тут для тебя горячая похлебка и жареная печень. Итрон принес.

Не дожидаясь ответа, Тарвес исчез. Пока Уимон собирался с силами, чтобы сказать, что у него нет никакого желания что-нибудь в себя вталкивать, Тарвес уже вернулся, приволок деревянную миску-колоду со вкусно пахнущим варевом и оструганную ветку с нанизанными на нее кусочками жирной печенки.

— Твой отец и остальные с рассвета отправились к убитому тобой кабану. А пару часов назад вернулся Итрон и принес для тебя печенки и мясо для похлебки. — Мальчик замолчал, а потом произнес уже другим тоном: — Уимон, а как тебе удалось его убить? Итрон говорит, что кабан очень большой. Им пришлось даже делать две волокуши, потому что на одной не утянешь…

— Я не помню, Тарвес. Я просто… ну как бы знал, что надо делать.

Этот день пролетел быстро. К вечеру, когда вернулись охотники, притащив две здоровенные волокуши, нагруженные кабаньим мясом, Уимон сумел встать и встретил их у коптильни. Отец не тащил волокуши. Он шел впереди, опираясь на плечо одного из подростков и прихрамывая. Увидев сына, он ускорил шаги:

— Как ты?

Мальчик пожал плечами, сдержавшись, чтобы не сморщиться от приступа глухой боли, вызванной этим простым движением:

— Нормально.

Они помолчали. Потом Торрей спросил:

— Как тебе это удалось?

Уимон поднял голову и посмотрел отцу в глаза.

— Не знаю. — Он сделал паузу и попытался пояснить. — Мне показалось, что у него слишком толстые кости, и я решил ударить в глаз.

Торрей искривил губы в странной улыбке:

— Ты попал ему в глаз с первого раза. А удар был такой силы, что топор пробил мозг и воткнулся в кость с другой стороны черепа. Причем так, что нам даже не удалось сразу вытащить клевец. Пришлось поддеть копьем.

Они помолчали. За последний день с ними произошло так много неожиданного, что сила, с которой девятилетний мальчик, обычно несущий в заплечном мешке только половину груза и быстрее всех выматывающийся на переходе, вонзил клевец в голову секача, уже не казалась чем-то особо невероятным. Как и то, что он попал в глаз зверя с первого же раза.

Между тем вокруг нарастала суета. Мясо сгрузили и разделили. Часть детей была отряжена на засолку той доли, что была предназначена для вяления. Остальное стали готовить к копчению. Взрослые уже раскочегаривали коптильню. Она должна была работать всю ночь. Но вся эта суета не задевала этих двоих. То, что они совершили, как бы отделило их от остальных, возвысило. Отец поднял левую руку и провел по взъерошенной голове сына.

— Ладно, похоже, все самое страшное позади. — И, помолчав, добавил: — Ты был молодцом.

В эту минуту с той стороны, где они выкопали ловушку, раздался гулкий звук. Все замерли, а Торрей, вскочив на ноги, произнес побелевшими губами:

— «Дикие»…

6.

— Эй, парень, пора бы тебе уже научиться уважению!

Вслед за этим послышался глухой удар и Торрей, застонав, рухнул на землю. Уимон съежился. В то время как остальные «дикие» демонстрировали по отношению к пленникам презрительное равнодушие, этот чернявый, жилистый тип с маленькими бегающими глазками и гнусавым голосом все время выискивал поводы для придирок. Он так и норовил пнуть кого-нибудь, хлестнуть плеткой или врезать кулаком. Вот и сейчас он с довольным видом наблюдал за тем, как Торрей, перевязанный уже почерневшими от грязи полосами полотна, стиснув зубы, пытается подняться, опираясь на здоровую руку. Когда отец уже подтянул ногу, чтобы стать на колено, чернявый шагнул вперед и со злорадной ухмылкой врезал отцу по руке. Тот вновь рухнул лицом на землю. Чернявый дробно рассмеялся и произнес с наслаждением в голосе:

— А это тебе, чтобы получше запомнил.

Люди куклоса стояли вокруг, вжав головы в плечи и старательно отводя глаза. Уимон медленно обвел взглядом испуганные лица, а потом повернулся и, глядя прямо в отвратительную довольную рожу, тихо, но твердо произнес:

— Тебе лучше меня убить. Потому что я никогда этого не забуду. И когда вырасту, то, где бы ты ни прятался, я отыщу и убью тебя.

Чернявый резко оборвал смех:

— Что-о-о? Ах ты, щенок…

Он с угрожающим видом тронулся вперед, но откуда-то из глубины тени, со всех сторон обступившей костер, раздался спокойный голос:

— Если ты тронешь парня хотя бы пальцем, Гугнивый, тебе придется иметь дело со мной.

Чернявый растерянно пялился в темноту, откуда донеслись эти слова, а потом растерянно пробормотал:

— Но, Иззекиль, ты ж слышал, что он сказал.

— Слышал. — Говоривший шагнул вперед и вступил в освещенный круг. Он оказался высоким жилистым мужчиной, одетым в такой же наряд, как и остальные «дикие», — странный головной убор с загнутыми вверх широкими полями, куртка, обшитая бахромой, такие же брюки и высокая обувь, которая, как уловил Уимон из их разговоров между собой, называлась «сапоги». — И полностью его одобряю. Я говорил тебе, чтобы больше ты не распускал руки?

Уимон внимательно посмотрел на этого человека. Среди тех, что напали на них позапрошлой ночью и теперь гнали куда-то на север, он его точно не видел. За прошедшие два дня люди куклоса успели хорошенько рассмотреть своих похитителей. Главное в них было — высокомерие и грубость. Этот же был другой. Пожалуй, высокомерия в нем было ничуть не меньше, но ощущалось и кое-что еще. Что-то, с чем Уимон прежде не сталкивался. Этот человек обладал здесь большой властью. Во всяком случае, чернявый даже и не подумал возмущаться. А только уныло затянул:

— Но, Иззекиль, он…

Тот, кого назвали этим странным именем, быстро перехватил левой рукой свою причудливую палку, способную, как все они уже знали, метать убийственный огонь, и резко, без замаха, выбросил вперед правую руку.

— А это тебе от меня.

Чернявый шмякнулся на землю.

— Пусть это послужит уроком ТЕБЕ. — С этими словами Иззекиль отвернулся от ослушника и посмотрел на Уимона.

— Кем он тебе приходится, парень?

— Отец.

Говоривший кивнул.

— Что ж, хорошо, господь велел чадам заботиться о своих родителях. — Он окинул его внимательным взглядом. — Сколько тебе лет, ребенок?

— Девять.

Он покачал головой:

— Ты не очень-то похож на девятилетнего.

Уимон промолчал. А мужчина наклонился, схватил его за подбородок и, повернув голову, принялся рассматривать царапины на его лице и худых ключицах. Потом, подойдя к его отцу, так же тщательно осмотрел и его:

— Откуда у вас эти царапины?

Торрей опустил взгляд и, облизав пересохшие губы, глухо ответил:

— Кабан…

— Ты убил кабана? — удивился Иззекиль.

— Не я, сын…

Иззекиль долго буравил Уимона удивленным взглядом, а потом медленно произнес:

— Ты пойдешь со мной.

Но тут со стороны толпы, состоявшей из подошедших похитителей, раздался сварливый голос:

— Мы уже заплатили пошлину за проход по вашей земле, Иззекиль.

И его поддержал приглушенный гул недовольных голосов. Иззекиль резко, так что толпа от этого движения даже подалась назад, развернулся и уставился на говорившего.

— Вы, работорговцы, ходите по земле только милостью господней. И не вам устанавливать на ней законы. Я сказал, что он пойдет со мной. А если кто-то рискнет оспорить это… — Он резко оборвал свою речь, угрожающе лязгнув чем-то на своей огнеметательной палке.

Над поляной повисла напряженная тишина, а потом тот же голос примирительно произнес:

— Ладно, не кипятись, нам не нужны неприятности с Солдатами господа. Если тебе нужен этот сопляк — бери, делов-то…

Иззекиль молча кивнул и повернулся к Уимону.

— Итак, дитя, ты идешь со мной.

Но тот упрямо набычился:

— Без отца не пойду.

Иззекиль поглядел на угрюмо молчащую толпу и усмехнулся:

— Что ж, мальчик, значит, пойдете вы оба, — и вышел из освещенного круга.

Уимон почувствовал, как холодный ком, находившийся где-то внутри него все эти два тяжелых дня, внезапно растворился. А когда он посмотрел на родичей, то заметил, что по их лицам тоже пробежало какое-то странное выражение, что-то вроде тщательно скрываемого даже от самих себя облегчения. И он понял, что все это время они были страшно испуганы. Хотя сами, похоже, об этом не догадывались.

…В тот вечер все произошло слишком стремительно. Не успел еще звук выстрела раствориться в ночном воздухе, а взрослые, бросившиеся к своим арбалетам, взвести тетиву и наложить стрелу, как со стороны коптильни послышалось:

— Ну вы, грязь, всем стоять!

Из темноты выступило несколько темных фигур со странными причудливыми палками в руках, направленными в их сторону. Один из взрослых, молодой охотник, вскинул свой арбалет, разрядив его в одну из приближавшихся фигур, бросился вперед, пытаясь проскользнуть в образовавшуюся брешь. Арбалетный болт попал нападавшему в плечо, и тот с криком выронил свою палку и упал. Один из нападавших вскинул к плечу свою причудливо искривленную палку, раздался гулкий грохот. Все невольно съежились, а беглец вздрогнул, будто споткнувшись, и с размаху рухнул на землю, перекатившись через левый бок. Чей-то голос злорадно произнес:

— Хотел привести «железнозадых», ублюдок?

Потом взрослых повалили на землю и начали пинать ногами, а детям отвесили по паре затрещин. Затем их заставили закончить работу с мясом кабана. А утром, после бессонной ночи, нагрузили взрослых и подростков копченым и подвяленным мясом, выстроили по двое, умело связав им руки их же веревками, и привязали всех еще к одной длинной веревке. Так, сдвоенной колонной, и погнали на север.

Отряд двигался быстро. На первом же привале мешок Уимона пришлось полностью разгрузить, распределив его поклажу между остальными. Но даже налегке он к концу каждого перехода выматывался так, что Тарвесу, который шел с ним в одной связке, приходилось буквально волочь его на себе.

«Дикие» следовали впереди и сзади колонны, взгромоздившись на лошадей, морды которых были опутаны какими-то ремешками. Лошади были несколько крупнее, чем те, на которых охотники куклоса охотились в южных долинах. А по бокам колонны, высунув красные слюнявые языки и злобно поблескивая глазами, бежали псы. И это убивало надежду на побег получше, чем веревки и огненные палки «диких». Высшие учили, что люди имеют право властвовать только над людьми, и возможная смерть от клыков и копыт прирученных животных пугала больше, чем смерть от руки человека. Пусть даже и дикого. Похитители явно спешили покинуть эти места. Хотя Уимон никак не мог понять, чего они опасаются. Впрочем, сегодняшнее происшествие кое-что объясняло.

На следующее утро Уимона с отцом отделили от общей колонны и отогнали к их вчерашнему заступнику, разбившему бивак в полумиле от основного лагеря. Судя по многочисленным следам, здесь обитало много народу, но сейчас человек со странным именем Иззекиль оказался единственным обитателем этой стоянки. Он встретил их дружелюбно, но веревки развязывать не стал. Только чуть ослабил узлы, чтобы веревка меньше натирала запястья, и привязал длинные концы к вьюку, положенному на спину одной из двух запасных лошадей. Потом вскочил на спину лошади, высокомерно кивнул конвоирам и легко ударил каблуками в бока своему коню. Их маленькая колонна тронулась в путь.

Они шли довольно ходко, но темп движения был не таким выматывающим, как в прошлые дни. Иззекиль велел им оставить мясо, которое они волокли, но позволил взять с собой заплечные мешки со скудными пожитками. Разрешил навьючить их на запасную лошадь. Так что пленники двигались налегке. И если бы не веревка и не собаки, бегущие по бокам их небольшого отряда, можно было бы представить, что они с отцом просто накоротке выскочили из куклоса проверить силки.

До конечной точки маршрута они добрались дня за четыре. На второй день пути Иззекиль отвязал их от лошади, а на третий совсем снял веревки, пояснив:

— Мне нужны ваши руки. А бежать не стоит, безопасная дорога здесь одна, а собаки бегают быстрее людей.

И действительно, начиная со второго дня, их путь так петлял между оврагов и буераков, поднимался на каменные осыпи и опускался в узкие ущелья, что даже такой опытный следопыт, как отец, вряд ли сумел бы отыскать обратную дорогу. А на третий день после полудня тропа стала такой крутой, что «дикий» и сам не садился на лошадь, а вел ее за повод, затаскивая на склоны и подставляя плечо на спусках. А Торрей с сыном волокли запасных лошадей. Это был нелегкий труд. Отец работал наравне с Иззекилем, но по его лицу было видно, что всякий раз, когда он прикасался к этим прирученным животным, то с трудом преодолевал отвращение. Сам же Уимон, к большому удивлению, не чувствовал никакого отвращения. Ему даже нравилось трогать их гладкую, бархатистую шкуру, так не похожую на грязную, всю в ранках от укусов, в мелкой шелухе и травинках шкуру их диких собратьев. На одном из привалов Иззекиль, заметив любопытный взгляд мальчика, сунул ему в руку скребницу и предложил:

— А ну-ка, парень, почеши бок Длинногривке.

И Уимон принялся не очень умело, но старательно работать нехитрым инструментом, чувствуя при этом какую-то затаенную радость. Радость осталась с ним даже после того, как все было сделано, а отец ясно дал понять, что ему не нравится такое поведение сына.

Куклос «диких» ничуть не походил ни на их куклос, ни на благословенный Енд. Хотя чем-то неуловимо напоминал последний. Дома были разбросаны на довольно большом пространстве и построены так, чтобы казаться частью ландшафта. Но именно казаться, а не быть им, как куклос. И к ним не вело никаких дорог — так, тропки, похожие на звериные. Куклос «диких» появился не сразу. Сначала им начали попадаться довольно крупные стада свиней, которые паслись в лесу, охраняемые собаками. Затем, ближе к селению, появились коровы, лошади и еще какие-то более низкорослые животные с густой и длинной шерстью. На опушках и полянах они увидели высоченные кучи срезанной травы. А в самом селении им то и дело попадались под ноги многочисленные стаи водоплавающей птицы. Вся эта живность совершенно не боялась людей и подходила так близко, что глаза Торрея невольно зажглись охотничьим азартом.

Чем ближе был центр поселения, тем больше народу высыпало посмотреть на вновь прибывших. В отличие от куклоса все были одеты столь пестро и разнообразно, что у мальчика зарябило в глазах.

Наконец Иззекиль остановил коня и спешился. Перед ними возвышалось строение, искусно втиснутое или, скорее, вписанное в промежуток между двумя раскидистыми дубами. Оно было увенчано прямоугольной башенкой с высокой пирамидальной крышей. В башенке висела странная конструкция, представлявшая собой вытянутую металлическую оболочку с длинным куском металла внутри.

Иззекиль воткнул свою стреляющую палку в кожаный чехол, притороченный к седлу, снял шляпу и, как он это делал уже не раз за время похода, последовательно прижав сомкнутые горстью пальцы ко лбу, животу и обоим плечам, двинулся вперед. В этот момент дверь отворилась, на пороге появился седой пожилой мужчина, одетый в длинную, ниспадающую многочисленными складками одежду. Иззекиль остановился перед ним и опустился на колени:

— Я вернулся, отец мой.

Так закончился их путь…

* * *

Они жили на ферме Иззекиля уже два месяца. Его жилище напоминало куклос гораздо больше, чем остальные строения селения. Да и располагалось оно гораздо дальше от церкви, чем остальные дома. Строго говоря, оно было построено далеко за пределами селения, за густым перелеском, заросшим таким колючим кустарником, что Уимону он иногда казался Барьером. Вот только Барьер пожирает любую живность, а этот перелесок буквально кишел пичугами, ящерицами и иными мелкими тварями. А тут еще и лестницы… Да и прирученной живности у Иззекиля жило как бы не поболе, чем в большинстве домов Нью-Питтесберга. Так интересно называлось это поселение.

Большая часть их дня была заполнена уходом за животными. И хотя отец по-прежнему не испытывал к прирученным животным ни толики привязанности, но и он мало-помалу привык. Так что выражение отвращения почти не появлялось на его лице. А Уимону вся эта возня с животными доставляла огромное удовольствие. Животные отвечали ему взаимностью. Даже Иззекиль удивлялся тому, что лошади, коровы и овцы при виде мальчика радостно тянули к нему свои морды и нежно всхрапывали, а собаки, стоило ему только бросить на них ласковый взгляд, следовали за ним по пятам и, виляя хвостами, улучали момент и облизывали ему нос.

По вечерам Иззекиль усаживал пленников в кресла и, торжественно раскрыв толстую тяжелую книгу, начинал нараспев читать:

— «…И сказал Господь Моисею: пойди к фараону и скажи ему: так говорит Господь: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение.

Если же ты не согласишься отпустить, то вот, Я поражаю всю область твою жабами.

И воскишит река жабами, и они выйдут, и войдут в дом твой, и в спальню твою, и на постель твою, и в домы рабов твоих, и народа твоего, и в печи твои, и в квашни твои.

И на тебя, и на народ твой, и на всех рабов твоих взойдут жабы…».

Сказать по правде, они не очень понимали, о чем и про что эта книга. Но Иззекиль относился к этому странному вечернему времяпрепровождению чрезвычайно серьезно и… он был их хозяином. Поэтому они старательно слушали и искренне пытались понять его объяснения.

Каждое воскресенье Иззекиль отправлялся в церковь — так называлось то странное строение, поразившее их при первой встрече с Нью-Питтесбергом. А заведовал этой церковью тот самый человек в длиннополой одежде, которого, хотя он не был ни Родителем, ни Самцом, ни Мужчиной семьи, все называли «отцом» или «святым отцом».

Так кончилась осень. Снег покрыл землю, а пруды и ручьи, в которых плескались одомашненные птицы, затянуло льдом. Теперь по утрам Уимон выбегал на пруд с пешней, чтобы разбить наросшую за ночь на полынье корочку. Чтобы можно было набрать воды, да и гуси и утки могли бы немного поплескаться.

А однажды вечером Иззекиль вернулся с разлапистой зеленой елью. Он отряхнул снег с сапог и, повернувшись к Уимону, весело произнес:

— Ты помнишь, парень, скоро Рождество?

Уимон не понял, что означает это слово. Но от него повеяло чем-то радостным и волнующим.

На следующий день они наряжали елку. Украшали ее деревянными палочками, оклеенными крашенными в луковой шелухе осколками яичной скорлупы, ярко начищенными гильзами и кусочками кожи. А потом Иззекиль приволок из чулана тройной складень и коробку с удивительными вещами. Там были вырезанные из дерева и кости фигурки людей, животных и деревья. Когда он развернул складень, вся его внутренняя поверхность оказалась одной сплошной картинкой. На ней были изображены дома, очень похожие на дома Нью-Питтесберга, только стоящие вплотную друг к другу, а также ночное небо с месяцем и звездами. Картинка стерлась, но даже оставшихся красок хватило для того, чтобы мальчик понял, какой яркой и красивой она была когда-то. Иззекиль трепетно провел по ней ладонью и благоговейно произнес:

— Это вертеп, Уимон, настоящий рождественский вертеп. Еще с прежних времен. Такой есть только у меня.

Утром они проснулись от колокольного звона. Мерные звуки плыли над спящими, укутанными толстым слоем снега полянами, над лесом, над застывшими озерцами, и казалось, что весь этот замерший, заиндевевший мир как-то меняется, светлеет. Разбуженный торжественными звуками, мальчик приник к почти затянутому морозными узорами маленькому оконцу и не заметил, как дверь его комнатки тихонько отворилась и на пороге вырос уже полностью одетый Иззекиль. Он приподнял жировую свечку, которую держал в руке, вгляделся в глаза мальчугана и торжественно произнес:

— Одевайся, мальчик. Сегодня ты идешь со мной. В церковь.

7.

Торрей вонзил вилы в небольшую копенку, поддел и с натугой вскинул вверх. Уимон придержал копенку граблями, подтянул и чуть потоптался, поплотнее уминая поданное отцом сено. В отдалении послышался выкрик:

— Коу-коу! — и топот копыт.

А спустя минуту из-за поворота вылетели волокуши с новой копной. Иззекиль правил стоя. Он лихо подкатил к стогу и ловко развернулся, остановив волокушу в паре ладоней от ступней Торрея. Иззекиль вскинул руку, прикрывая глаза, и уставился на приближающиеся тучи.

— Поспешать надо. Сейчас такой ливень будет…

Уимон тоже посмотрел на тучи. Это действительно было величественное зрелище. Тучи громоздились в несколько этажей, нависая одна над другой и создавая подобие причудливых горных круч. Кручи наползали одна на другую, играя всеми оттенками белого, синего и черного, как будто какие-то чудовищные скальные люди сошлись в жестокой битве, а глухие раскаты грома, время от времени доносящиеся оттуда, только усиливали мистическую картину битвы огромных каменных гигантов. А чуть дальше надвигалась сплошная черная стена. Мальчик зачарованно глядел в небо. Послышался резкий хлопок хлыста и веселый голос Иззекиля.

— Ну-ка, старушка, наддай…

Уимон обернулся. Сено было свалено с волокуши, и упряжка мчалась за новой порцией. В этот момент на Уимона обрушился очередной пук сена. Мальчик еле успел качнуться назад и придержать сено граблями, а отец уже наклонился за следующим. Все правильно, надо поспешать, а он пялится на небо, разинув рот.

Первые крупные, тяжелые капли упали на землю, когда Уимон еще уминал последний ворох. Отец и привезший последнюю копну Иззекиль вдвоем быстро перекидали ее на верх стога, так что мальчик был буквально завален сеном. Но он все-таки успел закончить работу и скатиться прямо в подставленные двумя взрослыми руки до того, как на землю рухнула стена дождя. Они бросились под защиту раскидистого дуба, стоящего у самой опушки, но за те пять-шесть секунд, пока бежали, — вымокли до нитки. Их укрытие для такого ливня оказалось явно слабовато. Скоро просочились первые капли, капли превратились в ручейки, а затем и в настоящие реки. Но Уимону уже было все равно. Отец и Иззекиль зажали его между своими телами. Мальчику стало тепло, и он задремал.

Прошедшие десять месяцев были для него удивительным временем. Все эти чудесные дни, называемые такими странновато-волшебными словами, — Сочельник, Новый год, День Святого Валентина, Пасха… Неужели Иззекиль говорил правду, когда рассказывал, что до прихода Высших так жили все люди на Земле?

Впрочем, Иззекиля все считали человеком, мягко говоря, со странностями. Но перечить ему не решались. Когда Уимон с Иззекилем появлялись на воскресной службе, все мужчины приветливо кивали мальчику, а женщины нарочито ласково гладили его по голове и умильно ахали, он чувствовал, что во всем этом много фальши. В общине не любили чужаков. И частенько, когда очередная женская рука приглаживала его непослушные вихры, мальчика буквально обдавало идущей от нее волной брезгливости. Он еле удерживался от того, чтобы не отшатнуться. Возможно, основной причиной такой острой реакции были его необычные способности. Еще в куклосе он поймал себя на том, что может верно определять глубинные побуждения и желания людей. И отлично чувствует ложь. А сейчас эти способности заметно усилились. И у него достало ума понять, что совершенно не стоит их открыто демонстрировать. Хотя временами скрывать подлинные чувства становилось сложно. С каждым посещением церкви шушуканье за их спинами становилось все громче и бесцеремонней. Община никак не могла понять, почему такой ревностный христианин и завидный жених, как «молодой Иззекиль», уже успевший прославиться в пограничных стычках умелый воин, возится с этими «грязными язычниками».

Однажды Уимон и сам спросил его об этом. Они сидели вдвоем на задней террасе, устроенной с противоположной стороны скалы, — туда вел узкий скальный коридор естественного происхождения, но расширенный и укрепленный человеческими руками. В нишах этого тоннеля было устроено много стеллажей и кладовок для охотничьего снаряжения, рыболовных снастей и иной хозяйственной утвари. Иззекиль чинил сеть, а Уимон помогал ему, заодно обучаясь этому непростому искусству. Солнце уже зашло за скалу, и на террасе было прохладно. Тонкие нити сети в полумраке террасы казались серебряными. Мальчик, зачарованно наблюдавший за быстрыми, ловкими пальцами своего взрослого товарища, мелькавшими в отблесках призрачных лучей, внезапно спросил:

— Почему ты так возишься с нами, Иззекиль?

Тот замер, пораженный взрослым вопросом ребенка. Мальчик серьезно смотрел на него. Иззекиль выпрямился, потер уставшую спину и задумчиво наклонил голову.

— Не знаю, Уимон. Просто я подумал, что это будет правильный поступок. Мне показалось, что Господь не одобрит, если я оставлю такого мужественного парня в руках кр… — он запнулся и закончил не так, как собирался, — тех людей. — Потом помолчал и добавил: — И знаешь, я еще ни разу не пожалел об этом поступке. А у меня не так много поступков, о которых бы я не сожалел и не просил Господа простить меня за то, что я их совершил…

…Ливень закончился. Но он был таким сильным, что лесная просека, по которой они добрались на эти поляны, превратилась сначала в бурный ручей, а затем, когда вода немного схлынула, в непролазное болото. Так что дорога домой оказалась очень нелегкой.

Когда они, мокрые и грязные, вышли к знакомой скале, будто сказочный страж нависающей над домом, Иззекиль придержал коня. У коновязи, вкопанной под ольхой у крыльца, были привязаны две лошади. И, судя по притороченным мешкам и длинным седельным винтовочным кобурам у правого стремени, их хозяева люди отнюдь не мирные. Иззекиль нахмурился:

— Ко мне приехали гости. Займитесь хозяйством… — Запнувшись, добавил: — Вам пока не стоит появляться в доме.

Торрей молча кивнул и, не поднимая глаз, направился к хлеву. Он так и не смог до конца преодолеть неприязнь к прирученным животным, но уже как бы привык, сжился с ней. И свою долю работы выполнял старательно. Уимон замешкался, не зная, идти ли за отцом, или заняться лошадьми, которые паслись на лужайке за скалой. Иззекиль разрешил его сомнения, бросив ему поводья.

Уимон быстро загнал всех лошадей в конюшню и собрался вычесать их. Но на месте не оказалось ни одного скребка. Мальчик вспомнил, что несколько дней назад Иззекиль забрал скребки в дом, чтобы привести их в порядок. Иззекиль сложил скребки на верхней террасе. А туда можно проскользнуть незамеченным по боковой лестнице.

Мальчик быстро отыскал скребки, лежавшие на полке в дальнем конце террасы, и уже собрался бежать к лестнице, как дверь дома распахнулась и на пороге появился грузный ширококостный мужчина, одетый в высокие сапоги и куртку из оленьей кожи, покроем и цветом напоминавшую ту, в которую был одет Иззекиль во время их первой встречи. Разнесся его громкий и немного хрипловатый голос с властными нотками:

— …смотри сам, Иззекиль, но эти два грязных язычника, которые живут у тебя в доме, совсем не прибавляют тебе популярности среди Солдат господа. В лагерях ходят неприятные слухи. Некоторые даже говорят, что ты оскорбляешь Господа, пытаясь обратить в нашу веру рожденных в грехе и блуде. — Он шумно вздохнул, протестующе взмахнул рукой, — видно, Иззекиль пытался что-то ответить. — Конечно, большинство в это не очень-то верит. Но они тоже недовольны. Так что на следующих выборах ты можешь и не сохранить пост Команданто.

Мальчик присел за креслом-качалкой. Послышался глухой голос Иззекиля:

— Господь сам обращал язычников, а Мария Магдалина…

Мужчина взмахнул рукой, прерывая его:

— Перестань. Ты же знаешь — кому и когда зачать ребенка, у людей куклосов определяют проклятые Контролеры. И они же решают, кому из них жить, кому умереть, а кого превратить в этих уродов с двумя головами или там четырьмя руками. — Он скрипнул зубами. — Они выводят людей, как мы скот. Хуже, чем скот! — Он замолчал.

Несколько минут на террасе стояла тишина, а потом опять послышался упрямый голос Иззекиля:

— Если бы во времена Господа были Контролеры, откуда бы ему взять…

— Не богохульствуй!

На террасе снова повисла тишина. Потом мужчина заговорил, но на этот раз увещевающим тоном:

— Ты же знаешь, Иззекиль, я тебе не враг. И потому не советую спорить со Старейшинами. А они уже интересуются тобой. Так что если ты не хочешь предстать перед Советом епископов или, что еще хуже, перед Старейшинами ревнителей веры, тебе стоит принять мое предложение и присоединиться к нашему рейду. И подумать, как избавиться от этих твоих… — Он запнулся, не решаясь назвать их тем словом, которое рвалось с его языка, но не придумал другого. — Лучше всего было бы отправить их туда, куда их «кроты» и гнали…

Похоже, Иззекиль порывался что-то сказать, потому что гость слегка возвысил голос:

— …но я понимаю, что ты на это не согласишься. Так что лучше всего отвести их подальше от Освященной земли и отпустить. Может, Господь сподобит их добраться до какого-нибудь куклоса. — Он сделал паузу, давая собеседнику время осмыслить его слова, а потом добавил настойчивым тоном: — Поверь, так будет лучше для всех. Пока ты будешь в рейде, Совет епископов немного успокоится, да и язычникам, при любом возможном исходе, все равно будет лучше, чем на кресте или на костре. Вряд ли стоит сомневаться, что Старейшины изберут для них какую-то иную форму спасения.

Он опять замолчал. Уимон сидел за креслом, боясь вздохнуть. Иззекиль долго молчал, а потом устало сказал:

— Вы должны дать мне немного времени, генерал Закария.

— Мы с Ноем остановились у патера Еноха и пробудем там еще три дня. Прости, но это все, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо, генерал. Этого пока достаточно.

Судя по грохоту каблуков, сразу после своих слов Иззекиль отправился в дом. Генерал задержался. Он подошел к перилам, облокотился на них своими короткими, сильными руками и некоторое время смотрел на грозовые тучи, ушедшие далеко на запад. Последние лучи зашедшего солнца окрасили их в кроваво-красный цвет. Генерал скрипнул зубами:

— Господи, ну почему ты не покараешь это скопище болтунов и интриганов?! Из-за них я почти потерял своего лучшего офицера.

Вопрос, как и подавляющее большинство подобных вопросов, обращенных к данному высокому лицу, обречен был остаться без ответа. Впрочем, генерал и не надеялся получить ответ. Он выпрямился и уверенным шагом покинул террасу.

Уимон тихонько выбрался из-за кресла-качалки и, хотя поблизости никого не было, на цыпочках добежал до лестницы. Спускаясь по крутым ступенькам, он вдруг подумал: «Если эти люди считают тех, кто ими правит, сборищем болтунов и этих самых непонятных интриганов (мальчик не знал, что означает это слово, но ему было ясно, что это что-то плохое), то почему они им все-таки подчиняются?».

Вечер прошел мрачно. Иззекиль угрюмо молчал и почти ничего не ел. Так, немного поковырялся в своей тарелке и, отодвинув ее, вышел на крыльцо. Он вернулся, когда отец уже ушел в спальню, а Уимон убирал со стола. Иззекиль уселся в свое любимое кресло у камина и, все так же угрюмо хмурясь, уставился на мальчика. Уимон понял, что его взрослый товарищ не знает, как начать неприятный разговор. Он поставил тарелки на стол, повернулся к Иззекилю и спросил:

— А кто такие «кроты»?

Тот пристально посмотрел на него:

— Где ты слышал это слово?

Мальчик смутился:

— Я-аа… — Он замолчал, чувствуя, что правда будет не очень приятна Иззекилю, но в то же время испытывая подсознательную уверенность в том, что вопрос был задан вовремя. И что он должен помочь своему взрослому другу начать неприятный, но, увы, неизбежный разговор. — Когда ты говорил с генералом, я был на террасе.

Иззекиль покачал головой:

— Нехорошо подслушивать разговоры старших. — Он долго смотрел на мальчишку, прикидывая, как поступить, а затем шагнул к столу и уселся на лавку. — Понимаешь, Уимон, среди нас, тех, кого вы зовете «дикими», есть много разных людей. Мы, люди Господа, стараемся жить по его заветам. Не сильно вмешиваясь в жизнь остальных. Кое-кто, в основном бывшие военные и их потомки, называющие себя людьми капониров, пытаются изображать из себя непримиримых борцов. Третьи отринули всех и живут в одиночку. Есть еще много других. Мы даже не знаем, сколько нас всех. В отличие от Прежних, мы не можем общаться с теми, кто живет далеко от нас. Но мы знаем, что таких много. Контролеры думали, что те, кого они не уничтожили, напав на нашу планету, вымрут сами по себе, но они просчитались. Мы выжили и нас стало гораздо больше, чем в первые годы после Захвата… — Иззекиль замолчал, давая мальчику время переварить его слова. — «Кроты» тоже избрали свой путь. Среди них большую роль играют те, кто откололся от военных. Поэтому сами «кроты» называют себя «Армией освобождения Земли». Они нападают на куклосы и их обитателей. И уводят их к себе… — Иззекиль опять замолчал, но видно было, что он не закончил. Просто он не мог сообразить, как рассказывать дальше. То, о чем он собирался рассказывать, у — него самого вызывало отвращение. Но мальчик спокойно смотрел на него, и Иззекиль продолжил: — Они заставляют их работать в шахтах, разбирать завалы в сожженных городах — там, где большая радиоактивность… — Вспомнив, что мальчик не знает, что означает это слово, пояснил: — Это такое нехорошее место, где люди быстро умирают. И потому там постоянно нужны… новые работники.

— И ты должен уехать, чтобы освободить этих людей?

— Ну, в общем, да.

— А почему только сейчас?

Иззекиль смутился:

— Они… ну просто… напали на одну из наших деревень…

Мальчик с минуту сосредоточенно размышлял:

— Значит, пока они крали людей из куклосов, вы их не трогали?

Иззекиль, грустно улыбаясь, попытался оправдаться, не совсем понимая, зачем он это делает, но чувствуя, что так нужно.

— Уимон, мы не можем драться сразу со всеми. К тому же «кроты» доставляют нам многое, без чего мы не можем обойтись. В обмен на наше продовольствие… И потом, главное сейчас не это.

Он опять замолчал, никак не решаясь перейти к тому, что считал этим главным, и мальчик вновь пришел ему на помощь:

— Я знаю. Мы с отцом должны уйти.

Иззекиль с хрустом сжал кулаки и отвернулся. Наступила тишина. Потом Уимон подошел к Иззекилю и, положив руку ему на плечо, произнес:

— Не расстраивайся. Я навсегда запомню этот год. К тому же в куклосе нам действительно будет лучше. Вдруг бы с тобой что-нибудь случилось? Тогда мы бы недолго здесь прожили.

И от этого недетского вывода, прозвучавшего из уст ребенка, Иззекилю стало жутковато. И еще от того, что мальчик был абсолютно прав. Иззекиль протянул руку и пригладил мальчишке торчащие космы.

— Ладно. Давай спать. У нас завтра нелегкий и долгий день.

Утром они встали рано. Уимон с отцом привычно напоили скот и выгнали его на пастбище. Иззекиль уложил вьюки и оседлал лошадей.

Завтрак прошел в молчании. Они поглощали пищу, избегая встречаться взглядами друг с другом. Но Уимон заметил, что отец радостно возбужден. А ему, наоборот, было грустно. Хотя он уже свыкся с мыслью, что рано или поздно им придется уйти. Неприязнь прихожан стала уж слишком очевидной. И упрямство Иззекиля ничего не могло изменить.

Они выехали сразу после завтрака. От вчерашней грозы не осталось и следа. В ослепительно-голубых небесах ярко сияло солнце. Но у одного из троих путешественников на душе было так черно, как черны были вчерашние тучи.

К полудню они отъехали от селения миль на двадцать. Уимон разложил костер и занялся приготовлением немудреного обеда. Вдруг там, откуда они приехали, послышался гулкий грохот. Иззекиль вскочил. Грохот повторился, потом еще раз и еще… Иззекиль подбежал к своей лошади, вскочил в седло и дал шенкеля. Когда дробный топот утих, Уимон повернулся к отцу. Торрей смотрел вслед ускакавшему с возбужденно-красным лицом. Почувствовав взгляд сына, он сказал:

— Это Высшие. Они пришли наказать нечестивых.

Уимон ничего не ответил отцу и пошел к лошадям. Он взобрался в седло и тронул коня. Торрей проводил сына потерянным взглядом и затем принялся собирать вьюки.

Когда они добрались до места, от селения ничего не осталось. Обожженные до черноты трупы людей, неглубокие ямы, засыпанные густым черным пеплом, на месте строений, там, где когда-то стояла церковь, они увидели искореженные останки какой-то машины и два трупа чудовищных существ, представлявших собой странное соединение необычайно крупных мужчин и страшновато-угрожающих металлических конструкций, вживленных в их тела и головы. На почерневшем от взрыва выступе машины, сгорбившись, сидел Иззекиль. Уимон соскользнул с седла и бросился к нему. Но тот даже не пошевелился. Торрей медленно сполз на землю и, благоговейно поклонившись изуродованным останкам, бочком отошел в сторонку. Иззекиль заметил этот торопливый, но почтительный поклон. Он поднял голову и, полоснув Торрея злобным взглядом, прорычал:

— Уходите.

— Но, Иззекиль… — начал Уимон, однако тот не дал ему закончить.

Он вскинул ружье и передернул цевье.

— Уходите, вы…

Торрей торопливо схватил сына за руку и потащил за собой, приговаривая:

— Пойдем, пойдем…

Когда они покидали это место во второй раз, у Уимона было гораздо чернее на душе. Но он отчего-то знал, что это не последняя его встреча с Иззекилем.

8.

«Е-7127» перекинул ноги через бортик и спрыгнул на землю. Младший ОУМ уже двигался к нему. В воздухе стоял резкий запах гари. Операция была закончена совсем недавно. Отобранные особи, коих набралось более трех десятков разного пола, возраста и габаритов, находились в силовом коконе. «Е-7127» развернул анализаторы и тщательно отсканировал местность. В радиусе устойчивого обнаружения не наблюдалось ни одного живого объекта, по массо-габаритным и температурным характеристикам напоминающего особь «дикого» генофонда. Это поселение, затерянное в экваториальных дебрях большого континента, который на большинстве ранее господствовавших языков назывался странным словом Африка, было полностью уничтожено. Все строения разрушены плазморазрядами, а трупы особей «дикого» генофонда, составлявших население этого поселения, сожженные лазерными импульсами носимых оружейных блоков, такты укладывали в одну большую кучу, чтобы тоже обработать из плазменного метателя. Младший ОУМ подошел и остановился за левым плечом. Это был один из наиболее перспективных младших ОУМов. Из последней серии. Но у него пока не было никакого боевого опыта. Собственного, естественно, поскольку в мнемоблоках каждого ОУМа хранилось достаточно информации о наиболее интересных и характерных схватках минувшего. Но любой военный — от такта до ОУМа — и даже любой из Контролеров прекрасно знали, что эффективность использования информации мнемоблоков примерно на порядок ниже полученной самим индивидуумом. Именно поэтому «Е-7127» и взял этого ОУМа в состав десанта, где, несмотря на все свои многообещающие способности, парень вполне мог бы сложить голову уже в первом бою.

Старший ОУМ медленно двинулся вперед, рассматривая полусгоревшие трупы «диких» и остатки их одежды, утвари и оружия. Вариативность генофонда этой планеты действительно была впечатляющей. Например, данные особи имели настолько усиленную пигментацию кожи, что при сканировании только в видимом диапазоне казались практически черными. Кроме того, на иных континентах встречались особи с белой, желтой и красноватой кожей. И все это на одной и той же планете! Старший ОУМ остановился у валявшейся около черного пятна, оставшегося на месте сожженной хижины, сломанной палки со шнуром. В этой части материка такое приспособление было распространено среди «дикого» генофонда. Обычно они использовали его в качестве охотничьего приспособления. Причем довольно умело. А при проведении операций по зачистке даже пытались им обороняться. И неожиданно эффективно. На начальном этапе «Е-7127» даже потерял около двух десятков тактов. Деревянные палочки, которые «дикие» наловчились метать из этого приспособления на небольшие расстояния, оказались смазаны каким-то сильным токсином. Настолько сильным, что встроенные медблоки тактов не смогли с ним справиться. А пока «отключенных» доставляли в развернутый в комплексе зданий Планетарного Контроля полевой госпиталь, в основных нервных узлах уже успевали произойти необратимые изменения. И хотя теперь медблоки были перенастроены, до сих пор не удалось подобрать комбинацию, способную полностью нейтрализовать действие токсина. Хотя теперь попадание этих палочек вызывало только временный выход тактов из строя. Но «дикие», воспользовавшись серьезным, хотя и кратковременным нарушением ориентации у тактов, подбирались к ним и наносили непоправимые повреждения их человеческим компонентам. И вообще, ни один вариант действий, который они предварительно проигрывали с Первым Контролером Разрушителя, не воплотился в жизнь без многократного превышения уровня ожидаемых потерь. Расходы на восстановление боеспособности уже становились сравнимы с затратами на Обращение какой-нибудь планеты с уровнем развития не ниже «Эйч-7». Первое время это приводило человеческую составляющую старшего ОУМа буквально в «граничное» эмоциональное состояние, называемое среди низшего генофонда словом «бешенство». Конечно, никто никогда не рассматривал возможность Обращения планеты одиночным Разрушителем. Но эта планета считалась Обращенной уже сорок с лишним лет назад! Впрочем, она показала себя еще во время Обращения. Такты всегда считались расходным материалом, хотя никто и не предполагал, что будут ТАКИЕ потери, но что эти примитивы, обладая столь скудными технологическими возможностями, умудрятся сбить почти два десятка кораблей флота вторжения, и среди них Базовый системный разрушитель, не ожидал никто. И ему следовало принимать это во внимание, когда он согласился выделить силы и средства на неплановую зачистку субтропической зоны. Это была обычная практика. Вытеснить «дикий» генофонд из зоны наиболее благоприятного проживания в неблагоприятные климатические зоны и предоставить возможность самостоятельно вымереть. И хотя всем уже было ясно, что стандартные варианты на этой планете не срабатывают, серьезное изменение подходов требовало слишком больших затрат. Несмотря на то что самые пессимистические его предположения по поводу уровня структурирования «дикого» генофонда пока не оправдались, уровень силового противодействия был таков, что только численность планетарного гарнизона нужно было увеличивать как минимум на порядок. Но пока все оставалось по-прежнему. Поскольку принять на себя ответственность за столь резкие изменения пока никто не решился. Хотя, возможно, эти изменения не за горами. Недаром сразу два Верховных Контролера проявили к этой планете пристальный интерес.

Из бота высунулся пилот и подслеповато повел глазами по сторонам. На его лбу и вокруг глазных впадин торчали целые гроздья разъемов и раструбов входных волоконных каналов, создавая странно-причудливую страшноватую маску со множеством пустых черных и блестящих металлических глазниц. — Но все это оборудование создавало такую нагрузку на глаза, что даже специальные вживленные нервные волокна не справлялись с передачей изображения от сетчатки в мозг. Когда пилоты отключались от сенсорных комплексов своих летательных аппаратов, все они становились полуслепыми.

— Планетарный Контролер просит выйти на связь ОУМ «Е-7127».

«Е-7127» переключил налобный модем на защищенный канал. В нервном центре сформировался голос Планетарного Контролера.

«Как идет зачистка?».

«Прошли двадцатый и двадцать второй сектора».

Последовала полусекундная пауза. А затем нервный центр вновь кольнул импульс вопроса.

«Когда думаете закончить с зоной? Рабочие должны начать подготовку площадей не позднее чем через тридцать дневных оборотов».

«Е-7127» в течение полусотни миллисекунд проиграл возможные варианты, выбрал из них самый неблагоприятный и увеличил полученный срок в два раза, а потом осторожно ответил:

«Возможно, через двадцать-двадцать пять дневных оборотов».

Вновь последовала полусекундная пауза, а потом голос Контролера произнес:

«Вы осторожны, ОУМ. Похоже, эта планета вас кое-чему научила».

«Е-7127» на мгновение отключился, чтобы саркастически фыркнуть — эта планета действовала на него настолько отрицательно, что он даже начал потакать своим пагубным эмоциональным компонентам, — и ответил:

«Вы правы, Контролер. Эта планета может научить кого угодно».

И вновь пауза. «Е-7127» даже подумал, что Планетарный Контролер, отключаясь, подавляет ехидные смешки. Но это было бы уже совсем из ряда вон выходящим. Старшие Планетарные Контролеры стояли лишь на ступеньку ниже Верховных Контролеров, и столь вопиющее проявление эмоций было для них совершенно невозможным. Впрочем, на этой планете невозможное становилось вполне вероятным. Ну кто мог представить, что полуголые дикари могут не только помыслить о сопротивлении, но и нанести потери полному пулу тактов?.. Но тут в нервном центре вновь возник голос Планетарного Контролера:

«Я положительно оцениваю ваш вывод. — И после секундной паузы: — Для вас пришло сообщение».

«Е-7127» недоуменно мотнул головой. Эта фраза означала, что информация пришла откуда-то извне. Но обычно любые сообщения поступали напрямую в Центр связи Разрушителя и доходили до него через Первого Контролера. Какая информация могла прийти через Планетарного Контролера, он не мог даже предположить.

«Готов к приему».

В следующее мгновение на него обрушилась чудовищная волна разноцветных сполохов. «Е-7127» благоговейно оцепенел. Только один вид разума Единения пользовался таким уровнем кода. Верховные Контролеры. К тому же он узнал этот код. Это был код Верховного Контролера Беграны.

Контакт длился всего несколько секунд. Но после него ОУМ вынужден был пару минут приходить в себя. Код Верховного Контролера оказывал воздействие, подобное тому, что получал человек, которому, скажем, в полной темноте внезапно ударила по глазам яркая вспышка. Поэтому, когда старший ОУМ решил наконец сделать шаг, то его слегка качнуло. Младший ОУМ бросил на руководителя обеспокоенный взгляд и чуть сократил дистанцию, выделив часть внимания на контроль состояния «Е-7127», однако постаравшись, чтобы это было не слишком заметно. Впрочем, вокруг на дистанции надежного обнаружения, то есть в радиусе не менее пяти миль, не было никого, кто мог бы обратить внимание на такое нарушающее субординацию перераспределение порядка ответственности. Все такты были заняты своим конкретным делом, и им было глубоко наплевать на то, чем занимаются их командиры. Вот когда поступит команда… А сам «Е-7127» был слишком ошеломлен полученной информацией, чтобы обращать серьезное внимание на что-либо еще. Он поспешно сбросил через модем распоряжение сворачиваться и возвращаться на базу и двинулся к боту. Младший ОУМ проводил его несколько озадаченным взглядом. Судя по тому что командир появился на точке сразу после окончания зачистки, он собирался провести подробную инспекцию. Но вот покидает точку спустя десяток минут после появления. Однако команда получена, и надо ее выполнять. Он повернулся и сбросил веерный импульс команды «Сбор».

Несмотря на то что Планетарный Контролер выделил для размещения исследовательского отряда с Разрушителя специальный сектор, «Е-7127» приказал пилоту сразу стартовать к Разрушителю, запарковавшемуся на низкой динамической орбите. Пилот несколько минут щелкал тумблерами, набирал коды, поводя из стороны в сторону лицевым интерфейсом со свисающим впереди жгутом волоконно-оптических кабелей, из-за чего его голова очень сильно напоминала морду лангуста. Хотя ни один из пассажиров бота не имел ни малейшего представления о том, как выглядит морда лангуста. Наконец пилот последний раз перещелкнул парой тумблеров и запустил стартовую программу. «Е-7127» знал, чем вызвана подобная неуверенность пилота. Боты были предназначены в первую очередь для полетов в атмосфере. И хотя их конструкция предусматривала подъем на динамическую орбиту, но, как правило, для этого использовались орбитальные шаттлы, обладающие и более мощными двигателями, и достаточным запасом топлива. А для бота это была задача на пределе возможностей. Так что пилоту пришлось проиграть несколько десятков вариантов траекторий, графиков стартовых ускорений и подходов к Разрушителю, прежде чем нашелся не просто наиболее оптимальный, а хотя бы реально возможный. Но ОУМ это не беспокоило. Пилоту была поставлена задача, и как добиться ее выполнения — его проблема. А если решения не существует, он просто доложит об этом. Но, судя по тому, что пилот запустил стартовый отсчет, он нашел решение.

Пока бот, натужно ревя перегруженными двигателями, карабкался вверх, «Е-7127» еще раз проанализировал полученную информацию. Он так и не понял ни того, почему Верховный Контролер Беграны использовал для передачи Планетарный узел связи, ни того, зачем он вообще обратился напрямую к столь ничтожному исполнительному механизму, как старший ОУМ одного из своих Разрушителей, но, как и любой Измененный, не стал особо мучиться этими вопросами. Верховные Контролеры ВСЕГДА поступали так, как считали нужным. И это ВСЕГДА считалось правильным. Поскольку и сами правила устанавливали именно Верховные Контролеры.

Код Верховного Контролера не был им до конца расшифрован. Но «Е-7127» это не волновало. Так было всегда. Верховный Контролер был разумом столь высокого порядка, что его распоряжения всегда несли в себе как бы несколько смысловых уровней. Каждый из которых был предназначен разуму определенного уровня. «Е-7127» не сомневался, что Первый Контролер Разрушителя сумеет понять из послания Верховного Контролера намного больше, чем он сам. Впрочем, то, что касалось его уровня ответственности, он уяснил абсолютно точно. Верховный Контролер Беграны заинтересовался местным генофондом и дал указание расширить программу исследований. Основным компонентом программы теперь становились исследования индивидуальных особенностей различных представителей местного «дикого» генофонда. И значит, теперь главной задачей для десантного отряда была не только комплексная оценка, проводимая параллельно с зачисткой территории, осуществляемой по заданию Планетарного Контролера, а в первую голову — отлов и отбор наиболее интересных особей. Это требовало усиления десантной группы, так как возможности силового подавления сопротивления «дикого» генофонда резко сужались. Кроме того, чуть ли не на порядок увеличиваются потери. Да и ареал поиска следует расширить. Но обратиться с таким вопросом к Планетарному Контролеру ОУМ мог только в статусе исполнительного механизма Первого Контролера Разрушителя.

Двигатели бота взвыли последний раз и отключились. По-видимому, напряжение все-таки оказалось для них слишком большим, потому что со стороны двигательного отсека заметно потянуло гарью. Но пилот продолжал работать, не обнаруживая никаких признаков тревоги. И ОУМ продолжал спокойно анализировать возникшие варианты.

Похоже, они действительно сожгли двигатели бота. Спустя пятнадцать минут над верхним блистером показалась громада орбитального шаттла. Пилот чуть повернул голову влево — ему не нужно закидывать подбородок, поскольку лицевой интерфейс предоставлял круговой обзор, — и легким движением руки коснулся пары клавиш. Крылья бота втянулись в бортовые обтекатели, и почти сразу же сзади надвинулся раскрытый зев загрузочного люка шаттла. Бот с гулким звуком ударился о ребристый пол трюма, притянутый местным гравиполем шаттла. Пластальная плита люка, в планетарных условиях обычно служащая трапом, встала на свое место. Но «Е-7127» этого уже не видел. Он поднялся, разблокировал аварийный выход и вышел наружу, раздвинув плечом туго обтянувшую его одностороннюю мембрану. В трюме царил абсолютный вакуум и температура, близкая к абсолютному нулю. Но эти факторы могли доставить ему лишь небольшое неудобство. Такты были приспособлены и к действиям в открытом космосе. Правда, для этого они обычно оснащались набором специального снаряжения, но сотни шагов до внутреннего шлюза он вполне мог преодолеть и так. Подбор был выполнен безукоризненно, и у него не было никакого желания терять время. Тем более что Первый Контролер, наверное, мог бы более четко объяснить ему смысл пожеланий Верховного Контролера.

Базовый системный разрушитель был гигантским кораблем. По существу, это был искусственный мир, населенный более чем тридцатью тысячами разумов. От самых примитивных, основной функцией которых было поднятие и перемещение тяжестей, до Первого Контролера, искусственно выращенного разума, чья интеллектуальная мощь уже была сравнима с мощью Верховного Контролера. Этот корабль-монстр имел вид кристаллической друзы, центральный кристалл которой имел длину почти пять километров, остальные кристаллы были намного меньше. Часть из них примыкала к центральному корпусу вплотную, а часть расходилась в стороны, образовывая нечто похожее на короткие и толстые крылья. Издали казалось, что вся поверхность исполинского корабля была густо усыпана наростами, представлявшими собой антенные блоки, узловые излучатели, спарки непосредственной обороны и иные устройства, необходимые для полета и боя. На самом деле одно устройство располагалось от другого на расстоянии не менее двух сотен метров.

Когда шаттл подошел к Разрушителю на расстояние двадцати километров, в средней части огромного корпуса открылись ворота ангара, похожие на мелкую оспинку. Но, когда дистанция сократилась до нескольких десятков метров, стало ясно, что эти ворота способны пропустить внутрь одновременно четыре подобных шаттла. Но ОУМ не обращал никакого внимания на эту величественную картину. Она была привычна. «Е-7127» успел обменяться с Первым Контролером идентификационными кодами-приветствиями и запросить разрешение на обмен в условиях максимальной защиты. Бесстрастный голос Первого Контролера ответил:

«Доступ на Командный уровень через восьмую лифтовую шахту».

Старший ОУМ поднялся до Командного уровня и двинулся по широкому коридору. Коридор был почти пуст. Только у развилки мерно гудел ремонтно-уборочный комплекс, над которым торчала безволосая голова оператора. Это был крайне мощный, но крайне примитивный комплекс. Управляемый не менее примитивным разумом. Основной задачей конструирования Измененных было создание вот таких идеальных исполнительных механизмов. Они были вершиной функциональности. Ни одна самопрограммирующаяся электронно-механическая система не имела такой степени автономности и ремонтопригодности, в то время как их препарированные мозги были сосредоточены только на качественном выполнении узкого перечня функциональных задач. Так что, хотя любой Измененный по отношению к низшему генофонду считался Высшим, мыслительные способности этого индивида были намного ниже, чем у самого тупого жителя куклоса любой из планет Единения. И большинство тех, кто подвергался Изменению, становились именно такими примитивными исполнительными механизмами. Впрочем, землян среди этого большинства практически не было. Способности здешнего генофонда были настолько уникальными, что большинство отобранных для Возвышения пока еще даже не были пущены в дело, так как подвергались интенсивным исследованиям на Лунной базе.

Коридор сделал последний поворот, и ОУМ оказался перед огромными двухстворчатыми дверями, ведущими в Центральный командный комплекс. Разум Первого Контролера был рассеян по множеству управляющих модулей и мнемоблоков, располагавшихся в десятках, сотнях и тысячах защищенных консолей по всему кораблю. Но стандартные процедуры требовали при обмене информацией подобного уровня обеспечить максимально возможный уровень защиты. А самым защищенным местом любого корабля всегда являлся Центральный командный комплекс. Всякие контакты между носителем и посторонними до обеспечения требуемого уровня защиты должны быть исключены. Этим и объяснялась пустота лифтового холла и коридоров. Впрочем, не абсолютная. Но кто будет принимать во внимание уборщиков?..

На Землю «Е-7127» вернулся только через шесть дней. За прошедшее время с борта Разрушителя было переброшено на поверхность Земли почти шестьсот тонн аппаратуры, семьдесят дополнительных единиц исследовательского и технического персонала и два полных пула тактов. А также получено разрешение Планетарного Контролера на расширение ареала поиска. От того, что ему предстояло сделать, старший ОУМ испытывал легкий дискомфорт. Вообще-то эта задача для опытного Контролера второго уровня, а отнюдь не для профессионального военного, и поначалу они с Первым Контролером рассматривали возможность поставить во главе экспедиции Контролера-аналитика. На любой другой планете это решение было бы принято к исполнению. Но не на Земле. Эффективность исследовательской программы в случае принятия такого решения приближалась к девяноста трем процентам, но когда они попытались подсчитать вероятный уровень потерь… Так что «Е-7127» вновь возвращался на поверхность Земли, и… он внезапно поймал себя на том, что такое решение ему отчего-то чертовски нравилось. В этой планете было что-то невероятно привлекательное. Все — леса и равнины, реки и озера, горы и долины, океаны и даже сам воздух притягивали его какой-то диковато-воинственной красотой. И даже «дикий» генофонд этого мира, самое грязное, что может встретиться в подобных новообращенных мирах, и тот отличался, так как «дикие» не просто прятались по углам, оттого что не имели сил сохранить прошлое и отчаянно страшились того Великого будущего, которое несло в себе Обращение. Они продолжали бороться. На других планетах, жители которых считали себя венцом мироздания, эти жители превращались в жалких беззубых крыс, обреченных на медленное и неотвратимое угасание. Но земляне были не такими. Эти крысы имели зубы и не боялись пускать их в ход. А их укусы всегда оказывались неожиданными и довольно болезненными. Они, как бы ни абсурдно звучала эта мысль, до сих пор пребывали в готовности забрать обратно свою планету. И ОУМу это нравилось. Конечно, такое чувство было серьезной уступкой человеческой составляющей, но, похоже, Земля действовала так не только на «Е-7127». Как он недавно узнал, Планетарный Контролер действительно имел привычку ехидно скалиться во время сеансов связи.

9.

— Эй ты, уродец, ну-ка просыпайся.

Уимон оторвал голову от валика, скатанного из свалявшихся и подгнивших остатков лосиной шкуры, и тут же охнул, поскольку сразу же за этими словами последовал чувствительный пинок в бок. Мальчик резво вскочил на ноги и подобострастно вытянулся. Имнак-самец окинул его презрительным взглядом и, брезгливо сплюнув через оттопыренную нижнюю губу, отошел в сторону. Уимон потер кулаками слипающиеся глаза. Вчера он с другими детьми до поздней ночи перебирал просо, приготовленное на обмен. Сегодня на рассвете уходил караван в соседний куклос, и надо было подготовить двенадцать мешков. Асликан-родитель весь вечер ругался, что не успевают к сроку. Но они успели. Однако, если другие дети, сладко посапывая, еще видели сны, ему уже надо было вставать, чтобы помогать кухаркам. Уимон зевнул еще раз, потер глаза и, поеживаясь, натянул через голову рабочую одежду — джутовый мешок с дырами для рук и головы. Пора было приниматься за работу. У Имнака, как и у любого самца, был отвратительный характер: он обязательно зайдет на кухню поглядеть, как Уимон там справляется. И если его там не окажется…

Они с отцом добрались до этого куклоса уже на исходе зимы. Дорога оказалась трудной. Дважды они чуть не погибли. Первый раз, когда в гольцах попали в сильный буран и потеряли всех лошадей и все снаряжение. Даже охотничий арбалет отца. Слава богу, весь запас соли и сушеного чеснока отец нес на себе. А второй, когда отцу на протяжении двух недель не удалось добыть ни кусочка мяса. Они тогда совсем обессилели от голода. И выжили только чудом: еле передвигавший ноги Уимон рухнул в сугроб, его руки случайно нащупали что-то еще более холодное, чем снег. Это была заледеневшая тушка дикого голубя. Закостеневшие на морозе крылья птицы были раскинуты в стороны. Значит, голубь умер прямо в полете. Мяса в этой птице, которая обессилела от голода ничуть не меньше, чем они, почти не было, но отец насобирал хвороста и сварил бульон, которого им хватило на два дня. А на третий отец сумел подбить камнем пару зайцев-зимников.

Родной куклос встретил их мертвой тишиной. Барьер был почти полностью засыпан снегом, им стало ясно: проходами в Барьере не пользовались с начала больших снегопадов. Они все-таки подошли поближе и попытались покричать, хотя и не особо надеясь, что их кто-нибудь услышит. Когда до Барьера оставалось около десятка шагов, спрятанные под снегом стрекательные плети зашевелились и попытались развернуться навстречу угрозе. Но их движения были такими судорожными и неуклюжими, что Торрею и Уимону стало ясно: куклос необитаем, причем уже давно. Настолько давно, что даже Барьер, лишенный зимней подпитки от людей, начал постепенно отмирать. Для отца и сына это не стало неожиданностью. Уж очень важна была та, осенняя, столь трагически прервавшаяся охотничья экспедиция. Возможно, что их родичи не пережили уже прошлую зиму. Но пока есть надежда, человек упорно продолжает верить в лучшее. Может быть именно поэтому они так и не свернули ни на одну встретившуюся им тропу, ведущую к другим куклосам. Теперь надеяться было не на что. Уимон сел в сугроб, зачерпнул рукавицей горсть снега и утер вспотевшее лицо. Торрей еще раз окинул взглядом опустевшее родное гнездо, а затем, вскинув на плечо охотничье копье, молча двинулся обратно по тропе. Нужно было искать новое пристанище.

До того как они нашли куклос, где их наконец согласились приютить, им пришлось пройти еще четыре. И везде, несмотря на то что они сохранили свои идентификационные номера, им отказали в крове. В куклосах не просто не любили чужаков. Их боялись и смертельно ненавидели. Ну откуда, скажите, могли бы взяться приблудные, если всю жизнь куклосов определяли мудрые Контролеры? Даже если по тем или иным причинам какой-то из куклосов прекращал свое существование, из Енда поступали распоряжения, в которых были указаны все, кого требовалось разместить на новом месте. Но ЭТИ взялись неизвестно откуда. Так что они не имели никакого права ни на убежище, ни на сострадание. С каждым отказом Торрей становился все мрачнее и мрачнее, но ничего поделать было нельзя. Впрочем, за эти несколько месяцев они уже настолько свыклись с жизнью в лесу, что Уимон даже находил в этих отказах некоторый повод для радости. За прошедший год он вытянулся и окреп. И хотя по-прежнему вряд ли смог бы выделиться среди сверстников особой силой или выносливостью, однако сейчас его немощь уже была не столь заметна. Да и отец давно не бросал на него раздраженных взглядов. Лесное кочевье мальчику начинало нравиться.

Однажды вечером они сидели у костра. Ужин был сытный. Торрею удалось поймать в ручье пяток рыбин, а Уимон раскопал несколько еще крепких прошлогодних корнеплодов дикой моркови. От костерка шел жар, языки пламени тянулись вверх, по лесу разносился треск горящих сучьев. Мальчик смотрел на огонь. Отец сосредоточенно обжигал на огне конец ошкуренного дубового сука. Он срезал его около двух недель назад и каждый вечер осторожно подсушивал над углями. А сегодня решил, что пришло время заняться наконечником. Его старое охотничье копье пришло в негодность. Пока они обходились пращой и силками, но в воздухе уже пахло весной. А значит, проснутся медведи и лес станет гораздо более опасным.

Уимон помешивал похлебку, когда отец внезапно выпрямился и повернул голову. Мальчик насторожился. Они молча прислушивались: шум и треск ломаемых сучьев, злобное рычание. Отец вздрогнул и, повернувшись к мальчику, резко выдохнул:

— Шатун…

Мальчик побледнел, оба понимали, чем для них может окончиться столкновение с проснувшимся не в свою пору, озлобившимся и голодным медведем. Отец с отчаянием поднес к глазам сук. Наконечник заметно сузился, но до рабочего острия ему было еще далеко. Рев раздался снова. Но сразу же за ним послышались испуганные крики. Торрей и Уимон переглянулись, и мальчик решительным жестом вытащил из костра горящую ветку.

Первыми к костру подбежали четверо мужчин. Двое из них тащили на плечах третьего, а четвертый, с охотничьим арбалетом, припадал на левую ногу и все время оглядывался. Медведь появился почти сразу за ними. На поляне он остановился, озадаченный увеличением числа своих двуногих мишеней, но тут Уимон с размаху хлестнул его по морде горящей веткой. Медведь взревел и попятился. Торрей быстро перекинул недоделанное копье в левую руку и, выхватив из костра еще один горящий сук, хлестнул зверя по морде. Медведь снова попятился. Еще пара ударов — и медведь, глухо ворча, начал разворачиваться, собираясь поискать другой объект для того, чтобы выразить свое раздражение, но тут раздался звон тетивы. Медведь взревел, попытался лапой зацепить арбалетный болт, торчащий у него из шеи, и в ярости взвился на дыбы. Торрей отчаянно вскинул недоделанное копье и, вонзив его в широкую медвежью грудь, упер тупой конец в землю и навалился на него всем телом. Медведь заревел и, попытавшись дотянуться до дерзкого двуногого, упал на копье всей тушей. Копье прогнулось, но заостренный наконечник наконец прорвал толстую звериную шкуру и скользнул внутрь между ребрами. От отчаянного рева зверя, казалось, осыпались шишки с елей. Копье слегка повело, но Торрей и бросившийся ему на помощь Уимон отчаянным рывком выпрямили прогнувшееся и уже трещавшее древко. Зверь прянул назад, вырвав копье из их оцепеневших от напряжения рук, словно пытаясь убежать от вцепившейся в него боли. Но его лапы подогнулись, и он рухнул наземь, уронив голову в догорающий костер и подняв целую тучу искр.

Воцарилась оглушительная тишина. Люди ошарашено пялились на поверженного хозяина леса, все никак не веря, что схватка закончилась и они живы. От упавшей в костер медвежьей морды потянуло паленой шерстью, и этот запах наконец заставил их поверить в то, что страшный зверь мертв. Они облегченно переглядывались, но вдруг руки пришельцев, сжимавшие копья и арбалеты, вновь напряглись.

— Этот медведь наш.

Торрей пожал плечами:

— Берите, — безразлично наклонился над котелком и помешал похлебку. Мальчик тихо опустился рядом.

Гости не двигались:

— Кто вы такие?

Торрей осторожно заговорил:

— Наш куклос… погиб. Все умерли. Мы были на охоте, но попали в буран. А когда вернулись, то… никого не застали в живых.

Мужчины недоверчиво молчали. Потом раненый приподнялся на локтях и что-то прошептал товарищу на ухо. Тот молча выслушал и, кивнув, повернулся к отцу и сыну:

— Вы из куклоса?

Торрей кивнул. Раненый несколько мгновений напряженно размышлял, а потом заговорил сам:

— Покажите ваши идентификационные знаки.

Раненый внимательно рассмотрел знаки, извлеченные из недр теплой одежды:

— Похоже, ты говоришь правду, охотник. Тем более что я слышал о том, что в «Эмд орн Конай» один из охотников имеет желтые волосы. Вот только дело в том, что куклос «Эмд орн Конай» окончил свое существование не этой, а прошлой зимой. Как долго длился тот буран, который не позволил вам просить у Контролера милости убежища этим летом? Не можешь объяснить?

Несколько мгновений они бодались взглядами, но затем Торрей отвел глаза и глухо произнес:

— Это долго рассказывать.

Раненый подтянул руками ногу, устроил ее поудобней и демонстративно откинулся спиной на промерзший пень.

— Что ж, ночь длинная, рассказывай.

Когда Торрей закончил отвечать на вопросы, рассвет уже окрасил верхушки сосен. После того как охотник замолчал, раненый несколько минут задумчиво морщил лоб, а потом сказал:

— Ну что ж, я не знаю, насколько это правда, но… я склонен вам поверить. Однако вы должны понимать, что, осквернив себя таким долгим общением с «дикими», вы уже не можете рассчитывать на то, что к вам будут относиться так же, как к остальным. Но… я готов предоставить вам кров и пищу. — Он бросил взгляд на медведя, которого уже успели оттащить от костра и освежевать. — Нам нужны хорошие охотники.

Торрей согласно наклонил голову, прежде чем осторожно спросить:

— Могу я узнать, как твое имя?

Это был разумный вопрос. Вряд ли простой охотник мог так уверенно предлагать им кров и пищу. Хотя если бы не год, проведенный в мире «диких», Торрей никогда бы не осмелился предположить, что в охотничьей ватаге окажется кто-нибудь из столпов куклоса. Раненый усмехнулся:

— Я Имнак-самец из куклоса «Фрай трайк эмен».

Торрей и Уимон изумились. Самец! И куклос так просто отпустил своего самца в ЗИМНИЙ охотничий поход! Но Имнак не дал им времени на изумление:

— Ну что уставились? Если я и обещал вам пищу, так только ту, что сумеете добыть сами. Так что живо за работу!

С того дня прошло уже почти семь месяцев…

Имнак-самец заглянул на кухню, как только Уимон там появился. Мальчишка уже успел схватить бадью с помоями и тащил ее к двери. Имнак посторонился и пропустил мальчика. Когда Уимон уже опрокидывал бадью над питательной ямой Барьера, из кухни послышался раздраженный голос Имнака, прерываемый визгливой руганью кухарки. Мальчик усмехнулся. В отличие от его родного куклоса Имнак-самец, судя по разговорам старших, играл здесь первую скрипку. Он подмял под себя Родителя и увлеченно поучал всех, как им лучше делать свое дело. Куклосу это на пользу не шло. Даже та охотничья экспедиция, во время которой они встретились, была вызвана тем, что осенью Имнак-самец в пику Асликану-родителю и кухарке уверил всех, что мяса на зиму вполне достаточно. Да и то, что мальчик с отцом получили здесь кров и пищу, было всего лишь следствием того, что у Имнака обострились отношения со старшиной охотников. И самцу пришло в голову, что ему бы не помешал свой собственный охотник. Именно поэтому Торрей с отцом до сих пор пребывали в куклосе на птичьих правах. Имнак пресекал всякие попытки сообщить в Енд об их прибытии и зарегистрировать их в качестве постоянных жителей куклоса. Но им приходилось терпеть. Если бы Имнак захотел их изгнать, ссориться с самцом из-за двух пришлых никто бы не стал. Хотя старшина охотников уже намекал Торрею, что был бы не прочь и дальше иметь такого охотника в своей команде. Четыре дня назад он выдержал долгую свару с Самцом, но отстоял свое решение взять Торрея в охотничью экспедицию. До сих пор Торрей выходил за Барьер, только сопровождая Имнака. Но в этот раз собирались идти на кабана, а среди охотников куклоса не было никого, кто хорошо знал бы повадки этого хитрого зверя. И если охота закончится успешно, их положение в куклосе серьезно упрочится. В общем, все еще могло сложиться хорошо. Надо только потерпеть.

К обеду стало ясно, что этот день явно не складывается. После утренней стычки с Имнаком кухарка гоняла всех почем зря. К тому же один из корней Барьера подкопался под основание котла, и это основание выбрало именно сегодняшний день, чтобы внезапно просесть, наклонив котел, который выплеснул на окружающих изрядную долю кипящего варева. Самому Уимону повезло. В этот момент он как раз волок очередную бадью с отходами к питательной яме. Но когда он, предвкушая, как сейчас поставит бадью на место и, ухватив миску с парой солидных кусков требухи, которые успел урвать, пока кухарка распекала кого-то в дальнем конце кухни, залезет в дальнюю кладовку и наконец-то набьет вопящее от голода брюхо, ввалился к кухню, там стоял такой шум и крики, что ему сразу стало ясно, что и эти его надежды окончательно пошли прахом. Пока Уимон ошарашено взирал на все происходящее, откуда-то вывернулся Имнак и засветил ему такую затрещину, что у мальчика круги пошли перед глазами.

— Ну что уставился, уродец?! — заорал он. — Живо за Оберегательницей!

Суматоха улеглась только к вечеру. Мальчугана шатало. За весь долгий день в рот не попало даже маковой росинки. Уимон отволок последнюю бадью, на подгибающихся ногах добрел до дальнего угла и рухнул на тряпки. Последней его мыслью было: «Надо потерпеть…».

Следующее утро началось опять с пинка. Накануне Уимон так и заснул в кухне, не найдя сил добрести до отведенного ему угла в общей пещере. Ярость Самца была вызвана тем, что он не сразу отыскал приблудного и тому удалось урвать лишние полчаса утреннего сна. Мальчуган спросонья взвыл и попытался вывернуться, но Имнак остановился, когда совсем запыхался.

— Это научит тебя не прятаться от меня по углам, уродец, — злобно прорычал он, переведя дух, — а теперь нечего рассиживаться — живо за работу.

День прошел сносно. В обед кухарка, видно пожалев парня, так заморившегося вчера, сама сунула ему в руку миску с отличными кусками требухи и, развернув за худенькие плечи, слегка подтолкнула в угол, в котором он провел ночь. Пока он ел, Имнак на кухне не появился. Так что к вечеру Уимон слегка повеселел. И до возвращения отца оставалось всего ничего. Он мог вернуться уже и завтра.

Следующее утро началось просто отлично. То ли Имнак проспал, то ли еще что помогло, но мальчуган успел проснуться до того, как обутая в крепкие мокасины из оленьей шкуры нога Самца обиходила его многострадальный бок. Уимон уже волок первую бадью с отходами к питательной яме Барьера, когда Имнак вышел во двор. Самец проводил его кислым взглядом, рявкнув:

— Шевели ходулями, уродец.

Сразу после завтрака в куклос прибыл посыльный, принеся весть из Енда, от самого Контролера. Имнак и Асликан-родитель подобострастно выслушали заморенного посланца, поднесли ему суму с барьерным корнем и кусками вареного мяса, а потом долго ругались друг с другом, то ли из-за этой вести, то ли по привычке. Потому первую половину дня Уимон был лишен настойчивого внимания Самца. И его настроение взлетело до немыслимых высот. Но именно в этот день судьба приготовила ему самый страшный удар.

Это произошло в обед. Мальчик сидел в своем углу и, обжигаясь, торопливо поглощал горячую похлебку, как вдруг в кухню ввалился Асликан-родитель и подхватил миску со свежим барьерным корнем, который специально держали, чтобы накормить охотников, когда они возвратятся. Уимон, давясь, рванул за ним.

И в самом деле вернулись охотники. Им уже вынесли корень, но надо было подождать, пока он будет усвоен их организмами и охотники смогут беспрепятственно преодолеть Барьер. Уимон шнырял между собравшимися у Барьера взрослыми, не обращая внимания на то, что те провожают его кто нарочито безразличным, а кто и жалостливым взглядом, затем метнулся на кухню, собираясь быстренько отволочь еще одну-другую бадью, а потом спокойно дождаться отца. Но кухарка тут же взяла его в оборот, заставив отдраить мясную колоду, потом нашла еще какую-то работу, так что, когда он наконец сумел вырваться и выскочить на двор, охотники уже были здесь. Он протолкался сквозь толпу, невольно обратив внимание на то, что все были как-то странно сдержанны. Но когда он выбрался на средину круга, то причина этой сдержанности предстала его глазам. В центре стояло четверо носилок. Но на них лежали отнюдь не куски копченого кабаньего мяса. Носилки были заняты изуродованными телами четырех охотников. Уимон несколько секунд тупо пялился на ближние к нему носилки, а потом зажмурил глаза. На ближних носилках лежало тело его отца.

Часть II. Кусачие крысы.

1.

Потомственный старшина Второй батареи Восьмого гвардейского дивизиона капонира «Заячий бугор» Леонид Пянко выпрямился, стукнул себя кулаком по затекшей пояснице и досадливо поморщился. Пожалуй, сеть еще могла бы продержаться некоторое время, но если он ошибается и эти узлы уже на последнем издыхании, то в лучшем случае рыбалка пойдет насмарку, а в худшем — они потеряют сеть. А где в наше время можно разжиться доброй капроновой сетью? Он пару минут сосредоточенно размышлял, а затем поглядел на косогор, где переминалась с ноги на ногу небольшая ватага детей, в основном мальчишек. Старшина добродушно усмехнулся и, сурово насупив брови, попросил:

— Эй, ребятки, пусть кто-нибудь сбегает в палатку и принесет ремкомплект.

В общем-то это была сумка, в которой лежали запасные нити, иглы и воск. Но у людей капониров все имело свои, отличающиеся от принятых у обычных людей просто названия.

Почти вся ватага сорвалась с места и рванула вверх по склону. Только худенький, невысокий паренек и очень похожая на него девчушка чуть помладше остались на месте. Старшина одобрительно покачал головой. Пожалуй, из этих Двоих могут со временем получиться толковые Рядовые.

Затем он выбросил этих сопляков из головы, с хрустом потянулся и вновь склонился над сетью.

Олег неслышным охотничьим шагом приблизился к этому загадочному человеку. Люди капониров пришли в их поселение вчера ночью. За свои неполные двенадцать лет мальчик слышал о них довольно много. Но все, что он слышал, было отрывочно и противоречиво. Из этого вороха сведений детский ум запомнил только то, что где-то в глуши лесов существуют люди, которые обладают остатками тайного могущества Прежних и собираются со временем уничтожить канскебронов и их прихвостней, именуемых народом куклосов. Большинство взрослых, правда, считали их немного чокнутыми, а некоторые вообще полными кретинами, которые никогда ничего хорошего не добьются, а могут сделать только хуже. Но все эти разговоры перечеркивал тот факт, что любое упоминание о людях капониров все взрослые всегда заканчивали одинаково:

— Ежели они тебе встретятся, сынок, не вздумай их задирать. Выслушай, чего они скажут, и сделай, как говорят. А лучше отойди в сторонку, ежели заметишь их прежде, чем они тебя.

И это возносило любого человека из людей капониров на почти недосягаемую высоту.

Мальчик сделал еще шаг и, вытянув тощенькую шею, уставился на заскорузлые пальцы мужчины, склонившегося над сетью. На первый взгляд эти пальцы ничем не отличались от пальцев Родиона-рыбака или любого из его артели. Да и сеть была очень похожа, обычная — трехстенка. Вот только материал, из которого она была изготовлена, какой-то другой. Нити более тонкие и блескучие. И рыбак одет не в порты и рубаху, а в брюки и куртку со множеством карманов и со странными ремешками на плечах. А в остальном мужик как мужик. И не особо-то и здоровый. Федор-кузнец, пожалуй, поздоровее будет. Да и Полуня-коновод тоже. Если его против них в «стенку» поставить в субботнем потешном бою. Олег задумчиво потерся щекой о плечо. Впрочем, все это только на его взгляд. А мальчик к своим двенадцати годам уже успел понять, что его взгляд на окружающую жизнь отличается от других. Детям этот человек казался совершенно необычным. И все потому, что у него эта куртка с ремешками и живет он с товарищами в странных походных шатрах, которые люди капониров называли странным словом «палатка».

Старшина Пянко поднял голову и в упор взглянул на любопытную парочку, рискнувшую подобраться почти вплотную. Дети и на этот раз отреагировали необычно. Девочка тихо ойкнула и спряталась за брата, а парень только чуть набычил голову, но остался на месте. И даже не отвел глаза. Старшина опять усмехнулся и провел широкой ладонью по выбритой голове.

— Интересуешься, из чего сделана сеть, парень?

Мальчишка еле заметно повел подбородком. Пянко даже почудилось, что это означает не просто согласие, а этакое разрешение продолжать разговор. Но подозревать такое высокомерие к нему в худом жилистом пацаненке было просто глупо, поэтому он доброжелательно пояснил:

— Этот материал называется капрон. Сейчас его делать не умеют, но в старые времена его наделали достаточно много. Так что даже в наше время еще можно встретить изготовленные из него вещи, понятно?

Парень молча кивнул. Причем старшине показалось, что этот кивок был как-то не по-детски серьезен. Словно мальчишка был не ребенком, а запоминающей машиной, подобной тем, с которыми в его капонире имели право работать люди рангом не ниже Потомственного капитана. Старшина слышал о том, что с помощью этих машин Думающие в штабе умеют распознавать, где находятся канскеброны и даже куда они собираются прийти. Но самому ему видеть эти машины не приходилось. Его задачи всегда лежали в другой плоскости — боевая подготовка личного состава, пополнение запасов пищи и топлива, рекрутинг новых Рядовых, ну и, конечно, обслуживание Родовой установки. Каждый дивизион имел свою Родовую установку, но Потомственный старшина считал, что Родовая установка его дивизиона — самая лучшая. Недаром они выиграли последние четыре Больших состязания. Потомственный полковник сказал даже, что их результаты вполне подходят для того, чтобы представить их в сети как Официальный результат капонира. И это во многом было именно его заслугой. На всех последних соревнованиях очень неплохо проявили себя новые Рядовые, из которых он зарекрутировал подавляющее большинство. И это выводило его на первые роли в Дивизионе. Сам-то он происходил из «старого» рода. Его предок к моменту вторжения уже был старшиной. Но именно предки завещали им не замыкаться в собственном величии, а широко отворять двери одаренным людям из «низшего» народа. Конечно, новым Рядовым приходилось потрудиться для того, чтобы сделать наследственным титул Рядового. А некоторые не могли завещать детям даже его. Но подобных неудачников все-таки было меньшинство. Среди новых Рядовых находились такие, кто к концу службы успевал подняться до Потомственного сержанта или даже старшины. Но это, как правило, был предел. Чтобы стать Потомственным офицером, необходимо было с младых ногтей готовить себя к этому поприщу: изучать особые науки, уметь обращаться с запоминающими машинами и многое, многое другое. Такое, на что даже в юные годы у старшины Пянко не было особого желания. И правильно, нечего пытаться прыгнуть выше головы, главное — быть полезным на своем месте и не опозорить предков.

Вернулись пацаны, которых он посылал за ремкомплектом. Мальчишки остановились поодаль. Старший стащил сумку с плеча и бросил вопросительный взгляд на того пацаненка, который все так же стоял рядом со старшиной. Пянко это немного удивило. Парень с сумкой был раза в полтора выше этого пацаненка и как минимум вдвое тяжелее. А у старшины сложилось впечатление, что тот как бы спрашивает у мелкого разрешения пройти мимо него. Худенький вновь еле заметно шевельнул подбородком, и старший, облегченно выдохнув, приблизился к старшине:

— Вот, дяденька, вам передали.

Старшина кивнул:

— Спасибо, пацанята. — Он покосился на худенького и внезапно предложил: — А кто хочет со мной в лодку сети ставить?

Хотели все, и худенький тоже. Договорились вечером встретиться здесь, на берегу.

Лодка была оборудована двумя электрическими навесными моторами. Среди «диких» все еще хорошо помнили о том, что Прежние умели делать самодвижущиеся повозки, самоплавающие лодки, и любое появление таких повозок и лодок всегда встречалось с благоговением. А уж на детишек такая поездка на аппарате вообще должна была произвести неизгладимое впечатление. Старшина Пянко мысленно посмеялся над собой — сколько хлопот из-за какого-то пацана. Но он верил, что наткнулся на нечто необычное.

Эта парочка подошла, когда лодку уже спустили на воду. Пянко несколько раз, сдерживая нетерпение, поглядывал на пригорок, где, как и утром, торчала ватага мальчишек, в разинутые от удивления рты которых можно было помещать вороньи гнезда, но знакомых силуэтов среди них не мелькало. И только когда лодка уже закачалась у берега, а Рядовые, закатав брюки, начали переносить в нее сеть и иное снаряжение, на взгорке показались знакомые силуэты. Парочка неторопливо спустилась с холма и остановилась у кромки воды. Старшина, уже перебравшийся в лодку, поднялся на ноги и только открыл рот, собираясь приказать одному из Рядовых перенести детишек в лодку, как парень задал вопрос:

— Не позволите ли, уважаемый, и нам захватить свою сетку? Она не очень велика и места займет немного.

Старшина опешил. Ба-а, да эти детишки были не очень-то настроены, разинув рот, любоваться на диковинки. У них на сегодняшний вечер были несколько другие планы. Пянко тихо рассмеялся:

— Ладно, парень, давай свою сетку. Я думаю, всю рыбу ты не выловишь и на нашу долю останется.

Отплыли они под благоговейное молчание толпы на берегу. Поглазеть на столь чудную лодку собралось и немало взрослых, и, когда старшина опустил в воду винт подвесного мотора, по толпе пробежал возбужденный гул. Но настоящий фурор они произвели, когда лодка почти бесшумно, поскольку легкий гул мотора был слышен только сидящим на днище и почти полностью заглушался туго надутыми баллонами бортов, резво отошла от берега, развернулась и, создавая приподнятым носом небольшие бурунчики, шустро двинулась к дальнему берегу.

Парнишку все-таки проняло. Он сидел на носу, в отличие от сестры, все время вертевшей головой, почти неподвижно. Однако поджатые губы и раздувающиеся крылья носа выдавали возбуждение. Впрочем, это было немудрено, Старшина и сам чувствовал себя немного в приподнятом настроении. Вокруг, как по заказу, разворачивалась настоящая сказка. На озеро наползал туман. Вызолоченные солнцем сосны, сплошной стеной покрывавшие противоположный берег, стояли, казалось, не на песчаном косогоре, а вздымали свои стволы прямо из облачных круч. Да и сама лодка, двигавшаяся благодаря электромотору почти бесшумно и оттого как-то волшебно, казалось, не плыла по воде, а скользила по тонкому слою спустившихся вниз облаков или вознеслась в сказочную небесную страну, слабо напоминавшую знакомое озеро. Один из Рядовых, который был родом из соседней деревни и довольно хорошо знал рыбные места на этом озере, отчего он и получил назначение в экспедицию, приподнялся, собираясь что-то сказать, но Пянко сердито махнул рукой, предлагая ему заткнуться и молча сделать все, что требуется. Однако сказка была нарушена. Паренек повернул голову, и восторг в его глазах сменился недетской сосредоточенностью. Спустя некоторое время, когда большая сеть была уже поставлена, он попросил:

— Не позволите ли лодке подплыть вон к тому мыску?

По рассказам знающего озеро Рядового старшина имел представление о здешних рыбных местах, но ни одно из них и близко не располагалось там, где указал паренек. И старшина предложил:

— А может, лучше бросим твою сеть у тех камышей, парень?

Но мальчонка упрямо мотнул головой:

— Нет, пожалуйста, к тому мыску.

Пянко пожал плечами и сделал знак Рядовому, сидящему у навесного мотора.

Когда небольшая семиметровая сеть встала на выбранное место и лодка, развернувшись, двинулась в обратную дорогу, Пянко решил, что настало время поговорить с мальчишкой:

— Ну как, тебе понравилась наша лодка, парень?

Мальчонка поднял глаза и внимательно всматривался в его лицо. Так, что Старшине даже стало немножко не по себе. А потом серьезно ответил:

— Да, очень.

— А знаешь, у нас, людей капониров, много таких чудесных вещей. И ты сможешь увидеть их все, если присоединишься к нам, когда немного подрастешь.

Мальчик внезапно спросил:

— А зачем они вам?

Старшина несколько опешил от такого вопроса:

— Ну, мы собираемся… накопив силы… изгнать с нашей планеты, — он запнулся и замолчал. Все эти слова были давно привычны и обыденны, но под требовательным взглядом ярких голубых глаз они внезапно показались набором каких-то бессмысленных благих пожеланий, не имеющих ничего общего с реальностью.

— Глупость! — Ответ мальчишки был не по-детски резок и безапелляционен. — У Прежних было гораздо больше подобных чудесных вещей, но это не помогло им остановить тех, кто захватил нашу планету. На что же надеяться вам?

Старшина молчал, не зная, что ответить. А мальчишка отвернулся и тихо произнес:

— Каждый должен знать, как наилучшим образом распорядиться тем, чем он обладает. Потому что если этого знания нет, то жизнь будет прожита бесполезно. — Тут он бросил взгляд через плечо на оставленные сети и, усмехнувшись, добавил: — И тогда даже самая большая и прочная сеть не поможет наловить больше рыбы.

Он замолчал. А Пянко до самого берега молча переваривал услышанное. Этот худой двенадцатилетний пацаненок умудрился парой фраз поставить под сомнение весь смысл существования людей капониров. Но окончательно Потомственного старшину добило то, что когда утром вытащили сети, то в его капроновом чуде, установленном в одном из самых рыбных мест озера, рыбы оказалось едва ли не меньше, чем в небольшой семиметровой сетке мальчугана, поставленной у неприметного мыса.

2.

«Е-7127» стоял у большого панорамного иллюминатора, выходящего на верхнюю посадочную палубу Разрушителя, и смотрел на голубой шар планеты, висящий у левого обреза прозрачной стены. Базовый системный разрушитель покинул эту систему почти два года назад. Сначала они присоединились к флоту, который успешно осуществил Обращение недавно обнаруженной Глобальной сетью планеты, затем они полгода проходили докеровку на Центральных верфях, а далее им предстоял дальний патрульный облет. Но когда патрульная эскадра уже была сформирована, с Первым Контролером внезапно установил контакт Верховный Контролер. В итоге флагманом патрульной эскадры был назначен другой корабль, а они снова оказались у этой необычной планеты.

Обычно Базовые системные разрушители не опускались на поверхность планет. Не то чтобы это было невозможно, но масса покоя в несколько миллионов тонн требовала постоянной работы генераторов режима стабилизации. И расход энергии был намного больше, чем во время обращения по парковочной орбите. Причем в случае с Землей, обладающей гравитационным полем, почти в полтора раза превышающим стандартный, расход энергии должен был быть настолько большим, что главные энергонакопители Разрушителя должны были разрядиться уже через пять лет. Но Верховный Контролер придавал их экспедиции настолько большое значение, что потребовал основать постоянную базу на поверхности, обладающую уровнем «Ео+», что требовало задействования в качестве ядра базы самого Разрушителя. Впрочем, планета оказалась настолько уникальной, что и проблемы с разрядкой накопителей относительно просто разрешились. В коре планеты были найдены тяжелые делящиеся элементы, так что для подпитки накопителей следовало построить блок примитивных ядерных реакторов. Это можно сделать быстро, всего за пол-оборота. Сейчас Первый Контролер заканчивал анализ возможных точек посадки, но, судя по количеству и содержанию запросов по сети, которые ОУМ мог уловить, для основной базы вероятнее всего будет избрана местность, расположенная в центре самого большого материка планеты, чуть восточнее невысокого горного хребта, делящего северную часть материка пополам.

Сзади неслышно прошелестел Вопрошающий. «Е-7127» проводил его взглядом. Судя по черной коже, он был «возвышен» из обитателей именно этой планеты. Планетарный Контролер пока не рисковал «возвышать» обитателей этой планеты на ответственный пост. Такая практика соблюдалась на протяжении нескольких предыдущих десятилетий, прошедших со времени Обращения.

Палуба под ногами «Е-7127» едва заметно дрогнула, а голубой шар пошел вниз, под огромный корпус Разрушителя. Это означало, что Первый Контролер определился с местом посадки и корабль переходит на посадочную траекторию. Время, которым старший ОУМ мог распорядиться по своему усмотрению, например, полчаса проторчать у иллюминатора корабля, закончилось. Разрушитель опускался в мощном коконе собственного стабилизирующего поля, поэтому изменение величины или направления ускорения можно было заметить только по еле ощутимой волнообразной дрожи, пробегающей по поверхности палубы и боковых стен. «Е-7127» взглянул сквозь прозрачную плоскость, они приблизились к планете уже настолько, что изогнутые бока планетарного шара показались с обоих бортов корабля, и отправился во внутренние отсеки Разрушителя. Пора было лично произвести осмотр первой очереди десантной партии. Он не сомневался в том, что все исполнители идеально выполнили отданные им распоряжения, но кроме него распоряжения исполнителям отдавали и другие. Значит, распоряжения противоречили друг другу.

Спуск с орбиты занял около двух часов. Хотя орбитальное сканирование не выявило в расчетной точке посадки никакой существенной угрозы, первыми наружу должны были выйти такты. «Е-7127» дождался, когда передняя аппарель нижней разгрузочной камеры коснулась поверхности, и выдал короткий импульс команды. Две деции тактов во главе с младшим ОУМом стремительно скользящими движениями двинулись вперед. «Е-7127» подождал, пока такты, рассыпавшись в боевой порядок тип-27, в обиходе именуемый «двойная гребенка», проведут нижнее сканирование, показавшее отсутствие угрозы, и дал команду на высадку. На этот раз они устраивались на планете всерьез и надолго. Хотя никто из них — от Первого Контролера до последнего Вопрошающего — не знал, сколь долго продлится это «всерьез и надолго».

Разведка принесла интересные данные. Во-первых, в радиусе ста миль обнаружилось ПЯТЬ(!) поселений «дикого» генофонда. И это одно опрокидывало их самые пессимистичные расчеты. «Е-7127» еще в прошлый раз, когда они проводили внеплановую зачистку субтропических зон, поразила высокая плотность поселений «дикого» генофонда. Но тогда он отнес это на небрежную работу местного гарнизона. Все-таки контингент планетарных сил всегда формировался из тактов устаревших образцов с ограниченной боеспособностью. А, как он уже знал, «дикие» вполне способны еще изрядно ее понизить. Но здесь, гораздо севернее, где возможности для выживания «дикого» генофонда были чуть ли не на порядок ниже, чем в субтропической зоне, плотность поселений оказалась почти в полтора раза выше. К тому же, судя по уровню маскировки, не позволяющему засечь поселения при помощи обычных процедур орбитального контроля, особи «дикого» генофонда этого ареала были гораздо лучше структурированы. Конечно, может быть, они наткнулись на аномалию. Но ОУМ уже привык к тому, что на этой планете, как правило, срабатывали наиболее негативные варианты развития событий. Впрочем, сейчас эта информация была скорее на руку. При строительстве блока ядерных реакторов требовалось большое количество неквалифицированной рабочей силы для использования на земляных работах. И теперь, судя по предварительным оценкам численности популяции «дикого» генофонда, эта проблема была решена. Однако на этот раз он собирался максимально минимизировать потери. Поэтому налет на поселения «дикого» генофонда для отбора рабочей силы «Е-7127» решил произвести только после тщательной разведки и всесторонней подготовки. А пока следовало обезопасить зону посадки.

Через четыре дня, когда вокруг зоны посадки было поставлено тяжелое сдвоенное ограждение, а средневысотные зонды, подвешенные над поселениями «диких», накопили достаточно информации для тактического анализатора, «Е-7127» решил предпринять атаку на наиболее крупное поселение. К этому времени до обнаруженного еще с орбиты месторождения руд тяжелых металлов, носившего признаки прошлой разработки, уже была проложена дорога, по которой вовсю шла переброска тяжелой горной техники. Мобильные обогатительные комбайны представляли собой переоборудованные в мастерских Разрушителя многофункциональные ремонтные комплексы, управляемые простейшими типами Возвышенных. Подтвердилось, что это месторождение действительно уже разрабатывалось раньше. Проходческие тоннели требовали минимального восстановления. При имеющихся технологических мощностях это можно было сделать очень быстро. Но неквалифицированная рабочая сила могла потребоваться в самое ближайшее время.

Десант на шести ботах покинул лагерь через два часа после полуночи. Сначала «Е-7127» планировал сам возглавить первый налет, но весь предыдущий день лавиной шли какие-то неполадки. То постоянные сбои в работе охранной системы, то два обвала в старых штольнях, то вирусная инфекция, буквально подкосившая примитивных Возвышенных, управлявших тяжелой техникой, то авария энергокабельной сети, вызванная тем, что каким-то мелким грызунам пришлась по вкусу оплетка кабелей пропускной способностью в два гигаватта. Самих грызунов, конечно, испарило, как и всю растительность в радиусе сотни метров вокруг места пробоя. Проблема заключалась в том, что эти кабели можно было срастить только через усилитель-модулятор, который предназначался для использования в качестве входного энергокаскада при подключении техники к внешнему источнику энергии, а число таких модуляторов на Разрушителе было ограничено. И потому дешевле было проложить линию заново. Тем более что при обследовании линии выявилось еще более сорока мест нарушения изоляции. Прежде чем прокладывать новую линию, необходимо было придумать, как справиться с грызунами. К полуночи стало абсолютно ясно, что необходимо либо отложить операцию, либо передать командование кому-либо другому, а самому ограничиться контролем с борта Разрушителя. Других причин откладывать операцию не было, и потому «Е-7127» вызвал одного из младших ОУМов и, передав ему командование операцией, поднялся в центр визуального контроля.

Неприятности начались за несколько минут до начала огневого контакта. Еще в полночь оператор существенно снизил высоту зонда до уровня надежного наблюдения инфракрасными сенсорами. Хотя информация на контрольные экраны выдавалась в обычной видеоформе, однако первичные данные для обработки изображения зонды получали от комплекса сенсоров. И в ночное время основой базовой конфигурации этого комплекса становились именно инфракрасные сенсоры. Несмотря на темноту, движение особей в поселке, избранном для атаки, не прекращалось. И, судя по уже накопленной информации, это было совсем не характерно для данного времени суток. Более того, аналитический комплекс выдал предположение, что число особей, пребывающих в поселке, возросло незначительно. А вот суммарная биомасса, характеризующаяся параметрами человеческой особи, увеличилась почти в полтора раза. Однако все эти данные были в первую очередь переданы непосредственному руководителю операции. И тот не смог оценить всю важность этой информации. А «Е-7127» получил их только в свой буфер обмена. И за те несколько секунд, что у него оставались до начала событий, не захотел отвлекаться на обработку, как он считал, второстепенных данных.

А затем ему стало не до запросов. Сначала прервалась связь с зондом. Вернее, зонд успел передать, что засек две почти одновременные вспышки высокой температуры. И сразу же по телеметрии пошел поток информации о серьезных повреждениях, нанесенных двумя малогабаритными посторонними предметами высокой энергии, проникшими сквозь защиту внутрь зонда. Через несколько секунд связь прекратилась полностью. Оператор немедленно запустил еще два зонда в зону последнего контакта, задав одному из них стандартную высоту, а другому — высоту потерянного зонда. Но не успели они пройти половину расстояния до зоны назначения, как штатные каналы связи оказались забиты телеметрией тактов. Десантной группе пришлось с ходу вступить в бой. Сразу же восьми тактам были нанесены серьезные повреждения, которые вывели из строя их биологические составляющие. Каждую минуту число поврежденных тактов росло. Старший ОУМ немедленно объявил малую тревогу и приказал поставить под загрузку два десятка десантных ботов. Восемь из них имели высшую защиту. Но для десанта было уже поздно. «Диким» каким-то образом удалось повредить три из шести ботов и отрезать тактов от остальных. Вообще, судя по обработанным данным телеметрии, у «диких» на вооружении оказались механические устройства, способные преобразовывать химическую энергию в кинетическую, которую они используют для метания малогабаритных предметов, наносящих урон на порядок выше того, с которым пришлось столкнуться в субтропической зоне. Для выведения из строя такта достаточно одного-двух попаданий. И в этот момент прервался контакт с младшим ОУМом, непосредственно руководившим операцией.

Бой закончился только к утру. «Е-7127» лично возглавил подкрепления. И еще на подходе к селению перестроил подразделения в ордер тип-52 «звезда», эффективный при штурме защищенных целей. Но даже это не помогло избежать потерь. Когда он наконец приказал переключить оружейные блоки в дежурный режим, тактический анализатор выдал примерное соотношение потерь. Они потеряли двадцать семь тактов, один из них был тактическим носителем. Еще сорок имели повреждения различной степени тяжести, причем как минимум восемнадцать из них не могли быть восстановлены до прежнего уровня боеспособности и подлежали переводу в планетарные силы. При этом зонды зафиксировали поражение ста восьмидесяти особей «дикого» генофонда. По оценке тактического анализатора, все они оказались взрослыми особями мужского пола. При атаке в поселке не оказалось ни женских, ни детских особей. Именно этим и было вызвано столь резкое изменение суммарной биомассы. На вооружении защитников поселения находилось сто двадцать четыре устройства, судя по анализу остатков, специально предназначенных для уничтожения живых существ. Но самым важным оказалось не это. Два десятка особей были одеты в нечто, напоминающее униформу. Значит, предположение об опасно высокой степени структуризации «дикого» генофонда, которое он сделал после разговора со старым ОУМом еще при первом посещении этой планеты, оказалось верным. Следовательно, вся программа действий, подготовленная еще на орбите, как говорят на этой планете, псу под хвост.

В течение следующих недель они обнаружили еще два десятка поселений, самое крупное из которых насчитывало почти полторы тысячи жителей. Важным была вовсе не численность, а то, что это поселение оказалось хорошо сохранившейся военной базой. Жители сохранили остатки военных технологий и регулярно проходили подготовку по их применению. Из этого поселения и оказались те особи в униформе, которые нанесли потери при первой атаке. Но потери при штурме этого поселения оказались просто чудовищными.

На этот раз «Е-7127» подошел к зачистке самым серьезным образом. Сначала были уничтожены все остальные обнаруженные поселения. Над каждым из них на разных высотах находилось по три-четыре зонда. Налеты производились бессистемно, по датчику случайных чисел. Перед атакой «Е-7127» приказал каждый раз применять микроволновые подавители, настроенные на резонансную частоту нервных волокон. И только таким образом потери удалось свести к приемлемым — 1:25. И набрать полторы тысячи человек для работ на стройке и руднике. Наконец осталось только одно поселение. Самое крупное и опасное. Несмотря на то что после пятой атаки удалось выработать надежный алгоритм проведения операции, старший ОУМ решил лично возглавить штурм. И выделил для его проведения тысячу тактов. Это в четыре раза превышало уровень, рекомендованный тактическим анализатором, но за время, проведенное на этой планете, «Е-7127» обзавелся опытом и знал что почем.

Сюрпризы начались еще на подлете. Зонды засекли, что часть жителей поселения ушла в леса, но ОУМ не придал этому значения, посчитав их беглецами. Однако все оказалось сложней. Перед ушедшими в леса стояла другая задача.

Все выяснилось в день штурма. Передовые боты были атакованы высокотехнологичным оружием еще на подходе к поселению. И первый удар нанесли те, кто укрывался в лесах. У них на вооружении оказались самонаводящиеся устройства с ракетным двигателем. И прежде чем канскеброны успели перестроить тепловую сигнатуру ботов таким образом, что головки самонаведения перестали реагировать на них как на боевую цель, «диким» удалось сбить двенадцать ботов. А следующий удар был нанесен стационарными ракетными батареями, до того укрытыми в скальных шахтах. Их ракеты наводились по радиолучу. До того как эти древние, но вполне работоспособные устройства удалось подавить, штурмующие потеряли еще два десятка ботов. Наземное сражение оказалось не менее жарким. «Е-7127» знал, что в толще земли, под поселением, расположены многочисленные подземные пустоты. Он не исключал, что часть из них искусственного происхождения и созданы для обороны. И что отдельные аборигены попробуют закрепиться в них. Однако действительность превзошла ожидания. ВСЕ пустоты оказались искусственного происхождения. Аборигены отбили две первые атаки с большими потерями для нападающих. ОУМу пришлось на ходу менять тактику. Он вызвал на подкрепление еще полтысячи боевых единиц и велел перебросить к объекту штурма несколько плазменных проходческих щитов из рудника. Осажденным удалось уничтожить один из щитов, но остальные выполнили свою задачу. Однако, когда трем штурмовым отрядам через проплавленные тоннели удалось прорваться на нижний уровень и стало ясно, что участь обороняющихся решена, кто-то из лидеров обреченного поселения принял решение подорвать все оставшиеся запасы боеприпасов. От чудовищного взрыва погибло четыре сотни тактов, которые вели бой на разных уровнях внутри поселения. На этом бой закончился, но безвозвратные потери за время штурма составили более шестисот единиц. А всего за время, прошедшее после высадки, десантные силы Разрушителя потеряли почти четверть своего состава. Это было чудовищно. Тем более что система расположена на отшибе от основного ядра планет Единения. Ближайшее место, где можно было пополнить гарнизон, находилось в сорока световых годах. Выполнение программы исследований в запланированные сроки было возможно только при использовании гарнизона штатной численности.

Существовало еще одно место, где можно было пополнить гарнизон. Это место называлось Лунная база. Загвоздка состояла в том, что Планетарный Контролер до сих пор не решался возвышать аборигенных особей уровнем выше Вопрошающего. И у Первого Контролера Разрушителя пока не было нужного объема веских аргументов, чтобы заставить его отказаться от этого решения. Хотя один аргумент в копилочку уже был положен. Просмотреть «дикий» генофонд с таким уровнем структуризации и доступом к военным технологиям подобного уровня — это, знаете ли…

Однако пока следовало обходиться своими силами. «Е-7127» в четыре раза увеличил зону контроля. Патрули обнаружили еще пять поселений, однако все они оказались покинутыми. Это слегка снизило обеспокоенность Первого Контролера, который посчитал, что они действительно приземлились в аномальную зону, образовавшуюся из-за того, что здесь оказалась старая военная база, не уничтоженная во время Обращения. Хотя сам ОУМ так не считал. Но возражать не стал. За последнее время Первый Контролер Разрушителя тоже познал, что такое пограничное эмоциональное состояние, называемое бешенством. И «Е-7127» совершенно не горел желанием попасть под это эмоциональное состояние. Тем более что программа исследований почти вошла в график. А основные силы гарнизона должны были потребоваться не раньше чем на втором и третьем этапах программы.

В общем, все мало-помалу наладилось. Однажды утром ОУМ несколько быстрее обычного завершил плановый облет зоны контроля. Десять дней назад по решению Первого Контролера, который мотивировал это тем, что незачем тратить время и моторесурсы на контроль такой большой зоны, если вот уже на протяжении многих дней не было обнаружено никаких признаков «дикого» генофонда, ни новых поселений, даже брошенных, зона была серьезно сокращена.

Но ОУМ предпочитал иметь запас времени для реакции на неприятные неожиданности и потому всегда планировал для облета гораздо больше времени, чем требовал маршрут. Сегодня «Е-7127» решил завернуть на рудник. Он опустил бот на гребне карьера и вышел наружу. Внизу, блестя кожухами, копошились громоздкие обогатительные комбайны, окруженные похожими на муравьев маленькими фигурками аборигенов. Дежурная смена тактов, грозно блестя доспехами, возвышалась по периметру нижнего котлована. А непосредственно между аборигенами мерно двигались фигуры Вопрошающих, осуществлявшие непосредственный контроль за рабочими. «Е-7127» усилил увеличение, и фигурки рабочих стали видны отчетливее. В этот момент один из Вопрошающих внезапно остановился и развернул сенсорный венец в сторону аборигена. По-видимому, тот проявил неповиновение. Некоторое время Вопрошающий пытался что-то ему втолковать, но потерпел неудачу. Тогда он свернул венец в режим искрового излучателя, но прежде, чем с его сенсоров успела сорваться искра, абориген прыгнул и схватил рукой его отростки. Такты среагировали мгновенно. Почти… Когда векозатвор, предохранявший его видеосенсоры от ослепления, вновь открыл поле зрения, ОУМ разглядел на месте конфликта не только черный контур обугленного тела аборигена, но и труп Вопрошающего с неестественно изогнутой шеей. Похоже, эти люди не умели прощать. И ОУМ почувствовал, что его вновь охватывает пограничное эмоциональное состояние. Но на этот раз оно называлось не бешенство.

3.

— Значит, у Торопчиных совсем скудно? — приглушенно спросил Олег. Он лежал на топчане, покрытом медвежьей шкурой, и играл в камешки. Простая такая игра. Поднял один камешек, подкинул, пока камешек кувыркается в воздухе — поднял второй, подкинул два, поднял третий…

— Угум, — ответила Ольга, возившаяся у печки.

Этой осенью морозы ударили рано, без снега, снег пошел позднее и валил неделю без перерыва. Ольга подвернула ногу, несильно, ходить она все-таки могла, но идти с такой ногой в тайгу… Так что они не ушли на зимовье, а остались в деревне.

А зима в этом году будет трудной. Ранние морозы погубили часть урожая. Осенние перелеты в этом сезоне тоже начались рано и охотники припоздали. Дичи заготовили меньше обычного. Все, кроме Олега. У него всегда силки полные. А после первых заморозков до деревни добрались беженцы с востока. Они принесли страшные вести. Снова, как при дедах, с неба налетели лихие люди на огромной железной горе. Они все были огромного роста, с большими жгучими ружьями вместо рук, и даже люди капониров не смогли им противостоять. Гнать беженцев никто и не думал. Люди домов лишились, а многие и родных потеряли, куда им, сирым и убогим, деваться-то? Восточные деревни приютили всех, кого смогли, теперь настала их очередь. А ежели следующие придут, так им дорога далее на запад. Беженцев распределили по избам, но к Рюрикам на постой никого не привели. Их полуземлянка была одной из самых маленьких в деревне, да и не по-людски как-то вешать сиротам на шею нахлебников. Хотя Ольга собрала с огорода хороший урожай лука и картошки, а Олег накоптил изрядно мяса и птицы. Не меньше, чем те же Торопчины. А у них ведь семья сам-восьмой, да еще на постой четверых взяли.

— И Данилины голодают?

Ольга кивнула. Олег замолчал, только правая рука продолжала подкидывать камешки. Пятнадцать вверх, шестнадцатый поднял, шестнадцать вверх, семнадцатый в ладонь, семнадцать вверх… Чтобы посчитать взлетающие камешки, достаточно бросить быстрый взгляд. Не у всех получалось, многие почему-то сбивались на первом десятке.

— А как там мужики, на охоту не собираются?

— Собираются… — Ольга продолжала свои нескончаемые дела у печки.

Олег продолжал играть. Двадцать два камешка вверх, двадцать третий в ладонь, двадцать три вверх… За окном завывала вьюга. Какая уж тут охота… Ольга открыла заслонку печки и ухватом выхватила из печи горшок с гречневой кашей. Под мерное позвякивание камешков достала с полки миски, горшок с топленым маслом, лук, напеченные еще затемно просяные лепешки, половину копченой утки и клюквенный морс.

— Садись за стол.

Количество камешков на ладони, пожалуй, перевалило за четвертый десяток. Точное число посчитать уже было невозможно. Олег подобрал еще камешек, а потом неуловимым движением стряхнул камешки с ладони и сел на топчане.

— Надо идти на охоту.

Ольга отвернулась. Она уже трижды относила еду Торопчиным и дважды Данилиным. Они брали, но неохотно. Не очень-то верили, что у них еды в достатке. Да даже если и так, у сирот брать не принято. Так что когда Олег начал издалека разговор о соседях, она уже знала, чем все это кончится. Брат всегда поступал так, как считал нужным. Он мог бы просто собраться и уйти. А весь этот разговор был всего лишь неуклюжей попыткой немного ее успокоить. Брат серьезно посмотрел на нее:

— Ты же понимаешь…

Ольга кивнула. Брат опять тяжело вздохнул и сел к столу.

Когда он покончил с трапезой и поднялся из-за стола, Ольге стало ясно, что брат решил выходить немедленно. Это же почувствовали и собаки. Буран, Клык и Белолобый начали повизгивать и скрестись в дверь, когда Олег еще ел кашу. Даже Безухая подала голос, хотя считалась псом Ольги, да к тому же была на сносях и поход в лес ей никак не светил. За окошком уже темнело, но брату было наплевать на время суток. Он мог почуять зверя с завязанными глазами. Но ей с утра было как-то не по себе. Да и то, в такую вьюгу из дома-то выйти страшно. Но Олега не переупрямить.

Пока брат одевался, Ольга молча собрала снедь. Немного: соль в тряпице, пара просяных лепешек, кус сала и четыре крупных луковки. Брат предпочитал в лесу не наедаться. Олег надел теплую медвежью фуфайку, меховые штаны, ушанку и валенки. Привязал за спину тугой пружинный арбалет, повесил на пояс большой нож и взял в левую руку рогатину, а правой подхватил широкие охотничьи лыжи, по осени подбитые свежим оленьим мехом. Потом шагнул к сестре, наклонился, поцеловал в лоб, пробурчал:

— Скоро не жди. По такой пурге зверя искать придется, — и вышел за дверь. Ольга тихо опустилась на топчан и наклонила голову. Брат в лесу чувствовал себя как дома, но отчего у нее весь день так тяжело на душе? Что-то случится, что-то обязательно случится…

Ветер ударил в лицо с неожиданной силой. Олег отшатнулся и пригнулся. То ли случайный снежный заряд, то ли вьюга собралась совсем разойтись. Но никакая вьюга не заставит его вернуться. Деревне нужно мясо, и он был единственным, кто мог его добыть. Олег запряг собак в легкую волокушу, бросил мешок с лососевой строганиной и, нацепив на валенки ремешки лыжных креплений, двинулся вперед. Главное — перейти поле. В лесу станет легче.

К следующей полуночи он добрался до знакомого распадка. Здесь скрещивались звериные тропы, ведущие к незамерзающим ключам и к верхним солончакам. Обычно здесь не охотились, чтобы не отвадить зверя, но для охоты с загонщиками у Олега не было людей, а искать след в такую вьюгу тоже было нереально. Оставалась только засада — лучшего места для этого в округе не было. Олегу требовалось не просто мясо, а много мяса. Столько, сколько мог дать олень или, скажем, кабаний выводок. Хотя встреча с кабанами была гораздо более опасной, но тут уж как повезет. Олегу требовалось мясо… и он собирался его получить.

Однако в засаду следовало садиться с утра. Олени и кабаны — животные дневные, вряд ли будут по ночам шастать. Тем более в такую погоду. Отойдя на несколько сотен шагов, он выбрал лощину и развел костер. Нужно растопить снег, чтобы напоить собак. А вероятность того, что завтра звери смогут учуять дымок костра при таком ветре, была почти равна нулю.

Ночь прошла спокойно. Накормив и напоив собак, Олег нарубил лапника и выкопал в снегу глубокую яму, в которой они с собаками и укрылись на ночь. Над хлипкой крышей из еловых ветвей завывала пурга, но внутри небольшой пещерки быстро стало тепло и уютно. Собаки, устроившись на куче лапника вокруг Олега, свернулись калачиком и мерно засопели. А Олег долго не мог уснуть. В общем-то его порыв немного удивил его самого. Конечно, с запасами в деревне было туго, но даже если бы вьюга продолжалась еще несколько дней, особой трагедии не предвиделось. Пусть большая часть охотников действительно обессилела бы от голода, но десяток крепких мужиков для одной охоты все равно отыскался бы. Так какого рожна его понесло в лес по такой погоде? Но, хотя он сам не мог объяснить себе свой поступок, он откуда-то знал, что поступил правильно. С этой мыслью он и заснул.

Проснулся он, как обычно, сразу. Светало. Из-за ветра снега на лапнике скопилось не так уж много, поэтому они с собаками легко выбрались наружу. День обещал быть поспокойнее. Ветер поутих, да и снег сыпал послабее. Слава богу, в котелке, который ночевал вместе с ними в снежной норе заботливо обложенный лапником, вода только чуть подернулась ледком. Олег покормил и напоил собак и немного перекусил сам. Собрал и уложил вещи. Собак отвел подальше и привязал, оставив им еще немного строганины. А потом двинулся в сторону тропы.

Он по широкой дуге зашел к тому месту, где тропа проходила через невысокую седловину и потому слой снега там был невелик, и устроил себе небольшую яму-лежанку, слегка подкопавшись под куст. Кабаны видят плохо, но от оленей следовало укрыться получше. Да и в снегу теплее.

Первыми показались зайцы. Выводок из пары взрослых и пяти подрощенных зайчат неторопливо прошествовал вверх по склону, туда, где расположены солончаки. Зимой зверье может подолгу обходиться без воды, перебиваясь снегом, но вот отказаться от соли… Но такого количества мяса будет маловато. К тому же без силков он мог бы поймать взрослую парочку, упустив малышню и нашумев и натоптав так, что никакого другого зверя можно не ждать. Так что зайцы могли спокойно лакомиться своей солью.

Следующие два часа он стойко ждал. Ждал. Ждал…

Солнце уже пробежало две трети своего пути по небосклону, когда он наконец дождался. Сначала послышался хруст продавливаемого наста. Из-за того, что последнюю неделю не переставая валил снег, наст скрылся под толстым слоем свежего снега, и поэтому хруст звучал несколько приглушенно, но отчетливо. Приближался кто-то большой. Однако звуки не слишком походили на шум прущего напролом кабаньего стада, и Олег повеселел. Перспектива схватки с кабанами после почти восьми часов неподвижного лежания в снежной яме его не очень прельщала. Впрочем, у варианта с оленем были свои недостатки. Если с кабаном можно было не опасаться того, что подраненное животное удерет, для того чтобы умереть за десяток верст отсюда, потому что единственное желание, которое остается в башке раненого кабана, это желание добраться до обидчика, то с оленем нужно было держать ухо востро. Очень многое зависело от первого выстрела. Олег осторожно, стараясь не выдать себя неловким звуком, взвел тетиву и уложил в лоток тяжелый охотничий болт. Некоторое время хруст наста не приближался и не удалялся, будто животное чего-то опасалось.

Олень показался на повороте тропы, когда метель почти совсем утихла, тучи разошлись и на западе наконец проглянуло солнышко. Это был великолепный самец в самом расцвете сил. Золотистые солнечные лучи окрасили веточки рогов в нежно-розовый цвет, и со стороны казалось, будто на голове этого короля лесов выросло чудесное сказочное дерево. Но Олегу было не до красот. Он медленно и аккуратно, чтобы эта гора свежего мяса не испугалась и не исчезла в заснеженной дали, наводил арбалет. В последний момент олень, по-видимому, что-то почувствовал. Он вскинул голову, его ноздри раздулись, а глаз налился тревогой. Но было уже поздно. Звонко тренькнула тетива, и тяжелый арбалетный болт вонзился лесному великану под левую лопатку. Олень взвился на дыбы, захрапел и скакнул назад. Но Олег уже выскочил из ямы и мчался, сжав в правой руке рогатину, а в левой — обнаженный нож. Олень скакнул еще раз, потом еще, но каждый скачок был все короче и короче. На четвертом скачке Олег нагнал смертельно раненное животное и, отбросив рогатину, повис на нем, зацепившись правой рукой за шею, а ударом левой распарывая оленю яремную вену. Фонтан крови хлынул на снег. Олень скакнул последний раз, затем его передние ноги подогнулись, и грациозное животное всем телом рухнуло на снег. Олег набрал в ладонь теплой, свежей крови и по-охотничьей традиции сделал несколько глотков. Первую половину дела он сделал. Олень был хорош — несколько сотен килограммов свежего мяса. Теперь эту гору мяса надо было доставить в деревню.

С разделкой туши и погрузкой мяса на волокушу он закончил только к середине ночи. Пожалуй, он мог бы закончить гораздо раньше, но пожалел оленью шкуру и долго провозился, снимая ее. К тому же собаки вволю полакомились оленьей требухой, и, прежде чем впрягать их в волокуши, надо было дать им время немного переварить пищу. Так что после того как мясо, освобожденное от наиболее крупных костей и укрытое шкурой, было уложено на волокушу, Олег развел большой костер и, натопив снега, как следует помылся. А затем подремал пару часов до рассвета.

Когда рассвело, он поднял собак, дал им немного воды и впряг их в волокушу. Впереди лежало около двадцати пяти верст по засыпанным снегом лесным оврагам и буеракам. Но это была уже дорога домой.

К закату им удалось пройти почти две трети пути. Сразу после полудня выглянуло солнце, но к вечеру усилился мороз. Оставшаяся часть пути была немного полегче и гораздо лучше знакома, и потому можно было попытаться продолжить путь и ночью. Но собаки сильно устали, за вторую половину светового дня Олегу пришлось трижды останавливаться, чтобы дать им небольшой отдых. Он решил сделать большой привал и хорошенько покормить собак. На этот раз Олег выкопал яму под корнями поваленной сосны и кроме хвороста подрубил еще пару крупных пней. К утру мороз должен еще окрепнуть, и следовало сохранить огонь на всю ночь.

Олег проснулся за два часа до рассвета, будто от толчка. Несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Вроде все спокойно, над сдвинутыми бревнами дрожала легкая полоска раскаленного воздуха, рядом мерно посапывали собаки, а чуть вдалеке чернел бугор наваленного на волокушу мяса. Но ведь что-то разбудило его. Ни одним движением не выдавая себя, он чуть приоткрыл глаза. Прямо над головой нависали корни поваленного дерева, а сквозь них сияли крупные предрассветные звезды. И в этот момент где-то неподалеку послышался многоголосый волчий вой, почти сразу же ему ответила еще одна стая, потом еще одна и еще… Олег вскочил на ноги. Собаки уже нервно приплясывали, раздувая ноздри и грозно задрав поленья хвостов. Но волков было слишком много. Только голос подало не менее полусотни глоток. Самым разумным было бы бросить мясо и собак, забраться на дерево и надеяться на божью помощь, но в деревне так нужно это мясо. Да и как бросить Бурана, Клыка и Белолобого? Усилием воли он подавил эмоции и, коротким жестом подозвав собак, быстро запряг их в волокушу. Затем молниеносно воткнул ноги в лыжи и, подхватив лямку волокуши, движением руки послал собак вперед. Будь что будет!

Стая нагнала их через полчаса. Десяток волков, блестя в темноте красными, возбужденными глазами, выскочили из-за полосы молодых елок и бросились на них рычащими серыми призраками. Олег отбросил лямку, полоснул по лямкам собак ножом и перехватил поудобнее рогатину. Первую бестию он поймал еще в прыжке на широкое плоское лезвие. Следующий наткнулся брюхом на выставленное вперед лезвие ножа, а третий достал-таки, вонзив зубы в левую ногу. Однако острые клыки не смогли прокусить насквозь толстые меховые штаны, а в следующее мгновение на вздыбленный волчий загривок упало тяжелое лезвие широкого охотничьего ножа. Еще два удара рогатиной, и Олег развернулся в сторону трех рычащих клубков. Буран, Клык и Белолобый дорого продавали свою жизнь. Олег прыгнул вперед, примерился и коротким точным ударом уменьшил число противников своих собак на одну волчью голову. Еще несколько ударов, и он опустился на снег, переводя дух. Собаки окружили его, еще рыча от возбуждения, однако Буран перемежал грозные взрыкивания жалобным повизгиванием. На него насело сразу трое врагов, и один успел повредить ему лапу. Но лохматый держался молодцом. Особо рассиживаться было некогда, и Олег, наскоро связав обрезанные лямки, дал отмашку. Волокуша вновь двинулась вперед.

По каким-то своим причинам волки не трогали их до самого рассвета. Впрочем, вполне вероятно, что ближайшая стая утоляла голод еще теплыми трупами своих собратьев, оставшимися на месте их первой схватки. Оттуда неслись хриплое рычание и отчаянные взвизги. В течение нескольких часов серые хищники сопровождали человека и собак, не вступая в борьбу. Перелом наступил, когда впереди уже показались дымы деревни. По-видимому, волки забеспокоились, что добыча может от них ускользнуть. Олег и собаки как раз задыхаясь вытащили волокушу из очередного овражка, как вдруг из перелеска побежали хищные серые тени. Их было так много, что Олег, машинально начавший было считать нападающих волков, бросил это бесполезное занятие на третьем десятке. Их было СЛИШКОМ много. Даже мужественные псы, ночью отчаянно бросившиеся в схватку, на этот раз, только повизгивая, жались к волокуше. Олег поглядел в сторону дымов, но до деревни было далеко. Олег почувствовал, как в нем снова вздымается волна бешенства, на этот раз он не стал ей противиться. Он слышал, что бешенство притупляет чувство боли, а значит, если ему суждено сложить здесь свою голову, он сможет захватить с собой побольше этих проклятых бестий. Он отступил назад, достал нож и воткнул его в обледенелую гору мяса под левую руку, а затем перехватил поудобней рогатину. Первых трех тварей он подколол одну за другой, а затем налетела целая стая. Где-то правее катался клубок из трех собак и не менее десятка волков. Его опрокинули на землю, на правой руке висело целых две волчьих пасти, еще несколько терзали ноги, а одна тварь, обдавая его жарким дыханием, пыталась добраться до горла. Но нож он так и не выпустил.

Что произошло потом, Олег помнил смутно. Просто та волна бешенства, которая все это время росла в нем, наконец накрыла его с головой. На мгновение он почувствовал дикую боль в висках, потом его будто пронзил разряд молнии, а затем… все исчезло. Волки замерли, будто бы их всех одновременно охватила какая-то судорога, а сам он как бы оглох. Олег отбросил локтем повисших на нем оцепеневших зверей и поднялся на ноги. Порывы сильного ветра, до того бросавшие в лицо стылую поземку, утихли. Ему показалось, что это странное оцепенение охватило весь окружавший его мир. Но волки, хотя и странно замершие, никуда не исчезли. Олег подобрал рогатину и шагнул вперед. Следовало воспользоваться этим странным оцепенением и хотя бы немного изменить соотношение шансов в свою пользу.

Это была странная схватка. Он двигался вперед, как будто преодолевая невидимую преграду. Фонтанчики снега, которые взметали его валенки, странно медленно взлетали в воздух и еще более медленно опускались. И с каждым шагом любое движение начало требовать все больше и больше усилий. Олег задыхался, пот, который, казалось, выступал на коже от каждого шага, так же мгновенно и высыхал, как будто его кожа была горячее раскаленной сковородки. При очередном ударе надежное дубовое древко рогатины переломилось в его руках как трухлявая палка.

А в глазах оцепеневших волков ему почудился какой-то подспудный, первобытный страх. У него уже не было сил, чтобы что-то понять. У него не было сил даже на то, чтобы задуматься. Шаг, взмах ножом или остатком рогатины — волчья голова повисает в воздухе, уже отделенная от тела. А сил на новый шаг становится все меньше и меньше, а впереди еще волки, оцепенело припавшие к земле или застывшие в угрожающем прыжке…

Когда Олег покончил с последней тварью, то почувствовал, что мышцы деревенеют от страшного напряжения. Он тупо удивился, но сил уже не оставалось даже на это. Ноги подогнулись, и он сел в снег. Тут у него закружилась голова. Несколько мгновений пытался удержаться, чтобы не рухнуть лицом в снег, но на это усилие, как видно, ушли последние силы, и он все-таки упал. В глазах потемнело, Олег почувствовал, что сознание его покидает. Последнее, что он услышал, был отчаянный собачий лай. Мелькнула мысль: «Мясо… деревня…», а потом на него навалилась темнота.

4.

— Значит, уходишь?

Олег молча затянул горловину мешка и, оставив его на топчане, шагнул к лавке. Сел. Протянул руку к кружке с клюквенной болтушкой. Сделал глоток. Поставил кружку и утерся рукавом. Все это время Ольга буравила его напряженным взглядом. Брат поднял глаза:

— Ты же знаешь. Я не могу здесь оставаться.

Ольга упрямо вскинула голову:

— Но почему? Ты же спас всю деревню. Они поймут, должны понять.

Олег глядел в пол. Ольга тоже отвела взгляд. Оба понимали, что ее слова — всего лишь благие пожелания. До сих пор в деревне не нашлось ни одного человека, в чьих глазах Олег смог бы увидеть хоть что-нибудь, кроме страха. Конечно, для этого страха у них были веские основания…

Волки появились в деревне на следующую ночь после ухода Олега. Они подкопали стены скотных дворов и задрали всех животных, до которых смогли добраться. Избегнуть подобной участи удалось только полутора десяткам кур, чудом пережившим голодное время, нескольким козам и одной стельной телочке, которых хозяева взяли на ночь в избы. Суматошные попытки мужиков отстоять свою скотину закончились тем, что около десятка были сильно покусаны и троих волки загрызли насмерть. Дневная попытка отбить нашествие также закончилась ничем. Волки ватагами в полтора десятка бестий рысью носились по опустевшим улицам. Огромные сугробы, образовавшиеся после многодневной вьюги, помогли тварям добраться и до поднятых на столбах клетей с запасами. Мяса там почти не было, но волки погрызли и разломали туеса с овсом и рожью, а также с запасами грибов и ягод. На следующий день волки, покончившие со всеми доступными запасами, начали рваться в дома, откуда на них несло теплом живого мяса. Они пытались ворваться в окна, выбить или прогрызть толстые двери. К утру им удалось выломать и прогрызть двери в двух домах и загрызть укрытых в сенях собак. Но хозяева сумели выбить их наружу топорами и горящими поленьями. И все-таки тварей было много, а пища в большинстве домов закончилась еще во время вьюги. Волки становились все более наглыми, а в домах уже нечем было топить. Но однажды утром люди были разбужены диким шумом и ревом, донесшимся с ближнего поля…

Олега нашли на этом поле. Как раз на полпути между деревней и лесом. Мужики, заслышав шум, похватали ножи, охотничьи копья и рогатины и, опасливо озираясь, выбрались наружу. Десяток тварей, суматошно носившихся по опустевшим улицам, были быстро забиты, а потом ватага мужиков решительно двинулась в поле. Многих шатало от голода и недосыпа, но люди в деревне понимали, что, ежели какая-то сила напала на волков; следовало этой силе помочь.

Потому как шансов выстоять в одиночку у деревни не было. Первые, кто добрался до взгорка, успели заметить странный снежный вихрь, налетевший на огромную волчью стаю. Схватку заволокло сплошной снежной пеленой. А когда снег немного осел и мужики, взяв рогатины наперевес и перекрестившись, осторожно спустились со взгорка, то от огромной стаи почти в две сотни голов уже остались только волчьи трупы. Да еще четырнадцатилетний сирота, который сидел посреди побоища, бессмысленно поводя глазами, и набивал пузо волчьим мясом. Рядом валялись обглоданные до костей останки трех волков, а парень рвал зубами пузо четвертого и утробно урчал. Три израненных пса, жалобно скуля, топтались в полутора десятках шагов не в силах бросить хозяина, но и боясь подойти ближе к этому обезумевшему существу. Сельчане несколько минут ошалело пялились на эту картину, также не решаясь подойти, но затем подбежала его сестра и, бесстрашно бросившись к брату, заставила его подняться и попыталась увести в дом. Тот раздраженно рыкнул, будто дикий пес, но потом оторвал половину волчьей туши и, продолжая насыщаться, побрел в сторону, куда увлекала его сестра, злобно кося по сторонам обезумевшими глазами. Мужики еще около получаса бродили по полю, усыпанному волчьими трупами, а затем доволокли волокушу с мясом до деревни и оставили у избы ополоумевшего. Несмотря на голод никто не решился посягнуть на это мясо.

Олег неделю провалялся в беспамятстве. За это время охотники дважды пытались добыть хоть что-то, но все было напрасно. Огромная волчья стая сожрала или распугала всю дичь в округе. Женщины просеивали снег, собранный вокруг клетей, через решета, чтобы собрать рассыпанное зерно, а те дети, которые еще не совсем обессилели от голода, были отряжены драть осиновую кору. Но таких было мало, во многих избах дети уже не вставали с лежанок. Но гора мяса у дверей обезумевшего сироты все это время оставалась нетронутой.

Наконец, на восьмой день, Олег открыл глаза и посмотрел на сестру долгим взглядом, в котором она впервые не заметила уже ставшего привычным огонька безумия. Ольга замерла, боясь спугнуть внезапно возвратившееся сознание брата, но он обвел взглядом избу, облизнул пересохшие губы и тихо спросил:

— Как я сюда попал?

Ольга подхватила чашку с клюквенной болтушкой и, шагнув к брату, протянула ему. Олег приподнялся и жадно выпил. Потом сел на топчане, поставил кружку на стол и снова спросил:

— Как я сюда попал?

— Тебя принесли мужики.

— Когда?

— Неделю назад.

Он вытянул руки и внимательно осмотрел их, затем расшнуровал ворот рубашки и осмотрел грудь и живот, а потом вновь повернулся к сестре:

— Расскажи все подробно.

Ольга сглотнула, не зная, как начать, но затем упрямо вскинула голову и заговорила негромким напряженным голосом, стараясь четко и ясно выговаривать слова…

Когда она закончила, Олег еще несколько минут сидел неподвижно, переваривая все услышанное, потом в упор посмотрел на сестру:

— Я ничего этого совсем не помню, — он запнулся, а затем добавил: — Вернее, почти ничего. — Он поднялся на ноги и, пройдясь по избе, остановился у окошка. — Как дела у соседей?

Ольга наклонила голову и глухо проговорила:

— Голод…

— А мое мясо?

Ольга помедлила и произнесла:

— Его никто не тронул… Они боятся.

Олег ничего не ответил, но на его щеках вздулись желваки. Несколько минут он стоял и смотрел в окно, а потом начал одеваться.

Собаки во дворе, завидя его, жалобно скуля, пугливо спрятались в будку. Олег вышел на улицу и остановился у волокуши, стоящей у самых ворот. Он разглядывал задубелую от мороза оленью шкуру, не тронутую с того самого момента, как он сам накрыл ею куски мяса. Затем поднял голову и бросил взгляд вдоль улицы. Для этого времени суток она необычно пустынна. Олег насупился, решительным жестом обнажил нож и быстрым движением разрезал стягивающие шкуру ремни. Затем откинул шкуру и, захватив в обе руки несколько кусков мяса, превратившихся в угловатые ледышки, двинулся по улице. Он по очереди заходил в дома и молча, не замечая ужаса в глазах смотревших на него людей, выкладывал мясо на середину большого обеденного стола, занимавшего центральное место в горнице. Так он обошел всю деревню.

Вечером, поужинав густым супом, сваренным из мясных волоконец, собранных Ольгой на волокуше после того, как брат закончил раздачу мяса, ибо это было единственным, что осталось от всей его добычи, Олег снова собрался и ушел в лес. На этот раз он не взял с собой даже собак.

Его не было неделю. На второй день после его ухода, когда из лесу вернулись обессилевшие мужики, опять не принесшие никакой добычи, к Ольге зачастили соседки. Каждая приносила либо варежку с крупой, собранной в снегу рядом с разгромленной клетью, либо решето с мерзлыми ягодами, либо кружку сладкой выварки из земляники. Они долго топтались у ворот, вытягивая шею и пытаясь разглядеть, нет ли Олега, затем робко стучали, бочком протискивались в дверь, извиняясь, протягивали гостинец и, наотрез отказавшись забрать его обратно, заводили осторожный разговор об Олеге.

Олег появился после полудня. Он спустился со взгорка, волоча на плечах здоровенную кабанью тушу, которую, судя по размерам, с трудом осилил бы и Федор-кузнец, прошел по мгновенно опустевшей улице, неся тушу без видимых усилий, и вошел в свои ворота. За прошедшее время собаки успели подзабыть те ужасы, свидетелями которых они внезапно оказались, и встретили хозяина радостным лаем. Сбросив тушу у дверей, Олег снял лыжи, неторопливо отряхнул валенки и вошел в дом. Ольга настороженно разглядывала его, ища признаки того безумия, что поразило его в прошлый раз, но потом не выдержала и бросилась ему на шею. Он неподвижно стоял, будто боясь неловким движением спугнуть эту нечаянную нежность, потом осторожно погладил сестру по волосам:

— Ну будет, будет.

Ольга оторвалась от него, смахнула слезу и бросилась к печке, собираясь достать горшок с еще теплой овсянкой, но Олег остановил ее:

— Обожди. Пойди к соседям. Скажи: у леса лежат еще три кабаньи туши. Пускай сходят заберут.

Ольга окинула его оторопелым взглядом, а Олег снова ласково провел рукой по ее волосам и повторил:

— Иди, я сам тут похозяйничаю.

Этого мяса хватило деревне на неделю. А потом мужики удачно загнали пару оленей, да и в силки наконец начала попадаться дичь. Но в отношении к Олегу ничего не изменилось. Все время, пока он был дома, к ним не показывалась ни одна живая душа. А когда он выходил за порог, улица становилась безлюдной. Соседки, встречавшие Ольгу у колодца, осторожно выспрашивали, как это ее братику удалось дотащить из лесу такие тяжелые туши. А потом жгли спину жалеющими взглядами и шушукались по поводу того, как ей, бедняжке, тяжело с ТАКИМ. Мужчины просто отводили глаза, а когда она пыталась зазвать кого в гости — бурно отказывались, ссылаясь на занятость. Олег с каждым днем все больше мрачнел и начал пропадать из дому. У него появилось подспудное отвращение к охоте. После тех кабанов он принес из леса всего десяток зайцев, которые попались в поставленные им силки. А остальной его добычей были вязанки дров либо мерзлые ягоды калины или облепихи, собранные им на дальних угодьях.

Пришла весна. Снега сошли, наступило время сева. Но отчуждение между Олегом и сельчанами нарастало. Когда они с сестрой вышли сажать лук и репу, люди со всех окрестных огородов быстро исчезли и не появлялись все два дня, пока они не закончили посадки. То же произошло, когда они мотыжили и засевали гречихой земляной клин. Впрочем, это даже было к лучшему. В прошлые годы им помогал распахать надел Полуня-коновод, но на этот раз Олег запретил сестре просить у него коня. И сам промотыжил весь надел. Сделал это всего за день. Он поднялся еще до рассвета, тихо собрался и ушел. Ольга вскочила сразу же, как только за братом закрылась дверь. Быстро одевшись, она тихонько помолилась и двинулась в путь. Брат явно собирался сегодня поработать один, но она боялась, как бы Олег не сорвался, если кто подойдет слишком близко. Последние несколько дней он ходил мрачнее тучи, а то, что эти два дня им пришлось в одиночестве заниматься огородными посадками, должно было еще добавить масла в огонь. И она решила незаметно подобраться к наделу, чтобы быть от него поблизости в случае чего. Как он работает, стало слышно еще за полверсты. А когда она, хоронясь вдоль опушки, приблизилась вплотную к их наделу, стало понятно, почему раздаются такие звуки. Олег шел по полосе в сплошном облаке земляных комьев. Ольга несколько минут с испугом наблюдала за работой брата, а потом поняла, что надо вернуться домой.

Олег возвратился к вечеру, хотя, если он не снизил темп, должен был закончить с наделом задолго до полудня. Он молча поужинал и лег спать. На следующий день они пошли в поле вместе, и несколько дней Олег работал неторопливо, будто обычный человек. Но вечером того дня, когда они закончили с посевом, Олег сказал каким-то подчеркнуто обыденным тоном:

— Пойди скажи Федору-кузнецу и Полуне-коноводу, пусть с утра зайдут.

Ольга обмерла. Несмотря на этот обыденный тон, ей сразу стало ясно, что брат решил уйти из деревни. Она оцепенело уставилась на него, но Олег смотрел таким чистым, спокойным взглядом, что стало понятно: все уже решено и изменить ничего нельзя.

Наутро Олег поднялся рано. Он обошел избу, поправил полку над печью, потом залез на крышу и заменил несколько снопов, а затем неторопливо уложил мешок.

Федор и Полуня явились, когда большая часть жителей деревни разошлась на работы. Они бочком вошли в дверь и остановились у самого порога, опасливо поглядывая на Олега и смущенно теребя шапки в заскорузлых ладонях. Олег встал и молча поклонился гостям. Те тоже отвесили по быстрому поклону, но нарушить молчание не решились. Стало тихо. Стараясь не встречаться взглядом с людьми, еще пару месяцев назад казавшимися ему самыми близкими среди всех взрослых, мальчик сказал:

— Я ухожу. Сегодня. Я не виню вас ни в чем и прошу только об одном — позаботьтесь о сестре. — Олег перевел дух и закончил: — Я вернусь за ней. Через год или два, возможно позже… Позаботьтесь о том, чтобы ее никто не обижал и… простите… за все.

Затем он встал, натянул шапку, повесил мешок на плечо, обнял сестру и вышел за дверь.

Спустя две недели Олег добрался до соседней деревни. Он шел на север вдоль реки. Наверное, можно было взять лодку, тем более что это сократило бы дорогу дня на четыре, но ему некуда было спешить. Весна уже окончательно захватила власть в лесу, но кое-где, в сумрачных, глубоких оврагах еще встречались рыжие от глины и пожухлых прошлогодних иголок языки слежавшегося снега. Но лесная жизнь, не замечая этих последних приветов ушедшей зимы, бурно праздновала весну. Пока он шел, леса оделись в свежую зелень. Лес наполнился шелестом, гомоном, стрекотом и еще сотнями и тысячами звуков, которые так отличают весенний лес от зимнего. И все это почему-то совершенно не боялось человека, который неторопливо шел берегом реки. От этого у Олега постепенно отлегло от сердца. Он шел легким размашистым шагом, дыша полной грудью и иногда не останавливаясь даже на дневной привал. С рассвета до заката у него во рту порой не бывало даже маковой росинки. Но, как ни странно, это его не особо волновало. Как будто то, что произошло с ним на зимнем заснеженном поле за деревней, так изменило его, что пища из насущной потребности превратилась для него в некое подобие развлечения. Хотя сразу после той схватки с волками его организм со страшной силой потребовал пищи, во второй раз, когда он встретил в лесу кабанье стадо, такой острой потребности уже не возникло. Он вполне насытился куском свежей кабаньей печенки. В общем, жизнь, похоже, может еще и наладиться.

Однако когда впереди появились признаки человеческого жилья, он опять насторожился и внутренне как бы ощетинился. Он ни разу не был в этой деревне, но слышал о ней много. Она была в три раза больше, чем его родная деревня. И раз в месяц, по воскресеньям, здесь даже устраивали ярмарки.

В деревню Олег входил с некоторой опаской. Он надеялся, что здесь еще не знают о том, что произошло в их деревне. После всего, что случилось, он был совершенно отрезан от жизни людей. Кто-то из односельчан вполне мог добраться до этой деревни и рассказать любопытным о том, что произошло у них в конце зимы. Тем более что волки уничтожили всю скотину и теперь людям надо было восстанавливать поголовье. А здешние ярмарки славились своим скотным рядом. Правда, обычно односельчане отправлялись за покупками вверх по течению. Но все бывает…

Олег вошел в деревню. Посреди улицы в большой луже возилось несколько слегка отощавших за зиму свиней. На дощатых мостках, под обрывистым берегом, рыбаки торговали утренним уловом. Стайка женщин с ведрами оживленно болтала у высокого колодезного сруба с огромным, почти в рост человека, воротным колесом, изукрашенным искусной резьбой, уже потемневшей от времени и непогоды.

Из десятка рыбаков, сидящих на мостках, большинство уже распродали свой улов и оставались здесь, чтобы не прерывать плавно текущую, степенную беседу. Когда Олег появился на мостках, двое, в корзинах которых еще поблескивала рыба, встрепенулись. Но, разглядев худого угловатого пацана, вновь погрузились в неторопливую беседу. Олег остановился, не зная, как объяснить свое появление, и не зная, как уйти. Но его никто ни о чем и не собирался спрашивать. Олег несколько растерянно потоптался на месте, потом прошел до конца мостков и опять вернулся к рыбакам. Одному из них, который почти не принимал участия в беседе, а просто лежал, вытянув босые ноги и надвинув на лоб мятую войлочную шляпу, как видно, надоело слушать шаги, и он, приподняв шляпу, спросил грубовато, но, в общем, добродушно:

— Тебе чего, парень, рыбы или, скажем, лодку хочешь нанять?

Подобное предположение, высказанное в адрес худого паренька в изрядно поношенной одежде, к тому же явно перешитой с чужого плеча, показалось рыбакам забавным, и все дружно рассмеялись. Олег вытерпел это, хотя и слегка насупился. А когда смех замолк, вежливо ответил:

— Рыбы я бы купил. Вот только хотелось бы ее покоптить. Всё я сразу не съем, а дорога дальняя, испортится.

— Ну, за этим дело не станет, — оживился один из тех, у кого еще оставалась рыба, — ежели подождешь, так я к вечеру все и закопчу. А сколько возьмешь?

— Так штуки три, — степенно ответил Олег.

— А чем расплачиваться будешь?

Олег молча скинул мешок и, развязав горловину, достал кусок полотна, в который было завернуто с десяток кованых крючков, которые он прошлым летом сам сделал в кузне Федора-кузнеца.

— Дам половину.

Рыбаки оживились. Крючки пошли по рукам. Каждый попробовал согнуть крючок, потрогал пальцем острие, внимательно осмотрел ушко. Наконец хозяин рыбы кивнул:

— Идет. Вон, видишь дом на косогоре, с белой трубой? Приходи на закате — заберешь свою рыбу.

Олег кивнул. В этот момент подал голос белоусый рыбак:

— А куда идешь-то, парень? — лениво спросил он. Как ни странно, до этого вопроса Олег так ни разу и не задумался, куда он идет. И почему его путь лежит именно на север? Он просто ушел из того места, где больше не мог оставаться. Но сейчас ответ пришел сам собой.

— Я-то… — Олег сделал паузу, как бы привыкая к мысли, которая возникла в его голове только что. — В капонир «Заячий бугор».

Белоусый приподнял свою войлочную шляпу и окинул мальчишку насмешливым взглядом.

— В Рядовые, значит? — он встопорщил усы в ехидной усмешечке. — Ну-ну. Только вот маловат ты еще для энтого, парень. Люди капониров в Рядовые только в восемнадцать годков принимают, а тебе, чай, еще и шашнадцати нет.

Олег с минуту помолчал, а потом тихо ответил:

— Ничего, меня примут.

В его голосе была такая непоколебимая убежденность в том, что все произойдет именно так, что рыбак, уже приготовивший хлесткую фразочку, внезапно запнулся и только пожал плечами.

5.

Потомственный старшина Второй батареи Восьмого гвардейского дивизиона капонира «Заячий бугор» Леонид Пянко инструктировал наряд. Эта церемония была для него настоящим священнодействием. Именно инструктажи были уроками, на которых в тупые головы Рядовых можно было вбить благоговение перед величием Цели, которой посвятили жизнь люди капониров, заставить их еще раз повторить вслух священные слова Уставов и Наставлений, укрепить дух сомневающихся.

— Рядовой Кулиш!

Молоденький Рядовой, только год назад присоединившийся к людям капониров, так тянущийся перед уважаемым Потомственным старшиной, что у самого Старшины при взгляде на него болят шейные позвонки, вздрогнул и, еще больше втянув плоский живот, выдохнул резким фальцетом:

— Й-а!

Потомственный старшина одобрительно кивнул головой и, степенно пройдясь перед куцым строем, продолжил:

— Ну-ка расскажите мне, кто есть часовой?

Рядовой выкатил глаза, сглотнул и, до отказа развернув плечи, привычно затарабанил:

— Часовой есть вооруженный караульный, заступивший на охрану и оборону доверенного ему поста.

Старшина опять одобрительно кивнул и обратил свой благосклонный взор на другого Рядового.

— Вы, товарищ Думаченко. Расскажите ТТХ ракетной системы «Конус-М».

Этот Рядовой был поопытней. С момента его появления в капонире прошло уже почти восемь лет. Два года назад он женился на такой же пришлой, как и он, и теперь из кожи вон лез, чтобы заслужить титул Потомственного рядового. Поэтому его ответ был четок и понятен. Пянко снова кивнул и повернулся к третьему. Рядовой Тамаров был из рода его приятеля, Потомственного сержанта Никодима Тамарова, и вырос на его глазах. Он был самым молодым, но, пожалуй, самым опытным среди состава наряда. Еще бы, чай вырос парень в капонире. И драил Родовую установку еще с тех дней, как научился ходить. Но он был единственным ребенком в семье, к тому же его дед по матери приходился свояком самому Потомственному капитану Носкову, так что этот парень был гонористый. И в последнее время сладить с ним становилось все сложнее и сложнее.

— А ну-ка, Рядовой Тамаров, расскажите, какие дисциплинарные наказания для Рядовых предусматривает Дисциплинарный устав.

Судя по тому что в глазах молодого Тамарова мелькнула тень усмешки, он понял намек. Но эта тень была настолько мимолетной, что если бы Пянко не всматривался в лицо молодого Рядового особенно внимательно, то вряд ли он что-нибудь заметил.

— Дисциплинарный устав для наказания рядового состава предусматривает следующие виды дисциплинарных взысканий: замечание, выговор, строгий выговор, личное неудовольствие, четыре часа под ружьем, наряд на работы вне очереди, арест с содержанием на гауптвахте, субботняя порка…

После каждого взыскания Пянко кивал головой, устремляя на Тамарова многообещающий взгляд, но тот делал вид, что совершенно не понимает, что означает этот взгляд, и только бойко тарабанил длинный список взысканий, нарочито старательно выпячивая грудь и поедая Старшину глазами.

Закончив инструктаж и предоставив наряд дежурному Командиру для постановки боевой задачи, Старшина спустился на второй базовый уровень. Третий огневой взвод сегодня занимался обслуживанием техники, и Старшина лично отобрал шесть добросовестных Рядовых для выполнения особой задачи. Они должны были работать в Хранилище Боеприпасов.

Старшина прошел по длинному коридору, неодобрительно косясь на держатели, в которых смрадно пылали смоляные факелы, он еще помнил, как во времена его юности эти величественные коридоры освещались ослепительно яркими электрическими шарами, укрытыми специальными антиударными плафонами. Большинство этих плафонов и сейчас оставалось на своих местах, и как минимум каждый пятый имел на положенном месте исправную лампочку. Но этот свет теперь загорался только в особо торжественных случаях, таких, как День Грядущего Отпора или принятие Присяги. Да еще при ежемесячном прогоне дизелей. В топливных танках капонира было слишком мало горючего. Его приходилось доставлять на лодках из капонира «Самотлор», где еще сохранились установки по перегонке нефти. Но эти жлобы из «Самотлора» просили за свое топливо крайне дорого. Так дорого, что еще прежний Потомственный полковник издал приказ, ограничивающий количество тренировок, а нынешний был вынужден даже пойти на сокращение количества НЗ до трехсуточного запаса. Впрочем, и это еще не предел. Основным предметом обмена в капонире «Заячий бугор» были запчасти и инструменты. Вот, увы, валюта, которую в наше время никак не возобновишь. Огромные склады, устроенные Прежними на четвертом уровне, теперь представляли собой вырубленные в скальном теле пустые залы, основным наполнением которых были столь же пустые стеллажи. А из номенклатуры в сорок тысяч наименований «Заячий бугор» мог предложить для обмена всего лишь около трех тысяч видов запасных частей. Инструменты же практически кончились. И, как Старшине известно, в других капонирах дела обстояли еще хуже.

Занятый своими грустными мыслями Старшина добрался до огромной стальной двери, двигающейся по рельсовой подвеске. У двери, как обычно, стояло шестеро часовых, вооруженных, по причине нахождения этого помещения глубоко под землей, в самом центре капонира, только засапожными ножами и суковатыми дубинками ближнего боя. Старший смены придирчиво проверил допуск Старшины, а затем кивнул караулу. Часовые отложили дубинки, поплевали на ладони, и огромная, тяжелая дверь с натужным скрипом поползла в сторону. Такое большое число часовых было обусловлено отнюдь не опасностью нападения на Хранилище, а именно размерами и весом двери. Электромоторы, которые должны были приводить ее в действие, до сих пор находились в исправном состоянии, и на ежемесячных часовых тренингах дверь открывалась гораздо шустрее, хотя скрип и тогда был ничуть не меньшим.

Люди работали в поте лица. Старший Рядовой с двадцатилетней выслугой, полгода назад получивший наконец по рекомендации самого Старшины титул Потомственного рядового и до сих пор пребывающий в состоянии тихого восторга, заметив Пянко, заорал:

— Команда, смирно!

Впрочем, появление Старшины сопровождалось таким скрипом и скрежетом, что глухого бы разбудило. Старшина едва заметно сморщился. Ведь Уставы гласят: во время проведения хозяйственных работ команда «Смирно» не подается. Но выказывать свое неодобрение не стоило. Поэтому он только кивнул, показывая, что слышал, видел, оценил, а сам, заложив руки за спину, неторопливо двинулся вдоль стеллажей.

— Вольно!

Люди вернулись к своей работе. Двое осторожно снимали ракеты со стеллажей, третий мягкой тряпочкой протирал всю поверхность, четвертый ручной масленкой доливал масло во все соединения, а еще двое занимались особо ответственной работой. Отвинтив пробку емкости с жидким азотом, они деревянной мерной палочкой замеряли объем жидкости и при необходимости осторожно, стараясь не пролить ни капли, доливали до нужного уровня. Азот в капонире сжижали на своей установке, но эта зараза потребляла слишком много электричества. Поэтому жидкий азот был буквально на вес золота. Хотя это всего лишь старая пословица. Ну кому в наше время нужен мягкий и неподъемно тяжелый металл?

Старшина покинул Хранилище перед самым ужином. Ниже, на пятом дополнительном уровне, по освещенным факелами сумрачным коридорам уже бегали дневальные, колотя черпаками по пустым мискам. Нижние уровни всегда кормили первыми, вместе с офицерами. Служба там была тяжелая. При деде нынешнего Потомственного полковника Потомственный инженер Усков собрал из имеющихся на складах запасных частей и установил в Лосином логе две ветрогенераторные установки. Но их энергии едва хватало на работу систем вентиляции, откачки грунтовых вод и восстановление заряда стартер-батарей дизелей. На нижних уровнях всегда дурно пахло и было трудновато дышать, поскольку факелы выжигали кислород быстрее, чем вентиляция успевала обновлять воздух. А раз или два в год случались дни, когда ветер стихал, и, чтобы не сжечь ветрогенераторы, приходилось совсем отключать нагрузку. И тогда на нижних уровнях ходили по колено в воде, а от вони и смрада можно было задохнуться.

Старшина поднялся наверх и несколько минут посидел на лавочке у входа в лифтовую шахту. Сам лифт был опущен вниз и включался только во время Учений, да и то лишь для того, чтобы проверить его работоспособность. Его, как правило, поднимали до поверхности, а затем опускали вниз и сразу же отключали. А личный состав, как и всегда, передвигался между этажами с помощью веревочных лестниц. Но для него вся эта эквилибристика была уже немного в тягость.

Вечер прошел спокойно. После отбоя он проверил наряд и обошел внешнюю территорию. Только на сдвижной крышке четвертой ракетной шахты, пожалуй, стоило пересадить кусты бузины. Старые так и не зазеленели и потому выделялись на общем фоне пожухлым, коричневым пятном.

Когда он уже возвращался к себе, со стороны КПП донесся голос Тамарова. Старшина остановился и прислушался. Интонация была раздраженно-пренебрежительной.

— …тебе было сказано, шелупонь! В капонире — «отбой». Так что брысь отсюда, и чтобы я тебя не видел.

Пянко покачал головой. На лесные поселения часто обрушивались напасти: то недород, то эпидемия, то волки стадо порежут, и по весне у капониров частенько объявлялись немногие выжившие, рассчитывая просто подкормиться на дармовых харчах, а не действительно посвятить жизнь нелегкой службе Рядового. Но Тамаров все-таки перегнул палку. Не стоило так хамить. Потомственный полковник на каждом совещании сержантского состава подчеркивал, что люди капониров должны соблюдать определенный этикет при обращении с «низшим» народом. Пянко тяжело вздохнул: пожалуй, стоит подойти, разобраться, в чем там Дело. Но со стороны КПП больше не донеслось ни звука, и Старшина опять вздохнул, но на этот раз облегченно, и отправился спать.

Поднялся он поздно, уже рассвело. Дежурным по батарее сегодня был Потомственный сержант Итин, из хорошего, крепкого рода, так что старшина вполне мог на него положиться. Поэтому он и не пошел в расположение к подъему, к тому же у него была задача, исполнить которую можно было только при свете дня. Пянко быстро позавтракал, достал малую саперную лопатку и двинулся к Мокрому логу. На гребнях скатов Мокрого лога росла отличная бузина, и он собирался наметить несколько кустиков, которые надо было пересадить на крышку четвертой шахты, а заодно и третьей. На ней кусты пока еще выглядели прилично, но Старшина наметанным глазом уже заприметил первые признаки увядания. Все равно через неделю так и так придется пересаживать.

Он вышел через старое КПП. На ночь здесь выставляли часового, но с рассветом его сняли, так что Старшина открыл своим ключом старый навесной замок, соединявший своей изрядно истончившейся дужкой два конца блестевшей ружейным маслом железной цепи, отворил покосившуюся скрипучую дверь и шагнул внутрь темного павильона. Он любил это место. Хотя даже самому себе не мог объяснить почему. От здания старого КПП осталось по существу только две стены и покосившиеся остатки крыши. Узкий коридорчик был весь засыпан прошлогодней листвой, налетевшей сквозь выбитые стекла окон. Окна были огромными, от пола до потолка, скорее, даже не окна, а стеклянные стены. И что у Прежних была за привычка так разбазаривать столь драгоценный материал — стекло? Но кто их поймет? Хотя, когда эти стеклянные стены были целы, здание, наверное, выглядело просто шикарно. И никак не вязалось с другими строениями капонира, прочными, громоздкими, предназначенными для того, чтобы при любых обстоятельствах продержаться как можно дольше. Удивительно, что военные Прежних решили построить для себя столь хрупкое и прозрачное здание. И может быть, причина его необъяснимой любви к этому запустелому месту заключалась именно в этом удивлении. Здесь он ощущал мощь своих предков наиболее явственно.

Старшина вошел внутрь, хотя при отсутствии двух стен и изрядного куска крыши это понятие было очень относительным, вдохнул воздух, в котором, несмотря на гуляющие сквозняки, ощущался привкус затхлости и, повернувшись, принялся закрывать замок. В этот момент куча прелых листьев в дальнем углу здания зашевелилась, как будто кто-то собирался выбраться наружу, а пока разминал затекшие конечности. Старшина выхватил нож и принял боевую стойку. Куча еще шевелилась, затем листья взметнулись вверх, и перед глазами старшины предстала чумазая, вихрастая голова на тонкой мальчишеской шее. Несколько секунд они пялились друг на друга, потом Пянко, усмехнувшись, добродушно произнес:

— Ты кто такой?

Паренек неторопливо поднялся, отряхнул с одежды приставшую листву и лишь затем заговорил:

— Я пришел поступать в Рядовые.

Старшина окинул его скептическим взглядом. Судя по поношенной одежде и тощему походному сидору, перед ним был сирота из какой-нибудь деревни, пережившей голодную зиму. По весне на лесных тропах появлялось немало таких горемык. Община кормила их, пока было возможно, но, когда становилось совсем туго, односельчане пускали сидор по кругу, а затем провожали бедного сироту-нахлебника поискать другого пристанища. И большинство из них в первую голову пытало счастья в капонирах. Но этот был слишком молод. Уцелевшие стены заслоняли остатки здания от восходящего солнца, и внутри было довольно сумрачно, однако старшина разглядел, что пареньку было около шестнадцати. А до Испытаний допускались только те, кому исполнилось восемнадцать.

— Знаешь, парень, пожалуй, тебе придется подождать.

— Я жду. Целую ночь. Я пришел вчера, но меня не пустили, — парень поджал губы, — сказали, что не разрешил какой-то Отбой. — Он насупился. — Я не слышал, чтобы где-то гостю отказывали в пище и ночлеге.

Так вот кого гонял вчера вечером Тамаров. Эти «низшие» все мерили на свои мерки, считая капониры чем-то вроде большой деревни. Никакого представления о секретности, пропускном режиме, Уставе гарнизонной и караульной службы. Но Пянко чувствовал, что в словах мальчишки все-таки была правда.

— Вот что, парень. Ежели действительно хочешь попытать счастья и попробовать стать Рядовым, то ты должен подождать, пока тебе исполнится восемнадцать зим. Раньше до Испытания никого не допускают. Ты ведь сирота?

Тот кивнул.

— Значит, у тебя должна быть «христарадница»…

«Христарадницей» называли челобитную от общины той деревни, что снаряжала сироту. В ней «общество» просило не забижать сироту и помогать ему Христа ради. Если такой бумаги не было, люди могли посчитать, что побирушка — «беглый от общества», то есть вор, а может, и насильник. Но этот был маловат для серьезных преступлений.

— Так вот, ты ее сохрани, а сейчас иди-ка ты вдоль реки на север. В половине дня пути в реку впадает приток. Там поверни и поднимись по течению на три дня пути. Увидишь деревню. Ее основали бывшие Рядовые и Сержанты, кто не дослужился до титула Потомственных. Они тебя примут. Там и поживешь, пока не исполнится восемнадцать зим. А тогда уж и вернешься.

Парень переминался с ноги на ногу, а потом вдруг совсем по-детски шмыгнул носом и протянул с обидой в голосе:

— А еще звали…

Старшина недоуменно прищурил глаза. Потом сделал шаг вперед, взял паренька за плечи, развернул его лицом к свету и ахнул. Батюшки-светы, да это же тот пацан из приозерной деревни. А он как раз планировал следующим летом навестить ту деревеньку, чтобы поглядеть, как тот настроен. Пянко покачал головой:

— Вот оно как… А чего ж ты так раненько сорвался-то? Я ж тебе все подробно рассказал. Тебе еще пару зим до Испытания.

Парень вскинул на него глаза и упер в старшину какой-то недетский, серьезный взгляд:

— Нельзя мне было там оставаться, дяденька. Вот и пришел. А коли сейчас не возьмете, то боле меня не увидите. Вот так.

Старшина сердито скривился. Вот ведь упрямый.

— Ты вот что, не упорствуй, я тут кое-что сделать должен, а потом схожу к Командиру расчета, самому Потомственному капитану. Есть у меня одна задумка. Так что ты пока погуляй до полудня, а потом снова к КПП подходи. Может, что и получится. Но уж если не выйдет, то не обессудь.

Парень молча кивнул, быстро закинул за спину сидор и, по обычаю таежного охотника раскидав сапогом кучу прелых листьев, на которой скоротал ночь, ходко двинулся в сторону леса. Старшина проводил его взглядом, засунул в ножны боевой нож, который, оказывается, все это время держал в руке, и торопливо припустил к Мокрому логу. За этими неожиданными встречами и странными разговорами он потерял слишком много времени, а в Батарею следовало вернуться еще до зарядки, или, на край, хотя бы до завтрака.

Он немножко запоздал. Когда старшина появился в расположении, Батарея уже вернулась с зарядки. Но, слава богу, товарища Потомственного капитана еще не было. Пянко быстренько переоделся, как обычно придирчиво провел утренний осмотр и отправил Батарею на завтрак, а сам забежал в каптерку и, вытащив из сейфа переплетенную в оленью кожу Священную книгу Уставов, многие страницы которой уже были переписаны от руки, углубился в чтение. Ему нужно было отыскать аргументы, способные убедить Потомственного капитана в том, что для мальца стоит сделать исключение. А это было нелегко. Если бы Батареей командовал старый Потомственный капитан, с которым Старшина прослужил почти десять лет, все было бы намного проще. Старый и помог бы порыться в Священной книге, и товарищу Потомственному полковнику представил бы все в лучшем виде. А нынешний слишком молод, а потому — педант и буквоед. Ему на всё ссылки в Уставах подавай.

Спустя три часа, за которые он успел провести развод на работы и занятия, представить Потомственному капитану на подпись наряд на следующие сутки и сделать еще добрую дюжину текущих старшинских дел, Пянко захлопнул Священную книгу и с удовлетворением откинулся на спинку стула. Похоже, проблема все-таки имела решение. Хотя для того, чтобы убедить Потомственного капитана согласиться с ним, следовало еще очень попотеть. Вдруг у него мелькнула мысль о том, что он слишком уж носится с этим парнишкой, но только мелькнула и пропала, как будто где-то там, в глубине души, он был твердо уверен, что решение его не просто правильное, а единственно верное.

Потомственный старшина встал, потянулся и шагнул к двери. Со стороны КПП послышался чей-то крик, перешедший в протяжный вой. Пянко замер, у него екнуло сердце, он почувствовал, что это как-то связано с мальчишкой, а затем пулей вылетел из каптерки.

Когда он добежал до КПП, вой стих. Его знакомец с напряженным красным лицом стоял у забора уже с этой стороны КПП и настороженно водил глазами по лицам Рядовых, которые окружили его плотной толпой. Но приближаться к нему никто не рисковал. Впрочем, причина была рядом. Под ногами у парня лежал Тамаров с перекошенным от боли лицом и тихо подвывал, баюкая сломанную в двух местах левую руку. А рядом валялся его боевой нож с лезвием, переломанным у самой рукоятки. Пянко насупился. Пожалуй, теперь шансы парня быть принятым в капонир здорово уменьшились. И он удивился, насколько это обстоятельство его раздосадовало.

6.

— Нет, Планетарный Контролер, мы проводим и выборочное препарирование. Особенно интересно наблюдать развитие патологий у особей, работающих в карьерах по добыче делящихся материалов. Вариативность их генофонда и здесь прекрасно просматривается. Большинство выдерживают не более двухсот дней, но встречаются особи, которые превосходят этот уровень в два и даже в три раза. Причем, если в среднем большую живучесть демонстрируют женские особи, среди рекордсменов-долгожителей, наоборот, явно превалирует число мужских особей…

Тут Старший Аналитик поймал себя на том, что позволил своей человеческой составляющей недопустимо продемонстрировать овладевшие им эмоции, и, резко оборвав разговор, сделал шаг назад и прикрыл глаза, направив усилия на приведение в порядок своего гормонального баланса. Пожалуй, в человеческом обществе подобные манеры сочли бы грубыми и вульгарными. Среди людей не принято так резко обрывать разговор и на глазах у всех, в том числе и вышестоящего начальства, приниматься за медитацию. Но Планетарный Контролер не увидел в этих манерах ничего предосудительного, кроме, возможно, того, что Старший Аналитик слишком уж открыто продемонстрировал свои эмоции. Впрочем, «Е-7127» знал, что и сам Планетарный Контролер в этом отношении не без грешка.

Они стояли на открытой галерее, собранной из стандартных ремонтных секций, стыкованной с девятой палубой четвертого горизонтального уровня Базового системного разрушителя. Эта галерея была построена для размещения антенного блока и комплекса метеодатчиков, но отсюда, с высоты доброй сотни метров, открывался великолепный вид на окрестности. А природа этой планеты обладала странной притягательной силой. Возможно, дело было в том, что планета пока еще не была адаптирована под определенный для нее производственный профиль и, в отличие от большинства планет Единения, пока имела естественную экосистему. И потому, как успел заметить ОУМ, на этой галерее постоянно торчали особи, свободная от работ дежурная смена Разрушителя. Хотя таких было немного, около сотни особей из восьми тысяч разного уровня ответственности. Одни приходили, другие уходили, но общее число не менялось. И потому галерея отнюдь не казалась забитой народом. И только дважды в день на галерее становилось действительно многолюдно — на рассвете и на закате. В это время здесь собиралась чуть ли не половина экипажа. Но сейчас, слава богу, было около полудня. Поэтому даже присутствие на галерее Планетарного Контролера с целой толпой сопровождающих не создавало толчеи.

— Как велик выявленный вами ареал распространения «дикого» генофонда?

На этот раз вопрос был обращен к «Е-7127».

— Мы обследовали сто сорок семь стандартных единиц площади поверхности и обнаружили около сорока поселений «диких».

— Сорока?! — Похоже, Планетарный Контролер выпустил из-под контроля свою человеческую составляющую, поскольку охватившее его удивление не только ощущалось в обертонах голоса, но и прекрасно читалось в движениях лицевых мышц. Однако он справился со своими гормонами значительно быстрее Аналитика и без помощи медитации. — Подобный факт потребует серьезного пересмотра всей программы Обращения. Мы были уверены, что климатические условия на данной широте не позволят «диким» создать сколько-нибудь устойчивые сообщества.

Старший ОУМ молча стоял рядом, демонстрируя пустой взгляд тупого служаки. Ему уже изрядно поднадоели эти игры. Планетарный Контролер находился на Разрушителе уже почти сорок минут, а Первый Контролер корабля до сих пор отказывал ему в прямом двустороннем доступе высшего статуса, отговариваясь тем, что он не может обеспечить соответствующий уровень обмена информацией, поскольку его основные мощности в настоящий момент задействованы для проведения серии экспериментов. И потому «Е-7127» пришлось вновь изображать из себя исполнительный механизм Первого Контролера. И в качестве такового сопровождать высокого гостя по палубам корабля. А Планетарный Контролер делал вид, что полностью принимает объяснения Первого Контролера Разрушителя, и довольствовался мелкой местью, то и дело требуя представить пред свои светлые очи то одного, то другого Старшего специалиста корабля, соответственно отрывая их от выполнения своих прямых обязанностей. Так Планетарный Контролер тешил свою человеческую составляющую иезуитскими попытками вывести специалистов из состояния гормонального равновесия. Надо сказать, довольно успешными. Сейчас настала очередь Старшего ОУМа. Поскольку заявление о серьезном пересмотре программы Обращения на основе ординарной информации о наличии крупного анклава «дикого» генофонда, расположенного гораздо севернее установленной для аборигенной популяции этой планеты зоны комфортного существования, нельзя было объяснить не чем иным, как попыткой воздействия на эмоциональные структуры «Е-7127». Хотя информация о столь большом числе поселений «диких» в самом деле застала его врасплох.

— Как давно было обнаружено последнее поселение?

— Около полугода назад.

Лицо Планетарного Контролера как бы окаменело (ОУМ знал, что это означает — Контролеры высшего уровня умели переключать всю энергию на мозг и ускорять мыслительные процессы, чтобы произвести анализ информации в ускоренном темпе), а затем он вновь обратил взгляд на «Е-7127».

— А насколько за эти полгода увеличилась обследованная площадь?

— На пятьдесят четыре единицы.

На этот раз Планетарный Контролер не стал задействовать переключение энергии, а просто замолчал.

— Какова вероятность того, что вы наткнулись на аномальный ареал?

— Аналитики дают цифру сорок семь процентов.

Планетарный Контролер облегченно расслабил лицевые мускулы. Это были успокаивающие цифры. Он не знал, что, когда Старший ОУМ произнес эти слова, то злорадно подумал: «Если бы ты, Высший, не получив немедленного доступа Первого Контролера, демонстративно не снял модем, ограничив способность к общению только звуковыми параметрами, то я был бы вынужден сбросить тебе полный файл. И ты бы узнал, что вероятность того, что на данной широте это отнюдь не единственная аномалия, составляет почти шестьдесят семь процентов».

В этот момент Старший Аналитик закончил сеанс медитации, и Планетарный Контролер вновь переключил свое внимание на него. ОУМ облегченно отступил назад и замер, надеясь, что, когда Планетарный Контролер закончит с Аналитиком, на галерее успеет появиться затребованный им Старший инженер Разрушителя. И очередь самого Старшего ОУМа наступит очень нескоро. Но через десять минут Первый Контролер корабля наконец сообщил, что высвободил достаточно мощностей для предоставления Планетарному Контролеру двустороннего доступа требуемого статуса, и «Е-7127» смог сбросить с себя столь бесполезно-обременительные обязанности.

Пора было заняться делом. Сегодня с утра он собирался лично возглавить специальную поисково-исследовательскую группу. За последние три дня они потеряли один за другим два бота и семь Измененных, находящихся на борту этих ботов. Среди них было три такта. Оба бота потеряны в одном и том же районе. Они выполняли простую задачу по восполнению запасов белковой продуктовой массы. Такты находились там не для выполнения какого-то боевого задания, а на случай непредвиденных обстоятельств. После потери первого бота «Е-7127» специально выделил для сопровождения второго двух тактов. Анализ последних данных бортовой телеметрии показал, что боты, следовавшие в водоизмещающем режиме, внезапно потеряли ход и затонули. Бортовые полетные регистраторы ботов ничего вразумительного по поводу причин этого происшествия сообщить не могли. Сразу же после затопления боты взорвались. Регистраторы обнаружены в нескольких десятках метров от точки падения среди множества исковерканных обломков. В общем-то причин взрыва могло оказаться сколько угодно, в их числе и банальное попадание воды на разогретый до красного спектра кожух ходового генератора. Но то, что аварии произошли одна за другой, да еще в одном и том же районе, настораживало. После такого богатого опыта общения с местным «диким» генофондом Старший ОУМ привык видеть происки «диких» даже в изменении направления ветра. К тому же ему не давала покоя потеря тактов. Спустя несколько минут после исчезновения отметки первого бота с экранов службы контроля прекратилось и поступление телеметрии от такта. Скорее всего, он просто утонул. У совершенной машины убийства, какой являлся исправный и обученный такт, имелось много неоспоримых достоинств. И был серьезный недостаток — вес. При имеющемся уровне гравитации удержаться на плаву такты не могли ни при каких обстоятельствах. Дно озера оказалось слишком илистым, чтобы такт, даже имея техническую возможность обходиться без притока воздуха почти шесть минут, сумел за это время добраться до мелководья. Во второй раз, когда на борту бота находилось уже два такта, разрыв по времени между прекращением поступления данных телеметрии между ними составил почти десять минут. И это выглядело чрезвычайно подозрительно. Вот почему ОУМ собирался лично во главе усиленной поисковой группы еще раз и как следует прочесать злополучный район. Если бы ему на голову не свалился Планетарный Контролер, они были бы уже на месте.

Несмотря на то что поисковая группа вылетела почти на полтора часа позже, чем намечалось, «Е-7127» рассчитывал, что оставшейся части светового дня им хватит на отработку всей схемы поиска. Предварительный анализ давал семидесятивосьмипроцентную вероятность этого.

Поисковая группа состояла из двадцати восьми Измененных, в том числе двенадцати тактов. К месту поиска отправились на шести ботах. Один из них Старший ОУМ собирался пустить в том же водоизмещающем режиме, в котором были потеряны два предыдущих, еще два должны были страховать его с воздуха, а оставшиеся три составляли группу сбора информации. Техники навесили на них такое количество различных сенсоров, что находящиеся на борту Измененные-операторы могли разглядеть каждый камушек на дне и каждую веточку в радиусе пятнадцати миль вокруг озера.

Над озером они появились около полудня. Сначала ОУМ пропустил над озером три бота, которые были напичканы сенсорами. Он уже привык дуть на воду, когда имел дело с аборигенами. Боты сделали несколько заходов, но не обнаружили ничего подозрительного. И Старший ОУМ дал команду начинать.

Первые два часа все было тихо и скучно. Бот-приманка утюжил озеро, расплескивая волны вокруг своего корпуса. Остальные выписывали над ним плавные круги, собирая информацию, практическая ценность которой все сильнее стремилась к нулю. Ну кому могут понадобиться данные о послойном распределении пресноводного планктона в зависимости от градуса расположения светила над горизонтом? Но операторы сенсорных комплексов продолжали упорно пялиться на экраны. Эти Измененные обладали крайне замедленной мышечной реакцией и в обычных условиях выглядели типичными сонными тетерями, но за своими консолями они были королями. Их гормональный баланс был рассчитан таким образом, что они могли выдержать десятичасовую вахту, ни разу ни отвлекшись и не снизив уровня внимания. Да и потом их уровень внимания падал гораздо медленнее, чем у неадаптированных особей. Поэтому ничего удивительного, что они отреагировали первыми. Бот-приманка внезапно вздыбил корму, приподнявшись на небольшом столбе воды, а затем рухнул, потерял ход и начал медленно погружаться в воду. Два страховочных бота успели выдернуть находившихся на поврежденном боте пилота-оператора и такта страховочными полями, но бот спасти не удалось. Когда вода, ворвавшаяся в образовавшуюся в задней части бота пробоину, проникла через вентиляционные отверстия внутрь двигательного отсека, раздался взрыв. И бот, превратившийся в наполненный искореженными обломками столб пара, исчез с экранов. Все это произошло за несколько секунд. «Е-7127», как и все остальные такты, мгновенно переключившийся на боевой режим, все это время старательно сканировал окружающее пространство, пытаясь обнаружить, откуда был нанесен столь внезапный и эффективный удар. Но на его дисплее кругового обзора не возникло ни одной новой отметки, а среди старых, количество которых с началом атаки изрядно уменьшилось, поскольку встроенный тактический анализатор оставил на экране только отметки потенциально опасных целей, ни одна так и не получила кроваво-красной окраски, означавшей враждебную цель. Атаковать оказалось некого. Вокруг царила тишь и безмятежность. Если, конечно, не считать того, что от одного из ботов поисковой группы остались только круги, разбегающиеся по озерной глади.

ОУМ убрал боты на берег, выставил круговую охрану и засел за экран комплексного анализатора, запустив посекундный режим воспроизведения последней минуты жизни бота с десятисекундной задержкой каждого кадра. Через полчаса он откинулся на спинку кресла и утер пот. Похоже, он что-то нашел. В наушниках все еще раздавалось непрерывное бормотание операторов сенсорных комплексов, продолжавших выдавать данные по каждому воспроизведенному кадру, но «Е-7127» их уже не слушал. Чуть передохнув, он отыскал запись за шесть секунд до взрыва и, включив воспроизведение с интервалом 1/100, вгляделся в экран. Объект, заинтересовавший его, на первый взгляд не представлял из себя ничего интересного. Так, обычный деревянный обломок, скорее, даже крупная щепка. Но как только нос бота прошел над ней, щепка стронулась с места… Дальнейшая картина была скрыта корпусом бота, но, когда за мгновение до взрыва вновь открылся участок дна, на котором раньше лежала щепка, ее там уже не было… Конечно, нельзя исключать, что этот обломок стронуло с места волной, поднятой корпусом бота, но кроме этого он не обнаружил больше ничего, что могло бы послужить хотя бы зацепкой. Закончив просмотр, Старший ОУМ потер усталые глаза и вновь пропустил эту запись еще раз при более сильном замедлении. Но ничего нового не обнаружилось. Зато грубый траекторный анализ, выполненный на пределе возможностей бортового вычислителя бота, показал, что вероятность срыва обломка под воздействием волн от корпуса бота не превышает пяти процентов.

К заходу солнца операторы сенсорных комплексов обнаружили на дне озера еще три деревянных обломка. Все они лежали на небольшой глубине. И все они, по оценкам сенсорных комплексов, содержали сходный набор посторонних включений: животные жиры, оксиды, соли металлов и некоторое количество материалов, полученных путем переработки нефти. Теперь предстояло извлечь один из них и разобраться, что же это такое. У «Е-7127» было ощущение, что с этими бомбами, если это действительно были бомбы, а не порождение его параноидальных страхов, все обстоит не так-то просто. Если выяснится, что авария — всего лишь следствие конструктивных недостатков ботов, плохо приспособленных для работы в водоизмещающем режиме при данном уровне гравитации, ему придется просить разрешения Первого Контролера Разрушителя воспользоваться возможностями Лунной базы и заново отрегулировать тонкий химический баланс организма. Ибо подобный уровень разбалансировки гормонального баланса в организме Измененного, исполняющего обязанности Старшего ОУМа корабля, недопустим. Хотя «Е-7127» был почти уверен, что неделя отпуска на Лунную базу ему не светит. Поскольку в мозгах аборигенов этой планеты достаточно гадостей, чтобы все самые серьезные меры предосторожности, которые он предпринял, оказались бы тщетными. И он оказался прав…

Первая попытка окончилась ничем. Деревянный фрагмент, зацепленный страховочным полем, благополучно отделился от озерного ила и, подняв небольшое облачко донной мути, начал, плавно покачиваясь, подниматься вверх. Но, когда он уже почти коснулся границы воды, что-то произошло, и на месте обломка вспух огромный водяной столб. Бот, подтягивающий фрагмент страховочным полем, слегка качнуло и окатило водой. «Е-7127» скрипнул зубами и, дав отбой, вновь вывел на экран записи сенсорных комплексов. Прогулка на Лунную базу окончательно накрылась.

Когда взорвался последний обломок, уже совсем стемнело. И хотя эффективность работы сенсорных комплексов с наступлением темноты снижалась всего на пятнадцать процентов, а у них уже был адаптированный набор параметров, по которым они могли довольно быстро вычислять объекты, представляющие для них интерес, но время интенсивной работы Измененных-операторов уже превысило десять часов. Это могло привести к пятнадцатипроцентной погрешности. Да и аналитическая группа пока так и не смогла выдать никаких внятных рекомендаций. Поэтому Старший ОУМ решил прекратить исследования и вернуться на Разрушитель.

Похоже, он устал. В принципе это было объяснимо. Весь состав Аналитической секции Разрушителя был задействован в исследовательской программе, и потому ему пришлось самому выполнять обязанности Аналитика. А непрофильная нагрузка всегда связана с повышенными энергозатратами. Но даже в таком состоянии он не должен был пропустить тот факт, что база резко снизила энергопотребление. Ведь это было видно довольно наглядно. К Разрушителю они подлетели уже в полной темноте. Периметр, до сегодняшнего дня сиявший яркими огнями, на этот раз был погружен в абсолютную тьму. Да и сам Разрушитель, обычно высокомерно взиравший на окружающие леса дюжиной ярко освещенных причальных портов, на этот раз подслеповато пялился на мир всего тремя тусклыми проемами. Но «Е-7127» как-то не обратил на это внимания. Поэтому, когда встретивший его в посадочном боксе такт передал распоряжение Первого Контролера прибыть в защищенный командный бокс, он не сразу осознал, ЧТО это может означать.

Когда «Е-7127» вышел из командного бокса, его можно было назвать слегка ошеломленным. Значит, загадку озерных бомб придется отложить. Оказалось, что Планетарный Контролер прибыл на Разрушитель не просто с инспекцией. Он принес новость, которая полностью меняла все их планы. Высшие Контролеры приняли решение начать войну с врагом, который уже на протяжении почти двух сотен лет успешно противостоял Единению. Это был сильный враг. Схватка с ним требовала мобилизации всех резервов. И Земля должна была стать одной из передовых промышленных баз. В то время когда Старший ОУМ «развлекался» на далеком лесном озере, Первый Контролер Разрушителя связался с Беграной и получил подтверждение этой новости.

Спустя два дня «Е-7127» вновь шагал в сопровождении старого ОУМа по потемневшим плитам посадочного поля. Настроение Старшего ОУМа было скверным. Задача, поставленная Высшими Контролерами, была предельно проста. Планета теряла свой особый статус, здесь в течение ближайших нескольких лет предстояло развернуть два мощных промышленных комплекса. Поэтому программу исследований следовало максимально урезать, а все усилия сосредоточить на обеспечении мероприятий плана подготовки к войне. Но, исходя из уже полученных результатов, для успешного выполнения этой задачи необходимо очистить районы строительства от поселений «дикого» генофонда. Для чего сил Планетарного Контроля было явно недостаточно. Во всяком случае, при строгом соблюдении требуемых сроков. И потому им предписывалось оказать всемерное содействие Планетарному Контролю в выполнении данной задачи. Однако десантные силы Базового системного разрушителя были изрядно ослаблены в последних операциях. Чтобы действовать в полную силу, необходимо пополнить состав отряда. Причем, естественно, материал для Возвышения придется брать из организованного генофонда этой планеты. Чему Планетарный Контролер всегда категорически противился. И на «Е-7127» была возложена задача убедить его изменить свое мнение. Но не это было самой большой проблемой. В конце концов, основная ответственность за выполнение поставленной задачи возложена именно на Планетарного Контролера. А самые оптимистические расчеты показывают, что даже в случае тотального привлечения всех наличных сил вероятность достижения требуемого результата, без доведения численности десантного наряда до штатной, составит не более семнадцати процентов. Самым сложным было другое. Как понял ОУМ, Верховный Контролер Беграны потребовал от Первого Контролера Разрушителя добиться того, чтобы один из промышленных комплексов был включен в его вертикаль ответственности. Что шло вразрез со всеми правилами и многолетней сложившейся практикой. И Первый Контролер Разрушителя не придумал ничего лучшего, чем взвалить решение этой задачи на плечи своего Старшего ОУМа…

7.

Олег насухо выжал тряпку и, взяв ее за уголки, легонько встряхнул, стараясь, чтобы мелкие брызги не попали на лицо, а затем отошел в дальний конец коридора, разложил тряпку на полу, аккуратно расправил, и, взявшись за два ближних угла, потащил на себя, стягивая разлитую воду. Несмотря на кажущуюся легкость, это вовсе не было простым занятием. Пол длинного коридора был выщербленным, и тряпка все время цеплялась за неровности. А если щербина была слишком глубокой, приходилось останавливаться и собирать воду тряпкой, свернутой в жгут.

Этот сквозной коридор в пятом дополнительном уровне был самым длинным во всем капонире и носил название «адова полоса». Но это название он заслужил не столько из-за своей длины, сколько из-за того, что располагался на самом нижнем уровне. Где и дышать-то было не очень просто. А ближайший кран и канализационный слив располагались на два уровня выше. И для того чтобы наполнить ведро чистой водой или вылить грязную, требовалось проявить чудеса эквилибристики и суметь забраться и спуститься по веревочной лестнице с полным ведром. Поэтому на уборку «адовой полосы» всегда ставили самых опытных Дневальных, либо сильно провинившихся Рядовых.

Олег еще раз прополоскал и отжал тряпку, но не стал ее расправлять, а отложил в сторону. Он поднял ведро и двинулся к лифтовой шахте. Из-за недостатка кислорода факелы горели только через каждые двадцать шагов, и это вкупе с выщербленным полом превращало путь до лифтовой шахты в серьезное испытание зрения и чувства равновесия. Но Олег за три с половиной месяца, что провел в капонире «Заячий бугор», мыл «адову полосу» практически еженедельно. И успел выучить каждую выбоинку.

Эти три с половиной месяца дались ему нелегко. Жизнь в капонире слишком уж отличалась от той, к которой он привык. Вся жизнь капонира подчинялась коротким, мелодичным звукам, извлекаемым из блестящего металлического музыкального инструмента. Утром, заслышав тонкий, звенящий звук, доносящийся на нижние уровни по специальным вентиляционным шахтам, в которых для усиления звука были устроены резонаторные камеры, сотни людей вскакивали с узких металлических коек, натягивали одинаковые форменные брюки и грубые высокие ботинки из толстой лосиной кожи и как сумасшедшие неслись наружу. Там люди строились в длинные шеренги и принимались приседать, подпрыгивать и размахивать руками. Это странное действо называлось утренняя зарядка. По сигналу этого странного музыкального инструмента, который, как выяснил Олег, носил название «труба», люди ели, приступали к работе и заканчивали ее, ложились спать и выполняли еще множество странных ритуалов, носящих не менее странные названия: «развод», «вечерняя прогулка» или «вечерняя поверка». Но ко всему можно привыкнуть, если не относиться к этому слишком уж серьезно. И в этом была основная заковыка. Ко всему, что с ним происходило, Олег привык относиться со всей серьезностью. Уж как-то так складывалась жизнь. И потому на него частенько обрушивалась очередная непонятность этой жизни, называемая «наряд вне очереди». Хотя сейчас уже можно было сказать, что эта непонятность за прошедшее время успела превратиться в полную понятность…

Когда он добрался до лифтовой шахты и, поудобней перехватив ведро с грязной водой, уцепился за нижнюю ступеньку лестницы, сверху высунулась чья-то голова.

Затем послышался злорадный голос:

— Эй, ты, щенок, всю воду собрал?

Олег стиснул зубы. Обладателя этого голоса он знал очень хорошо. Чего уж там, именно из-за него он столь часто отправлялся мыть «адову полосу». Впрочем, у Потомственного рядового Тамарова для глубокой нелюбви были не менее веские причины.

— Ну, так вот тебе еще водичка.

После этих слов сверху обрушился целый водопад, сопровождаемый громким, визгливым хохотом, в котором можно было различить как минимум три голоса. Олег еле успел скользнуть назад и отскочить за угол дверного проема, каким-то чудом увернувшись от потока и не замарав форму. Но вот от запаха было не увернуться. Похоже, Тамаров со товарищи уперли из столовой сорокалитровый бак с пищевыми отходами и пару дней выдерживали его где-нибудь на солнышке, дожидаясь, пока все это как следует завоняет.

— Это тебе, щенок, чтоб служба медом не казалась. Работай! — И голоса, возбужденно переговариваясь, удалились.

Олег тяжело вздохнул и ухватился за скользкие от обрушившегося зловонного водопада ступени веревочной лестницы. Что ж, ему придется сделать на пять-шесть ходок с ведром больше, чем он планировал. Это, конечно, если Тамаров не собирался устроить ему еще какой-нибудь пакости. Неприятно, но не смертельно.

Он едва успел собрать последнее, пятое, ведро, как веревочная лестница заколыхалась и перед его задранным вверх носом предстали обтянутые грубой форменной тканью крепкие ягодицы Потомственного старшины Пянко.

— Ну и запашок у тебя, парень, — первым делом констатировал Старшина, спрыгнув с лестницы, — как это ты только устроил?

Олег угрюмо промолчал. Пянко окинул его внимательным взглядом, хмыкнул, потом заглянул в ведро, в котором плавали ошметки полусгнивших овощей и поблескивающие от слизи обломки костей, понимающе кивнул и молча вышел из лифтовой шахты, жестом показав Олегу, что он может продолжать. Тот проводил Старшину взглядом, так и не поняв, для чего Старшина спустился на этот уровень — проверить, как он справляется, или по каким-то своим делам. Какие тут могут быть дела? Каптерок на пятом уровне отродясь не бывало, а сегодня тут, кроме Олега, вообще ни души. Выходной. Но размышлять над этим было некогда. Судя по коликам в пустом животе, уже наступало время обеда, а ему еще предстояло домыть половину «адовой полосы»…

Вечером Олег засел в классе и, раскрыв перед собой переплетенный в оленью кожу том одной из Священных Книг капонира, с тиснеными золотом на коже обложки буквами заголовка «Инструкция по эксплуатации дизель-генератора СДГУ-46-230-МПТ», принялся водить пальцем по желтым, хрупким от времени страницам. Он, конечно, умел читать и считать — в любом поселении дети должны были освоить подобную науку, — но столь толстые книги он видел только в Святом месте, где обычно собирались Главы родов, да еще в доме Старосты. Да и написана эта книга была столь странным языком, что понять в ней что-либо было чрезвычайно сложно. Ну как, скажите на милость, можно понять подобную фразу: «…Следующей причиной падения компрессии в цилиндрах может являться износ поршневых колец». Он абсолютно не представлял себе, кто такая эта «компрессия»? И зачем «поршни» носят такие непрочные кольца? А объяснить ему, что это означает, было некому. Благодаря Тамарову рядом с Олегом не оказалось не то что новых друзей, но даже более-менее близких знакомых. Поэтому оставалось только выучить все наизусть и ждать, когда наконец появится возможность во всем этом разобраться.

Через полтора часа он закрыл книгу. Еще восемнадцать страниц отложились в его памяти до последней запятой. Но до конца тома оставалось еще сорок страниц. А таких томов в Священном месте капонира, которое, как и в любом поселении, носило название «Библиотека», было больше сотни. Поэтому Олег, отложив в сторону одну Священную книгу, подвинул к себе вторую. Эта называлась «Руководство по 5,45-мм автомату Калашникова (АК-74, АКС-74, АК-74Н, АКС-74Н) и 5,45-мм ручному пулемету Калашникова (РПК-74, РПКС-74, РПК-74Н, РПКС-74Н)». С этой книжкой было немного проще. Обращаться с огнестрельным оружием он научился еще в деревне, да и о «калаше» был наслышан. Мужики о нем много рассказывали, но все сходились на том, что он пригоден только на крупную дичь. А, скажем, на птицу или «шкурковать» — не очень-то подходящ. Да и патроны к нему снаряжать было намного сложнее. Так что эта Священная книга была для Олега гораздо понятнее.

На следующее утро Олега вызвал Старшина:

— Ну что, парень, как дела?

Олег переступил с ноги на ногу, потерся щекой о плечо:

— Нормально…

— Это хорошо, что ты так отвечаешь. Рядовые не любят тех, кого называют «стукачами». Но здесь ты можешь говорить свободно. — И он остановился, уставя на своего молодого собеседника пытливый взгляд. Однако тот только набычился и продолжал молчать. Пянко кивнул. — Ну ладно, парень, можешь не отвечать. Только помни, если совсем уж припрет, — заходи. Посоветую, а то и помогу. Я чай двадцать шестой год Старшина, кое-чему научился. Понял?

Олег кивнул, но по его лицу было видно, что предложение Старшины не вызвало у него никакого энтузиазма. А вернее, он его просто пропустил мимо ушей. «Гордый, — подумал Пянко, — но, похоже, ему тяжеленько приходится. Вон мешки под глазами, да и лицо осунулось. Так, пожалуй, и сбежит». А вот этого он не хотел допускать никоим образом. Старшина поднялся из-за стола:

— Вот что, парень, пойдем-ка со мной.

Они спустились на второй уровень и подошли к тяжелой сдвижной двери, около которой стояли двое суровых часовых. Старшина жестом приказал Олегу оставаться на месте, а сам подошел к часовому и что-то прошептал ему на ухо. Часовой, который и сам был ненамного старше Олега, покосился на него, а потом солидно кивнул, повернулся к двери, несколькими быстрыми движениями повернул торчащие из дверной плиты рычаги и, навалившись, вдвоем с напарником с натугой отворил отчаянно скрипящую броневую створку. Старшина вытащил из связки пару свежих факелов, повернулся к Олегу и торжественным голосом произнес:

— Пошли.

Прошли длинным коридором и вышли на дырчатую металлическую площадку, с которой вверх и вниз вели длинные, теряющиеся во мраке ажурные пролеты металлической лестницы. Старшина поднял повыше факел, покосился на Олега и начал быстро подниматься вверх, грохоча башмаками по металлическим ступеням.

Подъем закончился у бронированной двери. Старшина придержал шаг, переводя дух, а затем отворил дверь и скользнул внутрь, на ходу запалив второй факел. Олег всю дорогу ломал голову над тем, куда ведет его Потомственный старшина. А то, что тот ведет его в какое-то особенное место, не вызывало сомнений. Об этом говорило и присутствие охраны у входа в сектор, и брошенный на него удивленный взгляд часового, и весь приподнято-торжественный вид самого Старшины. И вот теперь ему предстояло увидеть это место. Голос Старшины Пянко звучал приветливо:

— Ну что же ты, заходи.

И Олег шагнул внутрь.

Он оказался в огромном зале. Стены, облицованные металлическими плитами, уходили круто вверх, теряясь во мраке, а купол вообще только угадывался. Олегу еще никогда в жизни не приходилось видеть такого большого помещения, построенного человеческими руками. Однако самым удивительным был вовсе не сам зал, а то, что располагалось в его центре. Огромная, под стать залу, металлическая конструкция высотой в четыре человеческих роста, опирающаяся на лафет, собранный из двутавровых металлических балок, толщиной в половину человеческого роста. Старшина повернул к Олегу возбужденное лицо и благоговейно спросил:

— Знаешь, что это, сынок?

Олег отрицательно мотнул головой.

— Шестизарядная пусковая установка противоракетной системы «Купол-С500». — Он сделал паузу и, выделив голосом следующую фразу, закончил: — Родовая установка нашего дивизиона…

И Олег почувствовал, что у него екнуло под ложечкой. Это действительно было Святое место. Самое святое место всего Восьмого гвардейского дивизиона…

Следующие несколько дней прошли сносно. То ли Старшина решил более плотно заняться делами своего крестника, то ли просто везло, однако Тамаров со товарищи его практически не беспокоили. У Олега даже получилось нечто вроде личного рекорда. Поскольку вот уже восемь дней он не спускался на пятый уровень и не драил «адову полосу». Он сумел неплохо сдать три зачета по знанию Уставов, а после зачета по физподготовке его вызвал к себе сам командир батареи. Кабинет Потомственного капитана располагался в лабиринте коридоров, расположенных за охраняемой сдвижной дверью, которую они проходили со Старшиной в тот памятный вечер. Олег, как кандидат в Рядовые, да к тому же с весьма сомнительным статусом, пока не имел права допуска за эту дверь без сопровождения. Поэтому дюжий Рядовой, который принес вызов, молча дождался, пока Олег приведет себя в порядок, и, окинув его придирчивым взглядом, поправил единственную эмблему, скромно притулившуюся в нижнем углу отложного воротника старенького, застиранного мундира. Этот мундир Олег получил, как только ему дозволили попытать счастья в качестве кандидата в Рядовые.

Командира батареи Потомственного капитана Осадчего Олег уже видел — на построениях Батареи и на некоторых инструктажах. Но никогда еще он не был от него так близко. По тому, как отчаянно-надсадно подавали команду дневальные при появлении Капитана в расположении Батареи и как срывался с места сам Потомственный старшина, получив распоряжение этого в общем-то совсем еще молодого человека, у Олега сложилось впечатление, что Потомственный капитан относится к какому-то особому виду человеческих существ, которым изначально предопределено властвовать над остальными. И потому, когда они оказались перед узкой дверью, каждая плашка которой была тщательно подогнана одна к другой, его охватило благоговение. Сопровождавший его Рядовой остановился, еще раз окинул Олега придирчивым взглядом, а потом осторожно постучал.

— Войдите.

Рядовой машинально провел пальцами под ремнем, привычно разгладив мелкие складочки мундира, и буркнул:

— Войдешь сразу за мной, — и быстрым, но аккуратным движением распахнув дверь, шагнул, а скорее даже рухнул вперед, вскинув ногу почти до уровня пояса.

— Товарищ Потомственный капитан, Рядовой Крутин ваше приказание выполнил.

Олег, понимая, что, несмотря на некоторое знакомство со строевой подготовкой, до подобного совершенства ему еще далеко, постарался со всем возможным старанием изобразить нечто подобное. Хотя, судя по тени улыбки, мелькнувшей в серо-голубых глазах Потомственного капитана, его потуги пропали даром. Этого стоило ожидать. Большую часть времени, которое было ему отведено для изучения строевой подготовки, Олег провел либо на «адовой полосе», либо драя кухонные котлы. На лице капитана не дрогнул ни один мускул, значит, подобная неуклюжесть пока еще была приемлема. Он собрался с духом, задрал руку к виску и старательно выпалил:

— Товарищ Потомственный капитан, кандидат в Рядовые Рюрик по вашему приказанию прибыл.

Капитан молча кивнул и, переведя взгляд на Рядового, степенно произнес:

— Спасибо, Рядовой Крутин, можете быть свободны.

Тот молодцевато вскинул руку к головному убору, брякнул каблуками, гаркнул: «Есть!» и испарился. Капитан вновь перевел взгляд на Олега и несколько мгновений пристально рассматривал его худую, нескладную фигуру, а затем кивком указал на стоящий перед ним грубый деревянный табурет:

— Садитесь, Рюрик.

Олег послушно уронил на табурет свой сухопарый зад.

Комбатр сдвинул в сторону бумаги, изучением которых он был занят, и извлек из ящика стола вощеную дощечку зачетной карточки с инициалами Олега, выведенными вверху.

— Вы показали очень приличные результаты по физической подготовке. — Капитан сделал паузу, ожидая реакции, но Олег продолжал молча сидеть. По лицу Капитана пробежала тень. Местным этикетом предусматривалось, что, даже если заданный начальником вопрос чисто риторический, Рядовой обязан вскочить с табурета и, выкатив глаза, громко проорать: «Так точно!» или «Никак нет!!» Но этот только сидел и молча пялился на него. Впрочем, чего еще ожидать от человека, который в капонире без году неделя? Он еще раз окинул взглядом эту худую нескладную фигуру и мысленно скривился. Он с самого начала был против эксперимента с предоставлением статуса кандидата в Рядовые столь юному рекруту, но Старшина Пянко был настолько настырен, что дошел до самого Командира дивизиона. А Потомственный капитан был еще слишком молодым Комбатром, чтобы рискнуть вступить в конфронтацию с тандемом, состоящим из непосредственного начальника и собственного Старшины. И потом ему казалось, что этот эксперимент долго не продлится, поскольку тот, кто сейчас сидел перед ним, никак не производил впечатление будущего образцового Рядового. Потомственный капитан Осадчий был еще слишком молод, чтобы знать, что из тех, кого считают образцовыми Рядовыми, часто получаются старательные солдаты, но очень редко — настоящие бойцы.

Комбатр еще раз покосился на вощеную табличку. Бумага была в дефиците и использовалась только для самых важных документов, поэтому большая часть текущей документации в капонире велась на меловых досках либо на таких вот табличках. И судя по тому, что значилось на табличке, этот худосочный парнишка должен был бы иметь бицепс диаметром сантиметров тридцать. Впрочем, остальные результаты были не менее впечатляющими, а скорость реакции просто поразительная. Пожалуй, стоило подумать над тем, где этого парня лучше использовать. Капитан вновь поднял глаза и еле заметно сморщился. Где бы то ни было, только подальше от него самого. Если нечто подобное будет постоянно маячить перед глазами, впору потерять веру в Избранность и Цель. Капитан вздохнул, да бог с ним, сейчас перед Комбатром стояла более насущная задача.

— Скажите, кандидат в Рядовые Рюрик, вы имеете представление о том, что такое баскетбол?..

Олег покинул кабинет несколько ошарашенным. Такого поворота он не ожидал. Нет, жизнь в капонире положительно полна сюрпризов. Он знал о птичьих правах, на которых его оставили в капонире «Заячий бугор», и о том, что, скорее всего, его довольно скоро выпрут за ворота. И вот теперь у него внезапно появился шанс этого избежать. И из-за чего?! Из-за того, что сборная команда дивизиона проигрывала первенство капонира в какой-то игре, которая называлась странным словом «баскетбол». Положительно — эти люди не совсем нормальные. Но Олег совершенно не собирался упускать свалившийся на него шанс. Он знал, что должен остаться в капонире хотя бы до того момента, пока не поймет, на кой ляд ему это надо, и собирался сделать все, что для этого потребуется. И если для этого надо было научиться играть в баскетбол — значит, да здравствует баскетбол!

Следующие две недели прошли более-менее нормально. Он уже довольно сносно освоился со сложными правилами местного этикета, и потому «адова полоса» ему больше не выпадала. К тому же и в баскетболе начали появляться первые успехи. К его удивлению, игра ему очень понравилась, и он частенько оставался на площадке после тренировки, чтобы попрактиковаться в одиночестве. Тамаров тоже вроде бы попритих. Во всяком случае, у Олега сложилось такое впечатление. Но жизнь показала, что оно ошибочно.

Однажды вечером он возвращался с очередной тренировки. Капитан посещал тренировки довольно регулярно, но сегодня его не было, и потому все разошлись немного пораньше. А Олег задержался, решив поработать над трех-очковыми бросками. Это было единственное, что получалось у него лучше, чем у других. Когда он вышел из душа и двинулся по посыпанной песком дорожке в сторону летних казарм, представлявших собой большие палатки из грубого полотна, то не сразу заметил несколько темных фигур, поджидавших его в проходе между ружпарком и батарейной кладовой. Для охотника это было непростительно, но он за последнее время несколько расслабился. Резкий злорадный голос, раздавшийся почти над самым ухом, застал его врасплох.

— Куда торопишься, щенок?

Олег остановился. Говоривший был настроен на решительные действия. У Олега засосало под ложечкой. Только этого не хватало. Тамаров стоял, привалившись плечом к стене. За его спиной виднелись еще три массивные фигуры. Было заметно, что в намечаемом спектакле Тамаров отводил им роль зрителей, собираясь самостоятельно разобраться с сопляком, существование которого рядом с собой он воспринимал как личное оскорбление. Тамаров отделился от стены и, вытащив руки из карманов, картинно тряхнул кистями.

— Ну что, щеночек, штанишки обмочил? — Он ждал аккомпанемента в виде радостного ржания трех луженых глоток. Ржание не заставило себя ждать. Тамаров приосанился и продолжил: — Правильно боишься, сучонок, сейчас дядя Рядовой будет тебя учить. — Он шагнул вперед и схватил Олега за подбородок. — А ты думал, дядя Тамаров о тебе уже забыл?

Олег отшатнулся, попытавшись освободить голову. Но Тамаров держал его крепко.

— Ша, не дергайся, пока дядя не разрешит.

Олег почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Тамаров лениво вздернул губу и, хохотнув, добавил:

— Ох, как мы засмущались, ах, как мы покраснели, а может, мы хотим попросить прощеньица? А вдруг добрый дядя Рядовой пожалеет? А вдруг он пару раз съездит по шее и отпустит? — И он вновь издевательски захохотал.

Олег, все это время старавшийся не дать рукам стиснуться в кулаки, не дать ногам сделать шаг вперед, почувствовал, как у него от напряжения закололо в висках. Он совершенно не боялся ни Тамарова, ни его дюжих дружков, да что там, после схватки с волками он понял, что может вообще никого не бояться. Кроме одного человека. Самого себя.

8.

В тяжелой металлической двери заскрежетал ключ. Олег, лежавший на откинутых нарах, приподнял голову, гадая, что распахнется — маленькое оконце, забранное толстой решеткой, через которое конвойный передавал миску с кашей и ломоть хлеба, или наконец-то, отчаянно скрипя проржавевшими петлями, отойдет в сторону тяжелая дверь камеры. Куцую щель дверного оконца вновь, как и вчера, и позавчера, и всю эту неделю, заслонила волосатая рука молчаливого Рядового, который приглядывал за обычно пустовавшей гарнизонной гауптвахтой. На узкой полке под дверью появились мятая металлическая тарелка с уже остывшей похлебкой и кусок серого, с крупинками непропеченного теста хлеба. Олег прикрыл глаза и откинулся на локоть, который он подсунул под голову вместо подушки. Арестованным постельных принадлежностей не полагалось, и его ложе представляло собой всего лишь грубый топчан, сколоченный из плохо оструганных досок, и шинель с отстегнутым хлястиком вместо одеяла. Когда рука затекала, он подсовывал под голову свернутую шапку. Но в камере было слишком холодно, и потому надолго этой хитрости не хватало. Приходилось вновь натягивать шапку на голову и поджимать ноги. Слава богу, этот топчан был сбит довольно плотно и снизу не очень дуло. А в той камере, куда его заперли сразу после происшествия, между досками топчана можно было просунуть ладонь, и потому любые попытки Олега хоть немного согреться оказались абсолютно безуспешными. Впрочем, он отчаянно мерзнет и в этой камере. Холод донимает из-за голода, а может ли здоровый молодой парень наесться одной миской похлебки и ломтем хлеба в сутки? Олег в который раз попытался ответить на мучивший его вопрос: а могло ли все окончиться более благополучно?.. Первый удар Тамарова он сумел выдержать. Хотя понимал, что выбрал неверную тактику. Тамаров был из тех подонков, которые любое отсутствие сопротивления воспринимают как слабость. А бить слабых для них самое любимое занятие в мире. Но другого выхода не было. Олег печенкой чувствовал, что стоит ему хоть немного ослабить контроль, и та ярость, которая бросила его в атаку на волчью стаю и не отпускала до тех пор, пока рядом не осталось ни одного бьющегося вражеского сердца, сейчас захлестнет его с головой. А это означало, что в отличие от их первой встречи на КПП дело не ограничится сломанной рукой. Так что первый удар, от которого переносье взорвалось резкой, режущей болью, а на левый сапог звучно шлепнулся шматок иссиня-черной кровавой юшки, он все-таки выдержал. Но это ему не помогло.

— Что, щенок, совсем обосрался, — обрадовано заорал Тамаров и вновь от души замахнулся измазанным кровью кулаком. И тут зверь, так сильно рвавшийся наружу, наконец-то сорвался с привязи, на которой Олег держал его все это время, и прыгнул вперед. Лицо Тамарова вдруг как-то странно надвинулось, Олег еще заметил отблеск изумления, которое вдруг возникло в глазах Тамарова, а затем его голова начала запрокидываться под таким углом, который не был предусмотрен матерью-природой, когда она заботилась о работе шейных позвонков, а затем Олег уже больше ничего не помнил…

Он пришел в себя уже у самых палаток. В ушах стоял непонятный шум, из палаток выбегали люди, а прямо перед ним, загребая песок скрюченными пальцами, агонизировало чье-то тело. Олег несколько мгновений тупо пялился на судорожно вздрагивающее тело, а потом медленно согнул руки и поднес к глазам свои заскорузлые ладони. Руки были в крови, а между большим и указательным пальцем левой была зажата какая-то окровавленная тряпочка. Он поднес ее поближе к лицу. Тряпочка оказалась чьим-то оторванным ухом. Олег страдальчески скривился, отшвырнул мертвый кусочек человеческой плоти и опустошенно закрыл глаза. Вот и все, все надежды пошли прахом…

Следующий день начался несколько необычно. Во-первых, завтрак принесли сразу трое Рядовых. Во-вторых, и сам завтрак был гораздо сытнее, чем всегда: кроме похлебки ему приволокли миску гречишных блинов, на верхнем из которых даже поблескивали следы масла. Олег не сразу поверил такому счастью и, быстро прикончив привычную похлебку, полминуты сидел, настороженно поглядывая на выстроившихся у стены караульных, не решаясь приступать к столь лакомому блюду. А ну как это их порция, и стоит ему уцепить пальцем первый блин, как эти дюжие мужички обрушат ему на плечи свои суковатые дубинки? Но те стояли молча, и только отблеск нетерпения, возникший в их глазах во время паузы в приеме пищи арестованным, убедил Олега, что эта роскошь предназначена именно ему. И он торопливо склонился над тарелкой.

Наконец с блинами было покончено. Олег отодвинул тарелку и, не удержавшись, сытно рыгнул, смущенно заслонив рот ладонью. В глазах старшего из караульных мелькнула тень улыбки, но он тут же сурово насупил брови и приказал:

— Арестованный, встать… Следуй за мной.

К удивлению Олега, конечным пунктом их назначения оказался лазарет. До сего дня он был здесь всего дважды. В первый день, когда его привели сюда сразу после того, как Потомственный старшина добился дозволения оставить его при капонире кандидатом в Рядовые, и сразу после той кровавой драки, когда степенный, усатый лекарь осмотрел его и составил какую-то важную бумагу под названием «Акт медицинского освидетельствования». Старший караульный остановился у двери, окинул подопечного придирчивым взглядом и осторожно постучал. Из-за двери послышался густой бас лекаря:

— Заходите.

Олег слегка оробел. Лекарь произвел на него впечатление еще при первой встрече. Он пару раз был у знахаря в своей деревне, который лекарил в небольшой комнатушке, выгороженной в собственном доме. А один раз даже умудрился попасть в заведение, уважительно именуемое односельчанами заковыристым словом «поликлиника». Эта самая поликлиника располагалась в большом соседнем селе. Когда был еще жив отец, они с сестрой вместе с родителями поехали на ярмарку. Отец тогда расщедрился и купил им с Ольгой по здоровенному леденцу, ему — ракету, сестре — странное солнышко с лучами, торчащими только с одной стороны и почему-то называющееся «спутник». Леденцы были очень красивыми, но то ли такая порция карамели для ни разу не пробовавших ничего подобного детских желудков была слишком велика, то ли разбитной продавец, всучивший им это лакомство, решил на чем-то сэкономить, но после того как леденцы были съедены, у Олега сильно прихватило живот. К тому же Ольга тогда была еще слишком мала и весь леденец не осилила, с некоторым сожалением уступив брату почти половину. Так что Олег оторвался от души. И к тому моменту, когда отец затащил его на руках в длинную бревенчатую избу, по лесной традиции крытую дранкой и мхом, над резным крыльцом которой и было написано это странное слово «поликлиника», мальчика уже рвало. Олег не очень хорошо помнил, что там с ним делали, но вот то, что там ему было очень плохо и больно, впечаталось в память довольно четко. Так что к лекарям он относился с опаской. А в этом кабинете было такое количество всяких диковинных устройств, которые надо было жать, давить, крутить, раздувать, какого он не видел ни в одном другом лекарском обиталище. И вообще, этот кабинет мало чем напоминал лекарскую избу. Разве что сизым носом главного обитателя.

Лекарь велел пациенту раздеться до пояса, водрузил на свой сизый нос старенькие очки, подвинул к себе тот самый лист, увенчанный заголовком «Акт медицинского освидетельствования», и углубился в чтение.

Закончив чтение, лекарь передвинул очки к кончику носа и, бросив на конвой солидно-многозначительный взгляд, встал и подошел к пациенту. И тут произошло непредвиденное. Лекарь несколько мгновений тупо пялился на Олега, затем протянул руку и, повернув тому голову, тщательно ощупал левое ухо. Затем сделал шаг назад, буркнул: «Хм», и на пару минут замер в позе глубокого раздумья. Затем он кивнул в сторону кушетки и, когда Олег занял указанное место, промял ему живот, потискал пальцы левой руки и, воодрузив на голову странную конструкцию из блестящих трубок, соединенных резиновыми шлангами, поводил по груди холодным металлическим кружочком. Потом он снова сграбастал лист и опять углубился в чтение, время от времени тиская Олега то за руку, то за ухо. Закончив читать, он отшвырнул лист, глубокомысленно потер подбородок и, повернувшись к Олегу, с надеждой спросил:

— В тот раз я был сильно выпимши?

Олег покосился на караульных и отрицательно покачал головой. Лекарь вздохнул и, ласково погладив пациента по голове, обозвал непотребным словом:

— Да ты, парень, уникум.

Олег набычился, но, зыркнув в сторону караульных, смолчал. А лекарь не унимался.

— Как есть — уникум. Вот посмотри. — Он схватил помятый листок. — Неделю назад — вывих большого пальца левой руки, рваная рана на тыльной стороне правой ладони, разрыв мочки левого уха, а сейчас, — он всплеснул руками, — никаких следов!

Тут он снова захватил левое ухо пациента и дернул так, что Олег едва не взвыл.

— Ну просто никаких. Даже шрама не осталось. А ведь ухо-то, ухо было — страсть одна, клочьями висело.

Он снова яростно потер подбородок и повернулся к старшему караульному:

— Вот что, милейший, я должен обследовать его поподробнее. Мы сейчас пройдем в рентгеновский кабинет, а вы подождете здесь.

Старший отрицательно мотнул головой.

— Никак нет. Невозможно. Он в статусе опасного, так что мне велено не спускать с него глаз.

Лекарь ощерился, видно, собираясь разразиться гневной тирадой, но затем, похоже, ему в голову пришла другая мысль. Он равнодушно кивнул и небрежно произнес:

— Что ж, если тебе так хочется навсегда лишиться возможности иметь детей, можешь посидеть в уголке. Установке сто лет в обед и там так фонит, что пары минут будет достаточно. А в защищенной пультовой больше одного человека не поместится.

Караульный обеспокоенно вскинулся:

— А как же энтот?

Доктор пожал плечами:

— А ему-то не один черт?

Караульный смерил Олега жалостливым взглядом и сморщил лоб в напряженных раздумьях.

— А ну как он на вас накинется?

— А смысл? — парировал лекарь. — Ну прибьет он меня, так тут всего один выход. Все одно мимо вас пройти придется. Да и дверь прикроем на два засова, вы отсюда — снаружи, а я изнутри — с пульта. Пущай рвется.

Караульный еще поморщил лоб, а потом согласился:

— Ладно.

Лекарь обрадовано потер руки, подхватил пару факелов и, распахнув толстую, тяжелую дверь, так похожую на бронезаслонку, кивнул Олегу.

— Прошу, молодой человек.

Олег, из всего этого разговора уловивший только, что пребывание в том месте, куда его приглашал лекарь, является настолько опасным, что даже такой примерный служака, каковым ему представлялся старший караульный, счел за благо пренебречь прямым приказом, настороженно покосился на разинутый зев двери. Входить внутрь ему как-то не хотелось. Однако особого выбора у него не было. Если, конечно, не попытаться снова воспользоваться теми странными возможностями, которые, что ни говори, пока приносили ему только неприятности. Впрочем, сейчас он не чувствовал в себе никакого возбуждения, которое непременно предваряло взрыв его необычных способностей, и это вполне могло означать, что если он попытается кинуться в драку, то ему придется рассчитывать только на свои обычные возможности. То есть все, что он может противопоставить трем дюжим караульным, — это мышцы худого и довольно щуплого четырнадцатилетнего пацана. Слишком неравное соотношение. И он шагнул вперед.

Комната, в которой он оказался, была большой. В дальнем углу устроена узкая выгородка, забранная тусклым стеклом, а в центре возвышалась странная конструкция, представлявшая собой длинный металлический стол, над которым нависал причудливый металлический ящик и примыкавшая к нему металлическая будка без двух стенок и крыши. Олег некоторое время недоуменно пялился, соображая, куда ему идти и что делать, но тут сзади гулко хлопнула запираемая дверь и из-за спины послышался знакомый бас:

— Проходи, парень, тебя тут уже давно дожидаются.

Олег недоуменно оглянулся, но тут за тусклым стеклом выгородки что-то зашевелилось, и навстречу Олегу шагнул сам Потомственный старшина Пянко. Из-за спины вывернулся лекарь:

— Ты только представь, Леня, у парня все зажило. Ну просто абсолютно все! И всего за неделю. Невероятно!

Старшина насторожился:

— То есть как?

— А вот так. — И лекарь снова ухватил Олега за ухо. — Вот посмотри, никаких следов, вполне обычное ушко.

Пянко нахмурился:

— И что теперь делать?

Но лекарь пребывал в крайнем возбуждении. И потому ему море было по колено.

— Да чепуха, после того как я доложу о нем Потомственному полковнику, его непременно оставят в лазарете для изучения. Серьезные исследования я, конечно, не проведу, тут нужны умы из «Госпитального», но уж кое-что сделаем, пренепременно сделаем, — и он отчего-то радостно потер руки.

Пянко смерил его настороженным взглядом и опять тяжело вздохнул.

— Ни хрена ты не сделаешь. Если он действительно в приличном состоянии, то через два дня его ждет трибунал, а после… — и он обреченно махнул рукой.

— Нет, ты не понимаешь, — вскинулся лекарь, — это же невероятный случай. У парня способности к регенерации, что у той ящерицы. Если удастся разобраться с механизмом регенерации, ты представляешь, что это сулит? Я немедленно пойду к Потомственному полковнику и…

— И он скажет тебе то же самое, что только что сказал тебе я, — закончил Старшина. Лекарь вскинулся, собираясь возразить, но Старшина возвысил голос: — Брось, я знаю, что говорю. Если он этого не сделает, половина Семей откажет ему в доверии. Тамаровы жаждут крови и готовы на все.

Лекарь запнулся. В комнате стояла тишина. Лекарь тихо спросил:

— Неужели все так серьезно?

Старшина обреченно молчал. Потом повернулся к Олегу:

— Понимаешь, парень, я-то знаю, что в том, что произошло, ты не очень-то и виноват. Но это никого не волнует. Тебя повесят. Поэтому мы со старым эскулапом решили дать тебе возможность утечь отсюда. Мы думали, что тебя удастся оставить на пару дней в лазарете под предлогом плохого самочувствия, — он развел руками, — после той драки ты выглядел не очень-то хорошо. Но, оказывается, на это рассчитывать нечего. Поэтому у тебя остается только один шанс, — Пянко заглянул Олегу в глаза, пытаясь внушить серьезность ситуации, — бежать сейчас.

В комнате вновь воцарилась тишина. Главное было сказано. Олег уже достаточно долго находился в капонире, чтобы понять, на ЧТО решил пойти Старшина ради того, чтобы спасти его. Самое меньшее, что ожидало Пянко после того, как все раскроется, — лишение статуса. А это означало не только то, что Старшина становился простым Рядовым, не обладающим даже потомственным статусом, но и что все его потомки, если они, не убоявшись позора, решат попытать счастья среди людей капониров, должны будут начинать со статуса простых Рядовых. И никто не гарантирует, что наказание не будет более серьезным, вплоть до изгнания. Затем опять подал голос лекарь:

— И как ты себе это представляешь, Леня? За дверью нас ждут трое караульных.

Старшина упрямо вскинул голову:

— Ничего, я тебя стукну посильнее, будто ты ничего не знаешь, а там прорвемся.

— Как?! — Лекарь всплеснул руками. — Допустим, ты сможешь пройти мимо этих, но впереди еще три уровня и вся внешняя территория. А если Тамаровы настроены так решительно, как ты говоришь, неужели они ничего не предприняли, зная, что сегодня арестованного повели на медицинское освидетельствование?

Пянко открыл рот, намереваясь горячо опровергнуть любые опасения, но тут наконец раздался голос того, из-за кого и разгорелся весь этот сыр-бор.

— Я никуда не пойду.

Старшина осекся:

— Да ты хоть понимаешь, что я тебе рассказал?

Олег набычился:

— Я никуда не пойду.

И в тоне, которым он произнес эту короткую фразу, слышалось, что это решение окончательное и уже ничего не сможет его изменить. В дверь забарабанили. Лекарь рявкнул Олегу:

— Скидывай рубаху и ложись на стол. — Щелкнул выключателем, погрузив комнату в мерцающе-синий свет. Хотя мерцание, скорее всего, возникло из-за факелов, продолжавших гореть нервным, дымным пламенем. Олег улегся. Лекарь нахлобучил какую-то странную шапку, представлявшую собой укрепленный на охватывающем лоб кольце длинный прозрачный козырек и отодвинул засов. В комнату ввалились полтора десятка человек под предводительством крупного, коренастого мужчины, повадками напоминавшего Потомственного старшину Второй батареи. Примерно у половины в руках блестели обнаженные ножи. Увидев Олега, распластанного на столе, предводитель судорожно всхлипнул и, не обращая внимания на лекаря, двинулся к лежащему. Лекарь молча пялился на происходящее. А самого Олега охватило странное оцепенение. Несмотря на то что сейчас к нему с ножом в руке приближалась сама смерть, он лежал и смотрел на подходившего с ножом. Когда до стола остался всего один шаг, человек ощерился и вскинул вверх руку с ножом. И тут раздался голос Потомственного старшины:

— Стой, Никодим.

Все замерли. Человек с ножом медленно повернулся в сторону выгородки. Пянко выступил из-за укрытия:

— Не мешай мне, Леонид. Он убил моего сына.

— Ты не можешь нарушать Устав и Завет, Никодим. Только Трибунал может признать человека виновным.

Мужчина захлебнулся от ярости.

— А если они изберут изгнание? Не-е-ет, он должен умереть, так же как и мой… — Тут его голос сорвался, но он быстро справился с собой и вновь повернулся к жертве.

Старшина Пянко бросился к несчастному товарищу.

— Не смей…

Но в него мгновенно вцепилось множество рук, и Потомственный старшина рухнул на пол. А тот, кого Пянко назвал Никодимом, хищно ощерился и опять занес руку с ножом. И тут от распахнутой двери послышался новый голос:

— Прекратить!

Все замерли. Тусклые отсветы догоравших факелов осветили пятиконечные звезды с рублеными гранями, блестевшие на погонах вошедшего. Он остановился, обвел присутствующих сердитым взглядом:

— Я никому не позволю устраивать самосуд. Вы требовали Трибунала, Потомственный старшина Тамаров? Так вот, Трибунал собрался и ждет. Как только медблок представит нам медицинское заключение, Трибунал начнет свою работу. Это понятно?

В ответ не раздалось ни звука. Человек со звездами на погонах насупился и переспросил с еще большим нажимом в голосе:

— Это понятно?!

И тогда в ответ грянуло дружное:

— Так точно, товарищ Потомственный полковник!

Полковник удовлетворенно кивнул и, повернувшись к двери, отрывисто приказал:

— Караул, забрать арестованного.

И Олег понял, что сейчас начнется самое главное.

9.

— Подтянись!

Услышав эту команду, Олег вскинул голову и сонно ткнул каблуками под брюхо лошади. Изрядно уставшее животное слегка прянуло ушами и хвостом, но почти не увеличило скорость передвижения. Впрочем, никто и не ждал от нее подобного подвига. Слава богу, она еще как-то держалась в колонне за ездовыми лосями. Лоси — животные с норовом, требовали особой сноровки в обращении, но по проходимости в лесной чаще им не было равных. Из-за того что в колонне была лошадь, проводники выбирали дорогу полегче, но эта «дорога полегче» была таковой лишь для лосей. Для лошадки Олега этот бурелом все равно был буреломом. Олег и его лошадь существенно замедляли скорость движения колонны. Но тут уж ничего не поделаешь. Олег никогда не имел дела с ездовыми лосями, и Потомственный полковник Постышев рассудил, что маршрут длиной в две тысячи километров — не совсем подходящая обстановка, чтобы освоиться с незнакомым животным. Если бы они так не торопились! Постышев имел прямой приказ Генерала Прохорова доставить арестованного в капонир «Рясниково» до первого снега. А Генерал Прохоров был не тем человеком, чей приказ можно не выполнить, находя для этого объективные причины.

К закату они спустились в небольшой распадок, заросший густым еловым подростом. Приблизительно равная высота молодых деревьев и довольно большие проплешины, сплошь покрытые высокой травой, указывали на то, что несколько лет назад по распадку пронесся страшный лесной пожар. Возможно, это произошло в то лето, когда лесной пожар едва не уничтожил и их деревню. В то необычайно жаркое и засушливое лето тайга горела часто и сильно, и все три летних месяца в воздухе стоял неистребимый запах гари. Однако деревню с севера защищали обширные болота, которые даже в то лето сохраняли достаточно воды, чтобы лесной пожар, дойдя до них, быстро заглох, и потому пожары обходили деревню стороной. Но с юга дул сильный устойчивый ветер. Старики хмурились и качали головами, а взрослые мужики и бабы, собрав сходку, порешили наново прорубить просеку со стороны Коровьего луга, поскольку все понимали, что узкая речушка, огибающая луг, для верхового пожара не помеха. Пожар пронесся мимо деревни, в течение двух часов перемахнув-таки речушку и свежую просеку, но он был на исходе, огонь уже не имел силы, и все дома удалось отстоять.

— Стой, привал!

Олег натянул поводья. Стройная колонна, состоящая из верховых и вьючных лосей, рассыпалась. Солдаты, соскочив с седел, начали развьючивать животных, снимать тюки, седла и притороченные к ним одеяла и снаряжение. Когда Олег наблюдал эту суету в первый раз, ему показалось, что все эти люди просто бестолково мечутся, мешая друг другу. Однако спустя уже полчаса лоси были стреножены и отпущены пастись, по краям поляны запылали костры, а в подвешенных над ними котлах забурлила ключом вода. Все было сделано едва ли не быстрее, чем на охотничьей стоянке. Впрочем, по-охотничьим меркам отряд уж больно велик. Почти полторы сотни человек. Больше, чем все взрослое население его деревни. Да и в лесу они находились отнюдь не для охоты. Он вздохнул и соскользнул с седла. С лошадьми Олег тоже не очень умел ладить, хотя ездить, конечно, приходилось. Но сейчас, когда подходила к концу вторая неделя пути, он чувствовал себя заправским наездником. Надо заняться обустройством на ночь, и побыстрее. Потому что перед сном есть еще одно занятие.

Потомственный капитан Наумов появился у костра отделения, к которому «прикомандировали» Олега, сразу после того, как над огнем повесили котелок. Окинув придирчивым взглядом аккуратно разложенный спальный мешок, сидор, сложенную в головах сбрую, он удовлетворенно кивнул и повернулся к Олегу.

— Ну что, готов?

Тот вскочил на ноги, молча кивнул. Капитан мотнул головой:

— Тогда пошли.

Они поднялись выше по распадку, где Капитан еще с седла лося присмотрел небольшую полянку. Капитан быстро скинул ремень, мундир и сапоги.

— Стойку «лосиный всадник» помнишь?

Олег, на котором остались только холщовые порты, тоже кивнул и, слегка раздвинув ноги, немного согнул их в коленях, руки чуть приподняты, локти разведены в стороны, голова слегка откинута назад. Капитан стал рядом:

— Начнем со второго комплекса.

Через два с половиной часа они спустились к стоянке. От Олега валил пар, а Капитан, как обычно, даже не вспотел. Однажды Олег спросил, почему это так, а Капитан только усмехнулся:

— Все равно пока не поймешь. Просто ты не умеешь регулировать тепловой баланс.

— А как этому научиться?

— Пока никак. Но если ты будешь продолжать занятия, то рано или поздно достигнешь такого уровня, при котором можно будет начинать учиться и этому тоже… — И он бросил на Олега испытующий взгляд, наверное, ожидая, что парень не угомонится.

Но Олег молчал, что толку спрашивать, если в свое время все и так разъяснится. А сегодня занятия затянулись. Обычно им хватало полутора, максимум двух часов. Но в этот вечер Капитан отчего-то гонял его по поляне намного дольше. Как будто собираясь совершенно вышибить из него дух. И Олег чувствовал, что это Капитану почти удалось.

После ужина Олег решил немного пройтись. Лагерь постепенно отходил ко сну. Олег уже привык к походному распорядку этого отряда — к часовым у обоих концов овалом вытянувшегося вдоль распадка лагеря, к традиции сразу после ужина гасить костры, оставляя только дежурных, к тому, что где-то в полутора сотнях шагов от лагеря тихо притаились в темноте парные секреты. Он шел, не особо скрываясь, но тем неслышным охотничьим шагом, которому научил его еще отец. На самом верху, перед тропой, поляна сужалась, и часовой уже засек его приближение и неодобрительно наклонил голову. К Олегу все уже привыкли и относились как к своему, но согласно Уставу приближаться к часовому имели право только начальник караула, его помощник и разводящий. А к Уставу в отряде относились с неменьшим рвением, чем в капонире. Так что Олег решил не трепать нервы часовому и повернул назад, взяв поближе к правой опушке, чтобы не возвращаться по своим же следам. Голоса он услышал не сразу. Вернее, даже не голоса, тихий, приглушенный разговор слышался отовсюду. Просто чей-то голос показался ему странно знакомым, он даже узнал этот голос, но человек, которому он принадлежал, никак не мог находиться сегодня в этом лагере, поскольку остался за много сотен километров отсюда — в капонире «Заячий бугор». Олег замер и напряг слух. По-видимому, разговор подходил к концу, паузы между словами удлинились, говорившие все больше употребляли намеки на то, что уже было сказано по ходу разговора.

— …ходили до самой деревни. Все точно — он.

В ответ послышался приглушенный голос Полковника Постышева:

— Ну а ты что скажешь?

Третий голос также оказался прекрасно знаком Олегу. Капитан Наумов ответил после небольшого раздумья:

— Не знаю. С одной стороны, на НИХ он не очень-то похож. Сегодня пытался спровоцировать его на боевой транс. Бил практически в полную силу — никакой реакции. Но в то же время — потрясающая способность к обучению. Техника, конечно, пока еще слабовата, но у меня иногда складывается впечатление, что он заранее знает, какой прием я собираюсь применить. Если выставить его сейчас даже против опытного бойца — никто не догадается, что парень начал тренировки только полторы недели назад, — капитан хмыкнул: — Представляете, несколько дней назад он обратил внимание на регулировку теплового баланса, а сегодня он почти половину занятия сумел удержаться в стандартной температурной зоне. Если бы мне кто-нибудь рассказал об этом, я бы посчитал его лжецом!

Собеседники помолчали, а потом полковник подвел итог.

— Ладно. Если вся эта история с волками действительно правда, а у меня пока нет оснований сомневаться в этом, то, судя по вашим наблюдениям, Капитан, этот парнишка гораздо более интересен, чем все предыдущие. А это значит, что…

Но тут говоривший отвернулся, а Олег заметил, что в его сторону направляется колонна из трех человек, судя по всему, смена караула, и отпрянул в сторону, как-то совершенно по-детски испугавшись, что его застигнут за подслушиванием. Того, что он услышал, достаточно для размышления. Значит, он такой не один. И сейчас его везут туда, где есть кто-то очень похожий на него. Олег улыбнулся. Что ж, он оказался прав, когда с такой целеустремленностью пытался прижиться среди людей капониров. А во-вторых… Над «вторым» следовало хорошенько подумать.

С того памятного дня, когда ему в лицо дохнуло смертью, прошло уже пятнадцать суток, но Олег помнил все так ярко, как будто это произошло пару часов назад. Из лазарета они поднялись на поверхность и вышли на плац. В дальнем конце его был установлен длинный стол, застеленный зеленым сукном, за которым разместились четверо офицеров. Вокруг столпился почти весь гарнизон капонира. Когда Олег появился на плацу, народ заволновался, все головы мгновенно повернулись в его сторону. Однако, к его удивлению, среди ненавидящих, злорадных или равнодушных взглядов, которых было большинство, попадались и сочувственные.

Олега усадили на скамью, стоящую сбоку от стола. Справа и слева от него встали два конвоира с караульными дубинками. Послышалась команда:

— Встать! Смирно!!

Офицеры, сидящие за столом, вскочили со своих мест, а все окружающие замерли. Сквозь расступившуюся толпу стремительно проследовал Потомственный полковник, сопровождаемый худой фигурой командира Второй батареи Капитана Осадчего. Полковник занял пустовавшее до сего момента место во главе стола и коротким кивком подал знак подчиненному.

— Вольно-о-о! — протяжно пролетело на плацем.

Само заседание Трибунала Олег помнил смутно. Полковник по очереди вызывал Старшину Пянко, Комбатра, того самого крепкого мужика с коротко стриженным седым ежиком, который угрожал Олегу ножом в лазарете, а также множество еще каких-то людей. Время от времени вопросы задавали и самому Олегу, но его все время не покидала мысль, что происходящее нереально и от решений Трибунала ничего не зависит. Наконец поток вопросов иссяк.

— Трибунал удаляется на совещание.

Пока офицеры совещались, народ разбрелся по всему плацу. Олег сидел на своей лавке и молча ждал. Он просто ЗНАЛ, что что-то должно произойти. И знал, что, кроме него, никто из присутствующих об этом не подозревает. Вернее, почти никто. Он чувствовал, что в капонире есть еще один человек, который знает не только то, что что-то должно произойти, но и то, ЧТО именно случится. Вдруг сзади послышался голос Старшины:

— Эй, парень, не подавай виду, что ты меня слышишь. — Он дал Олегу время понять, кто к нему обращается, и продолжил: — Мы сейчас устроим небольшую потасовку. Как только мы начнем — сразу беги к спортплощадке. Там тебя встретит Думаченко. Заберешь у него свой сидор и прямиком к забору. А уж дальше как получится.

Когда Старшина закончил, Олег, в нарушение услышанных инструкций, повернул голову и в упор посмотрел на Потомственного старшину.

— Не надо, дядька Леонид. Я все равно никуда не побегу. И не волнуйтесь, я знаю, что все будет хорошо.

Пянко скривился и тяжко вздохнул.

— Ну что ж, парень, я хотел тебе помочь, — и, заметив приближающегося Никодима Тамарова с десятком крепких Рядовых, отчаянно махнул рукой и скользнул в толпу.

Тамаров остановился у лавки, где сидел Олег:

— Не делай глупостей, щенок. Вздумаешь мудрить — кончим прямо на месте. — И, скосив глаза на караульных, добавил: — А вы уши не развешивайте, если ЭТОТ сбежит, головой ответите.

Оба караульных, во время речи Пянко делавшие вид, что ничего не слышат, на этот раз отреагировали на угрозу. Старший поудобнее перехватил дубинку и покосился на Тамарова.

— А шел бы ты подальше, Никодим. А то зашибу.

Тот побагровел, но сдержался, только повернулся к своим и, мотнув подбородком в сторону караульных, приказал:

— Постойте-ка здесь, сынки, а то чтой-то у меня этот караул доверия не вызывает.

Из избы наконец показались закончившие совещание офицеры. Двое из них шествовали с довольным видом, а на лицах троих, в том числе и самого Полковника, читалось, что принятое решение им явно не нравится, но они понимают, что ничего иного сделать нельзя. Толпа, разбредшаяся по всему плацу и набившаяся в курилки, снова стянулась к столу Трибунала. В неизбежности обвинительного приговора никто не сомневался. Споры были только по поводу тяжести наказания. Да и тут большинство сходилось во мнении, что наиболее вероятна казнь.

— Встать! Смирно!! Слушай приговор.

Олег поднялся на ноги, ощущение того, что то, чего он ждал, должно наконец произойти, стало прямо-таки нестерпимым. Поэтому он не особо вслушивался в то, что громко зачитывал офицер. Где-то на периферии сознания промелькнули слова «…через повешение» и пропали, никак не затронув его самого. Наконец офицер закончил чтение. Люди напряженно ждали, как Олег отреагирует на то, что его жизнь скоро окончится, и окончится так бесславно. Но Олег ждал. И ЭТО произошло.

— Я опротестовываю решение.

Посреди плаца, прямо напротив стола трибунала, стоял высокий мужчина с погонами полковника. Все молча разглядывали неожиданного пришельца, потом раздался голос начальника капонира.

— Кто вы такой?

Пришелец, на ходу доставая из нагрудного кармана какие-то бумаги, подошел к столу и положил их перед начальником капонира.

— Специальный прокурор Постышев, личный представитель Генерала Прохорова. Пользуясь предоставленными мне полномочиями, я забираю арестованного и материалы дела.

И тут раздался рев Никодима Тамарова.

— Не-е-ет! — Он протолкался к самому столу, окруженный плотной толпой приспешников. — ЭТОТ — должен умереть. И я не советую вам, Полковник, вмешиваться в это.

Прокурор, окруженный плотным кольцом враждебных лиц, холодно спросил:

— Вы оспариваете распоряжение Генерала?

Тамаров взорвался:

— Мне плевать на всяких там Генералов. Он — далеко, а мы здесь. И ЭТОТ убил моего сына именно здесь. А потому шел бы ты, Полковник…

Толпа ахнула и отшатнулась. Эти слова были кощунством. Весь смысл существования людей капониров заключался в том, что здесь называли Воинским долгом. Он вел их к Цели. А Генерал Прохоров был его символом, живым воплощением. Именно он сумел после Вторжения сохранить капониры, дать людям Цель, смысл жизни. Вокруг Тамарова и его родственников мгновенно образовалась пустота. Прокурор жестко посмотрел на Тамарова:

— Вы понимаете, что это мятеж?

Но Никодима уже несло.

— А вот я тебя сейчас вместе с твоим Генералом… — но закончить он не успел. Прокурор вскинул руку:

— Вы арестованы.

Тамарова перекосило, и он, воздев дубинку, бросился вперед. В это мгновение что-то коротко прогрохотало, и Никодима отшвырнуло в сторону. Родственники качнулись к нему. По-видимому, это движение было вызвано просто желанием посмотреть, что случилось, и помочь, но тут же снова прогрохотало, причем в этом слитном грохоте Олег различил уже несколько голосов, и еще несколько человек рухнуло на подогнувшихся ногах, марая плац собственной кровью. Олег оглянулся: по краям плаца редкой цепочкой выстроились люди в каких-то странных пятнистых комбинезонах, с черными лицами и короткими автоматами в руках. Кто-то отчаянно заорал:

— Спецназ!

И толпа шарахнулась в разные стороны, а прокурор повернулся к замершему за столом Трибуналу и, глядя на начальника капонира, сухо произнес:

— Я забираю арестованного. Обо всем происшедшем я доложу Генералу. Можете не сомневаться, что ему это не понравится, а поэтому рекомендую с последствиями мятежа разобраться максимально быстро и жестко. — И куда-то в сторону отрывисто приказал: — Капитан Наумов, возьмите арестованного под стражу.

К вечеру они были уже в двадцати километрах от капонира…

С утра все снова завертелось по заведенному распорядку. Однако когда Олег после завтрака принялся старательно навьючивать нехитрым скарбом свою послушную кобылку, он успел почувствовать пару настороженных взглядов. Похоже, те сведения, которые ночью принес догнавший колонну лекарь капонира «Заячий бугор», — а в том, что первый голос, услышанный вчера Олегом, принадлежал именно ему, парень не сомневался, — несколько изменили отношение к нему со стороны Наумова и Постышева. Вообще-то и ранее он не находил это отношение особо обременительным. Хотя Олег продолжал считаться как бы арестованным, но с момента выезда из капонира этот его ограниченный статус вовсе не ощущался. Да и кому в здравом уме и твердой памяти придет в голову в свободное время обучать арестованного приемам рукопашного боя? А ведь, как понял Олег в процессе размышлений после вчерашнего разговора, Капитан занимался с ним не затем, чтобы развеяться и размять кости, а скорее наоборот, будто бы выполняя некую важную задачу или особый приказ.

Несколько недель прошло в упорных занятиях. После памятной ночи Капитан Наумов резко увеличил интенсивность тренировок. Сначала возросла продолжительность вечерних занятий. Затем он начал прихватывать и обеденные привалы. А спустя неделю ввел еще и утреннюю тренировку. Так что теперь отряд начинал движение только после того, как Олегу основательно надавали по суслам. Вечерние тренировки теперь частенько происходили, как называл Наумов, «в расширенном составе». Это означало, что вечером Олега пытались бить уже трое, а то и четверо бойцов.

Однажды утром они выехали на опушку. Впереди лежала огромная проплешина, заросшая какой-то низкорослой травой, вернее, даже смесью травы и мха. Колонна остановилась. Люди молча, без команды, спешились и выстроились в одну шеренгу, вскинули автоматы. Постышев вышел вперед и поднял руку. Строй грохнул одиночным, потом еще раз и еще. Затем так же молча все вновь вскочили в седла и двинулись дальше. Олег пришпорил свою лошадку и нагнал Наумова. Тот покосился на него и жестом приказал молчать. Спустя три километра, когда они уже скрылись в лесу, он сам повернулся к Олегу:

— Ты хотел спросить, что мы там делали?

Олег кивнул.

— Знаешь, что это была за проплешина?

Олег мотнул головой.

— Когда-то там стоял город. Очень большой город. Великий. Потом пришли захватчики и уничтожили его.

Олег задумался.

— Нам рассказывали, что они уничтожили много городов…

Капитан кивнул:

— Так. Но это был особенный город. Самый главный город страны. Москва…

Часть III. Крысы покидают норы.

1.

— Курсант Рюрик, к Капитану!

Голос посыльного ворвался в тишину компьютерного центра будто сирена. Олег оторвался от дисплея и разогнул затекшую спину, а потом досадливо поморщился. И зачем это он так срочно понадобился Капитану? До тренировки оставалось еще полтора часа, и он рассчитывал к тому времени закончить просмотр сайтов, отобранных поисковой программой. Но приказ есть приказ. Поэтому Олег быстренько скинул отобранные сайты в одну папку блокнота, а непросмотренные в другую и закрыл программу. После чего встал и тихонько вышел из комнаты. Кабинет Капитана Наумова, если, конечно, этот закуток можно было назвать таким словом, располагался на шестом нижнем уровне, рядом со спортивным комплексом. И попасть туда можно было только через второй лифтовый холл, расположенный в противоположном конце этого уровня. Самый короткий путь лежал через библиотеку, и Олег с тайным удовольствием отворил тяжелую бронированную дверь. После того как он побродил по виртуальному Зимнему дворцу, Кремлю, Версалю, он представлял, что существуют или существовали другие двери — высокие, роскошные, с золочеными ручками, покрытые искусной узорчатой резьбой, но все это осталось в том мире, которого уже не было. А в капонирах все Двери были одинаковыми — тяжелыми, с герметизирующими прокладками и длинными ручками с обеих сторон. На пороге библиотеки Олег задержался и посмотрел на массивное плюшевое кресло с высокой спинкой. Кресло старого генерала. Оно пустовало уже целый год. Олег двинулся дальше. Старый Генерал был первым, кого он увидел в капонире «Рясниково». Он до сих пор помнил этот день так, как будто это было вчера…

Они остановились на последнюю ночевку в полукилометре от капонира. В отличие от капонира «Заячий бугор», пусковые установки которого были замаскированы в возвышающейся над местностью скале, капонир «Рясниково» ничем не выдавал своего присутствия. Лес, поляны, небольшой бугорок с парой кустов — и все. Но Олег чувствовал, что то, чего он ждал, уже совсем близко. Да и поведение остальных, несмотря на все их усилия казаться абсолютно такими же, как обычно, намекало на то, что нынешняя стоянка чем-то отличается от предыдущих. Люди вели себя более расслабленно, как будто им уже можно было ничего не опасаться. А вот часовые, наоборот, полностью отказались от всяческих мелких вольностей в позе и одежде, которые позволяли себе на прежних стоянках. И когда вечером, после ужина и обхода постов, Полковник Постышев не отправился, как обычно, в свою палатку, а двинулся дальше, за линию часовых, Олег понял, что они наконец пришли.

Когда до рассвета оставалось часа полтора, он тихонько выбрался из палатки и, улучив момент, когда часовой отвернулся и потер кулаком слипающиеся глаза, скользнул вперед, в мешанину сучьев орешника и бузины. Там он замер, чтобы убедиться, что в лагере не поднялось никакой тревоги или хотя бы суеты, вызванной его действиями, а затем двинулся вперед бесшумным охотничьим шагом. С точки зрения обычной логики его поступок был абсурдным. Он не собирался никуда убегать. Его целью был тот самый капонир, в который он и так должен был попасть не позднее чем через несколько часов. Так что убегать тайком из лагеря не было никакой необходимости. Но на этот поступок его подвигнула отнюдь не логика. Он просто ЗНАЛ, что должен поступить именно так. И не особенно задумывался, откуда к нему пришло это знание.

Поляну, на которой был расположен замаскированный под заросший брусникой бугор — главный вход в капонир — он нашел сразу. Его ждали. Маскировочный карниз был поднят, а под ним ярко светилась в темноте лифтовая кабина. После тренировок в капонире «Заячий бугор» Олег знал, что это такое и как с этим обращаться. Однако, когда он шагнул в лифт, ему не потребовалось даже выбирать, на какую кнопку нажимать. Стоило датчикам лифтовой кабины определить, что внутри появился человек, как дверцы с мягким шипением изношенных пневмоклапанов сомкнулись, и лифт плавно пошел вниз.

Когда дверцы остановившегося лифта исчезли в боковых прорезях, перед Олегом возник затемненный лифтовый холл и узкая полоса света, выбивавшаяся из-за приоткрытой двери в дальнем конце коридора. Все то же подспудное знание, что сорвало его этой ночью с нагретого собственным телом матраса, подтолкнуло в сторону полуоткрытой двери.

Судя по обилию книг, расставленных на огромных, высотой в два с половиной человеческих роста стеллажах, помещение за полуоткрытой дверью оказалось библиотекой. Вот только ее обстановка несколько отличалась от той, к которой Олег привык за время своего недолгого пребывания в капонире «Заячий бугор». Эти стеллажи были сделаны не из гнутого металла, окрашенного стандартной шаровой краской, а отсвечивали в языках пляшущего в большом камине пламени теплым рисунком полированного дерева. На полу лежал толстый ковер, а сам камин, который в скудно-казенном интерьере библиотеки капонира «Заячий бугор» невозможно было даже представить, заслоняло массивное кресло с высокой спинкой. Олег замер на пороге, не особо понимая, что же ему делать дальше. Но тут из-за спинки развернутого к камину кресла появилась сухая старческая рука и негромкий голос произнес:

— Иди сюда, мальчик.

Олег повиновался. Обойдя кресло, он увидел в нем старика с желтой кожей, покрытой множеством коричневых пигментных пятен, настолько худого, что он был похож на обтянутый кожей скелет, да к тому же изрядно усохший. Но вот глаза… Глаза у старика были живые, внимательные и… ехидные, что ли. Таилась в них какая-то перчинка. Старик указал на небольшую скамеечку, придвинутую к стене у камина:

— Садись.

Старик некоторое время молча разглядывал его, а затем тихо спросил:

— Почему ты пришел?

Олег помедлил, а затем так же тихо ответил:

— Мне показалось, что это будет правильным. Старик удовлетворенно кивнул и откинулся на подушки.

— Да, ты — один из НИХ. — Последнее слово он произнес с нажимом.

— Из НИХ? — спросил Олег.

По-видимому, в его голосе как-то отразилось воспоминание о подслушанной фразе из чужого разговора, потому что старик рассмеялся мелким, дребезжащим смехом:

— А-а-а-а, так ты уже слышал о НИХ? Что ж, этого следовало ожидать. Вряд ли моим офицерам удалось бы противостоять Проникновению.

Олег молча ждал разъяснений.

— Не сердись, мальчик. Твой приход сюда был своеобразным тестом. Мы приготовили его, чтобы окончательно убедиться в том, что ты именно тот, кто нам нужен. Только истинный берсерк обладает способностью чувствовать верные поступки, так же как и совершать их, не особо задумываясь над мотивами. Так что все верно — ты пришел именно туда, куда было надо. — И он снова замолчал, уставив на Олега свои удивительные глаза.

В библиотеке установилась полная тишина, только тихонько потрескивали угли в камине. Чисто инстинктивно Олег отметил незнакомое слово, но не стал спрашивать его значение, справедливо полагая, что раз уж он наконец встретился с человеком, взявшим на себя труд отвечать, а не спрашивать, то в конце концов получит ответ и на этот вопрос. Однако пауза затягивалась.

— Зачем я здесь?

Старик улыбнулся:

— Чтобы присоединиться к людям, которые помогут тебе найти себя, осознать свое предназначение и… исполнить его… если тебе повезет.

Олег нахмурился. Все это звучало слишком высокопарно. А за свою пока еще не слишком долгую жизнь он успел усвоить, что за высокопарными речами, как правило, прячется обыкновенная ложь. Старик, прочитавший по его лицу эти мысли, вдруг наклонился к мальчику и заговорщицки прошептал:

— Ну-ка, помоги мне встать, я отведу тебя в одно интересное место.

Олег покорно вскочил на ноги, но не удержался и спросил:

— Зачем?

— Чтобы увидеть прежний мир.

В ту ночь он впервые оказался в компьютерном центре…

Олег мотнул головой, отгоняя воспоминания, и быстрым шагом пошел по коридору. Капитана Наумова вряд ли удовлетворит объяснение, что он задержался, вспоминая старого Генерала.

Капитан встретил его у дверей спортзала. Окинув Олега придирчивым взглядом, он поправил ровно прицепленный значок разряда и сказал:

— Дуй за мной, парень, тебя хочет видеть Генерал.

Олег едва заметно кивнул. Капитан нахмурился. Он уже привык к тому, что этот худощавый юноша с серьезным лицом любое сообщение всегда воспринимает одинаково — как будто он уже давно знал о том, что ему сообщают. Но ведь не каждый день его вызывают к Генералу? Мог бы хоть как-то выразить свои чувства.

Они опустились на двенадцатый уровень. Как всегда, промежуток между одиннадцатым и двенадцатым уровнем лифт преодолевал в два раза дольше, чем другие. Капонир «Рясниково» был построен с таким расчетом, чтобы верхняя крышка могла выдержать близкий подрыв боеголовки тротиловым эквивалентом в двести пятьдесят килотонн. Но двенадцатый уровень имел особые, усиленные перекрытия, так что даже в случае разрушения верхней крышки нижние уровни капонира остались бы в целости и сохранности. Перед глазами Олега маячила широкая спина Капитана. Наумов вообще являл собой великолепный образчик истинной мужской красоты: широкие плечи, длинные, мощные руки, узкие бедра и сухие ноги отличного бегуна. На фоне этого атлета Олег с его комковатыми мышцами и врожденной худобой смотрелся натуральным заморышем. Но оба прекрасно знали, что в случае прямого столкновения этот заморыш сможет уложить десяток подобных атлетов и при этом не так уж сильно запыхается.

В небольшой приемной, расположенной перед рабочим кабинетом Генерала, было пусто. За узкой стойкой скучал дюжий прапор из взвода спецохраны. Заметив посетителей, он немного оживился, почтительно приподнял свой зад и доверительно сообщил:

— Занят пока. Постышев у него.

Наумов молча кивнул и, бросив на Олега косой взгляд-указание, пристроился на скрипучем колченогом стуле, одиноко прислонившемся к длинной стене приемной. Олег скромно встал рядом и облокотился плечом об изогнутую стену. За этой стеной находился Центральный пульт. Когда-то отсюда управляли сотнями капониров, тысячами боевых самолетов и пусковых установок противоракет, десятками тысяч людей. Да и теперь здесь сосредоточились нити управления самой могучей силой землян, которую они могли противопоставить захватчикам. Вот только эта сила составляла едва ли одну тысячную часть того, что имела Земля до Вторжения. И даже тогда люди не смогли защитить свою планету. Олег задумался, вспомнив свою первую встречу с человеком, который стал нынешним хозяином этого кабинета. Действующий Генерал Прохоров был не особо похож на старого Генерала. Но это имело свое объяснение. Как потом выяснил Олег, титул Генерала Прохорова не имел, да и не мог иметь потомственного статуса. Первый генерал Прохоров, который и создал людей капониров, к тому моменту, когда Земля подверглась атаке, был уже довольно-стар. Он прожил всего пятнадцать лет после Вторжения, но за это время люди капониров смогли немного оправиться от страшного поражения, восстановить линии связи, по крохам собрать уцелевшее вооружение и осознать свою Цель. Когда он умер, следующего выбрали среди всех Начальников капониров. Тот, который встретил Олега в библиотеке, был уже третьим и до своего избрания Генералом Прохоровым носил имя Эрья Хакконен. А нынешнего раньше звали звали Роберт Донахью, и еще восемь лет назад он командовал капониром «Биг маунтин», расположенным далеко на западе, за океаном, на континенте, который когда-то носил наименование Северная Америка. В его русском языке до сих пор был сильно заметен акцент. Памятная встреча произошла спустя две недели после появления Олега в капонире «Рясниково». У них как раз тогда были занятия по полевому ориентированию. Любой из их группы умел прекрасно ориентироваться в лесу или на открытых пространствах, но до появления среди людей капониров никто не имел никакого представления о системах координат, определении координат цели и способах наведения баллистических ракет. Олег, как обычно, первым разобрался со всеми каверзами инструкторов и вернулся в лагерь. Лагерь — это, конечно, слишком громко сказано, просто условленное место встречи. Перед началом занятий они устроили на небольшой полянке навес из плащ-палаток и разложили небольшой костерок. Так что это место все-таки имело некоторое право именоваться лагерем. Никого из курсантов на полянке пока не было, только одинокий Рядовой со скучающим видом ворошил костерок обгоревшим прутиком. Олег протянул к огню озябшие руки. Все утро и день моросил очень мелкий, противный дождик, так что форма хоть и не промокла насквозь, но изрядно отсырела. Рядовой покосился на него и покровительственно улыбнулся. Среди курсантов Олег был самым молодым, а в тонкости учебного процесса Рядовые особо не вникали, и потому этот юный, худощавый курсант казался большинству самым слабым и беззащитным. Но Олег привык к подобному отношению и не обращал на него внимания. Некоторое время они просто молча сидели, наслаждаясь теплом и запахом костра. Вдруг Рядовой вздрогнул и напрягся, как будто собирался вскочить и вытянуться в струнку. Олег поднял голову. На краю поляны, у старой березы, опираясь на полированную палку, стоял высокий мужчина в накинутой на плечи непромокаемой куртке с меховым воротником и смотрел на них. Мужчина растянул губы в улыбке, причем было видно, что его лицо не привыкло улыбаться, и произнес:

— Добрый день, не помешаю?

Рядовой оторопело сглотнул, а Олег, приняв предложенные правила игры, кивнул:

— Нет, пожалуйста.

Человек, прихрамывая, подошел к костру и, осторожно вытянув больную ногу, опустился на чурбак, валявшийся рядом. Рядовой старательно шуровал прутом в костре, потупя глаза и демонстрируя пунцовые от смущения уши.

— Как занятия, нравятся?

Олег снова кивнул:

— Да…

Человек что-то уловил в его голосе и заинтересованно сощурился:

— Какие-то проблемы?

Олег пожал плечами:

— В общем-то нет. Просто я не понимаю, зачем все это? — он сделал паузу и, отметив заинтересованный взгляд гостя, пояснил: — У Прежних во время Вторжения были все эти автоматы, пушки, танки и ракеты, и гораздо больше. Но им это не сильно помогло. Тогда к чему все это? В чем смысл существования капониров?

Рядовой резко бросил прут и уставился на Олега ошарашенными глазами. Гость усмехнулся и, приподняв палку, сбил головку промокшего одуванчика.

— Значит, ты не видишь в этом никакого смысла?

Олег мотнул головой:

— Нет, не так. Некоторый смысл есть, но он… теряется. Сколько людей капониров? Тысяч двести? Да к тому же разбросанных на трех континентах. Вы отгородились от остальных людей своими Уставами, прячетесь за заборами и пропусками… весь ваш мир переполнен какими-то странными ритуалами, Приказами и Наставлениями, написанными пятьдесят или сто лет назад для людей, живших в совершенно другом мире. Разве это разумно?

Глаза гостя стали серьезными:

— Понимаешь, мальчик… Не суди нас слишком строго. Постарайся понять. Наши предки были призваны, чтобы послужить защитой тому, прежнему миру. Хранить его покой. Но, когда на нашу цветущую планету обрушились канскеброны, они не смогли ничего сделать. И потеряли все — родных, детей, страну, собственную гордость и весь свой такой родной и привычный мир. Поэтому они ушли в себя. Замкнулись в ритуалах и традициях. Отгородились от всего мира стеной Уставов, Наставлений, слепой веры в то, что им или их потомкам рано или поздно судьба предоставит шанс выполнить однажды данную ими присягу — клятву хранить и защищать. И, как это ни удивительно, они сделали это. Как видишь, люди капониров сумели сохранить остатки былого военного потенциала. Но главное не в этом. Главное — мы сохранили людей, возродили организованную силу, обладающую возможностями обмена информацией и глобальной координации действий, способную воспроизводить наш потенциал от поколения к поколению. И когда нашли ВАС, то сумели оценить этот подарок судьбы. Теперь у нас появилась надежда на то, что наше поколение сумеет исполнить то, чего не смогли сделать наши предки, — защитить Землю. — Тут он сделал паузу и, уткнув в Олега посуровевший взгляд, спросил: — Или ты считаешь, что вы смогли бы вот так собраться здесь, вместе, если бы людей капониров вообще не было?

Олег внимательно слушал собеседника, искренне стараясь понять.

— Вы же знаете, что нет, — он упрямо набычился, — но ведь я не об этом…

Гость не дал ему закончить:

— Возможно, ты прав. Но жизнь — это такая штука, которая позволяет сыграть свою партию только теми инструментами, которые есть у тебя под рукой. И кто знает, если бы Генерал Прохоров, — он произнес это так, что стало ясно: он имеет в виду того самого, первого, легендарного Генерала, — попытался сохранить и объединить остатки разгромленных военных каким-то иным, более, как нам теперь кажется, разумным способом, то сейчас мы имели бы что-то лучшее. Но, — он многозначительно взглянул на Олега, — еще более вероятно, что мы имели бы теперь десяток мелких группок, как и во времена Прежних, враждующих между собой, или… просто горы ржавого хлама на месте наших капониров. — Он протянул руку и сжал Олегу плечо. — Пойми, мальчик, ты и твои соратники очень отличаетесь от остальных людей, и то, что тебе кажется абсолютно понятным, большинству может просто не прийти в голову…

Олег открыл рот, собираясь возразить, но его собеседник вновь вскинул руку и тоном, который был ему, по-видимому, более привычен, произнес:

— Все, давай закончим наш разговор. Подумай над моими словами, — после чего встал и, прихрамывая, покинул поляну.

Рядовой проводил его возбужденным взглядом и, повернувшись к Олегу, произнес свистящим шепотом:

— Знаешь, с кем ты сейчас говорил?

Олег пожал плечами:

— В капонире только один человек ходит с палочкой и имеет такой акцент. Это был Генерал Прохоров…

Воспоминания были прерваны голосом прапора:

— Заходите.

Когда за их спинами захлопнулись двери кабинета, Олег понял, что в его жизни наступает очередной крутой перелом. Генерал стоял у стены и рассматривал большую карту. Наумов вскинул руку к козырьку и пролаял доклад, но Генерал не дал ему закончить. Он жестом прервал его и, резко развернувшись, упер в Олега взгляд своих серых, внимательных глаз. Этот худощавый юноша, спокойно сидевший перед ним, являлся одновременно и самым изучаемым объектом из всех, которыми занималась его исследовательская группа, и… самой большой загадкой. Когда восемь лет назад, едва получив титул Генерала Прохорова, он, повинуясь какому-то странному наитию, обратил внимание на материалы одного уголовного дела, в котором шла речь о крестьянском парне, убившем шестерых подготовленных Рядовых, генерал даже не подозревал, к чему это приведет. Рядовые решили слегка поразвлечься с девушками, которые вроде бы и сами были не прочь. Крестьянские девушки часто липнут к Рядовым. Уж такая слава ходит по деревням о людях капониров, что даже родители этих девушек принимают результаты ухаживаний довольно благосклонно, считая это улучшением породы. Но вот парень одной из них, как оказалось, был с этим не согласен. И когда Рядовые, что тоже было в порядке вещей, решили объяснить ему, что в этом случае он немного не прав, — тот взял да и уложил всех шестерых. Поскольку люди капониров никогда и никому не прощают подобных поступков, парня, который, естественно, дал из деревни деру, поймали и отконвоировали в капонир, где его ожидала примерная казнь. Факт, что необученный крестьянин уложил шестерых обученных Рядовых, должен был быть благополучно похоронен. Если бы он тогда не обратил на него внимания… С этого факта начался проект, который впоследствии получил название «Берсерки»…

Но сейчас надо думать уже о другом. Он пристально взглянул в глаза юноше, сидящему напротив, и спросил:

— Как ты считаешь, пора?

Наумов тоже повернул голову и покосился на своего подопечного. Олег склонил голову к плечу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем твердо ответил:

— Да.

Если бы кто-нибудь из остальных обитателей капонира увидел это со стороны, ему показалось бы, что Генерал слегка спятил. Спрашивать о начале крупнейшей операции, которую Генеральный штаб готовил вот уже на протяжении нескольких лет, у какого-то сопливого курсанта?! Но среди тех, кто сейчас находился в этом кабинете, никого со стороны не было, и единственный не участвующий в разговоре был полностью согласен с Генералом.

Генерал перевел взгляд на Наумова:

— Готовьте группу к отправке.

Наумов растерянно покосился на Олега и неуверенно протянул:

— Но программа отработана только на шестьдесят процентов.

— Капитан, мы должны играть на тех инструментах, которые есть под рукой. Готовьте группу. Наши электронщики сумели считать код и перепрограммировать идентификаторы, захваченные у банд, промышляющих на маршрутах движения рабочих колонн. Теперь у нас появился шанс проникнуть в Средиземноморскую производственную зону. А я не могу отправить туда никого, кроме твоих ребят. Только они сумеют воспользоваться этим шансом с максимально возможной эффективностью. — Он растянул губы в странной улыбке, напоминающей волчий оскал. — И как видишь, твой парень тоже считает, что нам пора начинать действовать. А ты же сам говорил, что по глубине Проникновения ему пока нет равных.

Капитан резким движением отдал честь. Главное было сказано. Люди решили попробовать сделать попытку вернуть себе свою планету. Но все присутствующие в этом кабинете понимали, что она будет не только первой, но и единственной.

2.

Челнок уже вошел в плотные слои атмосферы, но скорость снижения была гораздо меньше стандартной, и потому трясло не очень сильно «Е-7127» даже не стал занимать посадочный модуль, а остался стоять на палубе основного трюма челнока. Возникающие вертикальные и боковые ускорения достаточно хорошо компенсировались его собственными встроенными системами, так что он не испытывал особых затруднений. ОУМ испытывал некоторое волнение. Более трех лет назад Базовый системный разрушитель, отправленный волей Верховного Контролера во главе эскадры для наведения порядка в скопление Онгуэр, покинул эту систему, и вот наконец они возвращались. Обычно при проявлении подобных эмоций любой Возвышенный попытался бы немедленно подавить столь явное проявление человеческой составляющей и занялся бы самодиагностикой. Но сейчас, когда эта странная планета уже заняла всю площадь обзорного экрана, волнение не казалось ОУМу чем-то постыдным или неуместным. Это ничтожное по сравнению с Единением образование твердого вещества было настоящим сундуком с аномалиями. И то, что в других местах и других условиях казалось недопустимым, здесь отчего-то воспринималось как само собой разумеющееся. Впрочем, что уж там говорить о своем комплексе ощущений, если эта планета казалась необычной даже Верховным Контролерам. Недаром в нарушение всех норм и традиций исследованиями этой планеты занималось две вертикали, возглавляемые Контролерами Гронты и Беграны. Да и, как слышал «Е-7127», проявлял интерес и кое-кто еще. Однако шансы остальных после заключения Контролерами Гронты и Беграны соглашения о совместных разработках были невелики.

Старший ОУМ поймал себя на том, что размышляет на эту тему абсолютно спокойно, и усмехнулся про себя. Что ж, десять лет, которые прошли с тех пор, как он первый раз ступил на поверхность этой планеты, научили его тому, о чем он раньше даже не имел представления. Он узнал, что Великое Единение, декларируя равенство всех мыслящих существ вне зависимости от того, где помещался разум — в черепной коробке или в закрепленных на материнской плате кристаллах, на самом деле давно поделило их по степени полезности. И каждому отвело срок, изменить который в большую сторону можно отнюдь не добросовестным исполнением Предназначения, а только неустанно крутясь и собирая крохи информации из тех сфер, которые априори считались недоступными для такого исполнительного механизма, как, например, такт-ОУМ. И «Е-7127» сумел овладеть этим нелегким искусством в полной мере. В последнее время Старший ОУМ стал понимать, каким образом принимается то или иное решение, которое затем отражается на его судьбе, а иногда и предугадывать эти решения.

Неожиданная покладистость Гронты при решении вопроса о присутствии юнитов Беграны в системе и даже на поверхности планеты объяснялась тем, что Верховный Гронты понял, что у остальных Верховных Контролеров не может не возникнуть интерес к результатам исследований, проводимых на вновь обращенной планете. Ведь эти результаты загружаются в Сеть Единения. Косвенным подтверждением этого служил тот факт, что базовым модулем юнитов Беграны в системе был выбран именно Базовый системный разрушитель, военный корабль самого мощного класса из имеющихся во флоте Единения. Это как бы подчеркивало распределение обязанностей в двойственном союзе. Планетарная база, подчиненная Гронте, по-прежнему оставалась единовластной хозяйкой на планете, лишь дозволяя исследовательским группам Беграны, базирующимся на Разрушителе, заниматься своей изрядно урезанной программой, а взамен возлагая на нее обязанности по защите от посягательств посторонних и оказанию помощи в проведении силовых мероприятий.

«Е-7127» снова улыбнулся, вспомнив, как озабоченно он воспринимал проблему «диких» аборигенов во время первой посадки, как тщательно планировал комплекс мер по нейтрализации, как расстраивался, когда его предложения по увеличению контингента и расширению ареала действий так и не нашли поддержки у Первого и Планетарного Контролеров. А теперь, судя по косвенным признакам, их число едва ли не превысило число особей контролируемого генофонда. (Хотя, если судить по докладам, размещенным в Сети Единения, это было не так. Но Старший ОУМ давно перерос уровень, на котором безоговорочно верят докладам.) И что же? Воздействие на «диких», как и десять лет назад, ограничено разовыми акциями устрашения.

Челнок качнуло, похоже, он вышел на посадочную глиссаду. Старший ОУМ покосился на ряд посадочных модулей, в которых располагались остальные члены их импровизированной делегации, и отвернулся. То, что он первым из всего экипажа Разрушителя сходил на поверхность этой планеты, уже стало традицией. Но чем на этот раз закончится его визит, он не представлял. Ведь если его выводы близки к истине (в чем он в общем-то не сомневался), то в настоящее время у Гронты уже может не быть особой необходимости в присутствии на Земле столь мощного аргумента, каким являлся Разрушитель. С тех пор как принято решение о развертывании на планете крупных промышленных комплексов, система планетарной обороны была серьезно укреплена. По некоторым признакам «Е-7127» догадывался, что это решение вызвало серьезные разногласия между двумя союзными вертикалями. Против выступал Контролер Беграны. Но на носу была большая война, а по запасам минерального сырья и металлов Земля не имела себе равных среди освоенных планет. Что вкупе с возможностью открытых разработок и так кстати выявившейся высокой адаптивностью местного генофонда сокращало сроки и стоимость строительства промышленных комплексов. Изрядно расплодившийся местный генофонд только добавлял привлекательности данному плану, удачно вписываясь в проект в качестве источника дешевой рабочей силы, используемой на рудниках по добыче делящихся материалов, а также для обслуживания энергореакторов строящегося огромного комплекса. А комплекс должен был стать действительно огромным. По слухам, после его пуска возможности военной промышленности Единения возрастут почти на двадцать процентов. Но особую важность приобретало то, что данный район был практически не прикрыт разведывательными сателлитами Империи, и потому появлялась уникальная возможность скрытно и в короткие сроки построить мощнейший флот и ударить по давнему врагу с неожиданной стороны. Так что возражения Верховного Контролера Беграны, базирующиеся на некоторых аномалиях в физиологии «диких» аборигенов, будто бы способных при определенных обстоятельствах проявить некие уникальные, а потому опасные свойства, во внимание приняты не были. Тем более что Контролер Гронты, чья программа исследований была на порядок более обширной, ничего подобного не обнаружил. И эти разногласия не могли не усилить охлаждения между двумя бывшими союзниками. Так что миссия Старшего ОУМа была весьма сложной.

Когда широкая пластальная плита уткнулась своим верхним обрезом в искусственный базальт посадочного поля, «Е-7127» вдруг показалось, что этих десяти лет как будто не было. Внизу, у края створки, превратившейся в аппарель, маячили две знакомые фигуры — высокая, с торчащими из черепа сенсорными башенками, и низкая и худая, с шевелящимся сенсорным венцом вокруг головы. ОУМ и Вопрошающий.

Он шагнул на плиты, ощущение нереальности происходящего исчезло. ОУМ, который встречал его на этот раз, оказался другим. Он был явно моложе, из той же серии, что и сам «Е-7127», только более поздней модификации. Они обменялись идентификационными коллокодами и двинулись в сторону комплекса Планетарного Контроля, который значительно разросся со времени последнего посещения. Пока шли, «Е-7127» не удержался и сбросил на модем встречающего ОУМа запрос о своем старом знакомце. Тот помедлил, видимо, запросив центральную базу данных, и ответил, что данная особь снята с регистрации два с половиной года назад. Подобный ответ мог означать все, что угодно, — от смерти во время боевой операции до демонтажа вследствие снижения эффективности ниже пороговых показателей из-за старения человеческих компонентов, но уточнять это было не принято. И Старший ОУМ с некоторым сожалением выбросил данную проблему из головы и сосредоточился на предстоящем разговоре.

Они поднялись на шестидесятый уровень. Насколько помнил «Е-7127», раньше Командный уровень Планетарного Контроля располагался гораздо ниже. Еще три года назад в здании Планетарного Контроля было всего шестьдесят пять этажей. Они с встречающим ОУМом еще несколько раз обменялись информационными импульсами, но по конфигурации и строению импульсов «Е-7127» уловил, что этот ОУМ воспринимает его как досадную помеху и, похоже, устаревшую модель. Судя по всему, парень пока еще не был ни в одной серьезной схватке и потому так кичился своими функциональными возможностями и на треть более высоким быстродействием комплекса связи. Малый еще не знал о том, что любой опытный ОУМ скорее предпочтет сформировать команду из устаревших тактов, пусть даже с фрагментарным и потому наполовину ослабленным бронированием и изношенными фокусирующими кристаллами лазеров, но обладающих боевым опытом, чем из поблескивающих новенькими латами и оснащенных массой дополнительных функций новичков последних моделей. «Е-7127» усмехнулся про себя: что ж, юному петушку предстояло вскоре усвоить эту истину, а пока пусть тешится сознанием собственного совершенства.

Планетарный Контролер встретил его в большом отсеке, подвешенном под потолком Командного уровня, стены которого были сделаны из односторонне прозрачного стекла. Внизу мигали сотни экранов, сновали Вопрошающие, Контролеры и другие Измененные разного функционального назначения. На этот раз хозяин не только не снял изрядно увеличившийся венец универсального модема, но даже не отключил ни один из полудесятка волоконно-оптических кабелей, торчащих из черепа. Кроме того, Старший ОУМ заметил нависающий над затылком на выращенных из верхних позвонков массивных хрящах и вживленных кронштейнах громоздкий блок внешней памяти. На слабо различимом из-за всех этих приспособлений лице были заметны резко прочерченные морщины. Он явно постарел, скорее всего, из-за свалившегося на него груза дополнительных обязанностей. Похоже, его человеческая составляющая уже была на пределе. Она могла отказать в любой момент. Впрочем, на эффективности системы Планетарного Контроля подобный инцидент никак не отразится. Можно было не сомневаться, что где-то в недрах этого здания какой-нибудь Измененный того же класса давно проводит свое рабочее время с точной копией модема на голове, в готовности мгновенно перехватить управление всем производственно-обеспечивающим циклом.

«Е-7127» сделал несколько шагов и остановился в выбранной точке. Хрящи и кронштейны, удерживающие блок внешней памяти, вряд ли оставили Планетарному Контролеру достаточный диапазон поворота головы, а глубокие прорези в венце модема резко сужали угол обзора. Стандартная боевая аналитическая программа ОУМа мгновенно вычислила наиболее предпочтительную точку фокуса, и сейчас он ждал, пока Высший соблаговолит обратить на него свое внимание. Глаза Планетарного Контролера, лишенные какого бы то ни было осмысленного выражения, так как все его внимание было обращено на обработку данных, поступающих по линиям связи, внезапно дрогнули и сфокусировались на стоящем перед ним такте. Мгновение он рассматривал «Е-7127», а потом внезапно дрогнули его губы:

— Старший ОУМ Базового системного разрушителя «Qw-031» идентификационный номер «Е-7127», вашему кораблю разрешается оборудовать посадочную базу в зоне LLTY-3211. Десантный наряд поступает в распоряжение коменданта зоны, Разрушитель — в подчинение Первого Контролера планетарной обороны на час… — он осекся и замер, расфокусировав глаза. По-видимому, пришла новая порция информации, которая требовала немедленного отклика.

ОУМ терпеливо ждал продолжения, попутно недоумевая, зачем Планетарный Контролер задействовал речевой аппарат человеческой составляющей, когда всю необходимую информацию можно было перебросить за долю секунды через встроенный модем «Е-7127». Но вот глаза Планетарного Контролера вновь сфокусировались на посетителе и он продолжил с того места, где остановился:

— …тоте 27 341. — Тут он вновь запнулся и спустя мгновение с натугой произнес: — Удачи, ОУМ, не знаю, как долго вам еще разрешат оставаться на этой планете, но я знаю, что она вам нравится. Поэтому пользуйтесь, пока я еще… — и он вновь осекся.

«Е-7127», подождав немного, тихо попятился к дверям и выскользнул в коридор. Там он остановился и попытался прогнать весь разговор через программу логического анализатора разведданных. Уж больно странной показалась ему мелькнувшая у него догадка. Похоже, Планетарный Контролер разрешил им нахождение на поверхности планеты вопреки логической конструкции, следовавшей из распоряжений Верховного Контролера его вертикали, а может быть, хотя «Е-7127» всеми силами отгонял от себя эту кощунственную мысль, даже вопреки прямому приказу. Да, эта планета действительно оказывала странное воздействие на всех, кто имел с ней дело.

Возвращение на Разрушитель заняло несколько больше времени, чем он предполагал. Пока он был на аудиенции у Планетарного Контролера, а затем ожидал, пока остальные члены его команды получат коды доступа в планетарную сеть и необходимую информацию, парковочную орбиту занял очередной транспорт из Единения, начавший изрыгать из своего чрева транспортные челноки с оборудованием для грандиозной стройки. Так что стартовое окно пришлось ждать почти сутки. Но это было уже не важно. Он связался с Первым Контролером Разрушителя сразу по прибытии на борт челнока и передал полученную информацию. Оставив, правда, при себе свои предположения. Уж больно невероятными они ему казались. А уж Первый Контролер — этот искусственный интеллект, который, несмотря на свои почти неограниченные способности к получению, обработке и анализу информации, все-таки никогда в жизни не был способен почувствовать, как пахнет таежный ветер, — мог квалифицировать эти предположения как нарушение химико-гормонального баланса Старшего ОУМа и принять надлежащие, по его мнению, меры. Например, временно понизить статус своего Старшего ОУМа и провести углубленные медико-биологические тесты, проходить через которые у «Е-7127» не было никакого желания. Поэтому он ограничился только официальным сообщением. Когда челнок наконец коснулся своими опорами ангарной палубы корабля-носителя, Разрушитель уже находился в получасовой готовности к спуску. «Е-7127» послал стандартный запрос о необходимости полного обмена, заранее опасаясь, что Первому Контролеру захочется как следует покопаться в его памяти, ибо при его уровне доступа в основную управляющую систему корабля не составляло никакого труда уточнить даже частоту дыхания и сердечных сокращений в каждую отдельно взятую минуту истекших суток, но тому, видимо, было не до этого. Вообще, судя по интенсивности и уровню загруженности внутрикорабельной сети, а также по тому, что Измененные ангарных палуб получили распоряжение основную часть ботов готовить для немедленной высылки исследовательских групп и команд отбора образцов, Первый Контролер и сам был не уверен в том, что они задержатся на планете длительное время. И это косвенно подтверждало выводы Старшего ОУМа.

Если предположения ОУМа о развитии интриги оказались верными, оборудование постоянной базы было бы лишено смысла. Поэтому Первый Контролер поступил просто. Он провел анализ геологических структур, нашел выходящую на поверхность достаточно большую друзу коренной скальной породы и шарахнул по ней одной батареей главного калибра на трех процентах мощности. Скалы расплавились и потекли. Корабль медленно опустился в эту жидкую постель и перевел силовое поле в режим поверхностного поглощения. «Е-7127» невольно восхитился остроумием и элегантностью решения. Конечно, первые сутки выход из корабля без средств защиты теперь невозможен, но боты, на которых должны были отправиться исследовательские группы, имели достаточный уровень защиты, а к завтрашнему дню режим поглощения силового поля должен был довести температуру и излучение до вполне приемлемых величин. И корабль получал посадочный стол, полностью повторяющий конфигурацию его днища. А значит, энергия реакторов будет тратиться только на поддержание внутренней силовой решетки наиболее загруженных отсеков, что снизит энергозатраты почти на порядок. Если стоянка корабля не продлится более пяти лет, что в данной обстановке выглядело нереальным сроком, то такое решение энергетически чрезвычайно выгодно.

Несмотря на то что Первый Контролер перевел исследовательскую группу на круглосуточный режим работы, остальные службы корабля, в том числе и десантный наряд, большую часть мероприятий по внешнему обеспечению исследовательских работ планировали на светлое время суток. Вечер и основная часть ночи у Старшего ОУМа оставались свободными. И хотя в этот раз на Разрушителе не стали оборудовать специальную галерею, с верхней обшивки открывался не менее величественный вид, чем когда-то с галереи. Вот только огромная моховая проплешина, образовавшаяся, по-видимому, на месте, где ранее был один из крупных городов аборигенной цивилизации, слегка портила вид. Но согласно требованиям Первого Контролера планетарной обороны Разрушитель должен был оседлать линию общепланетной тоннельной транспортной системы, прокладка которой как раз подходила к концу. А та кольцом опоясывала планету, проходя по этому, самому большому на планете, континенту между пятьдесят первым и пятьдесят шестым градусом северной широты, если бы сохранились ранее принятые системы обозначения координат. На западе континента эта линия спускалась ближе к экватору, пронизывая частично действующую Средиземноморскую производственную зону, разветвляясь в ней на сотни производственно-технологических рукавов. Потом проскакивала океан и, опускаясь почти до экватора, упиралась в осушенные пространства будущей Карибской производственной зоны. После окончания строительства из системы должны были откачать атмосферу, и транспортные модули системы, разгоняемые кольцевыми ускорителями, должны были выйти на крейсерские скорости, позволяющие полностью обогнуть планету за пятнадцать часов, но пока модули ходили где-то на порядок медленнее. Так что с проплешиной ничего сделать было нельзя, и, когда Старший ОУМ поднимался наверх, чтобы полюбоваться закатом, он просто старался не смотреть в том направлении.

Через десять дней обустройство временной базы закончилось. Вокруг корабля был установлен периметр охраны и развернута сенсорная сеть, а в двух длинах корпуса от корабля поднялась башенка выходной галереи транспортной системы. И Старший ОУМ решил наконец совершить спиральный поиск вокруг базы.

Они вылетели на рассвете, на шести ботах. Комплексные сканеры были настроены на широкополосный режим, и потому «Е-7127» надеялся, что поиск не займет более двух-трех суток. До сих пор группам отлова попадались особи слабоструктурированного «дикого» генофонда — одиночки и небольшие группы, промышлявшие на маршрутах передвижения колонн организованного генофонда, направлявшихся к производственным зонам. Но Старший ОУМ хотел найти сложноструктурированных «диких». Настоящее долговременное поселение или группу таких поселений. Как в районе расположения их прежней базы. У него были свои, тщательно скрываемые идеи по поводу того, на что стоит обратить внимание при исследовании «дикого» генофонда. В отличие от официальной программы, основное внимание которой было обращено на физиологию аборигенов, Старшего ОУМа сильно заинтересовало, отчего «дикие» после стольких лет пребывания вне технологической цивилизации не только не вымерли, но и смогли создать свой, хотя и крайне примитивный, но поразительно жизнеспособный вариант социальной организации, способной даже сохранить некоторые образцы прежних технологий, причем именно в военной области. И «Е-7127» никак не мог понять, как может сочетаться мотыжная технология обработки земли, ручная выделка шкур животных и, пусть и достаточно примитивные, но все же отстоящие неизмеримо далеко по технологическому уровню ракеты с нейтронными боеголовками и системами наведения с элементами искусственного интеллекта. Он собирался в этом разобраться. Вот почему ему нужны были особи из постоянных поселений. А в том, что таковые поблизости обязательно имеются, он не сомневался.

Первый день поиска не принес особых результатов. Сканерам удалось засечь более сотни целей, совпадающих с искомыми по массо-габаритным характеристикам и уровню инфракрасного излучения. Но после того как они были захвачены, выяснилось, что это члены все тех же банд, то есть случайно структурированных временных объединений, нацеленных на перманентное насилие. Такие «Е-7127» совершенно не интересовали. Он, воспитанный в жесткоструктурированном мире Стоиманко, который вошел в Единение еще три сотни лет тому назад, в свой срок прошедший Возвышение и встроенный в еще более жесткую структуру, каковой являлась военная машина канскебронов, как-то совершенно упустил из виду, что до того, как эти люди попали в банды, они где-то родились и прожили часть своей жизни. Ведь еще десять лет назад о бандах никто не слышал. Поэтому они не вызвали у него никакого интереса. Но отпускать их он тоже не собирался. Часть, несомненно, пополнит лабораторные накопители, а остальных можно задействовать на работах, не требующих высокой квалификации. На перевозку захваченных особей ему пришлось отрядить четыре бота. Так что первый день поиска закончился несколько раньше, чем он предполагал…

Они уже возвращались, когда со второго бота пришел сигнал об обнаружении групповой цели. Старший. ОУМ направил запрос о характеристиках обнаруженной цели, и, когда пришел ответ, у него екнуло сердце. Групповая цель оказалась двумя примитивными водными транспортными средствами, изготовленными из дерева и отдельных металлических деталей. Сканеры показывали ограниченное присутствие металла. «Е-7127» развернул оба бота и двинулся в направлении обнаруженных целей. Похоже, удача наконец повернулась к нему лицом. Судя по имеющейся информации, банды были слишком примитивно структурированы, чтобы содержать плавательные средства. Вероятность того, что это именно те, кого он искал, была очень велика.

Когда цели стали различимы невооруженным глазом, Старший ОУМ в возбуждении высунулся в приоткрытый блистер. Возможно, именно этот нелогичный поступок и спас его, когда в лоб боту одна за другой воткнулись две ракеты переносного зенитного комплекса «Лук-АТМ» с утяжеленной боеголовкой объемного взрыва…

3.

Сначала взвыла сирена. Плотная толпа, придавившая Уимона к ржавой стене огромного тамбура, слитно вздрогнула, будто она была неким единым, могучим организмом, а не скопищем добрых четырех сотен обычных «низших», а потом недовольно заурчала. Уимон оглянулся, но что можно разглядеть, если ты едва достаешь до плеча стоящим рядом людям? И он, вздохнув, поплотнее прижал к животу котомку со своим нехитрым скарбом. Пока он не попал внутрь — надо держать ухо востро.

В Енде, где он провел последние четыре года, прошедшие после смерти отца, ходили слухи, что некоторых счастливчиков, которые вздумали расслабиться, попав за первую дверь, «дикие» кончали даже в тамбуре, чтобы при обнаружении недостачи иметь возможность дополнить партию теми, кто заплатил им за доставку. Но Уимон в это не очень верил. Даже если в партии и были люди из банд «диких», вряд ли бы они стали рисковать собственным будущим. Если бы канскеброны посчитали убийство в тамбуре нарушением порядка, то установить тех, кто имел к нему отношение, было бы для них делом одной минуты. Впрыснули бы в тамбур «туман болтливости», и через пару минут «низшие» сами бы приволокли «черным шлемам», как последнее время стали называть тактов, всех, кто имел к происшествию хоть какое-то отношение. Хотя кто может знать мысли канскебронов? Но вот о сохранности идентификатора стоило бы побеспокоиться. Если бы он появился в воротах, не имея идентификатора, ни один «черный шлем» не стал бы с ним разбираться. Вспышка — и вентилятор всосал бы облачко легкого, зеленоватого и искристого пепла — все, что осталось бы от зарегистрированного уроженца куклоса «Эмд орн Конай», идентификационный номер YY-23714246mmk, личное имя Уимон, низшего. Единственным утешением могло бы быть то, что спустя некоторое время похититель идентификатора отправился бы вслед за Уимоном. Впрочем, что может утешить пепел? Уимон поежился от такой перспективы. За время, которое он провел в Енде, Уимон узнал много полезных вещей. Одной из таких вещей было знание о том, что идентификатор является не только жетоном, удостоверяющим, что он зачат, выношен и рожден с разрешения и под наблюдением Контролера и входит в официальную программу геномодификации, но и магнитной картой, на которую записаны полтора десятка его основных измерений и идентификационных признаков. Обновление данных происходит ежедневно, когда он проходит ежевечернюю регистрацию существования. И хотя за последние полгода, что заняла дорога из Енда, он проходил идентификацию время от времени, во время редких остановок в фильтрационных пунктах, вряд ли за те десять дней, что прошли со дня последней регистрации, его данные так уж сильно изменились.

По разросшимся за последние сорок лет лесам Европы бродило слишком много «диких», большинство из которых и близко не напоминало сородичей дядюшки Иззекиля. Среди них всегда находилась уйма желающих занять не предназначенные для них места в благословенных рабочих казармах на Сицилии или Крите. Еще бы — гарантированная еда, жилье и медобслуживание. Тем более что, как утверждали слухи, в последнее время Высшие плотно занялись популяцией «дикого» генофонда, и поисковые группы тактов рыскали по таким областям, куда раньше не считали нужным даже заглядывать. А у отловленных путь был только один — рудники делящихся материалов. Возможно, столь большое количество банд, взявшихся как бы ниоткуда, объяснялось как раз тем, что множество «диких» снялись с насиженных мест в страхе за свою судьбу либо после того, как их поселения были разорены тактами. Но какими бы ни были причины — банды есть банды, и попадаться в лапы бандитам никому не хотелось.

Уимон горько вздохнул. Если бы он родился чуть позже!.. Года через три-четыре канскеброны должны запустить Карибский производственный сектор, и тогда ему не пришлось бы забираться столь далеко от дома. Карибская впадина была уже осушена, и драй-хондеры приступили к монтажу конструкций. Если бы эти три-четыре года можно было прожить в Енде. Но кому нужен переросток из вымершего куклоса?

Толпа встрепенулась и качнулась вперед. Толстая стальная дверь дрогнула и с лязгом поползла в сторону. Уимон почувствовал, как рубашка между лопатками намокла, а на лбу и висках выступила испарина. Дверь уже отодвинулась настолько, что из щели ударил яркий свет, по слухам, постоянно горящий во внутренних помещениях сектора. Это было для любого куклоса, да и даже для самого Енда, не говоря уж о поселениях «диких», невероятной роскошью. Вдруг кто-то осторожно потянул в сторону его котомку. Он вскинул глаза и наткнулся на бешеный взгляд высокого и костистого, но в то же время болезненно-худого мужчины. Типичный «дикий». Увидев, что его действия обнаружены, тот злобно ощерился и, больно ткнув Уимону кулаком в зубы, свирепо зашептал:

— Мне нужен твой идентификатор, щенок. И я получу его так или иначе, понял?!

Последовал удар. Мальчик стукнулся затылком о какую-то твердую штуку в дорожном мешке стоящего рядом мужчины. Больше никаких последствий этот удар для него не имел. Слава богу, в этой толпе не особо размахнешься, иначе этот тип выбил бы ему зубы, а кто возьмет в производственный сектор беззубого? Уимон завопил и рванулся, но его вопль был еле слышен в гуле голосов, нападавший держал котомку крепко, последовал еще один удар в живот. Уимон захрипел и осекся, продолжая упрямо держать котомку. Внутренняя дверь уже почти совсем отворилась, открывая доступ к идентифицирующим проходам. «Дикому» надоела эта мышиная возня, и он, отпустив котомку, схватил Уимона за горло. Мальчик закатил глаза и повис на держащих его руках, уронив котомку себе под ноги. «Дикий» тут же отпустил тщедушное тельце и, воровато оглянувшись, подхватил котомку и начал яростно пробиваться сквозь толпу, на ходу торопливо расшнуровывая горловину. Стоило его спине скрыться, как Уимон очнулся и принялся торопливо продираться в противоположную сторону. Идентификатора в котомке не было. Однажды, наслушавшись страшных историй, Уимон улучил момент и, отбежав в сторону, сунул идентификатор себе в мокасин. Уимон решил, что неудобство предварительного ежевечернего разувания где-нибудь в укромном уголке для извлечения идентификатора стоит крушения всех надежд, если его похитят. И сейчас эта предусмотрительность оказалась как нельзя кстати.

Дверь наконец доползла до ограничителя, и в открывшемся проеме появилась толпа Вопрошающих в сопровождении дюжины массивных фигур в тускло поблескивающих доспехах. Люди заволновались. Появление Измененных означало, что их вот-вот начнут запускать. Вопрошающие мелкой рысью взбежали на галерею, обрамляющую входной тамбур, а такты неторопливо заняли позиции с обеих сторон от входа. Уимон начал осторожно протискиваться поближе к входу. Это было непросто. В толпе все старались оказаться поближе к входу, стремясь как можно быстрее оказаться за порогом, оставить позади тяжелую жизнь в стылых и темных куклосах, долгую и полную опасностей дорогу и оказаться там, где много света, еды и всегда тепло. Но худому пареньку, который выглядел года на три младше, чем был на самом деле, пока удавалось осторожно протискиваться вперед. Наконец толпа стала такой плотной, что он вынужден был остановиться. Команда на проход что-то задерживалась, и люди начали волноваться. Кое-где начали вспыхивать свары, но большая часть терпеливо ждала, когда наконец откроются врата рая. Уимон почувствовал, что ему снова сдавили горло, а все тот же голос злобно прорычал:

— Я сказал тебе, что мне нужен идентификатор, щенок.

«Дикий» был очень силен, а может быть, ему придавало силы отчаяние. Быть так близко от рабочих казарм и не иметь никаких шансов попасть туда — это ли не повод для отчаяния! И он не собирался слушать никаких объяснений. Уимону показалось, что у него затрещали позвонки. Вдруг откуда-то слева вывернулся худой, высокий парень и перехватил руку «дикого». Тот разинул рот, собираясь разразиться бранью, но парень сделал какое-то движение пальцами, и из разинутого рта раздались совершенно другие звуки. «Дикий» завопил и разжал руки. Парень, полуобхватив Уимона за плечи, чтобы тот не свалился, сделал шаг вперед и тихо прошипел:

— Исчезни и не раздражай меня больше.

«Дикий» отшатнулся и, с трудом восстановив дыхание, испуганно прошептал:

— О, черт, люди капониров… — после чего качнулся назад и исчез.

Парень внимательно смотрел в лицо Уимона:

— Не бойся, теперь тебя никто не тронет.

Уимон настороженно кивнул:

— Спасибо.

Парень заметил его настороженность и истолковал ее правильно.

— Не волнуйся, у меня есть свой идентификатор.

Впереди заорали, и толпа опять качнулась вперед. Уимон уже немного пришел в себя, но все равно продолжал держать за руку своего неожиданного спасителя. Он пребывал в растерянности. Тот не очень-то напоминал уроженца куклоса, да и реакция «дикого» явно показывала, что он известен именно среди «диких». Но он сказал, что у него есть идентификатор… Конечно, возможно, что этот странный парень просто немного раньше отобрал идентификатор у кого-то. Но что-то подсказывало мальчику, что все не так просто. Уж больно уверенным был его попутчик. Впереди показались идентификационные порталы. Парень обратился к Уимону:

— Идти можешь?

Тот кивнул.

— Тогда давай вперед. — И он слегка подтолкнул его в плечо.

— А ты?

Парень сощурил глаза:

— Я — попозже. Есть небольшой шанс, что при моем прохождении через портал изрядно полыхнет, и мне не хочется, чтоб тебя обсыпало пеплом.

Уимон оторопело взглянул, сглотнул и, медленно передвигая ноги, двинулся вперед. Парень точно «дикий», но какой-то странный — знает все об идентификаторах, но почему-то надеется обмануть портал. И как спокойно говорит о возможной гибели…

Перед самыми порталами толпа распалась на два десятка Ручейков, по числу порталов. А шагов за десять, попав за входное ограждение, все ручейки вытянулись в колонну по одному. Уимон стянул с ноги мокасин, извлек идентификатор, завернутый в уже изрядно пованивающую тряпицу, привычным жестом воткнул идентификатор в прорезь и полуразутый, с мокасином в руке, ступил внутрь портала.

Там действительно было очень светло, сразу за порталами начиналась небольшая площадка, на которую вела пологая эстакада, а за ней возвышался зал-накопитель. Уимон торопливо взбежал наверх и остановился, уставившись на линию порталов. Несмотря на то что здесь, внутри, было гораздо светлее, зыбкая, прозрачная дымка, висевшая над линией порталов, отчего-то создавала обратный эффект. Оттуда, снаружи, разглядеть, что происходит внутри, было нельзя, а вот отсюда все было видно прекрасно. Уимон вытянул шею и принялся искать своего спасителя. В этот момент в крайнем левом портале ярко полыхнуло, люди, стоящие в очереди, испуганно отшатнулись, а кто-то возбужденно завопил:

— «Дикий», «дикий», «дикого» распылило…

Но очередь у портала вновь пришла в движение. Из-за этого происшествия Уимон едва не упустил того, кого искал. Парень стоял на дорожке, ведущей к третьему порталу, и между ним и входным проемом оставалось только два человека. Его жесты были так же спокойны и точны, но о его пылающее лицо, казалось, можно было обжечься. По-видимому, шансы на то, что его распылит, все-таки были довольно велики. И Уимон вдруг понял, что не может допустить гибели этого человека. Причем мальчик был уверен, что ему по силам это. Между тем его спаситель шагнул в проем, и Уимон, не задумываясь, сделал НЕЧТО, подобное тому, что заставило сектор медицинского контроля Регионального Контролера признать пораженного ядом Барьера мальчика абсолютно здоровым. В третьем портале что-то сверкнуло, но этот высверк ничем не напоминал вспышку распыления, а в следующее мгновение из выходного проема вывалился тот, кого Уимон ждал. Целый, но несколько ошарашенный. Он шел вместе с остальными, искоса поглядывая на оставшийся за спиной портал, а затем завертел головой, отыскивая Уимона. Но мальчик сам перепугался того, что только что совершил, и, пригнувшись, рванул через толпу к дальней стенке.

Добравшись до стены, Уимон прижался к ней щекой и замер, боясь пошевелиться. В отличие от прошлого раза сегодня он отлично понял, что совершил что-то такое, что человек совершить не в состоянии, и это его привело в смятение. Постояв немного, Уимон развернулся, сполз спиной по стене и уронил голову на колени. Страх не проходил, а становился все сильнее. Он ждал, что сейчас, раздвинув толпу, рядом с ним возникнут Вопрошающие в сопровождении тактов, и ему придется отвечать за то, что он сотворил. А он, без сомнения, сотворил что-то ужасное. И казалось, его опасения подтверждаются. У порталов возникла какая-то суета, похоже, обнаружилось, что один из них неисправен. Уимон знал, что теперь этот портал никого и никак не идентифицировал. Движение людей приостановили, а уже прошедших цепочка тактов, мгновенно ворвавшихся в зал-накопитель, быстро оттеснила к одной стене. Через несколько минут в промежутках между тактами появились Вопрошающие и начался новый досмотр. Среди людей, не понимавших, что происходит, началась легкая паника, но Вопрошающие быстро успокоили их, сообщив, что произошел сбой в системе допуска и внутрь накопителя теоретически могли проникнуть «дикие». Поэтому необходимо «сдерживать эмоции» и пройти дополнительный досмотр. Сами Вопрошающие должны были выступать в роли порталов. Люди испуганно попритихли, успокоенные скорее не словами Вопрошающих, а грозным молчанием тактов. А когда эта импровизированная временная система контроля заработала и по ту сторону цепочки тактов появились первые счастливчики, напряжение в толпе окончательно спало. Люди по очереди протискивались между грозными неподвижными фигурами тактов, подставляли идентификаторы под сведенные в огромный многоглазый прожектор венцы Вопрошающих и с облегчением вновь скидывали на пол свои пожитки в «чистой» части зала.

Спустя два часа проверка закончилась, и проход возобновился. Уимон вроде бы краем глаза заметил того парня, из-за которого он и затеял весь этот сыр-бор, но окончательно в этом не был уверен. Потому что сразу же отвел глаза. Сейчас он казнил себя за то, что пошел на поводу неожиданного порыва. Нет, все-таки канскеброны правы когда требуют сдерживать эмоции. Такие всплески когда-нибудь окончательно доведут его до могилы. Впрочем, судя по тому, что Вопрошающие не изъяли из толпы ни одного человека, тот парень также прошел этот импровизированный досмотр. Видимо, сенсорные венцы Вопрошающих были несколько менее совершенны, чем сенсоры порталов. Впрочем, этого следовало ожидать — универсальность всегда немного проигрывает специализации.

Хотя система допуска вошла в обычный рабочий ритм, количество Вопрошающих, снующих по накопителю, возросло. Видимо, Контролер, отвечающий за проход, так и не разобравшись в причине отказа портала, решил подстраховаться. Люди шли сплошным потоком, изредка прерываемым вспышками распылителей. Похоже, в толпе все-таки было довольно много «диких». Однако чем большее число людей оказывалось в накопителе, тем реже полыхали вспышки. Все знали, что не прошедшие идентификационные порталы и оставшиеся в тамбуре будут отправлены на рудники, но наглядный пример неминуемой гибели служил веским аргументом против совершения «дикими» новых попыток войти внутрь. А может, их было вовсе не так уж и много и сокращение числа вспышек просто свидетельствовало о том, что все «дикие», которые находились в толпе, уже совершили по своей первой и единственной попытке. Хотя даже после того как через портал прошел последний человек, у дальней стены тамбура еще были видны неясные фигуры. Но кто бы они ни были — эти люди явно испытывали большую неуверенность в том, что идентификационный портал их пропустит. Некоторое время ничего не происходило, затем Вопрошающие, видимо получив какой-то сигнал, оттянулись к дальней стене и выстроились в виде полудюжины коридоров, подобно входному ограждению идентификационных порталов. Люди заволновались. Но один из Вопрошающих забрался на возвышение в центре зала и, раскинув в стороны сенсорный венец, неожиданно громко заговорил:

— Внимание! Сдерживайте эмоции! Внимание! Сейчас над каждой из шести дверей начнут зажигаться номера идентификаторов. Сразу по появлении своего номера вы должны двинуться в сторону двери, над которой он загорелся, и пройти через нее. При этом над дверью может гореть уже другой номер. Вход в другие двери — запрещен. Задержка — запрещена. Сдерживайте эмоции! Внимание! Сейчас над каждой…

Он повторил это сообщение четыре раза, а затем спрыгнул с возвышения и, мелкой рысью подбежав к одной из шеренг, пристроился с краю. Над дверями вспыхнули первые номера. Толпа пришла в движение. Уимон, справедливо рассудив, что лучше быть поближе к центру зала, от которого до любой из дверей примерно одинаковое расстояние, пробрался поближе к подиуму. Он уже почти успокоился. Все страхи, связанные с тем, что произошло с порталом, отступили. Когда чья-то рука внезапно ухватила его за локоть, он невольно вздрогнул и отшатнулся. Но рука держала крепко, а когда он повернул голову, то еще до того, как его глаза уперлись в стоящего рядом человека, уже знал, кого увидит. Они быстро посмотрели друг на друга, а потом парень каким-то особенным, серьезно-торжественным тоном произнес:

— Я должен поблагодарить тебя за то, что ты сделал для нас.

Уимон съежился и глухо пробормотал:

— Я ничего не делал.

Парень растянул губы в вежливой улыбке, от которой Уимону стало несколько жутковато, и настойчиво повторил:

— Не стоит меня бояться. Я ЗНАЮ, что это сделал именно ты, и я благодарен тебе за это. Более того, я, как и любой из нас, теперь готов на все, только чтобы с твоей головы не упал ни один волос.

Уимон наконец-то обратил внимание на это демонстративное «мы» и поглядел по сторонам. Кто бы они ни были, — их действительно было несколько. Сколько, точно Уимон сразу не понял. Поскольку часть из них просто стояла рядом а другая часть оттеснила толпу, освободив им место для разговора. И он понял, что вляпался во что-то действительно серьезное. Причем так, что никак не вырваться. Люди, стоящие вокруг, излучали спокойную уверенность, намекающую на то, что все всегда происходит так, как это нужно им. И эта уверенность резко отличала их как от Народа, так и от «диких», во всяком случае от тех, кого Уимону довелось видеть до сих пор. Даже дядюшка Иззекиль не имел ТАКОЙ ауры спокойствия. И это одновременно пугало и притягивало. Однако жизненный опыт говорил ему, что эта компания способна втянуть его в дела настолько опасные, что страшно было подумать. И потому стоило сделать хотя бы попытку отвертеться. Уимон набычился и грубо буркнул:

— Ну ладно, поблагодарили и отвалите.

Парень усмехнулся:

— Прости, но это как раз то, чего мы не можем себе позволить.

Ну вот, он так и знал. Уимон вздохнул и спросил:

— Ну и чего вам от меня надо?

Парень кивнул, будто ждал от него как раз этого вопроса, и все тем же спокойным тоном пояснил:

— Ты должен сделать так, чтобы все мы прошли через крайнюю левую дверь.

— Чего? — Уимон изумленно вытаращил глаза. Нет, этот двинутый, похоже, совсем съехал.

Но парень не дал ему продолжить возмущенные вопли.

— Я ЗНАЮ, ты можешь это сделать. Ты пока еще не представляешь как, но ты это действительно можешь. Расслабься и сделай то, что должен.

И Уимон внезапно ощутил, что действительно способен сделать так, что все они пройдут через левую дверь. Еще не зная КАК, он твердо знал, что сделает это. И еще он понял, что ему чертовски нравится это чувство.

4.

— Седьмой блок, срочный подъем!

Громкий рев Дежурного по Контролю разорвал тишину затемненного помещения. Уимон подпрыгнул и чувствительно приложился лбом о перекладину верхней койки. Дежурный по Контролю продолжал орать, подражая Вопрошающим, которые имели дурную привычку повторять любое сообщение по четыре-пять раз. Уимон потер кулаком слипающиеся глаза. Вокруг суетливо мельтешили соседи, вырванные из сладких объятий сна командой Дежурного. Уимон повернул голову, отыскивая Олега. Тот как раз встал на ноги, притопнув уже зашнурованными башмаками. Комбинезон был аккуратно затянут силовыми швами, перчатки за поясом, идентификационный номер блестит на груди точно на уровне правого соска, плечевой светильник помигивает диодом дежурного режима, универсальный налобный усилитель откинут вверх. Не рабочий, а ходячее пособие к инструкции по использованию постоянно носимого снаряжения. А ведь он услышал команду Дежурного по Контролю в один момент с Уимоном. А может, на этот раз он встал раньше. Вполне вероятно, если дело действительно серьезное или неким боком затрагивает тайную миссию их команды. Такие моменты любой из его компании чувствует безошибочно. Хотя Олег все-таки лучше других.

Седьмой блок второго жилого комплекса фиолетового сектора третьего подуровня служил им родным домом вот уже больше полугода. Первый день Уимон помнил смутно. Сразу после накопителя их привели в большой зал, выстланный матами из пористого, пружинящего материала. Посредине каждого мата была установлена голубовато-серая сфера со срезанными дном и верхушкой, из-за чего казалось, будто пол усыпан гигантскими яйцами диковинных птиц. Вот только эти птицы почему-то неслись строгими ровными линиями. Большинство удивленно уставилось на это странное зрелище, но Уимон тут же узнал виденные в Енде стандартные саморазогревающиеся пайки и, кивнув новым соратникам, двинулся к дальней стене. Когда все распределились по матам, сопровождающий их Вопрошающий влез на возвышение у входа и несколько раз проорал инструкции, которые заключались в том, что в этих сферах находится ужин, а на ночлег каждый устраивается на том же мате, на котором лежит сфера. Сразу после подъема их сгуртовали в плотную толпу и до отбоя гоняли по разным тестам, сначала медицинским, а затем каким-то иным, более мудреным, которые Олег называл физиологическими и психологическими. Как объяснил Кормачев, еще один берсерк из команды Олега, который был лет на пятнадцать старше их обоих (среди всей команды старше него был только старший из братьев Йоргенсенов, дюжий, медведеподобный норвежец, до того как его отыскали люди капониров, промышлявший китобойством), прежде чем назначить их на какую-нибудь должность, канскеброны должны были определить, где и в качестве кого их лучше использовать. Именно для этого и были предназначены проводимые тесты. Однако к исходу дня весь этот марафон закончился, и для ночлега их привели уже в другое место. Это было большое помещение с высоким потолком. Середину его занимали два ряда двухъярусных коек, сдвинутых спинками друг к другу. По боковым стенам располагались узкие, но высокие и глубокие шкафчики, а в торцах коротких стенок были двери, закрытые черными, непрозрачными видеозавесами. Больше всего людей поразил пол. Он был тускло-зеленым, поблескивал, как влажный, и будто светился изнутри. В общем, он был очень похож на тот пол, который был устроен в святом для каждого человека из Народа месте — Местообиталище Контролера. Но Уимон за время жизни в Енде узнал, что ничего особо святого в этом полу нет. Влажным и светящимся его делали густо населявшие пол колонии бактерий, основной задачей которых была ликвидация грязи и обеззараживание помещений. Однако это помещение уже больше напоминало место, где людям можно было обжиться. И люди, преодолев благоговение и опаску, потихоньку расползлись по нему, занимая койки и шкафчики. К вечеру выяснилось, что за дверями находились круглые залы, обустроенные, будто лесные полянки с небольшим озерцом в дальнем от места расположения их команды торце и звонким ручьем, впадающим в небольшой бочаг, — в ближнем. На стены залов проецировались голограммы, создающие полное ощущение пребывания в настоящем лесу. Вряд ли Контролерами канскебронов двигало желание облегчить уроженцам куклосов существование в этом мире металлических стен и искусственного света. Скорее их психологи просчитали, что отсутствие возможности некоторой разрядки негативно скажется на психике примитивных детей лесов и побережий. Что неминуемо приведет к нервным срывам и вследствие этого — к поломке дорогостоящего оборудования. Иезуитская натура канскебронов и здесь проявила себя в полной мере. В первый же месяц обнаружилось, что когда Контролеры считали, будто обитатели седьмого блока по каким-то причинам заслуживают наказания, то в зонах отдыха резко снижалось напряжение голоизлучателей и искусственность этого райского уголка начинала больно резать глаз и ранить душу.

Первую неделю Вопрошающие не особо докучали им своим вниманием, и люди, пообвыкшись, принялись за обычные свары. Кто-то решил, что ему мало одного шкафчика, кто-то, заняв верхнюю койку, захотел спать на нижней. А кто-то принялся устанавливать свои собственные порядки в своем углу или на своей выгородке. Несколько раз эти стихийно сбившиеся стаи пытались покуситься на угол, занятый Олегом и его командой. Причем оба раза свою агрессию они направили на Уимона. Первый раз Кормачев, братья Йоргенсены и Накамура просто встали со своих коек и молча выстроились у кровати Уимона. Этого оказалось достаточно, чтобы трое дюжих молодчиков поспешно ретировались. Что Уимону было вполне понятно. Несмотря на то что он прожил рядом с этими людьми уже довольно много времени и считал их своими друзьями, его самого иногда охватывала дрожь от исходившей от них странной внутренней силы или, в определенных ситуациях, серьезной угрозы, не ощутить которую было просто невозможно.

Во второй раз стая оказалась более многочисленной, а предводитель более тупым. Сначала все было как всегда. Бригада, в которой был Уимон и те трое, прибыла с работы довольно рано. По заведенному правилу, они слегка прибрались в своем углу, сходили за саморазогревающимися пайками и уселись на койки ждать прихода остальных. Уимон болтал с Адамсом. Тот был родом с того же континента, что и сам Уимон. К тому же, как он узнал, сам Генерал Прохоров, глава всех людей капониров, тоже был их земляком. Вдруг Адамс оборвал себя на полуслове и замер, а затем, растянув губы в легкомысленной улыбке, покосился на сидящего через койку Клайва. Тот еле заметно кивнул. Уимон, удивленно наблюдавший за этими взглядами, настороженно спросил:

— Что случилось?

Адамс усмехнулся более открыто:

— Просто нас собираются немного побить.

— Кто?!

— Не важно.

— А за что?

— Ни за что. Просто эти люди уже побили многих и считают, что справятся и с нами тоже, — улыбка Адамса стала еще шире. В отличие от Олега он умел улыбаться как обычный человек.

— Но зачем им бить нас?

Адамс пожал плечами:

— Не знаю, похоже, они считают, что если они этого не сделают, то рано или поздно мы обязательно побьем их. К тому же, по их мнению, сейчас очень удобный момент — нас только четверо и все, как они думают, хлипаки. Так что надеются легко справиться с нами.

Уимон озабоченно осмотрелся по сторонам:

— Но я никого не вижу.

— Правильно, они пока не готовы, вот и не светятся. Видимо, еще не все собрались, и ждут, пока прибудут запоздавшие.

— А зачем им вообще-то нас бить?

Адамс рассмеялся:

— Понимаешь, есть такая категория людей, основной смысл жизни которых — это давить других, тех, кто слабее. Это патология, но не пытайся ее понять или исправить. Вся жизнь этих людей заключается в том, чтобы бить или быть битыми. Все остальное — частности. А любой из людей всегда меряет других по себе, и потому они думают, что, раз мы считаемся в этом конце казармы самой сильной группировкой, значит, столкновение неизбежно. И значит, им необходимо опередить нас, навязать нам драку на наиболее выгодных для себя условиях.

— Но ведь когда подойдут остальные наши…

Но Адамс не дал ему закончить:

— То количество людей, с которым им придется драться, станет на четыре меньше. К тому же они рассчитывают, что наши сегодня не готовы к драке. Поэтому, если они навешают нам, перевернут тут все вверх дном и успеют убраться, то основная разборка будет перенесена на завтра. А к завтрашнему дню их стая вполне может существенно увеличиться. Люди больше любят принимать сторону не правого, а выигравшего. Или считающегося таковым.

Уимон сглотнул и потянулся за котомкой, в которой лежал единственный предмет, который можно было использовать как оружие, — обрубок короткой ясеневой палки, остаток древка отцова копья, с которым он ушел на последнюю охоту. За эти годы ясень высох до костяной звонкости, но прочности не потерял. Для Уимона он стал чем-то вроде талисмана, хотя он не знал ни самого этого слова, ни его значения. Но Адамс остановил его руку:

— Не стоит.

Уимон окинул его удивленным взглядом:

— Но ты же сам сказал…

Адамс кивнул:

— Верно, но я рассказал тебе то, что они думают, а не то, как будет на самом деле. На самом деле их ждет большой и не совсем приятный сюрприз.

Не успел он закончить фразы, как в толпе вокруг началось планомерное, целенаправленное движение. Крепкие, коренастые люди с хорошо развитыми надбровными дугами, узким лбом и тяжелым подбородком, являвшие собой прекрасный пример направления генеральной линии генетических мутаций, определенной канскебронами для аборигенов планеты Земля, начали быстро окружать дюжину коек плотным, угрожающим кольцом. Уимон дернулся, но остальные ни единым мускулом не выдали, что их хоть как-то занимает происходящее вокруг. Наконец окружение завершилось. Вокруг их коек тут же образовалось пустое пространство. Впрочем, не очень большое. А количество людей, толкающихся поблизости, увеличилось. Люди всегда падки на зрелище мордобоя, а уж в черной скукотище рабочих казарм такое представление вообще воспринималось на ура. Повисла напряженная тишина. Налетчики были удивлены, что те, на кого собираются напасть, никак не реагируют на угрозу. Но надолго ожидание не затянулось. Если не хотят замечать — тем хуже для них. Главарь сделал шаг вперед и, замахнувшись ногой, дал пинка одному из развалившихся на койке хлипаков. Вернее, попытался дать. Когда нога главаря коснулась синтетического одеяла, хлипака там уже не было…

В общем-то никто так и не понял, что же все-таки произошло. Просто внутри плотного кольца стаи будто прогремел беззвучный взрыв. И этот взрыв прямо-таки разметал налетчиков по сторонам. Спустя несколько минут на полу валялись только воющие и причитающие фигуры, а троих перебросило аж через два ряда коек на противоположную сторону. Главарь лежал на том же месте, где и стоял, но уже в луже кровавой слюны и с неестественно вывернутой головой. А трое из тех четверых, кого собирались сегодня хорошенько избить, как-то неторопливо возвращались на свои места. В этот момент откуда ни возьмись появились Вопрошающие.

Итог налета для стаи оказался плачевным — главарю и двум самым самоуверенным типам свернули шеи, а остальные отделались переломами и кровоподтеками. Вопреки ожиданию, Вопрошающие никак не отреагировали на происшествие. Похоже, подобные стычки в рабочих казармах были для них делом привычным. Уимону пришло на ум, что слабая активность Вопрошающих, которые частенько сутками не появлялись в блоке, как раз и была вызвана тем, что они ожидали, пока в блоке выявится явный лидер. Поскольку сразу же после этого инцидента количество Вопрошающих резко увеличилось. Никаких репрессий не последовало. Но при первой же стычке Вопрошающие дали понять, что период выяснения отношений закончился, теперь рабочие окончательно перешли в разряд исполнительных механизмов производственного комплекса и потому не имеют права наносить друг другу увечья. Хотя борьба за первенство все равно не прекратилась. Просто приняла менее грубые формы. Команда Олега прочно утвердила свое неформальное лидерство, хотя и держалась отчужденно. Несколько предложений объединиться с другими группировками были вежливо отклонены, однако, когда на несостоявшихся союзников пытались наехать, Олег нашел возможность продемонстрировать свое неудовольствие подобными действиями. И это неудовольствие было принято к сведению. Так что, по сути, борьба велась даже не за вторые, а за третьи роли. Что сказывалось на уровне ожесточения. Поэтому, в отличие от других блоков, за прошедшие полгода в их блоке больше никто не погиб. Вернее, никто не погиб и не был умерщвлен Вопрошающими за Нарушение порядка. А производственные потери были. Трое сорвались с монтажных лесов, одного придавило балкой, а еще четверо сгорели заживо во время самопроизвольного разряда сопла камеры высокотемпературной обработки. В общем, жизнь вошла в накатанную колею…

— А тебе что, особое приглашение надо?!! — надсадно проорал голос над самым ухом. Уимон вздрогнул и, торопливо затянув силовой шов, бросился догонять остальных. За воспоминаниями он несколько расслабился, в блоке не осталось никого, кроме Дежурного по Контролю.

Когда он вылетел на площадку инструктажа, в лифт как раз затискивались последние рабочие. Вообще-то на площадке умещалось максимум треть блока, но, судя по тесноте, на этот раз весь блок увезли за два приема. И это означало, что наверху произошло что-то действительно чрезвычайное. Обычно канскеброны требовали педантичного соблюдения установленных правил и порядка действий. Олега нигде не было видно, но у дальней стены лифта Уимон заметил возвышающуюся над толпой лохматую копну младшего Йоргенсена. Тот не вытягивал шею, высматривая его, но Уимон не сомневался, что младшенького отрядили именно для того, чтобы присмотреть за ним. Поэтому когда с лязгом захлопнулась предохранительная решетка, Уимон нырнул в толпу и, работая локтями, быстро пробрался поближе к флегматичному норвежцу. Для столь худого тела даже в такой толпе было достаточно щелей. Когда он вынырнул перед Йоргенсеном, тот чуть приоткрыл сонные глаза и, разлепив губы, произнес с легким акцентом:

— Олег велел передать, чтобы ты особо не лез.

Уимон сморщился. Похоже, он пропустил инструктаж.

— А что случилось-то?

Йоргенсен по своему обыкновению немного помедлил, а затем пояснил:

— Пожар на четвертом основном уровне. В ангарных блоках. Приказано быстро смонтировать отсечные переборки в четвертом, восьмом и двадцать первом тоннелях. Олег велел тебе находиться в четвертом.

Уимон кивнул, но тут же спросил:

— А сам Олег?

Йоргенсен снова помолчал, на этот раз гораздо дольше. Уимон уже потерял надежду на ответ, когда норвежец вновь заговорил:

— Наши работают в двадцать первом. Там огнем повредило замкнутые контуры контроля доступа, и Олег надеется поработать считывателем. Но там уже подгорели перекрытия и есть много шансов, что тоннель скоро обрушится. А в восьмом вообще вот-вот рванет.

— Чему там взрываться-то? — удивился Уимон, припомнив оплавленные каменные своды и связки кабелей. Но Йоргенсен только пожал плечами и снова прикрыл глаза. У него не было никакого желания спорить с человеком, который не видит очевидных вещей. Даже если они были очевидными только для него одного.

В эту минуту лифт остановился, и народ валом повалил наружу. Они вышли с последней партией, и Йоргенсен тут же, не дожидаясь, пока Вопрошающие, толпящиеся у разгрузочных площадок, сформируют рабочие бригады, двинулся влево вдоль монорельсовых путей, прямо к мрачно чернеющему зеву четвертого тоннеля. Похоже, пожар повредил схемы вентиляции, так как на них волнами накатывал то горячий, то теплый, то холодный воздух.

Когда они уже почти добрались до входа, их нагнала рысящая толпа рабочих под предводительством Вопрошающего. Он затормозил, три сенсора скользнули по их идентификационным знакам, а затем коротко приказал:

— Номер UT-3477321mmh, пойдете со мной, номер YY-23714246mmk, проследовать в двадцать первый тоннель, присоединиться к временной бригаде А-33,— после чего легкой собачьей рысью удалился вслед обогнавшей их колонны. Йоргенсен бросил на Уимона раздраженный взгляд и так же резко перешел на рысь. Ничего поделать было нельзя. В столь экстремальной ситуации Вопрошающие выступали в качестве прямых исполнительных механизмов Первого Контролера производственного комплекса, а это означало, что отданное распоряжение уже зафиксировано и малейшее промедление в исполнении распоряжения могло вызвать в базе данных появление отметки о неповиновении. Что, в свою очередь, могло привести к ограничению доступа вследствие снижения статуса благонадежности или исполнительности, а то и к распылению. Уимон проводил Йоргенсена тоскливым взглядом и перешел на галоп.

Кратчайший путь к двадцать первому тоннелю лежал через восьмой. Если бы Уимон и хотел последовать совету Олега, то не смог бы. Впрочем, он не хотел. Сказать по правде, он так до сих пор и не понял, почему Олега слушались люди значительно старше и сильнее его. В том, что такое люди капониров, он немного разобрался, помогли смутные воспоминания о рассказах Иззекиля, но из этих рассказов никак не следовало, что среди людей капониров всем заправляют сопляки немного старше его самого. Хотя никого из их команды это совсем не смущало. Значит, Олег все-таки имел для этого основания. Но на Уимона иногда находило что-то такое, и страшно хотелось подерзить или поспорить. И сейчас было именно такое настроение. Послать совет Олега куда подальше можно было на абсолютно веских основаниях. Так что до восьмого тоннеля он добрался в прекрасном расположении духа.

Вход в тоннель преграждал сильно обгоревший остов малого драй-хондера. Уимон остановился и, вытянув шею, попытался заглянуть внутрь. Тоннель был пуст, только далеко впереди, ближе к противоположному концу, виднелся завалившийся набок большой зонд-пробник геологической разведки с открытой дверцей. Ну что тут могло взорваться? Уимон пожал плечами и шустро двинулся в тоннель.

Он успел пробежать почти половину, когда сзади послышался резкий хлопок и вдоль штольни рванулась стена огня. Уимон замер, а затем отчаянным рывком бросился вперед. Но стена огня двигалась стремительно и должна была вот-вот догнать его. Спасения не было. В этот момент из полуоткрытой дверцы зонда-пробника высунулась рука, схватила его за воротник и втащила внутрь. Глухо хлопнула закрывшаяся дверца, а в следующую секунду зонд задрожал от ударившей в него огненной стены. Уимона обдало жаром, пыхнувшим изо всех щелей, и он невольно зажмурил глаза. Когда он открыл их, внутри было темно и тесно. Его спаситель с чем-то возился, то и дело задевая Уимона то локтем, то бедром, то коленкой. Наконец он повернулся и сипло спросил:

— Свет есть?

Уимон кивнул, забыв о том, что в темноте разглядеть этот кивок невозможно, и поспешно включил плечевой светильник. Снаружи опять полыхнуло, и зонд снова задрожал. Уимон невольно схватился руками за какую-то укосину и тут же отдернул руки, зашипев от неожиданности. Укосина была горячей. Похоже, снаружи бушевал настоящий огненный смерч. Уимон тихо ругнулся себе под нос и повернулся к своему спасителю. Он был невысок, ростом с самого Уимона, но гораздо более тонок, вот только лицо разглядеть было нельзя. Всю нижнюю часть лица закрывала фильтрационная маска. Снаружи опять полыхнуло. Уимон вновь чертыхнулся и в сердцах бросил:

— Да что там такое творится?

Из-под маски раздался довольно звонкий голос:

— А ты что, не знаешь? Эти тупые Измененные на драйхондерах вперлись прямо в угольные пласты. Ну, те и загорелись.

Из-под маски послышался приглушенный смех:

— Нет, ты только представь — резать высокотемпературными лазерными горелками метаносодержащие пласты отличного антрацита.

И его собеседник расхохотался еще громче. Уимон озадаченно пялился на хохочущего товарища по несчастью, а затем уверенно заявил:

— Слушай — а ведь ты не из куклоса.

Ну еще бы, никто из Народа никогда не рискнул бы назвать Измененного тупым. Тот резко оборвал смех, а затем буркнул:

— Ну и что?

Уимон растерянно потерся щекой о плечо:

— Да так, ничего.

По идее, внутрь производственного комплекса не мог проникнуть ни один «дикий». Их попытки, как правило, заканчивались неминуемым распылением или, в лучшем случае, — рудниками делящихся материалов. Но ведь он сам уже несколько месяцев жил в компании «диких», так почему бы здесь не оказаться и другим?

«Дикий» хмыкнул и, отвернувшись, вновь завозился где-то внизу.

— Свети лучше.

Через несколько секунд по корпусу зонда пробежала легкая дрожь, а «дикий» щелкнул тумблером и, отстегнув маску, удовлетворенно произнес:

— Ну вот и славно. — И пояснил Уимону: — Не знаю, сколько нам здесь сидеть, но без системы регенерации мы загнулись бы уже через полчаса… — Он осекся, заметив, что Уимон смотрит на него, изумленно разинув рот. — Ты чего?

Уимон сглотнул и неуверенно спросил:

— Олег?..

«Дикий» насупился, но в глубине глаз ясно вспыхнула радость:

— Ты знаешь Олега?

Уимон кивнул, уже поняв, что, несмотря на поразительное сходство, перед ним все-таки не Олег, но… «Дикий» пару мгновений молча смотрел на него, а потом сказал:

— Я не Олег, я — Ольга…

5.

На верхней галерее изрядно дуло. Причем всегда. Иначе и быть не могло — ведь сооружение возвышалось над бескрайней, тянущейся на сотню миль в любую сторону крышей производственного комплекса на добрых пять десятков человеческих ростов. Вид отсюда открывался великолепный. Днем — облачные башни в бездонном синем небе, а ночью видимый мир накрывал купол мерцающих звезд. Во всем производственном комплексе это было единственное место, откуда можно было увидеть звезды. Если, конечно, не воспользоваться одним из люков и не влезть на саму крышу. Но все люки на крышу находились под контролем Вопрошающих. А на верхнюю галерею ажурной разгонной колонны пока еще можно было попасть относительно свободно. Колонна находилась в процессе монтажа, и потому для ограничения доступа использовались простейшие коды, которые Кормачев с Накамурой взломали в шесть секунд. Поэтому когда Уимон, сегодня специально сбежавший пораньше из синей монтажной зоны, где их бригада работала последние два дня, перехватил Ольгу у центрального лифтового тамбура и, весь пунцовый от смущения, робко предложил немного погулять после работы, то на вопрос девушки: «Ну что, куда пойдем?» — не нашел ничего лучшего, как промямлить:

— Может, на верхнюю галерею?..

Это было самое поэтическое место для первого свидания. Ну не назначать же свидание в третьем лифтовом тамбуре или у поворота второго технологического тоннеля? Ольга на мгновение задумалась, отчего у Уимона жаром отдало в уши, но затем благосклонно кивнула:

— Ну хорошо.

И вот теперь, стоя в насквозь продуваемой решетчатой кабине лифта, медленно ползущей вверх сквозь ажурное тело разгонной колонны, Уимон клял себя за эту дурную мысль. Нет, ну надо было придумать столь дурацкое место для встречи с девушкой?! Ольге, похоже, до пронизывающего ветра не было никакого дела. Она прилипла к решетке и восторженно крутила головой. Удивительная девушка! Уимона и самого часто тянуло сюда, наверх, но он знал немало людей, которые, поднявшись над уровнем крыши всего на пару человеческих ростов, бледнели и забивались в угол лифта, изо всех сил зажмурив глаза. А некоторые даже начинали блевать. Молодой Йоргенсен даже как-то высказал предположение, что лифт именно потому и имеет решетчатый пол и стенки, чтобы в нем не задерживалась блевотина. Это было высказано со смехом, когда они с Уимоном выволакивали из лифта бледные, облеванные тела. Но Ольга совсем не такая, в ее глазах нет страха, только восторг. Уимон счастливо вздохнул и тут же смущенно покосился в сторону девушки. Вот идиот, на свидании с самой лучшей девушкой на свете вспоминать о таких вещах.

После той невероятной встречи в восьмом тоннеле Ольга вошла в его сны своим совсем не девичьим, размашистым шагом и устроилась там довольно основательно. Они проторчали в зонде почти двенадцать часов. Хилая система регенерации воздуха выдержала только девять. Остальное время они по очереди передавали друг другу Ольгин фильтр. Уимон попытался сделать так, чтобы большую часть времени через фильтр дышала девушка, но она решительно воспротивилась. Когда покореженная взрывами дверца распахнулась с гулким звоном лопнувших натеков оплавленного металла, приваривших дверцу к обшивке, и в проеме возникла взъерошенная и покрытая сажей физиономия Олега, они уже были на последнем издыхании. Уж больно много окислов углерода попало в их кровь.

Реанимационному блоку потребовалось всего два с половиной часа, чтобы привести Уимона в полный порядок. Когда он выбрался из капсулы, его ждали Олег и Ольга. Судя по несколько натянутым лицам, брат и сестра были неудовлетворены состоявшейся беседой. Это означало, что Ольга покинула свой реанимационный блок гораздо раньше, чем он. Уимон с детства привык к тому, что он намного слабее сверстников, и этот факт, по идее, никак не должен был его задеть. Однако задел. Уимон с неожиданным огорчением подумал, что теперь, пожалуй, у него нет никаких шансов хоть как-то обратить на себя внимание ТАКОЙ девушки. Но, к его удивлению, девушка подошла к нему и, бесцеремонно взяв руками его голову, наклонила ее и оттянула веко. Некоторое время она внимательно рассматривала что-то в его глазу, а затем отпустила веко и удовлетворенно кивнула:

— Вроде ничего.

Уимон, несколько озадаченный и смущенный столь пристальным вниманием, все же воспользовался моментом и озабоченно спросил:

— А ты как?

Девушка покосилась на брата и, растянув губы в ехидной улыбке, ответила:

— Почти нормально. Почти. И должна тебе сказать, что пожар не имеет к моим проблемам никакого отношения.

Олег почти никак не отреагировал на шпильку сестры, только еле заметно наморщил лоб. Ольга усмехнулась, взмахнула густыми, длинными ресницами, порывисто развернулась, а затем, тряхнув стрижеными волосами, широким, размашистым шагом двинулась к выходу из медицинского блока. Уимон проводил ее расстроенным взглядом, но окликнуть так и не решился.

Всю следующую неделю он мучился от желания разыскать Ольгу, но не знал, как это сделать. А заговорить с Олегом никак не решался. Такое он испытывал в первый раз. Его статус был слишком ничтожен, чтобы на него обратила внимание хоть одна женщина, к которой он не испытывал отвращения. А о том, чтобы получить услуги Подруги развлечений, вообще речи быть не могло. Конечно, и раньше ему нравились девушки, и иногда, наслушавшись разговоров взрослых или сбежав от их насмешек, он забирался в какой-нибудь укромный уголок и представлял, как оно все происходит. Как правило, в самый интересный момент кто-то все портил. Иногда это была кухарка, которой срочно понадобилось вынести помойное ведро, иногда Вопрошающий, а как-то раз его выследили сверстники. Они потом долго издевались над ним, отбив охоту заниматься чем-нибудь подобным. Но сейчас все было не так. У него не было желания забиться куда-то и придумывать себе что-то. Сейчас он хотел видеть ЕЕ. Хотя и не знал, что он ей скажет, когда увидит. Вернее, слова просто теснились у него в голове. Но КАК произнести их мгновенно пересыхающими губами?..

Наконец наступил день отдыха. С утра Уимон поплелся в дальний конец, надеясь искупаться и позагорать без помех. Обычно он по выходным занимался в тренажерном зале с Адамсом или в классе инструктажей с Кормачевым. Олег посчитал необходимым составить для него особую программу по типу той, что прошли они все в своем капонире, чтобы, как он сказал: «…мы все могли общаться на одном языке». Но сейчас Уимон решил сачкануть от занятий. Ему хотелось побыть одному. Именно потому он и выбрал дальний конец помещения.

Однако его надежды на одиночество не оправдались. Когда он обогнул озерцо и перебрался через стоящий камень либо искусственное образование, формой, цветом и фактурой весьма напоминавшее таковой, то буквально уткнулся носом в выступающие ключицы уже разлегшегося на камне Олега. Уимон замер, отчего-то испытав неловкость и отчаянно стараясь сообразить, что ему делать дальше. Самым сильным было побуждение потихоньку, пока Олег его не заметил, отступить за камень и исчезнуть. Но он не мог припомнить ни единого раза, когда ему или кому бы то ни было другому удалось бы застать Олега врасплох. Тот буквально кожей чувствовал приближение человека или предмета. А может, ПРЕДЧУВСТВОВАЛ? Попытка тихонько ретироваться выглядела бы несколько глупо. Терзания Уимона разрешились сами собой.

Олег пошевелил коленкой, повернул голову, улыбнулся (вернее, продемонстрировал гримасу, которая у него обычно заменяла улыбку и должна была свидетельствовать о его хорошем расположении духа) и произнес:

— Садись.

Уимон послушно опустился на разогретый солнцем камень. Они помолчали.

— Ольга о тебе спрашивала.

Уимон встрепенулся:

— Когда?

— Вчера.

Уимон замялся, не зная, как продолжить разговор, но Олег снова пришел ему на помощь:

— У меня есть пропуск-идентификатор в зеленый подуровень. Если хочешь, можешь сегодня сходить. Я настрою его на тебя. Или завтра. У нее сегодня сдвоенная смена, а завтра — обычная. Так что ты вполне сможешь перехватить ее после смены у центрального лифтового тамбура.

Уимон почувствовал, как у него полыхнули щеки. К такому повороту событий он был совершенно не готов и потому не нашел ничего лучшего, чем смущенно промямлить:

— Спасибо, но я сегодня не могу. У меня… занятия с Кормачевым… по истории, а потом еще тренировка с Накамурой.

Олег невозмутимо кивнул:

— Ну как знаешь.

Весь день Уимона бросало то в жар, то в холод. Жить с ощущением того, что все мечты последней недели находятся от него на расстоянии вытянутой руки, оказалось ничуть не менее мучительно, чем при полном отсутствии шансов. К вечеру, окончательно измучившись и прокляв собственную трусость, он твердо решил завтра обязательно встретить Ольгу у центрального лифтового тамбура и сказать… Вот что сказать, он так и не придумал. Поэтому когда он все-таки появился у дверей тамбура, то не смог вымолвить ничего, кроме дурацкого предложения о верхней галерее…

Лифт наконец-то добрался до высшей точки и остановился, громко лязгнув предохранительными скобами. Ольга отлипла от решетки и повернула к Уимону сияющее лицо.

— Никогда не была так высоко.

Уимон дернул головой, что должно было означать утвердительный кивок, и ответил слегка севшим голосом:

— Я тоже, то есть, конечно, пока нас сюда не назначили. — Он на мгновение задумался, не зная, о чем же говорить дальше, но затем собрался с духом и выпалил: — До того как монтаж антенны наведения поручили нам, здесь сменилось уже шесть бригад. Они не смогли работать на такой высоте. А я… то есть мы — ничего. Вот Накамура, так тот вообще сюда солнце встречать ездит. Говорит, что это дисциплинирует тело и разум.

Они опять помолчали. Потом Ольга спросила:

— Слушай, а ты из какого капонира?

Уимон покраснел, будто его поймали на чем-то постыдном, и тихо ответил:

— Я не из капонира, я из куклоса.

Ольга удивленно посмотрела на Уимона:

— Но как ты попал к Олегу?

— А разве Олег тебе не рассказывал?

Ольга фыркнула:

— Он вообще не знал, что я тоже среди людей капониров. Поэтому, после того как я вылезла из реанимационного блока, он полчаса надирал мне задницу по поводу того, что я вообще появилась в производственном комплексе, а потом расспрашивал о том, что происходит в «Рясниково». Ты знаешь, что это такое?

Уимон коротко кивнул. Олег никогда ничего не делал без причины, и то обстоятельство, что его и сестру он оставлял в неведении, должно было иметь свою внутреннюю логику. А Уимон уже дано понял, что если он не хочет оставаться в команде всего лишь этаким приблудным, опекаемым, то должен научиться думать. По-видимому, Ольга пришла к такому же выводу, потому что коротко вздохнула и произнесла:

— Ну что ж, давай знакомиться по-настоящему…

Они проговорили почти всю ночь. К рассвету ветер утих, а затем вновь набрал силу, но теперь уже дул в противоположном направлении. Ольга рассказывала об их жизни в деревне, о том, из-за чего Олег покинул родные места, о том, как она жила после его ухода, о годах, проведенных в капонире, и перед Уимоном открывался совершенно иной мир. До сих пор все члены команды Олега в основном сводили разговор к тому, КАКОЙ была Земля до Нашествия. И только сегодня он осознал, что почти ничего не знает об их жизни. И вот теперь эта жизнь предстала перед ним. А он, в свою очередь, рассказывал об отце, об их странствиях, о дядюшке Иззекиле, с удивлением ловя себя на мысли, что рассказывает об этом впервые. До встречи с Ольгой он вспоминал только последние годы жизни в Енде. Про жизнь в Енде он рассказывал Олегу и его команде очень подробно. Обо всем, что знал, о чем слышал и про что догадывался. Обо всем, чем занимался Енд и его обитатели.

Когда они наконец добрались до центрального лифтового тамбура, уже заканчивалось время завтрака второй рабочей смены. Хотя в тамбуре еще было немноголюдно, поток людей нарастал с каждой минутой. Ольга остановилась и, повернувшись к Уимону, несколько мгновений разглядывала его в упор. Ему даже стало немного не по себе. Потом ее лицо смягчилось, и Уимон почувствовал, что от ее улыбки у него восторженно затрепетало сердце. А Ольга вдруг шагнула к нему и, чуть наклонив голову, коснулась губами его порозовевшей щеки.

— Пожалуй, ты мне нравишься.

У Уимона засосало под ложечкой. Ольга усмехнулась, погладила его по щеке и закончила:

— И учти, до тебя я этих слов никому не говорила. — Она сделала паузу и внезапно добавила: — Ты береги Олега, а то после той схватки с волками он слишком уж уверовал в свою неуязвимость. — И двинулась прочь своим широким независимым шагом, оставив Уимона в полном недоумении. ЕМУ поберечь ОЛЕГА?! Он вдруг вспомнил фразу, которой Ольга закончила рассказ о схватке Олега с волками. Она тихо произнесла: «После той охоты Олег… разучился улыбаться».

И ему показалось, будто он понял, что она имела в виду.

6.

Из-за спины послышался шорох, а затем шипение:

— Давай…

Олег покосился через плечо. Но неясная фигура, тихо прошептавшая это слово, уже отделилась от стены и скользнула в темноту. Олег слегка прищурился, но от этого темнота не стала более прозрачной. Он скривился и двинулся вперед, полагаясь только на свои ощущения. Метров через двадцать тоннель сузился, и ему пришлось наклонить голову, чтобы не задеть макушкой нависающий потолок. Этот тоннель очень слабо напоминал что-либо созданное канскебронами. Этот — прокопали они сами. И сейчас они были заняты как раз тем, для чего и был прокопан этот тоннель.

Олег сделал еще один поворот и, слегка надавив ладонями на гладкую плиту облицовки, сдвинул ее в сторону. По глазам ударил свет. Олег высунул голову и осторожно огляделся. Тускло поблескивали гигантские цилиндры транспортных контейнеров. Олег выскользнул из ниши, образовавшейся на месте сдвинутой плиты облицовки разгонной камеры тоннеля, и, подскочив к исполинскому боку контейнера, еще раз огляделся. Где-то метрах в трехстах впереди, у самого обреза тоннеля маячила уродливая фигурка Вопрошающего. Так и должно быть. Вопрошающие частенько использовались в качестве оконечных устройств комплекса охранных и тестовых сенсоров в отсеках, уже включенных в производственную цепочку. Вообще, в те сектора и отсеки, которые были уже готовы для включения в производственный процесс, доступ рабочих прекращался, остальные наладочные и тестовые работы проводил персонал, состоящий исключительно из Измененных. Но несмотря на густую сенсорную сеть, в некоторых отсеках время от времени все-таки появлялись личности, присутствие которых в этих отсеках не было продиктовано производственной необходимостью. Во всяком случае, как эту необходимость понимали сами канскеброны. Они-то как раз об этих появлениях даже не подозревали. Рецепт секрета был прост — десяток сейсмосенсоров, повешенных на один кабель, вместо строго индивидуального подключения близко подходящего ответвления тоннеля обслуживания, полтора десятка здоровых мужиков с кайлами и лопатами, перенесенная на две цифры запятая в установочных данных уровня чувствительности сенсоров, сброшенная через коренной узел на пароль Вопрошающего, обслуживающего данный отсек. Вот и сейчас Вопрошающий продолжал спокойно торчать в отведенном ему месте, никак не реагируя на то, что в разгонной камере появилось полдюжины странных личностей, которые не имели никакого права здесь находиться. Ну еще бы, при заданном уровне чувствительности тот вряд ли отреагировал бы на появление в отсеке стада слонов.

У переднего обреза ближнего контейнера возник Адамс:

— Десятый и одиннадцатый контейнеры. ОНИ должны быть сложены у самой крышки.

Олег кивнул:

— Хорошо. Только давайте побыстрее. Что-то мне сегодня здесь не нравится.

Адамс кивнул в ответ и, повернувшись к остальным, энергично махнул рукой. Фигуры, столпившиеся у отодвинутой плиты облицовки, ясно показывающей, где находится выход из подпольного тоннеля, пришли в движение.

Спустя двадцать минут два крайних контейнера были аккуратно отделены от связки и освобождены от крышек. Из их исполинских недр были осторожно выгружены сложной конфигурации предметы и сложены на узкой загрузочной платформе. Олег, все это время отслеживавший реакции Вопрошающего (все-таки у него как-никак были еще и собственные глаза, а ну как плюнет на сенсоры и решит просто посмотреть), легко вскочил на платформу и прошелся вдоль уложенных конструкций.

— Две боковины, три носовых и одна кормовая часть, восемь панелей управления, шесть пилотских модулей и четыре комплекта подкрыльевых пилонов, — тихо доложил Адамс и добавил: — Теперь загрузка десятого и одиннадцатого контейнеров соответствует спецификации.

Олег задумчиво потерся щекой о плечо. Вроде все пока шло нормально, но…

— Черт, мне что-то очень не нравится. Ты отслеживаешь всю сенсорную информацию, которая поступает из этого отсека?

Адамс молча склонил голову. Вопрос был излишним. Операции изъятия, подобные сегодняшней, они проводили уже более десятка раз, и система была полностью отработана. Легкий наручный комп, куда сходились все данные от специальных узловых блоков, которые они перед началом операции навесили параллельно штатным и чье предназначение заключалось в том, чтобы на выходных каналах все происходящее в этом отсеке выглядело так, как и должно было быть, пока не выдал ни одного тревожного сигнала. Но умение Олега чувствовать Рисунок до сих пор также ни разу не дало осечек, поэтому его беспокойство заслуживало самого серьезного внимания. Адамс остановился и, присев на откос подкрыльевого пилона, склонился над компом.

Между тем операция подходила к концу. К разгонному блоку пристыковали одну дополнительную секцию, которая отличалась от остальных тем, что ее генератор имел только четверть стандартного количества разгонных катушек, в образовавшееся после подобной модификации пустое пространство загрузили все детали, извлеченные из транспортных контейнеров, а затем быстро привели контейнеры в первоначальное состояние. Олег придирчиво осмотрел все замки и фиксаторы, окинул взглядом пространство разгонной камеры и тут увидел скрюченную фигуру Адамса, все так же торчащую на загрузочной платформе. Тот что-то лихорадочно набирал на миниатюрном пульте своего наручного компа.

— В чем дело?

Адамс молча мотнул головой, давая понять, что пока не может оторваться. Олег развернулся к остальным и резким жестом указал в сторону сдвинутых плит облицовки. Люди быстро и бесшумно исчезли в проеме подпольного тоннеля. В огромном пространстве разгонной камеры остались только две молчаливые фигуры.

Наконец Адамс набрал последнюю команду и разогнулся, разминая затекшую спину.

— В отсеке было два сенсора-накопителя. И до сброса информации у них оставалось всего полторы и четыре минуты. Еле успел их перезагрузить.

Олег нахмурился. Новость была тревожной. Сенсоры-накопители были чисто охранными устройствами, причем высшей категории. Основным их отличием от обычных многофункциональных сенсоров было то, что большую часть времени они работали в пассивном режиме, сохраняя информацию на встроенном накопительном блоке, а затем сбрасывали всю накопленную информацию по специально выделенному каналу. И очень часто этот канал был напрямую подключен к центральному шунту Первого Контролера. То, что подобные устройства появились во внутренних отсеках, прямо указывало, что деятельность группы Олега не осталась незамеченной. Впрочем, этого следовало ожидать. Нужно быть чрезвычайно наивным человеком или полным идиотом, чтобы всерьез надеяться, что исчезновение одиннадцати сборочных комплектов малых внутрисистемных атакаторов, а также еще более сотни наименований различных устройств, имеющих как минимум двойное, а чаще всего прямое военное назначение, удастся удержать в тайне достаточно длительное время. В жестко организованной и четко структурированной цивилизаций канскебронов не могло быть ничего, что рано или поздно не становилось бы известно Контролерам. Конечно, если это заслуживало их внимания. И если до сих пор команде Олега удавалось прокручивать подобные операции, объяснялось это тем, что до сего момента Контролеры не имели причин обращать внимание на их деятельность. Количество украденных деталей не превышало допустимый процент брака, масса металла, направленного в переработку, возмещалась за счет разборки отработанного горнопроходческого оборудования, оставленного ржаветь в боковых ответвлениях проложенных тоннелей, а некий перерасход энергии пока терялся на фоне многочисленных энергозатрат на пусконаладочные работы. А главное, канскебронам просто не могло прийти в голову, что после стольких лет, прошедших со дня Вторжения, на планете еще оставались люди, разбирающиеся в компьютерных сетях, принципах работы сенсорных комплексов, программировании и способные не просто представить что к чему и как работает, но и разработать приемы и способы внедрения в сети производственного комплекса и использования их в своих интересах. Но все понимали, что обнаружение их деятельности лишь вопрос времени. И появление в охранно-контрольном комплексе разгонной камеры сенсоров-накопителей означало, что это время пришло. Канскеброны априори не имели привычки использовать какое-нибудь оборудование, так сказать, на всякий пожарный случай. Наличие сенсоров-накопителей указывало, что деятельность команды Олега Контролеры заметили, хотя пока еще не совсем представляли ни характера, ни масштабов этой деятельности. Иначе в разгонной камере их встретил бы не одинокий Вопрошающий, а дюжина-другая тактов в полном вооружении.

На следующий день Олег валялся на кровати и играл в камешки. Вернее, здесь эту игру, пожалуй, стоило назвать гаечки. Десяток гаечек — вверх, одиннадцатую поднял, одиннадцать — вверх, двенадцатую поднял…

— Что будем делать, командир?

Олег поднял голову. Рядом с кроватью стоял Кормачев. Он был самым старшим по возрасту, вырос в капонирах и благодаря своим многочисленным талантам дослужился до звания Потомственного майора. Еще в капонирах стал настоящим компьютерным виртуозом, а здесь освоил технику канскебронов едва ли не лучше всех. Да и способности берсерка он проявил одним из первых. Если бы не уникальная способность Олега чувствовать Рисунок, именно Кормачев стал бы лидером группы берсерков. Впрочем, он и был им до того, как появился Олег. Поэтому он довольно придирчиво оценивал любое принятое Олегом решение, стараясь, однако, не выходить за некие рамки, то ли определенные им самим, то ли установленные для него вышестоящим командованием.

Олег одним гибким движением хорошо тренированного тела сел на кровати:

— Что ты имеешь в виду?

Кормачев с еле заметной заминкой присел на койку рядом с Олегом. Привычка спрашивать разрешения у командира, прежде чем войти, присесть или выйти, была у него в крови, и даже теперь, после почти двух лет пребывания в комплексе, все равно иногда напоминала о себе вот такими еле заметными заминками.

— Мы переправили на Байкальскую базу одиннадцать сборочных комплектов атакаторов, но ни одного двигателя к ним. И, судя по сегодняшнему инциденту, попытка кражи двигателей, и так маловероятная, сейчас вообще переходит в разряд чисто гипотетический.

Он замолчал, ожидая ответа. Причем на его лице явно проступило выражение, означавшее, что ему не слишком нравится произносить очевидное.

Олег пожал плечами:

— Не факт.

Кормачев слегка шевельнул плечом, как бы обозначая, что услышал, но не уловил и потому ждет продолжения. Олег пояснил:

— В любом случае проведение операции по изъятию двигателей было возможно только один-единственный раз. Значит, мы имеем лишь одну форму ее проведения, — он сделал паузу и закончил констатирующим тоном, — аварию. И аварию с подрывом всей связки транспортных контейнеров. Что мы вполне можем осуществить и сейчас. Так что с двигателями особых проблем я не вижу.

Кормачев несколько ошеломленно помолчал. Похоже, такой вариант был для него новым. Слегка придя в себя, он спросил:

— А в чем же тогда видишь проблему ТЫ? — последнее слово Кормачев явно подчеркнул.

Олег медлил с ответом, то ли думая о чем-то своем, то ли просто держа паузу.

— В командовании.

Кормачев мигнул, смущенный неожиданным ответом. А Олег продолжил:

— Я понимаю, ты вырос в капонире и для тебя сомнение в действиях командования выглядит чем-то сродни измене, но посуди сам. Мы, конечно, сможем достать эти одиннадцать двигателей и, вероятнее всего, научимся неплохо управляться с атакаторами, но что нам это даст? — говорил медленно, подбирая слова, стараясь, чтобы собеседник непременно его понял. — Весь вопрос в том, что все это время мы занимались не тем и не там. Сколько времени понадобится Контролерам для того, чтобы поднять записи сенсоров во всех подозрительных отсеках и провести корреляцию по косвенным данным… Конечно, полностью возможностей конкретно нашей группы они не раскроют, но для того, чтобы запустить программу Общего Планетарного Контроля, им достаточно установить наличие неконтролируемой популяции, обладающей навыками обращения с компьютерами. И что тогда будет с капонирами? Или ты надеешься, что на них не обратят внимания?

Кормачев прикрыл глаза и нервно сглотнул. Программу Общего Планетарного Контроля он обнаружил лично, когда, роясь в сетях канскебронов, случайно набрел на архивный блок Центра боевых операций. Поэтому он лучше любого другого представлял, что ждет людей капониров, да и всю «дикую» популяцию человечества на этой планете, если данная программа будет приведена в действие. Конечно, можно было попытаться поспорить, но он был берсерком и теперь, после слов Олега, смог не хуже него ощутить Рисунок и понять, что тот был прав, причем прав на все сто процентов. В случае прямого столкновения у них нет никаких шансов. Даже если бы они успели полностью собрать и подготовить к бою все одиннадцать атакаторов. Путь дальнейших действий вырисовывался только один. Но получить санкцию руководства будет трудно. Почти невозможно.

— Что же ты предлагаешь?

Олег наклонился к нему:

— Ты знаешь. — Затем положил руку ему на плечо. — Но убей бог, я даже не представляю, как нам удастся это сделать.

Некоторое время они молчали, размышляя над тем, что пока не было произнесено, но уже полностью занимало их мысли. Вдруг от двери послышался веселый гогот, и спустя несколько секунд на кровать к Олегу шмякнулся улыбающийся во весь рот Уимон.

— Олег, знаешь, Ольга сегодня придумала кататься на вагонетках по малому рудному кольцу. Там много народу катается. И один тип, вот умора… — тут он заметил, что у Олега не совсем то настроение, чтобы обсуждать его веселые похождения и, оборвав себя, испуганно покосился на Кормачева. — Я не вовремя, да?

Окаменевшее лицо говорило само за себя. Никто в команде даже не догадывался о роли Уимона в проникновении команды внутрь производственного комплекса. Поломку идентификационного портала все посчитали удачным стечением обстоятельств, а то, что она произошла как раз в тот момент, когда Олег вошел в проем, служило только лишним подтверждением удивительных способностей их командира. И потому Уимон считался в команде чем-то вроде Олеговой причуды, не совсем понятной, но вполне терпимой и не особо обременительной. Ребята занимались с молодым куклосцем, приглядывали за тем, чтобы его не обижали, но все равно держали дистанцию. Кто-то, кто впитал неприязнь к обитателям куклосов с молоком матери, — дистанцию подлиннее, кто-то, как, например, Йоргенсены, которые вообще узнали о том, что на Земле существуют какие-то куклосы, в которых тоже обитают люди, только попав к людям капониров, — покороче, но все, что касалось Уимона, всегда определял Олег, и только он. Вот и теперь Кормачев молча ждал реакции Олега, хотя слегка набрякшие желваки давали понять, что он сильно не одобряет то ли то, что Уимон вот так бесцеремонно встревает в разговор старших, то ли то, что этот приблудный вообще до сих пор ошивается в их команде. Да еще завел шашни с членом одной из команд, направленных в производственный комплекс для выполнения специальных заданий. Да к тому же еще и сестрой командира. Впрочем, кто знает, что он думал на самом деле. Олег окинул взглядом притихшего Уимона, задержав глаза на взъерошенном хохолке и припухших губах, мельком подумав, что в его сестренке, оказывается, таились настоящие глубины страсти. Откуда ему это было знать? Когда он ушел из деревни, она была сопливой девчонкой, правда, характерец у нее уже тогда был дай бог. А как она провела следующие несколько лет, отчего попала в капонир и как жила там — об этом он имел представление только из ее скудных рассказов. И вообще, та встреча в зонде-пробнике, несмотря на все его особые способности, оказалась для него полнейшей неожиданностью. И, надо признаться, это его испугало. Потом этот испуг только усилился. Он ЗНАЛ, что чувствует Рисунок лучше любого из тех, с кем ему до сих пор пришлось встречаться, но когда он попытался ощутить, что ждет в будущем Ольгу и Уимона, то, несмотря на все его старания, улавливал только пустоту. Олег не знал, что это означает, не знал, хорошо это или плохо, и именно это пугало его больше всего. Хотя Ольга выросла и стала совершенно другим человеком, с которым ему еще предстояло познакомиться, — она все равно оставалась его младшей сестрой.

Олег протянул руку и потрепал Уимона по взъерошенному хохолку.

— Иди перекуси, ребята тебе там оставили.

Уимон похлопал глазами, бросил взгляд на Кормачева и, так и не поняв до конца, что это было — поощрение или порицание, удалился, решив, что если поощрение — то ему этого хватит, а если порицание — то не стоит усугублять. Кормачев снова обратился к Олегу:

— Значит?..

Олег кивнул:

— Да, готовься к эвакуации. Остальные группы будут поддерживать связь с «Рясниково» через группу Ольги. Я думаю, мощности их аппаратуры будет достаточно. К тому же после нашего ухода интенсивность операций по изъятию упадет на порядок.

Кормачев кивнул в ответ, но счел своим долгом заметить:

— Командованию это не понравится.

— У нас нет другого выхода, — в голосе Олега послышались нотки раздражения, — ты же сам понимаешь, что игры с подворовыванием ни к чему толковому не приведут. На этой планете есть только одна большая дубинка, и именно тот, у кого она в руках, как раз и заказывает музыку.

Кормачев снова кивнул. Последнюю фразу он не совсем понял, но они все время от времени вворачивали в речь словечки, выкопанные в какой-нибудь базе данных, а смысл этого выражения он уловил:

— На какие сроки ориентироваться?

Олег потер подбородок:

— Давай будем плясать от начала отгрузки двигателей. Эвакуацию проведем одновременно с операцией по изъятию. Заодно и прикроем те группы, которые останутся. Прикинь, как подбросить в их сеть информацию, которая после нашего исчезновения отведет подозрения от остальных команд.

Еще одна неожиданная команда догнала Кормачева у дверей:

— И рассчитай маршрут отхода так, чтобы Уимон тоже смог пройти.

Кормачев замер, а затем медленно повернул голову и тихо спросил, постаравшись, чтобы в его голосе прозвучало как можно больше удивления:

— Мне представлялось, что этот молодой человек должен остаться здесь… м-м-м… так сказать, под опекой вашей сестры?

Олег, уже успевший вернуться к своим гаечкам, поднял глаза на своего заместителя и улыбнулся:

— Нет, он пойдет с нами, и ты еще удивишься тому, как он нам всем пригодится.

И, не объясняя больше ничего, снова опустил голову и занялся своими гаечками. Кормачев недоуменно пожал плечами. Он слабо представлял себе, как им может пригодиться этот юный и инфантильный выходец из Народа куклосов. Что ж, если так, пусть Олег и думает, в конце концов, именно поэтому он и назначен командиром.

7.

Сегодня их бригада вернулась с работы немного раньше, и Ольга решила перед свиданием с Уимоном сбегать в шестой блок и принять душ. Их душевые кабинки были закрыты уже второй день. Где-то этажом ниже прорвало канализационную развязку, из-за чего из вентиляционных решеток изрядно попахивало, а в самом блоке были закрыты все санитарные помещения. Вместо туалетов и умывальников в дальнем конце казармы установили переносные туалетные кабинки и ультрафиолетовые дезинфекторы кожи, а душ просто закрыли. Так что Ольга, за те несколько лет жизни, что она провела в капонире «Заячий бугор», успевшая привыкнуть к ежедневному душу, чувствовала себя несколько не в своей тарелке.

Пока ноги несли ее в сторону лифтового холла, мысли девушки были далеко. Уход Олега из деревни, так круто изменивший ее жизнь, из-за чего когда-то было пролито столько слез, сегодня казался ей просто неотвратимым фактом. Он должен был произойти, и он произошел. Да и вообще, вся ее жизнь виделась четкой чередой логичных поступков, которая то грубо, то незаметно вела ее по какой-то раз и навсегда определенной для нее дороге. Причем когда она как бы оборачивалась назад, в прошлое, эта дорога становилась логичной, ясной и понятной. А впереди все так же маячила каша из всевозможных путей и вероятных поступков.

Вот и с Уимоном. Этот юноша с детским удивленным взглядом светло-серых глаз по сравнению с другими ее кавалерами выглядел довольно бледно. Ольга невольно улыбнулась, мысленно поставив рядом с Уимоном старшего сержанта Крутилина и Потомственного лейтенанта Песцова по прозвищу «Писец». Один был здоровенным детиной ростом за два метра, с пудовыми кулачищами и короткими, крепкими пальцами, способными согнуть отвертку или без кусачек оторвать кусок колючей проволоки. Второй — сплошным комком мышц, пальцем пробивавшим стенку жестяного бачка с питьевой водой или свободно прыгавшим с высоты десяти метров, чтобы, оттолкнувшись от земли, подскочить шустрым мячиком и как ни в чем не бывало всадить короткую очередь из АКСУ в самую середку силуэта такта. Но этот тонкий сероглазый парень с тяжелой судьбой и не пытался корчить из себя крутого вояку (да и, сказать по правде, Ольга уже успела подустать от крутых вояк), но в нем было свое мужество. Когда он считал, что должен поступить именно так, а не иначе, то, несмотря на слезы и сопли, которые вполне могли его одолеть в самый неподходящий момент, он набычивался и делал так, как считал нужным. Даже если заранее было известно, что от него только ошметки полетят. Адамс, один из берсерков из команды Олега, рассказывал ей об эпизоде в самом начале их пребывания в блоке. Когда стая, претендовавшая на лидерство в их блоке, попыталась разобраться с командой.

— Знаешь, что меня поразило больше всего, — задумчиво сказал Адамс, уже окончив свой рассказ, — его глаза. Когда он потянулся за этой своей дурацкой ясеневой палкой, которую он все время таскает за собой, я увидел, что ему дико страшно. Но он все равно будет драться. — Он почувствовал, что Ольга не совсем поняла, ЧТО он имел в виду, и пояснил: — Ну, все наши программы подготовки построены на оценке противника, на выработке плана действий, с кем лучше не вязаться, кого вырубить первым, а кому достаточно просто выбить палец и он, вопя, даст деру. Этот парнишка ни о чем таком даже не подозревает. Но если он решил, что настало его время драться, — он будет драться. До конца. До того, пока его не убьют.

Весь вечер после этого разговора Ольга долго присматривалась к Уимону, пытаясь разглядеть в глубине его глаз эту, столь знакомую ей по Олегу, решимость обреченного. Но в его глазах было только счастье. Он весь вечер ластился к ней, как шаловливый котенок, хотя и пытающийся время от времени выгибать спину и грозно шипеть, будто матерый боевой кот. Когда в сумраке заброшенных коридоров, по которым они гуляли, внезапно появлялись чьи-то неясные силуэты, Уимон замолкал и, обняв ее за плечи, выпячивал грудь, глядя в сторону потенциальных обидчиков суровым взглядом. Ольгу это немного смешило. Перед самым уходом из капонира, когда она уже знала, что ее отобрали в команду для заброски в Средиземноморский производственный комплекс, она сдала Песцову зачет по второй категории руссбоя. Рукопашников такого уровня во всем капонире было всего шестеро, а первую категорию имел только сам «Писец». Но то, что идущий рядом парнишка готов положить за нее жизнь, — грело.

К душевым шестого блока оказалась очередь, и Ольга прикинула, что, если ждать, она никак не успеет, но возвращаться несолоно хлебавши ей не хотелось. Ольга припомнила, что уровнем ниже в ответвлении одного обычно пустого технологического коридора располагалась развязка магистрали питьевой воды. Их бригада как раз и монтировала ее пару месяцев назад. И тогда они врезали в магистраль отводной кран, чтобы ополоснуться после работы, еще до прихода в казарму. Чем и занимались, пока их не перебросили на другой участок. Все успели подзабыть об этой развязке. А сейчас как вспыхнуло. Ольга окинула взглядом раздраженную очередь, усмехнулась и, подхватив полотенце, двинулась в сторону пролета резервной межуровневой лестницы.

Она почувствовала неладное, еще когда подходила к знакомому повороту. На полу валялись какие-то тряпки, а после поворота ей под ноги попались обломки пластика и разбитые пластиковые контейнеры. Вокруг самой развязки вместо устроенной ими кабинки из двух листов сборочного пластика было построено нечто непотребное из мешанины пустых контейнеров, выпотрошенных матрасов и разнородных кусков пластика самой непонятной формы. А изнутри было слышно чье-то тонкое попискивание. Ольга даже сначала приняла его за мышиное, но этого просто не могло быть. В отличие от домов капониров в сооружениях канскебронов никогда не встречалось никаких посторонних организмов. Ни мышей, ни крыс, ни даже вездесущих тараканов. Как они этого добивались — непонятно, но факт, как говорится, налицо.

Когда Ольга распахнула грубую дверь, сделанную из двух криво сваренных кусков пластика, внутри странного сооружения послышалась испуганная возня. Ольга включила плечевой светильник. Яркий луч выхватил из темноты две обнаженные женские фигуры, забившиеся в угол и испуганно заслонявшиеся руками то ли от света, то ли от вошедшего гостя, кто бы он ни был. У каждой из девушек, а Ольга сумела разглядеть, что, несмотря на свой не очень-то ухоженный вид, обе довольно молоды, на лодыжку был надет грубо сделанный браслет, изготовленный, похоже, из обрезка трубы, к которому крепилась уродливая самодельная цепь из тронутых ржавчиной, тяжелых металлических звеньев. Ольга присвистнула:

— Это кто это у нас здесь такие?

Девушки убрали руки от лиц и испуганно вглядывались в лицо гостьи, потом одна тихо ойкнула и, прянув к ней, жарко зашептала:

— Уходи быстрее, они должны вот-вот прийти. Если они тебя увидят…

В этот момент из-за поворота коридора послышались грубые мужские голоса. Говорившая закусила губу и, со всхлипом выдохнув, горько прошептала:

— Поздно.

Ольга скрипнула зубами и, глухо буркнув: «Ну это смотря для чего», развернулась в сторону приближавшихся голосов.

Их было шестеро. Низкие лбы, выступающие надбровные дуги, тяжелые челюсти… Ото всех немного пованивало. Ее появление оказалось для них не менее неожиданным, поэтому сначала они вскинулись, не зная, то ли бежать, то ли каяться, но затем, разглядев, кто перед ними, расслабились и загомонили:

— Ты смотри, баба!

— Сама пришла.

— Они это дело чуют.

— Ты гляди, Карайк, скоро придется еще матрасы нести, бабы сами приходят.

— Ты помыться-то успела, сучка? А то мне не терпится на свежатинку.

Ольга разлепила сведенные судорогой ненависти губы и, скривив самую ехидную рожу, на которую только была способна в эту минуту, ернически расхохоталась:

— Девочки, так вы мне про этих убогих рассказывали?

Подошедшие замерли. Она растянула рот в глумливой улыбке и продолжила:

— Да ну, бросьте, у этих убогих концы такие тонкие, что их можно узелком связать, как проволоку.

— Чего!!! — Рев шести обиженных глоток едва не обрушил потолок. Ольга хохотнула. У этих уродов не было шансов. Они даже не подозревали, какие кладези вековой мудрости русского языка таились в памяти старшего сержанта Крутилина и как он щедро вываливал их на головы недостаточно усердных курсантов. Впрочем, с этими дебилами должно было вполне хватить и обычного лексикона.

— Да нет, — Ольга с сомнением покачала головой, — не получится, пожалуй, коротковаты будут. — Она сотворила фигуру из трех пальцев, используя в качестве центрального пальца мизинец, поднесла его к самому носу, с сожалением вздохнула и продолжила: — Ну куда воткнешь такую фитюльку, — тут она вновь глумливо усмехнулась, — разве только друг другу в задницу, а, мужики?

Этого они уже перенести не могли. Все шестеро взревели и бросились вперед. Главаря Ольга вырубила мгновенно, встречным ударом в гортань подъемом ступни. Тот только хрюкнул и плашмя рухнул на пол. Следующий поймал стиснутыми челюстями ее левый локоть и, подавившись осколками зубов, рухнул на стену. Третьим был тот, кто успел вцепиться ей в плечо. Ольга с хрустом вывернула ему большой палец и коротким ударом в переносицу отправила в нокаут. Но остальными пришлось заняться серьезно.

Когда все закончилось, она вытерла кровь, сочащуюся из ссадины на левой скуле, досадливо сморщившись, поправила лоскут комбинезона, оторванный от правого рукава, и устало опустилась на корточки. Двое из шестерых были еще живы, хотя вели себя по-разному: один плаксиво стонал, держась за изуродованный нос, а другой лежал не шевелясь, изо всех сил изображая потерю сознания. «Вот, черт, — досадливо подумала она, — сходила в душик. Ладно, пора кончать с этим приключением». Ольга сплюнула кровь из рассеченной губы, встала и двинулась к девушкам. «Если эти уроды просто заварили пластик — придется повозиться». Слава богу, все оказалось намного проще. Уроды приспособили к ножному браслету простенький контрольный замок, отпираемый примитивной магнитной полоской, что и нашлась в кармане у главаря. Так что через минуту обе девушки оказались на свободе.

Ольга довела их до лифтового холла. Слава богу, там никого не было. Когда они, укутанные в снятые с их мучителей комбинезоны, которые им были явно не по размеру, робко оглядываясь на свою спасительницу, уже заскочили в лифтовую камеру, одна набралась смелости и спросила:

— Кто ты такая?

Ольга усмехнулась:

— Да так, помыться хотела, — и надавила на клавишу закрытия двери.

В казарму она добралась только через час. После того как все-таки приняла душ в шестом блоке и слегка подлатала форму. Там ей сообщили, что Уимон прождал ее целых два часа, а потом надулся и ушел. Это известие Ольга приняла с облегчением. Не хватало еще попасться парню на глаза с побитой мордой.

Следующие несколько дней она, как могла, избегала Уимона, специально отправляясь после работы бродить по дальним коридорам или в тренажерные залы соседних секторов и возвращаясь в казарму, только когда дежурное освещение переключалось на ночной режим. Но Уимон оказался настырным и все-таки однажды подстерег ее в лифтовом холле. Когда она, выйдя из лифтовой кабины, разглядела в полумраке у стены его унылую фигуру, у нее екнуло сердце и она едва не отпрыгнула. Но Уимон уже оторвался от стены. Похоже, он прождал ее не менее шести часов и теперь не намерен был отступить, не получив объяснения. И она осталась на месте, только отвернула голову, стараясь повернуться к нему щекой.

— Почему ты меня избегаешь?

Ольга поплотнее стиснула губы, чтобы не так было заметно разбитую губу, пожала плечами.

Они помолчали. Потом Уимон тяжело вздохнул и шагнул к ней:

— Не знаю, если я чем-нибудь тебя обидел, то поверь… — Тут он осекся, насторожился и, всмотревшись в ее лицо, испуганно спросил: — Что это у тебя?

Ольга зло хмыкнула и потрепала его за вихор.

— Да так, повздорила тут с одними…

Уимон побагровел и стал очень похож на Олега.

— Кто они? — Он долго ждал ответа, но не дождался: — Скажи мне, пожалуйста!

Ольга хотела отшутиться, но, взглянув на его разъяренное лицо, оставила эту мысль и, притянув его к себе, крепко обняла.

— Брось, эта проблема уже решена.

— Кем?!

Уимон не хотел успокоиться, пока лично не разберется с ее обидчиками. Ольга вздохнула и ответила:

— Мной. И окончательно.

— Значит, ты тоже берсерк? — Он произнес последнее слово таким напряженным голосом, будто от ответа на этот вопрос зависела его жизнь или смерть.

Ольга зло хмыкнула. Если бы это было так…

— Нет, если бы я была берсерком, эти уроды умерли бы прежде, чем успели меня коснуться… да и это, — она махнула рукой перед своим подпорченным лицом, — затянулось бы за пару часов. — Она горько вздохнула. — Разве ты не понял, что Олег только здесь узнал, что я тоже среди людей капониров?

Уимон осторожно кивнул, не особо понимая, как одно связано с другим. Ольга поморщилась. Она же совсем забыла, что Уимон почти ничего не знает о людях капониров.

— Просто все берсерки готовились в одном месте, совершенно изолированно от остальных. Я сама все это время не могла понять, почему все эти годы никто не хочет ни передать от меня весточку брату, ни хотя бы объяснить, где Олег, пока не встретилась с ним здесь и не узнала о берсерках… — Она осеклась и настороженно посмотрела на Уимона: — А ты откуда знаешь о берсерках?

Уимон недоуменно посмотрел на нее.

— От Олега, конечно… — начал он, но затем оборвал себя и, потемнев лицом, отвернулся. — Ты мне не веришь.

Ольга раскаянно притянула его к себе:

— Прости…

Но он вырвался и, как-то по-мальчишески задиристо вскинув голову, горько заговорил:

— Конечно, я для вас — чужой. Вы — люди капониров, вы умеете драться и убивать, вы знаете, как обманывать Высших, что вам до какого-то Низшего, который всегда смотрел им в рот. По-вашему, я могу предать вас в любую секунду…

Но Ольга не дала ему закончить. Она понимала, что с ним происходит. По-видимому, на парня слишком много всего навалилось за последнее время. Она знала, что Олег сейчас сильно занят подготовкой эвакуации своей команды, к тому же эта эвакуация должна была совпасть с грандиозной диверсионной операцией, в подготовке которой были задействованы практически все группы, которые люди капониров сумели переправить в производственный комплекс. Уимон последнее время чувствовал себя заброшенным, да еще она… Вот и результат. Что ж, в таком случае слова не помогут, но у женщины всегда есть средство, как успокоить своего парня. Ольга притянула его к себе и, прервав горькие излияния, потянула за собой.

— Пошли… — Девушка лихорадочно прикидывала, где бы найти укромное местечко, чтобы было не очень далеко…

Похоже, он почувствовал, что она собирается ему предложить, и как-то необычно, совсем по-мужски, обнял ее за плечи.

Ничего не придумав, Ольга остановилась за первым же поворотом и прильнула к нему, с удивлением поймав себя на том, что от простого желания успокоить Уимона не осталось и следа. Наоборот, ее, считавшую, что после стольких лет прямой и грубоватой казарменной любви в этом древнем ритуале для нее уже не осталось никаких тайн, буквально трясло от возбуждения. Но черт возьми, она даже не могла предположить, ЧТО ее ожидало. Он был застенчив и неуклюж, как любой девственник, но, елки-палки, она готова была поклясться, что несмотря на это он решил разбиться в лепешку, но сделать так, чтобы лучше всего было именно ей. И ему это удалось! Ольга попыталась начать с обычной игры, но он отреагировал с такой бешеной страстностью, что она даже не успела понять, когда и как они лишились остатков одежды. Лишь где-то на периферии сознания застрял звук затрещавшего комбинезона. Но это была отнюдь не бурная похоть сгоравшего от нетерпения мужика, к которой она тоже была готова, это было нечто иное. То, чего она никогда еще не испытывала. Ольга, собиравшаяся сама вести эту партию, спустя несколько минут после начала неожиданно бурных обоюдных ласк внезапно осознала, что потеряла нить и Уимон, повинуясь каким-то своим подспудным, но потрясающе верным инстинктам, ведет свою партию так, что у нее начинает кружиться голова, а руки и ноги будто покалывает тысячами маленьких иголочек. Она кое-где еще помогала ему, но все было как-то на автомате, а основные ее усилия были направлены на то, чтобы удержать за зубами отчаянно-сладострастный стон. Но это ей не удалось. В момент, когда Уимон выгнулся всем телом, а она ощутила внутри себя знакомый толчок мужского семени, ее скрутила странная судорога, и стон, воспользовавшись тем, что она уже не могла контролировать мышцы своего рта, радостно рванулся наружу.

Потом они лежали, нагие, покрытые испариной, на своей скомканной одежде, между которой проглядывали приятно холодившие кожу участки металлического пола, и молча смотрели в нависающий потолок. Уимон, по-видимому, и сам был поражен своим поведением. Поэтому он, не поворачивая головы, время от времени опасливо косился в ее сторону, и это вновь заставило ее почувствовать себя старше и опытней. Хотя они были ровесниками. Ольга повернулась на бок, коснувшись его своей обнаженной грудью и закинув ногу на его живот, ласково погладила его по взмокшей щеке и тихо произнесла:

— Пожалуй, тебя скорее можно принять за берсерка.

Он вздрогнул и удивленно уставился на нее.

— Но… когда… почему? Ведь я же не умею драться?! И… — он обескуражено замолчал, не видя никаких причин для такого вывода и опасаясь принимать это за шутку.

Ольга нежно рассмеялась:

— Драться… Это чепуха. Я вот умею драться, а не берсерк. Берсерк в первую очередь отличается от обычного человека тем, что умеет чувствовать Рисунок. — Поймав его недоуменный взгляд, пояснила: — Он откуда-то знает, как надо поступить и что сделать, чтобы все получилось… — Тут она шаловливо рассмеялась и, игриво ткнув его носиком в висок, прошептала: — Вот совсем как ты сейчас.

Уимон густо покраснел:

— Я… Мне просто хотелось, чтобы тебе было хорошо.

Ольга усмехнулась и села, потянув из-под себя комбинезон.

— То-то и оно. Я ведь знаю, что я у тебя первая, а ты, наверное, догадался, что ты у меня — нет. Но клянусь тебе, до сих пор я ни с кем не испытывала ТАКОГО.

Несмотря на то, что, казалось, покраснеть еще больше просто невозможно, Уимону это удалось. И чтобы не смущать его еще больше, Ольга встала и, отвернувшись, принялась натягивать комбинезон. Судя по шороху за спиной, Уимон решил последовать ее примеру.

Когда они уже шли к лифтовому холлу, Ольга внезапно повернулась к Уимону и спросила:

— Слушай, а почему ты так испугался того, что я могу оказаться берсерком?

Уимон долго молчал, а потом посмотрел на Ольгу каким-то особенным, чистым взглядом, свет которого она часто замечала в его глазах:

— Просто берсерки — уже не люди. Они — Высшие.

Ольга резко остановилась:

— Откуда ты взял такую чушь?

Уимон слегка покраснел и, виновато потупя глаза, пояснил, будто не желая говорить и не имея права не ответить:

— Потому что для того, чтобы победить канскебронов, надо СТАТЬ канскебронами. А они могут победить канскебронов.

Ольга раздраженно вскинулась, собираясь как следует отчитать мальчишку, так безапелляционно судящего о вещах, в которых он ничего не понимает, но замерла, остановленная прочитанной когда-то в сети и давно забытой фразой: «Чтобы убить дракона, надо стать драконом».

8.

Эта авария для Первого Контролера производственного комплекса, развернутого на осушенном дне моря, ранее носившего среди аборигенов название Средиземного, оказалась полной неожиданностью. Связка из двадцати семи транспортных контейнеров, в двадцати двух из которых находились генераторные блоки, обычно используемые как мобильные или дополнительные энергостанции, а также в качестве двигателей внутрисистемных судов или в связке как разгонные блоки для межсистемных, взорвалась на перегоне транспортного тоннеля. На участке, проходящем в толще морского дна прямо посередине пролива, разделяющего два континента. Взрыв был такой силы, что не только вскрыло полторы мили купола тоннеля, проложенного в скальном теле, но и разрушило скальный язык, на котором находилась генераторная разгонная станция. Ситуация усугублялась еще и тем, что из-за вскрытия купола тоннеля весь проходящий по морскому дну межконтинентальный участок и довольно существенная часть континентальных, которые также были по большей части расположены ниже уровня моря, оказались затоплены морской водой. Движение по тоннелю оказалось парализовано почти на двадцати процентах его протяженности. Так как технология канскебронов не предполагала возможности подобных аварий, в тоннеле не было предусмотрено никаких аварийных заслонок, и морская вода самотеком заполняла пространство тоннеля до того момента, пока Планетарный Контролер по просьбе Первого Контролера производственного комплекса не распорядился применить энергоорудия сателлитов планетарной защиты для обрушения свода тоннеля в целях пресечения дальнейшего распространения воды. Эта авария не только серьезно срывала график ввода в строй производственных мощностей, но и оказала дестабилизирующее влияние на весь план военной кампании. Из-за несвоевременного ввода в строй производственных мощностей Планетарный Контроль не успевал вовремя закончить строительство орбитальных казарм и причальных комплексов, а это означало, что войска следовало развернуть и перебросить по другим маршрутам, в те районы сосредоточения, которые ранее считались резервными. Да и вообще, весь план военной кампании, который раньше основывался на атаке именно со стороны Земли, то есть из области пространства, о наличии военных баз канскебронов в которой до сих пор не было известно потенциальному противнику, подвергся коренному пересмотру. Войска, стягиваемые со всех концов Великого Единения, уже по большей части находились на марше, и после подсчетов всех вероятных потерь Верховные Контролеры пришли к заключению, что легче изменить план военной кампании, чем приостановить выдвижение войск. Весь план был построен на внезапности, а любая приостановка выдвижения увеличивала вероятность обнаружения противником военных приготовлений на один-два порядка. Так что Верховные, бесстрастно обсудив все последствия неожиданной аварии, констатировали, что она произошла в наиболее неблагоприятный момент и статистические оценки ее последствий таковы, что как план, так и сроки проведения военной кампании требуют серьезной корректировки. Эта корректировка привела к тому, что мощность производственных комплексов и численность планируемой к развертыванию воинской группировки на вновь обращенной планете с аборигенным названием Земля были сокращены против ранее планируемых почти на два порядка. Это сокращение создало уникальную ситуацию, которая и привела к столь неожиданному исходу событий, что разразились на Земле спустя всего лишь несколько месяцев после этой злополучной аварии. А еще одним важным событием, сыгравшим роковую для канскебронов роль, оказалось то, что установленные в ходе проведенного Планетарным Контролем расследования причин чрезвычайного происшествия факты о вероятной причастности к этой аварии некой группы особей, якобы принадлежащих к контролируемому генофонду и отобранных для работы в промышленной зоне, Планетарный Контролер счел недостаточно достоверными и отправил в архив. Обосновав свое решение тем, что дальнейшее расследование требует слишком больших затрат и неоправданно высокой загрузки линий связи, а эти ресурсы сейчас более необходимы для ликвидации последствий аварии. К тому же из результатов расследования следовало, что эта группа аборигенов и сама стала жертвой аварии, поскольку в момент взрыва находилась как раз в той связке транспортных контейнеров, которая и взорвалась. Как они туда попали, удалось проследить по записям сенсорного комплекса разгонной камеры, зачем — до сих пор оставалось загадкой. После сравнительного анализа некоторых других мелких аварий и происшествий удалось сделать предположение о причастности этой группы к большей части происшествий за последний год. Гибель этой группы списывала сразу столько загадок, что Планетарный Контролер, установив этот факт с достаточной достоверностью, только облегченно вздохнул. И никто не знал, что все еще только начиналось…

* * *

— А я утверждаю, что предыдущий оратор прав и необдуманные действия нашего так называемого Генерала Прохорова ставят под угрозу само наше существование!..

Вообще-то Потомственный полковник Клюге, начальник капонира «Вольфсдорф», редко выказывал свое возмущение столь эмоционально. Настолько эмоционально, что пенсне на его носу (этот атрибут он явно выкопал где-то в сети и пять последних лет гордо носил, считая его непременной принадлежностью настоящего прусского офицера) не выдержало энергичной жестикуляции и свалилось, повиснув на витой золоченой цепочке. Многие из начальников капониров имели свои, тщательно лелеемые причуды, но столь экстравагантной, как у Клюге, не было ни у кого. Но в остальном он был вполне адекватным начальником капонира из вполне уважаемой семьи. Ходили слухи, что на позапрошлых выборах его отец даже выдвигался на пост Генерала Прохорова. В тот год русские и американцы, имевшие наибольшее влияние на Совете Командования, вдрызг разругались, и потому кандидатуру пришлось искать среди как бы нейтральных кандидатов. Но Клюге-старший, негласно поддерживаемый американцами, тогда проиграл ставленнику русских командиру капонира «Уусикава» Эрья Хакконену. Впрочем, как показали дальнейшие события, это оказался достойный выбор. Финн проявил себя умелым дипломатом. За время лидерства Хакконена свара между русскими и американцами сошла на нет, и после того, как финн ушел в отставку по состоянию здоровья, новый Генерал Прохоров был избран практически единодушно. Но, похоже, нынешний Полковник Клюге затаил некоторую обиду, поскольку его критика действий обоих Генералов Прохоровых — как нынешнего, так и предыдущего — от Совета к Совету становилась все более пристрастной. Однако на этот раз у него оказалось довольно много союзников. То, что затеял Генерал Прохоров, вызывало неприятие слишком у многих, уже привыкших к тому, что главное занятие людей капониров — хранить и готовиться. И сегодняшнее выступление Полковника Клюге оказалось неким венцом потока жесточайшей критики, обрушившейся на Генерала Прохорова.

Когда немец сел, Олег, место которого было в дальнем углу, за столиком консультантов, вытянул шею, стараясь получше рассмотреть происходящее за столом. Ему уже порядком надоел этот долгий, многоголосый вой, который обрушился на Генерала буквально с первой минуты заседания. Для него самого действия Генерала были абсолютно понятны и, несомненно, разумны. И хотя он не воспитывался в капонире с рождения и ему не было ведомо ощущение некой особой мудрости и непогрешимости Начальника капонира, прививаемое всем обитателям капониров с младых ногтей, некие начатки этого ощущения все же успели зародиться в его душе за те годы, что он провел в капонире «Рясниково». И вот сейчас это ощущение рушилось. Совет Командования внезапно предстал перед ним сборищем немолодых, трусоватых людей, во главу угла всей своей жизни ставящих отнюдь не ту столь громогласно декларируемую возвышенную Цель, а жалкие потуги сохранить в неизменности сложившуюся ситуацию и свое псевдопривилегированное положение в среде тех, кого канскеброны называли «дикими». Во всяком случае, из всех предыдущих выступлений можно было сделать только такой вывод.

На Совет он был приглашен в качестве эксперта или даже, как ему стало казаться после всего услышанного, свидетеля обвинения, обязанностью которого было ответить на вопросы, касающиеся деятельности подпольных групп, внедренных Генералом в Средиземноморский производственный комплекс. Но пока ни у одного из присутствующих не возникло необходимости в его услугах.

Уход из комплекса был проведен практически идеально. Самым сложным оказалось так рассчитать подрыв двух приготовленных к самоликвидации генераторов, чтобы сформировавшийся импульс показал на сенсорах канскебронов картину последовательного подрыва всех двадцати двух генераторов. С мощностью взрыва особых проблем не было. Потенциала двух «разогретых» генераторов оказалось вполне достаточно, чтобы обозначить резонансную детонацию двадцати двух «холодных» блоков, каковыми они и должны были оставаться, находясь в транспортных контейнерах. Так что когда они, закончив торможение связки, вылезли из подготовленной в одном из контейнеров кабины на платформу Байкальской базы и сгрудились у установленного рядом с проемом входного терминала экрана внутреннего контроля, ожидая, когда куцый обрывок связки рванет на Камчатском перегоне транспортного тоннеля, вопрос был только в конфигурации импульса.

Олег припомнил недовольную гримасу Кормачева, судя по ней, импульс оказался не очень чистым. Однако последующие доклады групп, оставшихся в комплексе, показали, что скрупулезная подготовка, проведенная ими в течение двух с половиной месяцев перед побегом, принесла свои плоды. Единственным подразделением, подвергшимся сколько-нибудь серьезным репрессиям, оказался только седьмой блок.

Олег отвлекся от воспоминаний. Похоже, за столом что-то назревало. Несмотря на то что пока были слышны только приглушенные голоса, среди которых явно выделялся самодовольный фальцет немца, впервые оказавшегося лидером столь крупной группы несогласных, в воздухе явно запахло грозой. Несколько истеричное выступление Клюге оказало на собравшихся действие, противоположное тому, какое задумал сам оратор. Среди людей капониров, уже на протяжении нескольких поколений гордо заявлявших всем, что их основная цель — освободить Землю от захватчиков, не могло не найтись тех, кому столь остервенелая критика Генерала, впервые рискнувшего предпринять практические шаги по воплощению в жизнь этой цели, показалась плевком в лицо. Поэтому, когда под куполом зала Совета раздался грозный рык, единственной неожиданностью для Олега оказалось только то, КТО выступил в защиту Генерала.

— Все это херня! — с противоположного конца стола поднялась грузная фигура Потомственного полковника Дубинского. Сидящие за столом невольно вздрогнули. Дубинский был личностью весьма колоритной. И до сего момента проявлял крайнее равнодушие к политическим сварам и тайным интригам, всегда сопутствовавшим заседаниям Совета. Мало кто из присутствовавших мог вспомнить, когда последний раз видел его на Совете Командования, а тех, кто помнил, чтобы он брал слово, наверное, уже не было на этом свете. Дубинский командовал большим капониром «Медвежья балка», известным тем, что в составе гарнизона этого капонира был целый отряд могучих гусеничных бронированных монстров, произведенных еще лет за пятьдесят до Вторжения. Эти шестидесятитонные машины были сняты с вооружения и законсервированы задолго до того, как Земля подверглась атаке из космоса, и потому остались в целости и сохранности, в то время как более новые образцы, состоящие на вооружении армий разных государств Земли, были полностью уничтожены канскебронами. Но запас прочности этих громад, вооруженных чудовищными пушками, был таков, что большинство из них до сих пор было на ходу. Все знали, что Дубинский неровно дышит к своим огромным игрушкам, и, может, поэтому у него не было никаких иных причуд. Сейчас он выпрямился во весь рост и, слегка навалившись на стол своей огромной, медведеподобной фигурой, сурово нахмурил брови и сказал:

— Я не согласен. Наши отцы создали нас, людей капониров, только для того, чтобы когда-нибудь, когда у людей Земли возникнет шанс вернуть себе свою планету, было кому возглавить эту борьбу. Наша основная сила не в том, что мы сохранили остатки военных технологий Прежних, они владели гораздо большим — и проиграли. Наша основная сила в том, что мы сохранили популяцию людей, способную в той или иной мере усвоить новые технологии, и, воспользовавшись этим, вышвырнуть с Земли уродливых тварей, захвативших нашу планету. — Он на мгновение замолчал и, уперев в Клюге взгляд своих глубоко посаженных карих глаз, веско произнес: — Но чем дольше мы ждем, тем меньше мы становимся способны выполнить эту задачу…

Это был вызов. Дубинский ронял слова медленно и весомо, так что они воспринимались окружающими как удары его пудовых кулаков. Никто не рискнул прервать его выступление.

— …сети изношены. Из компьютерного парка осталась едва четверть работоспособных машин. Боеприпасы исчерпали по нескольку гарантийных сроков хранения. У нас очень ограничены возможности обновлять даже твердые носители информации, да и те близки к истощению. Материальные ресурсы подошли к крайнему пределу. И если до сего дня мы просто констатировали, что каждое следующее поколение людей капониров знает и умеет меньше, чем предыдущее, то теперь мы должны признать, что следующее поколение ждет обвал! А наши внуки, скорее всего, вообще будут вынуждены покинуть капониры. Поскольку ни одному разумному человеку не придет в голову ютиться в этих сырых, темных и обрушивающихся пещерах, в какие тогда превратятся наши капониры. — Он сделал паузу, обвел присутствующих тяжелым взглядом, в котором сосредоточилась вся яростная мощь его тяжелого, тренированного тела, и взревел: — Вы зажрались, офицеры! Впервые нам представился шанс совершить то, что составляет смысл нашего существования, а вам боязно оторвать свои задницы от нагретых кресел…

Олег повернулся к сидящему за соседним столиком Наумову, исполнявшему на этом заседании обязанности секретаря, и, наклонившись к его уху, прошептал:

— Пожалуй, я пойду, Капитан. Мне представляется, что теперь моя информация вряд ли кому-нибудь понадобится.

Тот покосился на грозно нависающего над столом Полковника Дубинского, приподнял уголки губ в едва заметной улыбке и кивнул.

— Иди, но пейджер не отключай. Мало ли…

Покинув зал Совета, Олег спустился на два уровня ниже и вошел в тюремный отсек, предъявив начальнику караула карточку-допуск. Тот придирчиво проверил допуск, уважительно покосился на Олега (о действиях его команды в производственном комплексе по капониру ходило множество историй, большинство из которых, правда, являлись обычными небылицами) и кивнул караульным. Те вчетвером откатили тяжелую бронированную дверь, Олег шагнул вперед и оказался в самом строго охраняемом помещении капонира «Рясниково» — особом тюремном блоке «А». Блоке, в котором находилась самая большая тайна Генерала Прохорова…

Олег быстро прошел небольшой коридорчик и остановился перед тяжелой дверью, толщиной створок едва ли не превышавшей ту, которую охраняли четверо караульных. Но эта была закрыта на простой железный засов, правда, необычайно внушительных размеров, дужки которого были скреплены толстой железной проволокой. Несмотря на кажущуюся абсурдность, по расчетам аналитиков, это был, пожалуй, самый надежный запор для заключенного, находящегося внутри самой прочной камеры тюремного отсека капонира. Поскольку никто так до конца и не знал всех способностей содержащегося здесь пленника. Олег открутил проволоку, сдвинул тяжелый засов и, навалившись, отворил дверь. Обитатель камеры оторвался от компьютерного терминала, устроенного в дальнем от входной двери углу большой камеры, повернулся к вошедшему и, узнав его, старательно растянул губы в широкой улыбке.

— Привет, Олег, рад тебя видеть.

Олег остановился на пороге.

— Сказать по правде, то, что ты пытаешься изобразить на своем лице, скорее напоминает оскал, а не улыбку.

«Е-7127» стер с лица свою малопонятную гримасу и озабоченно поинтересовался:

— Что, никаких сдвигов?

Олег пожал плечами:

— Смотря что считать сдвигами. — Он вошел в камеру и опустился на откинутую койку. — Вот, например, могу тебе сообщить, что мы получили карт-бланш…

«Е-7127» насторожился, услышав незнакомое слово, но Олег нарочно держал паузу. У них было в обычае устраивать подобные игры, когда один называл незнакомый термин или идиому, а другой должен был догадаться, каково их значение.

— Ты имеешь в виду, что мы можем приступать к подготовке операции? Значит, заседание Совета уже закончилось.

— Не совсем, но Дубинский их дожмет. Я успел перед началом заседания переговорить с Кейнси, он тоже на нашей стороне.

«Е-7127» понимающе кивнул, Кейнси был начальником капонира «Смол айленд», единственного, на вооружении которого осталось три единицы баллистических ракет с моноблочными ядерными боеголовками. Так что у их противников действительно не было шансов. Старший ОУМ вновь повернулся к дисплею. Он находился в капонире уже почти год. Правда, допуск к внутренней сети у него появился всего полтора месяца назад, но его опыта и аналитических способностей оказалось вполне достаточно, чтобы разобраться в хитросплетениях внутренней политики людей капониров. С точки зрения Старшего ОУМа, это было детской задачей. По сравнению с интригами, которые плелись в высшем слое Единения, все, чем занимались самые изощренные интриганы людей капониров, выглядело младенческим бросанием фантиков. Впрочем, это было объяснимо. Точный расчет и скорость реакции требуются только в том случае, если реакция противника последует незамедлительно. А у людей капониров приступы политической жизни случались не чаше раза в четыре года, когда собирался очередной Совет Командования Так что все интриги затевались неторопливо, велись неспешно, и поражение или победа сторонников той или иной точки зрения не вызывали особых эмоций. Но, понаблюдав за большинством обитателей и гостей капонира, «Е-7127» вынужден был констатировать, что, несмотря на то что эти люди сумели его сильно удивить. По большому счету у них нет никаких шансов справиться с Единением. Как бы им этого ни хотелось. И он пребывал в этой уверенности до того момента, пока не ознакомился с результатами деятельности одной из групп, заброшенных Генералом Прохоровым в Средиземноморский производственный комплекс…

Олег молча сидел, наблюдая за своим собеседником. Когда они полтора месяца назад, закончив сборку атакаторов, добрались до «Рясниково», Генерал сразу же вызвал его к себе. Глава людей капониров встретил его в своем кабинете. За прошедшее время он похудел и осунулся, но глаза смотрели по-прежнему цепко и жестко. Олега он приветствовал коротким кивком.

— Садись, о результатах твоей деятельности можешь не докладывать, я все знаю. — Он сделал паузу, давая время Олегу, который и не собирался ни о чем докладывать, еще в прошлые времена не очень-то одобряя привычку людей капониров по многу раз мусолить одну и ту же информацию, передавая ее друг другу, как это у них называлось, «по команде», устроиться в знакомом кресле, стоящем несколько в стороне от рабочего стола Генерала. Затем продолжил — У меня для тебя новость. Мы получили шанс, о котором не могли даже мечтать. — Он вновь сделал паузу, но на этот раз для того, чтобы подчеркнуть важность своих последующих слов. — Теперь мы сможем надеяться на то, что твоей команде удастся добиться успеха в атаке на Разрушитель.

Несмотря на непонятное слово, Олег сразу же понял, о чем идет речь, и весь подобрался. После разговора с Кормачевым он всю дорогу ломал голову над тем, как объяснить Генералу и — остальным, что, если они не смогут нейтрализовать этот чудовищно огромный корабль, который избрал точку посадки в полусотне миль от капонира «Рясниково», ни о каком успехе атаки не может быть и речи. И вот такое начало… Генерал усмехнулся, заметив его мгновенную реакцию, и, повернувшись к монитору, щелкнул дистанционным пультом. Экран засветился серо-зеленым из-за севшей трубки, но даже размытое изображение, передаваемое камерой из одного из отсеков тюремного блока, позволяло четко идентифицировать того, на кого был направлен объектив камеры. Это был ТАКТ…

— Слушай, а почему ты согласился сотрудничать с нами?

Старший ОУМ медленно повернул голову к Олегу:

— А почему ты только теперь задаешь мне этот вопрос?

— Раньше он передо мной не стоял. Мне требовалось только знать, врешь ты или нет, все ли ты говоришь, либо что-то скрываешь, и тому подобные практические вещи.

— А сейчас?

— Сейчас… — Олег постарался взглянуть прямо в зрачки Старшего ОУМа, — сейчас все идет к тому, что ты войдешь в мою команду. И теперь мне надо это знать.

«Е-7127» откинулся на спинку грубого металлического стула, сваренного из массивных железных уголков, поскольку никакая другая мебель не могла долгое время выдерживать его массу, и, оторвав руки от клавиатуры, закинул их за голову.

— Знаешь, это сложно объяснить. Единение построено на одном очень мудром принципе: разум определяет статус. Чем большими возможностями обладает твой разум, тем выше твой статус. При этом абсолютно не важно, что является носителем этого разума — живой организм или набор квантоэлектронных деталей. — Он помолчал, то ли приводя мысли в порядок, то ли просто подбирая слова. — Вот только в качестве идеала, по приближенности к которому и вычисляется степень разумности, почему-то был выбран именно разум на квантоэлектронных носителях. А разуму живому отведена роль сырья, модифицируя которое, можно в той или иной мере «подтянуть» его носителя до идеала. И после того как я провел на вашей планете столько лет, а главное, после того как я увидел, КАКОЙ была ваша старая цивилизация, я понял, что это неправильно.

Он надолго замолчал. В камере установилась полная тишина, а потом Олег произнес:

— Но если ты присоединишься к нам, вероятность того, что тебя убьют, намного возрастает.

Старший ОУМ усмехнулся. И на этот раз его усмешка гораздо больше напоминала человеческую.

— А разве меня создали не для того, чтобы я в конце концов был уничтожен? К тому же у нас, Высших, в ходу иной термин. Смерть мы называем «окончательным отключением».

Олег кивнул и поднялся.

— Хорошо.

Он двинулся к двери, но у самого порога его остановил голос «Е-7127»:

— Знаешь, мне много рассказывали о вас, берсерках, но вот одно так и осталось неясным.

Олег повернулся:

— Что?

Не было никакого намека на то, что произойдет: ни жеста, ни взблеска глаз, но Старший ОУМ сорвался со стула и метнулся вперед. Щиток на его левом предплечье внезапно раскрылся, и оттуда вылетело остро отточенное фунтовое лезвие, а кованый башмак правой ноги ударил прямо в грудину… Вернее, в то место, где она только что была. Внутри сцепившегося на пороге камеры комка из двух тел что-то громко лязгнуло, и он распался. «Е-7127» максимально понизил порог болевых ощущений, но это было практически бесполезно, ибо он понимал, что, если его голова склонится к левому плечу еще хотя бы на пару миллиметров, его укрепленный композитными включениями позвоночник не выдержит и разломится на две половинки.

Олег еще мгновение боролся с бешеным желанием дожать окованный металлом череп до конца, а потом грубо отшвырнул голову Старшего ОУМа и, сцепив дрожащие руки, шмякнулся на откинутую койку.

— Чертов ржавый арифмометр, я же тебя едва не убил.

«Е-7127» медленно поднялся с пола, осторожно совращал головой, а затем взглянул прямо в багровое лицо Олега и повторил:

— Я много слышал о вас, берсерках, но до сих пор не выдавалось случая убедиться в том, что эти слухи — правда. — Он еще раз качнул головой, поморщился и, снова усмехнувшись, но на этот раз совсем по-человечески, закончил: — Теперь, как видишь, убедился.

9.

Уимон сидел на коряге и швырял камешки. Они падали в воду с громким плюханьем, отчего по ее поверхности разбегались ровные круги, которые, быстро добежав до берега, возвращались обратно и, встретившись с новыми кругами, образовывали на поверхности воды причудливую вязь, очень схожую с найденными им недавно в сети буквами арабского алфавита. Зашуршала осыпающаяся земля. Уимон поднял голову. По узкой тропинке, которая сбегала к облюбованному им небольшому бочагу, неуклюже цепляясь своими громадными руками за нависающие над тропинкой ветви деревьев, спускался такт. Он был огромен, закован в тускло блестящие доспехи, его череп был увенчан башенками сенсоров и выступами модемных усилителей. Уимону показалось, что в этом уголке, с тихим шелестом камышей, ивовой заповедной тенью, ленивым полетом стрекоз над самой водой, где так и веет покоем и умиротворенностью, такт выглядит особенно чужим. Хотя любой человек с оружием здесь выглядел бы нелепо. Однако Уимон не сделал никакой попытки скрыться, только немного сдвинулся в сторону, давая такту, который уже спустился, возможность пристроить свой защищенный доспехами зад на ту же самую корягу. Что тот и не преминул совершить.

— Привет, Уимон.

— У-гум.

— Грустишь?

Уимон скривился. Тоже, утешитель нашелся. Но на такта его нелюбезность не произвела никакого впечатления. Он слегка отклонился назад, отчего коряга отчаянно заскрипела, сгреб своей ручищей горсть камешков и начал швырять их в воду. Уимон невольно отметил, что камешки такта, несмотря на разницу в форме и весе, один за другим ложатся в одну и ту же точку, скорее всего являющуюся геометрическим центром водоема.

С того дня как они добрались до капонира «Рясниково», Уимон оказался один. Вернее, рядом с ним всегда было много людей, возможно, чуть меньше, чем в рабочих казармах, но куда больше, чем в куклосе или даже в Енде. Да и Олег с товарищами, к которым он так привык за все это время, никуда не исчезли, но… им всем было не до Уимона. Сначала он этого как-то не замечал. Если честно, он не так уж часто вспоминал даже Ольгу. Хотя последние несколько дней были для них обоих настоящим праздником. До того как он встретился с Олегом, «дикие» представлялись ему всего лишь в двух ипостасях: народ Иззекиля и охотники за рабами, подобные тем, что напали на их охотничью экспедицию. И когда спустя столько лет появились банды, нападавшие на рабочие колонны, то они только укрепили его в этом заблуждении. А рассказы Иззекиля о других «диких» он по молодости лет воспринял точно так же, как и легенды о Прежних, мудрых и великих, построивших огромные селения и летавших в облаках, подобно Высшим, то есть как прекрасные и удивительные сказки. Возможно, в том, что его восприятие было именно таким, значительную роль сыграл отец, сильно постаравшийся, чтобы сын не дай бог не слишком увлекся этими бредовыми идеями и не отвратился от Предназначения, но факт остается фактом: он не особо верил, что тот прекрасный и удивительный мир, о котором ему рассказывали сначала Иззекиль, а затем Олег и остальные, действительно где-то и когда-то существовал. И внезапно он столкнулся с ним лицом к лицу.

Это произошло спустя полторы недели после того, как их команда, закончив сборку атакаторов, тронулась в путь. Тогда они впервые остановились на ночевку в капонире. Как потом узнал Уимон, этот капонир носил название «Медвежья балка». Встреча с обитателями капонира была неожиданна и впечатляюща. Они как раз перевалили седловину и начали спускаться по косогору, как вдруг где-то впереди, за поворотом тропы, послышался какой-то странный звук, чем-то напоминающий грозный клокочущий рык. Только гораздо сильнее и громче. Уимон насторожился. Но остальные продолжали ехать как ни в чем не бывало, только Кормачев, пришпорив своего ездового лося, догнал Олега и, весело оскалившись, проинформировал:

— Дубинский со своими игрушками забавляется.

Олег молча кивнул и тоже чуть прибавил ход. Когда они обогнули скальный выступ, рев ударил по перепонкам всей своей мощью — Уимон даже слегка пригнулся, — а затем из-за поворота дороги вылезло НЕЧТО, которое и было источником этого рева. Удивленный Уимон раскрыл рот. НЕЧТО было высотой приблизительно по макушку его лося, с длинной, толстой трубой, торчащей спереди. Формы его были сильно вытянуты и приплюснуты, от него веяло какой-то грозной мощью и неотвратимостью, как… как… Придумать, как от кого, он так и не успел, потому что НЕЧТО вдруг повело своей трубой, а затем так грохнуло, что лоси присели на задние ноги и шарахнулись в стороны, а Уимона буквально снесло с седла.

Когда он, отплевываясь и сдирая с одежды налипший репейник, выбрался из зарослей, на самом верху этого громогласного чудовища с глухим звуком откинулись две тяжелые металлические створки и из круглого отверстия выгнулась большая голова в странном ребристом шлеме.

— Что, испугались? — Голова усмехнулась, ярко сверкнув белыми зубами на загорелом, да еще и чумазом лице, а затем двинулась вверх, потянув за собой широченные плечи, толстые, длинные руки с пудовыми кулаками, массивный корпус и наконец короткие ноги, обутые в громадных размеров сапоги из грубодубленой лосиной кожи. Обладатель всего этого хозяйства вылез из люка, спрыгнул на землю и вразвалку подошел к Кормачеву.

— Давно ждем. Шифровка о вашем прибытии пришла еще третьего дня, а вы вот что-то припозднились. — Потом повернулся к Олегу и окинул его цепким взглядом своих крупных, глубоко посаженных глаз, снова широко улыбнулся и протянул свою широченную, размером, наверное, в половину седла ладонь:

— Начальник капонира «Медвежья балка» Потомственный полковник Дубинский. Добро пожаловать в наши края.

В этом капонире они провели четыре дня. У Уимона все эти дни вызвали глубокий шок. Он не ожидал встретить ничего подобного. Байкальская база, на которой команда Олега помогала со сборкой атакаторов, была построена в скальном массиве под разгонным блоком транспортного тоннеля. Этот участок прокладывался одним из последних, поэтому после окончания проходки канскеброны, по своему обыкновению, завели один из драй-хондеров, у которого оставался еще довольно приличный ресурс, в скальный массив и бросили, потому что затраты на разборку, извлечение из тоннеля и переброску к новому месту работы столь громоздкой машины оказались бы намного больше, чем сборка нового драй-хондера. Так что землянам оставалось только заглушить сенсоры охранно-контрольного комплекса Байкальской разгонной станции, запустить генератор драй-хондера и спустя полторы недели они имели почти двадцать тысяч квадратных метров отличных тоннелей. Все это было хоть и удивительно, но объяснимо, но вот то, с чем Уимон столкнулся здесь… Все эти шахты, коридоры и хранилища были созданы землянами ДО прихода канскебронов. Как и множество сложных устройств и удивительных машин, подобных тем чудовищам, которые встретились им на лесной просеке. Позже Уимон узнал, что чудовища назывались танками. Значит, то, что все эти годы вбивали ему в голову, а именно, что только Возвышенные способны на созидание, — оказалось не чем иным, как чудовищной ложью? Он все еще не мог заставить себя в это поверить, пристрастно разыскивая изъяны в том, что видел. Но сомнения кончились в тот вечер, когда Олег, разыскав его в танковом парке, приволок в компьютерный центр капонира и, усадив за монитор, набрал какую-то команду, а потом откинулся на спинку и произнес:

— А сейчас ты увидишь кое-что, чего никогда не видел. — И когда на экране возникло изображение удивительного дворца, окруженного каскадом золотых фонтанов, тихо добавил: — Это место называлось Петергоф…

От воспоминаний его оторвал голос такта.

— Знаешь, я, наверное, единственный, кто может понять, как тебе сейчас.

Уимон вскинул голову и уставился на «Е-7127».

— Это почему?

Старший ОУМ повернул голову и уставил на него спокойный и холодный взгляд.

— Потому, что мы с тобой пришли из одного и того же мира. А этот мир для нас абсолютно чужой.

Уимон оторопел:

— Ты что?! Я… а ты же… и вообще, я — землянин!

Тот усмехнулся:

— По большому счету — нет. Ты, как и я, — часть Единения.

Уимон насупился, но в словах «Е-7127» все-таки была своя правда. Слишком уж чуждым казалось все, что окружало его в капонирах, — от вещей до отношений между людьми. Но соглашаться с тактом ему тоже не хотелось. Поэтому он сварливо пробурчал:

— В таком случае мы слишком разные части.

Старший ОУМ подбросил на ладони последний из оставшихся камешков, отправил его вслед за остальными и неожиданно развернулся к Уимону всем телом.

— Неужели ты думаешь, что я вот таким и родился. — Такт указал на плечевые щитки и сенсорные башенки, торчащие из головы. — Или ты считаешь, что куклосы на Земле существенно отличаются от куклосов на какой-то иной планете?

Уимон вздрогнул, а затем потерянно произнес:

— Как… куклосы?

Старший ОУМ тихо ответил:

— Так. Вам еще повезло, потому что на большинстве планет Единения канскеброны сотворили геолого-тектоническую перепланировку. Высшие Контролеры более всего на свете ценят целесообразность и эффективность. А поддержание оптимальных условий существования контролируемого генофонда можно обеспечить и без сохранения природного геоэкологического баланса. — Он поднял новый камешек, подбросил его на ладони и продолжил уже несколько более спокойным тоном: — Я вырос в мире, где основные материки были искусственно опущены на морское дно, а само дно было выровнено драй-хондерами, чтобы обеспечить наилучшие условия созревания слайктара — генетически измененной водоросли, служащей основным сырьем для производства почти сорока процентов конструкционных композитов. Для обитания контролируемого генофонда было отведено около двух десятков островов. Общая численность популяции составляла где-то около восьми миллионов особей. — Он на мгновение замолчал, швырнул камешек, который опять плюхнулся точно в геометрический центр бочага. — Линия разведения, к которой я принадлежу, была признана довольно перспективной, поэтому моя мать была превращена буквально в родильную машину. Сейчас у меня, наверное, порядка восьми десятков братьев и сестер, и большинство из них, без сомнения, было Возвышено, — он усмехнулся, — впрочем, наверное, это хорошо. Потому что участь тех, кто не был Возвышен, — плантации слайктара. А это значит, что им отпущен недолгий срок. Потому что слайктар — традиционный продукт питания лакамов. И канскеброны включили их в технологический цикл, позволяя им поедать старые, поврежденные или больные карты, вычищая их перед новым посевом. А для контроля численности оставили их природных врагов — крайкенов. — Он снова замолчал, а потом закончил почти шепотом: — А тем глубоко наплевать, кого поедать — лакамов или людей. Комбайны идут над дном, глубина моря везде одинакова — от двадцати пяти до тридцати ваших метров, кабины комбайнов открыты, чтобы облегчить вход-выход, поскольку основная задача человека — вовремя заметить, что входной раструб забился скрученными стеблями слайктара, и прочистить его, так что крайкену не составляет особого труда захватить кусок еще живого мяса и выдернуть его из металлического гнезда. Как только человек покидает машину — комбайн останавливается, и, если его нет более получаса, Центральный Контролер высылает экраноплан с заменой. Новый работник может быть спокоен на ближайшие четверо суток. Именно столько требуется крайкену, чтобы переварить массу мяса размером с тело человека и вновь проголодаться…

Такт замолчал. Уимон некоторое время сидел, оглушенный его рассказом, а потом протянул руку и, робко коснувшись руки «Е-7127», тихонько произнес:

— Неужели ничего нельзя сделать?

Старший ОУМ каменно дернул головой:

— А зачем? Все довольно разумно. Крайкены отлично справляются с контролем уровня обеих популяций — и лакамов, и Низших, а что до остального… — он криво усмехнулся и ернически произнес, довольно точно скопировав голос Вопрошающего: — Сдерживайте эмоции!..

Вечером Уимон разыскал Олега. Тот стоял в кругу офицеров в ребристых шлемах водителей танков рядом с фрагментом транспортного контейнера и что-то неторопливо им объяснял. Но, заметив Уимона, прервал свою речь и, коротко извинившись, подошел к нему.

— Что случилось?

Уимон, у которого внезапно испарилась вся его храбрость, облизал пересохшие губы и заговорил, но совсем не тем решительным тоном, который он так долго репетировал:

— Вы собираетесь штурмовать Разрушитель?

Олег молча рассматривал его, а потом задал вопрос, но не тот, которого Уимон ждал и боялся:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Уимон попытался припомнить хотя бы один из того сонма аргументов, которые он заготовил, но все они почему-то напрочь выскочили из головы, поэтому он только растерянно пожал плечами и произнес:

— Просто… я должен пойти с вами.

Олег снова помолчал, а потом заговорил терпеливым, наставительным тоном, каким взрослые разговаривают с больным ребенком:

— Ты нам очень нужен, Уимон. Только… немного позже. У тебя есть уникальная способность заставлять всякие электронные устройства выполнять твои желания. Причем безо всяких дополнительных посредников в виде пультов, программ или головных устройств. Только ты пока еще не умеешь эту свою способность контролировать. Я не знаю, откуда это у тебя, но оно в тебе есть, это точно. ПОСЛЕ того как мы вышвырнем канскебронов, нам еще предстоит разобраться с тем наследством, что останется после них. И вот тут-то твоя способность окажется просто незаменимой. Так что…

И тут Уимон сделал то, о чем раньше он не мог даже подумать. Он ПРЕРВАЛ Олега.

— Ну как ты не понимаешь, — Уимон запнулся, изо всех сил стараясь, чтобы слезы обиды, так и рвущиеся наружу, не прозвучали в его голосе, — вы же без меня просто не справитесь!

А затем произошло то, от чего Уимон опешил. Олег замер на полуслове с открытым ртом, потом медленно провел рукой по лицу, будто стирая налипшую паутину, УЛЫБНУЛСЯ (!!!) и тихо произнес:

— Ты прав.

Уимон несколько мгновений ошеломленно пялился на него, а затем, поняв только, что Олег согласился, и испугавшись, что он передумает, торопливо кивнул и порскнул обратно к двери.

«Е-7127» в тот вечер он так и не разыскал, как и в последующую неделю. Хотя пытался. Он догадывался, что о присутствии такта в капонире знали все, но говорить об этом вслух было не принято из-за какого-то странного понятия, которое обозначалось словом «секретность». Он долго пытался разобраться с этим загадочным словом, но затем бросил эту затею. Так и не поняв до конца, как это может быть: «секретно» — это то, о чем знают только очень немногие, в то же время о Старшем ОУМе знали все, и это тоже было «секретно». На следующий день после их разговора Олег зашел за Уимоном в компьютерный центр. Он был не один. Рядом с ним был высокий военный с несколько сумрачным лицом.

— Пошли.

Уимон, который при появлении Олега оторвался от монитора, на котором блистали парки и интерьеры Версаля, опасливо покосился на военного и спросил:

— Куда?

— Если ты собираешься идти с нами, то тебе придется кое-чему научиться. Хотя времени на это остается очень мало.

Уимон кивнул и отключил компьютер.

— Куда идти?

Олег повернулся к военному.

— Это — Капитан Наумов. Когда-то он учил меня самого. Иди с ним.

После этого разговора у Уимона осталось очень мало времени на розыски «Е-7127». Но вот думать ему никто не мешал. И каждый вечер он долго не мог заснуть, размышляя над тем, что мог бы чувствовать он сам, оказавшись Возвышенным после всего того, что испытал Старший ОУМ. В его голове выстраивались параллели с собственной судьбой. Ведь хотя Уимон и не был Возвышен, он тоже потерял и отца, и всех своих родных, и это также произошло из-за той жизни, на которую их обрекли канскеброны.

Такта он вновь встретил только через полтора месяца. Когда однажды вечером, еле живой после тренировки, добрался до компьютерного центра. Прошлое Земли стало для него настоящим наркотиком, и он с жадностью поглощал все: музейные программы, книги, фильмы, музыку и живопись, традиционные ремесла и народные традиции. Удивительно, что после стольких лет оккупации все это еще оставалось доступным. Капитан Наумов рассказывал, что в первые годы после атаки, когда уже была создана сеть сателлитов планетарной обороны, канскеброны регулярно обрушивали на планету мощнейшие электромагнитные импульсы, стараясь стереть всю имеющуюся информацию со всех носителей. Они прекрасно знали, какие носители использовались людьми Земли и как их уничтожить. Вот только они даже не догадывались, что аппаратура, используемая военными, их хранилища и сети имели специальную защиту.

Компьютерный центр стал для Уимона настоящим сказочным дворцом. И он проводил там все свободное время. Но такта он там ни разу не встретил. Поэтому, увидя склоненную над монитором массивную фигуру того, кого он так долго искал, Уимон даже сначала не поверил этому. А потом бросился к нему. «Е-7127» почувствовал его приближение и, оторвавшись от монитора, на котором мерцал какой-то текст, набранный на незнакомом Уимону языке очень красивыми крупными буквами с рисованными заставками и виньетками по верху и низу страницы, и повернулся к Уимону.

— А, это ты, привет.

— Я тебя искал, — выпалил Уимон и осекся, не зная, что говорить дальше. Сказать надо было слишком много, но все приготовленные слова как-то внезапно напрочь вылетели из его головы. Такт молча смотрел на него, ожидая продолжения, а затем, очевидно поняв его затруднения, хитро прищурился и, заговорщицки подмигнув, заявил:

— Знаешь, я решил взять себе имя.

Уимон облегченно рассмеялся. Старший ОУМ был прав. Они действительно понимали друг друга лучше, чем кого-либо еще. И, поняв, что теперь не надо никаких слов, Уимон вдруг совершенно неожиданно, тем жестом, который он часто видел у Олега и остальных, но которым никогда не пользовался сам, протянул такту раскрытую ладонь и спросил:

— Ну, какое же теперь у тебя имя?

Такт внимательно посмотрел на протянутую руку, а потом осторожно взял ее своей ручищей и слегка сжал.

— Роланд. Здесь, на этой планете, когда-то жил такой парень, который очень любил ввязываться во всякие неприятности. Мне кажется, что мы с ним очень похожи.

Часть IV. Мятеж.

1.

Планетарный Контролер чувствовал, что что-то идет не так. Он не знал, насколько стоит доверять подобным ощущениям, поскольку все они основывались отнюдь не на объективных данных или результатах качественных, скрупулезных исследований, а на неких странных импульсах, возникающих в его истощенной человеческой составляющей. И именно поэтому он пока не предпринимал никаких особых мер даже для того, чтобы выяснить, ЧТО же идет не так. Вернее, основной причиной того, что он не предпринимал этих усилий, была такая постыдная уступка своей ослабленной человеческой составляющей, как чувство страха.

Он знал, что вот уже на протяжении нескольких лет на шестьдесят этажей ниже в специально оборудованном зале сидит Измененный такого же класса и с точно таким же венцом модема на голове в готовности при малейшем сбое перехватить управление планетой. И Планетарному Контролеру временами казалось, что его дублер уже устал ждать. Это было объяснимо. С того момента, когда он сам запустил программу полного дублирования Планетарного Контроля, которая и привела к появлению дублирующего центра и самого дублера, прошло уже более десяти лет. А ведь даже тогда, десять лет назад, основные тесты показывали, что его человеческая составляющая продержится не более года. Почему он все еще продолжал не только существовать, но и исполнять свои функции, было непонятно даже ему самому. Так что тестово-кодовые таблицы, которые за последнее время стали приходить на его модем из дублирующей системы намного чаще, чем обычно, кроме сухих колонок цифр доносили до него и явное ощущение нетерпения, испытываемого молодым Измененным, который уже несколько лет назад был готов взять на себя управление всей системой Планетарного Контроля, но до сих пор так и не имел возможности это сделать. Впрочем, судя по результатам последних тестов, ждать ему осталось недолго. После того как Планетарный Контролер неожиданно для всех продержался целых десять лет, он избегал делать какие-то временные прикидки, но то, что его человеческая составляющая находится на пределе, было ясно. Сбой мог произойти в любую минуту. И Планетарный Контролер счел бы это высшим счастьем. Но если перехват контроля произойдет, когда его человеческая составляющая все еще будет способна функционировать, для него остается только одно — окончательное отключение.

То, что он продолжал функционировать, в немалой степени было заслугой чрезвычайно сложного медицинского комплекса, к которому он последние четыре года был подключен постоянно. Но если данная особь, исполняющая функции Планетарного Контролера, утратит свою функциональную значимость, то новый Планетарный Контролер, естественно, не станет использовать столь уникальный набор медицинского оборудования для поддержания его функционирования. Глупо тратить время, энергию и возможности уникальной аппаратуры для поддержания холостого функционирования столь истощенного оконечного механизма. Он и сам бы принял то же решение. Впрочем, самого окончательного отключения он совершенно не боялся. Для Измененного его уровня ответственности психологическая готовность к окончательному отключению — непременное требование. Без такой готовности, подтвержденной многочисленными регулярно повторяющимися тестами, он никогда не получил бы возможности подняться до нынешнего статуса.

Так что все дело было не в окончательном отключении. Он просто слишком привязался к этой планете. И чувствовал ее как никто другой. Вот и это ощущение опасности возникло отнюдь не потому, что какой-то из ежедневных докладов или какая-то из ежемесячных аналитических сводок вдруг обозначили скрытую угрозу, а потому, что он ЧУВСТВОВАЛ: что-то идет не так. А принятие решения на расходование информационных, материальных, энергетических и иных ресурсов без наличия достоверного фактологического обоснования этого решения, несомненно, было бы расценено его молодым и нетерпеливым дублером как достаточное подтверждение недопустимого снижения уровня компетентности. И он тут же инициировал бы процедуру передачи контрольных функций. Поэтому, несмотря на то что это ощущение с каждым днем становилось все сильнее, Планетарный Контролер медлил. У него и без того было довольно много проблем. Драй-хондеры, приспособленные к работе в водной среде, наконец-то закончили ремонт свода поврежденного участка транспортного тоннеля, и пора было приступать к осушению. Первый производственный комплекс вышел на семидесятипроцентную мощность, а на втором подходил к концу нулевой цикл. Так что необходимо было спланировать переброску строительных бригад к новому месту работы и закончить комплектование первого комплекса постоянным персоналом. А кроме того, необходимо было согласовать с Сетевыми Контролерами Единения номенклатуру продукции, принятой к производству. Так что он был очень занят…

А когда выдавалась свободная минутка, в мозгу вновь возникали тестово-кодовые таблицы. Настырный дублер не давал ни малейшей передышки. Когда тревога Планетарного Контролера наконец достигла такого уровня, что он вызвал Старшего Аналитика, тот, войдя в его апартаменты, удивился тому, что это существо с мутным взглядом и воспаленной, желто-пурпурной кожей, туго обтягивающей остро выступающие скулы, не просто все еще живо, но и продолжает исполнять обязанности Планетарного Контролера. Однако выказывать удивление было бы непростительной уступкой своей человеческой составляющей. Старший Аналитик только недавно был прислан из Ядра Единения, где проходил очередную модернизацию, а до того он всю свою жизнь (естественно, после Возвышения) провел в одном из старых миров Единения с давно устоявшейся структурой. И до сих пор не мог привыкнуть к некоторым странноватым порядкам, царящим в структурах Планетарного Контроля этой планеты. Вот, например, почему Планетарному Контролеру стукнуло в голову распорядиться, чтобы Старший Аналитик прибыл к нему лично? Будто уровень модемной связи его чем-то не устраивал.

Личное общение началось с неожиданности, если не сказать с несуразности. Планетарный Контролер почему-то предпочел обратиться к подчиненному через речевой аппарат человеческой составляющей.

— Я хочу поставить вам специальную задачу… — Планетарный Контролер осекся и некоторое время, тяжело дыша, разевал рот. Видно, его человеческая составляющая была столь изношена, что даже незначительная нагрузка вызывала серьезные сбои.

Старший Аналитик отметил это про себя, невольно припомнив цветущий вид молодого дублера, к которому он регулярно захаживал. Он был достаточно опытен, чтобы знать, что среди функционеров, имеющих в своей основе человеческий материал, принято время от времени в пределах своего статуса прибегать к личному общению. А пока молодой Измененный еще не перешел в статус Планетарного Контролера, статус Старшего Аналитика был едва ли не выше, чем у того.

Планетарный Контролер наконец сумел отдышаться и вновь обратил свой мутноватый взор на Старшего Аналитика.

— Я хочу, чтобы вы провели корреляцию по данным третьего уровня срочности на предмет обнаружения статистических аномалий… — Планетарный Контролер вновь оборвал мысль и тяжело задышал, насыщая кислородом свои истощенные ткани.

Старший Аналитик почувствовал легкое беспокойство. Задача была поставлена достаточно ясно, но вот ее цель представлялась весьма туманной. С чего бы Планетарному Контролеру вдруг интересоваться данными столь низкого уровня срочности? Ведь даже ему, Старшему Аналитику, при проведении обширных узконаправленных исследований вполне достаточно данных второго уровня, а тут… Он бы еще затребовал обработку первичных данных сенсорных комплексов…

Планетарный Контролер справился с функциями своей человеческой составляющей и продолжил:

— Если данные третьего уровня не позволят выявить наличие аномалий, вы должны продолжить работу с первичными данными сенсорных комплексов… — Он запнулся, как будто собирался сказать что-то еще, но не смог и, по-видимому поняв, что следующая попытка воспользоваться функциями своей человеческой составляющей может оказаться последней, отказался от продолжения и скинул через модем сигнал окончания разговора. Старший Аналитик дал подтверждение и покинул апартаменты Планетарного Контролера.

Пока лифт спускался на уровень Аналитического отдела, Старший Аналитик еще раз припомнил все произошедшее в апартаментах Планетарного Контролера и наконец нашел объяснение тому, почему тот выбрал столь экзотический способ общения. Похоже, Планетарный Контролер достаточно ясно представлял себе, как его странное поручение может быть воспринято тестовой программой, и потому постарался, чтобы информация о нем оказалась не зафиксирована в электронном виде. А это становилось возможным только в том случае, если для передачи распоряжения он воспользуется речевым аппаратом своей человеческой составляющей. Еще год назад, когда он находился в Ядре, Старший Аналитик счел бы подобное поведение предосудительным, сейчас же он с каким-то несколько извращенным удовольствием, что также было отступлением, почувствовал приступ злорадства. Пожалуй, при сегодняшнем посещении молодого Измененного стоит намекнуть тому, каким образом не мешало бы сконфигурировать тестовую программу.

И тогда это странноватое поручение может стать последним «прости» этого едва функционирующего механизма, который по какому-то недоразумению все еще находился в статусе Планетарного Контролера.

Корреляция по данным третьего уровня срочности выявила несколько статистических аномалий, но столь низкого уровня, что все они находились в пределах статистических ошибок. В принципе дальнейшие исследования можно было считать бесперспективными. Любой Измененный, имеющий хоть какое-то отношение к системному анализу, знал, что, чем меньше выборка, тем больше вероятность статистических аномалий. Так что распоряжение Планетарного Контролера не имело особого смысла. Если, конечно, он не искал некую нить, ухватившись за которую собирался вытащить на свет нечто, пока еще скрытое и непонятное. На то он и Планетарный Контролер, чтобы вовремя замечать отклонения и своевременно на них реагировать.

Когда он запросил канал для доклада о первоначальных результатах, то, как он и ожидал, Планетарный Контролер вновь приказал ему лично прибыть в свои апартаменты. На этот раз посещение оказалось даже менее продолжительным, чем в первый раз. Планетарный Контролер молча выслушал доклад и, кивнув, так же молча передал ему короткую распечатку с очень странным набором параметров — от частоты поселений неконтролируемого генофонда в отдельных регионах, далеко выходящих за границы зоны комфортного проживания, до расчета геометрического центра зоны аномально высокой частоты аварий и сбоев охранно-контрольного оборудования в первой промышленной зоне. А затем все тем же сухим, надтреснутым голосом приказал провести корреляцию полученных результатов по этому набору параметров. Прибыв к себе, Старший Аналитик долго сидел, рассматривая полученную распечатку и пытаясь понять, почему Планетарного Контролера заинтересовал столь странный набор параметров и с какого бока они касаются обнаруженных статистических аномалий. Все это выглядело полным абсурдом, и, по-видимому, это понимал и сам Планетарный Контролер. Избранный им странный способ отдачи распоряжений можно было объяснить только тем, что он опасался оставлять слишком много следов от своих необычных распоряжений в Планетарной сети. И только это осознанное опасение удерживало Старшего Аналитика от того, чтобы лично инициировать процесс передачи контроля. Да еще достаточно большой опыт работы в контрольных структурах Единения, который подсказывал ему, что, если он это сделает, новый Планетарный Контролер несомненно сделает вывод из того, что рядом с ним будет функционировать юнит высшего планетарного статуса, который уже однажды инициировал процесс передачи контроля от одного Планетарного Контролера другому. И те личные перспективы, которые вырисовывались в связи с этим выводом нового Планетарного Контролера, ему не очень нравились. А затем ему пришло в голову, что этот вопрос можно было бы решить и ко всеобщему удовлетворению…

Спустя четыре дня, когда он закончил корреляцию по предложенному варианту и сообщил об этом Планетарному Контролеру, последовал вызов наверх. Старший Аналитик вложил подготовленные распечатки в пластиковый двулистник, оглядел себя в зеркальной стене и, послав по сети короткий условный сигнал, который должен был быть принят в небольшом зале, расположенном на шестьдесят уровней ниже того помещения, в которое он сейчас направлялся, двинулся в сторону лифта.

В лифтовом холле, примыкающем к апартаментам Планетарного Контролера, он задержался, как будто ему внезапно понадобилось немного откалибровать широкополосный модем, и сбросил по сети еще один кодированный сигнал, а затем вошел в апартаменты. Планетарный Контролер выглядел намного хуже, чем во время последнего посещения. Глаза его человеческой составляющей, которая была едва видна среди нагромождения контрольной и жизнеобеспечивающей аппаратуры, были закрыты, видеоинформацию он, по-видимому, получал через объектив специального многофункционального сенсорного комплекса.

Планетарный Контролер отреагировал на прибытие Старшего Аналитика разворотом полуложа медкомплекса в сторону двери и… едва заметным подрагиванием среднего пальца правой руки. Его человеческая составляющая была так плоха, что ни о каком использовании речевого аппарата уже не могло быть и речи. Планетарный Контролер перешел на микроволновое излучение:

«…информация?».

Старший Аналитик сделал два шага вперед и положил листки распечатки прямо у сухих и желтых пальцев левой руки Планетарного Контролера. Как он и ожидал, Планетарный Контролер не захотел доверять содержимое распечаток цифровой форме передачи информации, которую обеспечивал объектив комплекса, его веки дрогнули и приоткрылись, затем рука, пару раз скребанув пальцами, подхватила листок распечатки и судорожно-прерывистыми движениями поднесла к изможденному лицу. Старший Аналитик напрягся. Наступал самый ответственный момент. Мутный взор Планетарного Контролера сфокусировался на первом листе распечатки, и он чуть приоткрыл рот, наверное собираясь задать какой-то вопрос, а может, просто глубоко вздохнуть, но… Внезапно его голова дернулась, веки мелко-мелко заморгали, а контрольная панель медицинского комплекса начала быстро перемигиваться алыми огоньками, которых с каждой секундой становилось все больше и больше. Старший Аналитик слегка расслабился. Все произошло, как они и спланировали. В тот момент, когда Планетарный Контролер вынужден был задействовать коммуникационные функции своей человеческой составляющей, его дублер, воспользовавшись тем, что медицинский комплекс уже работал с максимальной нагрузкой, дал команду на загрузку самой сложной кодово-тестовой программы. И человеческая составляющая Планетарного Контролера не выдержала. Контрольная панель медицинского комплекса уже совершенно заполнилась алыми огоньками, но в этот момент Планетарный Контролер вдруг широко распахнул глаза и чуть приподнялся на полуложе, потянув за собой длинный шлейф кабелей и трубок.

— Что вы делаете? Вы же совершенно не понимае-е-е… — Но тут изношенное тело подвело своего владельца, и он, не закончив фразы, рухнул обратно на полуложе.

По-видимому, это усилие оказалось последней каплей. Медицинский комплекс коротко взвыл приводами вентиляторов и насосов, а затем затих, поняв из сообщений своих датчиков, что отныне все его усилия абсолютно напрасны. Старший Аналитик сделал шаг вперед и, оттянув веко, заглянул в глаз Планетарного Контролера. Тот был мертв.

Следующие несколько дней заняли процедуры полной передачи контроля новому Планетарному Контролеру, в процессе которых Старший Аналитик получил к своему цифровому коду еще два знака. Они повысили его личный статус, сделав наиболее значимым лицом в структуре Планетарного Контроля (разумеется, после нового Планетарного Контролера), теперь его статус дотягивал почти до уровня Первых Контролеров производственных комплексов. А потом все вошло в привычную колею. Новый Планетарный Контролер энергично принялся за дело. За десять лет у него было достаточно времени для планирования своих действий при получении давно ожидаемого статуса. Даже в то время его запросы на получение данных или отработку исследовательских программ, как правило, выполнялись не ниже уровня второй срочности. Так что все инициированные им программы типа создания в образовавшейся после осушения площадки второго производственного комплекса замкнутой акватории, которая возникла на месте Мексиканского залива, плантаций слайктара, для чего необходимо было выровнять глубину и отрегулировать химический состав воды, или резкого увеличения числа Возвышенных из состава местного контролируемого генофонда, к которому у старого Планетарного Контролера было непонятное предубеждение, — были давно выверены и обоснованы самым тщательным образом. И все-таки Старший Аналитик испытывал странное ощущение. Ему казалось, что они что-то сделали не так. Несмотря на безупречную логику всего произошедшего и выявленное их действиями явное функциональное несоответствие возможностей старого Измененного и уровня его надежности, Старшему Аналитику казалось, что то, что они совершили, несет в себе какую-то грязную уступку человеческой составляющей их обоих. По-видимому, новый Планетарный Контролер также ощущал нечто подобное, так как Старший Аналитик вскоре стал отмечать, что интенсивность их двустороннего модемного обмена упала до низкого уровня. Как будто они оба испытывали некоторую неловкость при общении друг с другом. А главное, он так и не смог понять, почему старый Планетарный Контролер так упорно искал какие-то зависимости по столь странному набору параметров. В то, что это было результатом сбоя, возникшего в человеческой составляющей старого Планетарного Контролера, он уже не верил. Но ответ на этот вопрос никак не давался. Впрочем, времени на то, чтобы его искать, тоже особо не было. Запустив давно наработанные программы, новый Планетарный Контролер не угомонился и приказал разработать дерзкий план резкого увеличения популяции контролируемого генофонда. Причем главной изюминкой этого плана стало даже не расширение зоны поселений контролируемого генофонда, а использование для расширения популяции специально отловленных женских особей «дикого» генофонда.

Этот план был чрезвычайно затратен. Поскольку его воплощение означало строительство не только дополнительных куклосов, но и дополнительных комплексов контроля генофонда. До сих пор они обходились одним, он контролировал основной куст поселений контролируемого генофонда, расположенный в южной трети северной части сдвоенного меридианального материка. В том месте, где по данным сенсорных комплексов разведывательных сателлитов, полученным перед началом Обращения, проживала наиболее продвинутая в технологическом плане аборигенная популяция того времени. К тому же все усилия специалистов контроля генофонда, направленные на то, чтобы справиться с избыточной генной вариативностью аборигенов, также имели шансы пойти насмарку. Однако воплощение плана сулило гораздо больше выгод, практически в течение одного поколения выводя новообращенную планету из толпы отсталых, захолустных миров в ряд технологических столпов Единения. Для осуществления этого плана Планетарному Контролю не требовалось запрашивать никаких дополнительных фондов. После изменения военных планов в распоряжении Планетарного Контроля оказался значительный избыток материальных, технологических и энергетических ресурсов. Так что теперь Аналитический отдел оказался по уши загружен целым букетом исследовательских программ, обеспечивающих отработку и оценку различных вариантов воплощения данного плана.

Впрочем, существенную часть ответов на поставленные вопросы Аналитический отдел сумел найти в архивах, содержащих данные о результатах исследовательских программ, инициированных еще старым Планетарным Контролером. Причем судя по формулировкам итоговых аналитических справок, старый Планетарный Контролер также задумывался о расширении популяции контролируемого генофонда, но, судя по тому, что комплекс контроля генофонда так и остался в единственном числе, он по каким-то причинам отказался от этой идеи. И вообще, его осторожный подход к Возвышению аборигенов даже из числа особей контролируемого генофонда должен был иметь достаточно веские причины, до которых ни Старший Аналитик, ни новый Планетарный Контролер пока так и не докопались. Основное отличие между ними состояло в том, что у Старшего Аналитика это вызывало серьезное беспокойство, а новый Планетарный Контролер и не собирался до них докапываться. И это только усилило возникшее взаимное отчуждение.

К исходу лета, когда разработка и обоснование плана были практически закончены, отчуждение достигло такого уровня, что Старший Аналитик принял решение выйти на контакт с вертикалью использования ресурсов Гронты с просьбой о переводе. Впрочем, если быть до конца откровенным, главным в его решении, наверное, было все-таки не столько возникшее отчуждение. Вот уже несколько недель Старший Аналитик просыпался каждую ночь, постыдно реагируя на гормональный выброс своей человеческой составляющей, возникающий оттого, что ему каждую ночь снились переполненные ужасом глаза человеческой составляющей старого Планетарного Контролера, когда он, последним усилием приподнявшись с полуложа, пытался ему что-то объяснить и чувствовал, что не успевает, не успевает… не успевает…

Что хотел сказать убитый ими старик, Старший Аналитик понял только тогда, когда моноблочная ядерная боеголовка так долго ждавшего своего часа морского «Трайдента», в свое время переоборудованного для шахтного запуска, чтобы обмануть русские системы контроля за соблюдением Договоров по СНВ, вошла под углом в стену комплекса Планетарного Контроля на уровне двенадцатого этажа. И пробив полсотни перекрытий, рванула на самом заглубленном уровне, инициировав подрыв расположенных внизу энергогенераторов. Гигантский огненный столб, выросший над комплексом Планетарного Контроля, вознесся почти на полкилометра и рассыпался огненным дождем, навсегда похоронив историю о нетерпеливом Измененном, так торопившемся занять вожделенное место Планетарного Контролера. На Земле наступала новая эра…

2.

Толчок. Легкая вибрация и наконец еле заметное покачивание. Уимон напрягся. Если по каким-то причинам их старания пошли насмарку и их уже обнаружили, то сейчас именно тот момент, когда они должны об этом узнать. Но за гнутой стеной транспортного контейнера, внутри которого и было оборудовано их тайное убежище, не раздавалось никаких посторонних звуков. Похоже, пока все обошлось. Оставалось только ждать.

План Восстания был обсужден на Совете Командования. Уимон на нем не присутствовал, но, по слухам, там была настоящая рубка. В общих чертах все выглядело довольно разумно. Восстание начинается одновременной атакой на Разрушитель и на сателлиты планетарной защиты. Сателлиты держали под контролем всю поверхность планеты и околопланетное пространство в районе трех радиусов лунной орбиты. Их радарные комплексы, конечно, имели гораздо больший радиус действия, например, комплекс дальней разведки и засечки целей добивал почти на полторы световые недели, но вот системы защиты обладали только таким дальнодействием. Сеть сателлитов следовало уничтожить в первую очередь, а для этого необходимо было пробить коридор, по которому боеголовки хотя бы одной из трех оставшихся у землян баллистических ракет могли бы благополучно добраться до комплекса Планетарного Контроля и превратить его в озерцо лавы. Управление сателлитами велось оттуда. В случае уничтожения центра управления сателлиты переходили в автоматический режим, предусматривающий только защиту околопланетного пространства от внешней атаки. Штаб рассчитал, что для создания коридора необходимо уничтожить не менее шести сателлитов. План атаки на Разрушитель предусматривал, что корабль почти полностью потеряет управление, так что, если сеть сателлитов останется в рабочем состоянии, захваченную командой берсерков беспомощную махину быстро уничтожат. Но самой сложной для выполнения частью плана была атака на Разрушитель. Операция была разработана лично Олегом. И хотя, как Уимон слышал, тому пришлось выдержать на Командовании настоящий бой, он сумел отстоять как свой план атаки, так и свое право лично руководить атакой. Изначально планировалось, что общее руководство атакой будет осуществлять Потомственный полковник Дубинский. Поскольку его гусеничным монстрам отводилась основная роль в обеспечении отвлекающего маневра, под прикрытием которого группа берсерков должна была проникнуть внутрь Разрушителя и подорвать основные информационные узлы. По расчетам, сделанным на основе информации, полученной от Старшего ОУМа, в случае подрыва семи из двенадцати основных информационных узлов уровень быстродействия Первого Контролера Разрушителя должен был упасть настолько, что корабль превратился бы просто в груду мертвого металла. Впрочем, у Уимона сложилось впечатление, что у самого Олега на этот счет были некоторые другие идеи. Во всяком случае, он несколько раз бросал в сторону Уимона прищуренный, оценивающий взгляд, от которого у Уимона тут же начинало сосать под ложечкой.

Контейнер вздрогнул, сверху что-то хрустнуло, и на месте сварного шва зазмеилась трещина, через которую просунулись толстые крепкие пальцы. Затем лист загнулся и спустя мгновение лопнул с негромким треском. Уимон поежился, представив, какое усилие необходимо было приложить Роланду, чтобы переломить этот лист конструкционного полимера. Но тут в проеме возникла знакомая голова, увенчанная сенсорными башенками, и раздался гулкий шепот:

— Вылезайте.

Послышалось бормотание старшего Йоргенсена, что-то типа: «…мать, пресвятая Богородица…» — и вслед за этим над головой Уимона мелькнули здоровенные подошвы его ботинок.

Приемная камера станции транспортного тоннеля была пуста. Только в самом конце загрузочной платформы находилась какая-то белесая кучка. Но когда они подошли поближе, глаза Уимона удивленно расширились — кучка оказалась телом Вопрошающего. Тот лежал в неестественной позе, с проломленной головой, а две или три плети его сенсорного венца были оторваны и валялись в стороне. Роланд поймал его взгляд и усмехнулся, как-то так совершенно спокойно и даже беззаботно. Надо же, как он наловчился усмехаться за последнее время.

Они поднялись по слегка изогнутому разгрузочному тоннелю, ведущему под самое брюхо лежащего корабля, и остановились у последнего изгиба. Олег молча вскинул руку и бросил взгляд на часы, а затем показал остальным три пальца. Пока они были в графике.

В этот же момент в трех километрах от них Потомственный полковник Дубинский так же оторвал взгляд от часов и, почти таким же жестом вскинув руку с тремя пальцами, натянул поглубже шлем и нырнул вниз, в недра своего могучего любимца, а Капитан Наумов, командовавший пехотой, перекинул из-за спины свой старый, добрый АК и передернул затвор. Они выдвинулись на исходные позиции еще два часа назад. А до этого был сумасшедший марш по лесным завалам, когда бойцы буквально на руках перетаскивали танки через поваленные деревья или плечами вталкивали на песчаные косогоры. Монстры Дубинского, оборудованные специальными многокамерными глушителями, не могли развивать больших оборотов, опасаясь быть засеченными сенсорами охранного комплекса Разрушителя. Впрочем, и сейчас они не были уверены, что их не засекли. Вроде бы обошлось. Наумов бросил взгляд вдоль колонны батальона, уже разворачивавшейся во взводные колонны, и у него защемило сердце. Подавляющее большинство воинов шло в свой последний бой. И каждый знал это. Грозные железные чудища взревели моторами, рокоча на холостых оборотах, и, ломая высокие стройные сосны, будто сошедшие с картин Шишкина, двинулись по прямой к громаде Разрушителя. Наумов зло ощерился и, заорав вместо «Ура!» что-то совершенно непотребное, ринулся вперед. Умирать…

Олег, не отрываясь от циферблата, отсчитал взглядом последние секунды, а затем резко махнул рукой. По этой команде Кормачев и оба брата Йоргенсены короткими очередями из АКСУ срезали двоих тактов и нескольких других Измененных, которые в этот момент находились у лифтовой шахты. Адамс перепрыгнул через них и, резким рывком преодолев пространство до лифта, распахнул дверь, заблокировав кабину от попытки поднять ее вверх.

Спустя несколько секунд они уже поднимались вверх. Уимон, несколько ошеломленный тем, как молниеносно берсерки расправились с Высшими, среди которых было даже два такта, зябко повел плечами и покосился на Адамса. Лицо у того было какое-то неестественно неподвижное, будто каменное, а вот зрачки постоянно находились в движении: вправо-влево-вниз-вверх. Невозможно было понять, куда он смотрит, на кого и видит ли что-нибудь. Это существо настолько отличалось от Адамса, что Уимон поспешно отвернулся…

Ольга подала педаль вперед и резко дернула левым джойстиком. Атакатор вильнул в сторону, обходя близкий разрыв, и снова вышел на траекторию. Ольга на мгновение оторвала руку от правого джойстика и вытерла взмокшее лицо рукавом комбинезона. С того момента как эскадрилья атакаторов, вспучив воды Байкала, вырвалась на свободу и пошла вверх с резким набором высоты, прошло около пяти минут. Но они уже успели потерять три машины. Хотя с первым сателлитом планетарной обороны было покончено. Ольга поморщилась, вспомнив сумасшедшее ускорение, выбросившее ее машину на низкую орбиту, на которой атакаторы уже могли применять свой основной, внеатмосферный комплекс вооружения. Но и сателлиты были здесь совершенно в своей стихии. Сейчас на атакаторах сосредоточился огонь как минимум дюжины сателлитов. Впрочем, это были еще цветочки. Основное должно начаться, когда канскеброны подтянут атакаторы внутрисистемной защиты, находящиеся на Лунной базе. Сейчас Луна была на противоположной стороне Земли: с учетом этого факта выбрано время атаки.

Ольга вновь качнула джойстиками, завернув хитрую петлю, не вполне осознавая, зачем она это делает. Когда спустя мгновение возле атакатора вспыхнул столб лазерного импульса, все стало ясно. У Ольги даже сердце екнуло, настолько все это напоминало рассказы берсерков о Проникновении. В наушниках послышался голос Полковника Постышева:

— Выходим на рубеж атаки, приготовиться к… — и тут же его атакатор превратился в яркий огненный шар. Ольга стиснула зубы и, переведя машину в короткое боковое скольжение, перекинула тумблер автомата прицеливания в положение автоматического открытия огня. Атакатор затрясло от частых залпов…

Наумов дал очередь и, сделав быструю и короткую, в три шага, перебежку, перекувырнулся через куст и поспешно отполз на метр в сторону. Слева полыхнуло, куст, через который он только что перекувырнулся, вспыхнул от лазерного залпа. К своему удивлению, капитан был еще жив. Лес горел. Огромные сосны пылали, подожженные лазерным огнем тактов, время от времени с грохотом обрушиваясь на землю либо оттого, что прогорали стволы, либо под ударами лобовой брони танков Дубинского. То, что сводный батальон, несмотря на потери, все еще продолжал атаку, было заслугой ребят Дубинского и их удивительных машин. Броня этих монстров оказалась настолько крепкой, что попадания лазерных лучей лишь слегка оплавляли металл. А их чудовищные снаряды, начиненные самодельной картечью, хоть и не нанесли врагу особого урона, но все-таки изрядно способствовали тому, что убийственно точный огонь этих закованных в броню суперубийц так и не достиг максимальной интенсивности.

Капитан отдышался и, высунув голову из-за бугра, окинул быстрым взглядом поле боя. До завала деревьев, за которым засели такты, устроившие эту засеку в самом начале боя, нарубив сосны своими лазерами буквально за десять минут, оставалось не более полусотни метров. Танки остались где-то в полукилометре позади. Такты все же нашли способ остановить продвижение этих громадин, частыми выстрелами разогрев броню настолько, что экипажи, чтобы не свариться заживо, были вынуждены покинуть танки и теперь занимались тем, что быстренько заскакивали внутрь через нижний люк, загоняли в ствол снаряд и, сделав выстрел, выкатывались оттуда, остервенело заглатывая воздух пересохшим ртом. Передовые бойцы батальона залегли за остатками ограждения, которое раньше обозначало периметр контролируемой зоны вокруг Разрушителя. Отставшие подтягивались короткими бросками, время от времени попадая под удар лазера и превращаясь в огненный столб, который быстро затухал, оставляя после себя черную скрюченную мумию. Наумов выругался. По самым оптимистическим прикидкам, от батальона осталась едва ли половина, при том что он пока смог засечь только около десятка попаданий в тактов. Только три попадания нанесли им какие-то существенные повреждения. Один такт попал под пушечный снаряд и лишился верхней половины тела, а двое других упали на землю и были молниеносно эвакуированы своими товарищами куда-то за линию обороны. Так что пока соотношение потерь было примерно три к двумстам шестидесяти, и это без учета того, что потеряли танкисты! Общие потери противника, несомненно, были несколько больше. Огневой налет минометной батареи довольно точно накрыл левый фланг завала, жаль только, что этот налет продолжался всего около пяти минут, а затем минометчики и машины оказались в зоне объемного взрыва, настигшего всю площадь расположения огневых средств с эффективностью тапка, лупящего по таракану. И теперь можно было рассчитывать только на АК да на танки Дубинского.

Капитан скользнул назад, перекатился на спину, отстегнул фляжку и жадно отпил. Немного полегчало. Пепел от горящих сосен забивал носоглотку, и в горле постоянно першило. Он немного полежал, прикрыв глаза. Огонь почти совершенно прекратился, не было слышно ни характерного грохотания АК, ни гулких всполохов лазерного пламени, ни грохота танковых пушек. Очевидно, броня танков нагрелась так сильно, что танкёры уже не могли даже подходить к своим машинам. Недаром после каждого выстрела такты добавляли в стрелявший танк по паре десятков импульсов. Наумов перекатился на живот. Атаковать завал было чистым безумием. После того как Старший ОУМ продемонстрировал группе офицеров, что такое такт в ближнем бою, Капитан отлично представлял, что хоть какие-то шансы у них могут появиться только при соотношении не меньше чем двенадцать к одному в их пользу, а у него осталось чуть более двух с половиной сотен бойцов. В то время как гарнизон корабля насчитывал несколько тысяч тактов. Впрочем, судя по интенсивности огня, за завалом засело едва ли более пяти-шести десятков. Однако для них и этого очень много. Но и не атаковать он тоже не мог. Поскольку все решалось не здесь, а там, внутри, а у него была своя задача — атаковать, атаковать и атаковать, пока еще будет кому. И не дать этому чертовому кораблю оторваться от земли или хотя бы максимально оттянуть этот момент. Пока еще будет кому оттягивать…

Олег выскочил из-за поворота коридора и, мягко перекатившись по слабо мерцающему покрытию, резко распрямился, отбив оружейный блок такта, уже заканчивающий разворачиваться в его сторону. Еще один перекат, одновременный хлесткий удар ребрами ладоней — и оба такта, охранявшие этот тамбур, опрокинулись на спину с перебитыми гортанями. Олег чуть подпрыгнул и рухнул выпрямленными ногами на два грохнувшихся тела, присовокупив к силе удара распрямившихся ног всю массу своего тела. Несмотря на то что первые удары были смертельными, их было недостаточно. Они уже успели убедиться, что медблоки тактов позволяют им совершать осмысленные движения в течение еще около сорока-пятидесяти секунд после нанесения смертельных увечий. А с их ускоренной реакцией этого времени может хватить, чтобы положить всю группу. Поэтому даже упавшего такта необходимо удерживать от возможности совершать движения на протяжении минуты или чуть более, для страховки. И это сильно затрудняло их продвижение. Настолько, что пока они успели подорвать только два информационных узла. И сейчас двигались к третьему, считавшемуся основным. Он располагался в центре Командного уровня, за тонкой стенкой самого защищенного помещения корабля — капсулы полного контакта. Роланд рассказывал, что мозг того, кто находится внутри этой капсулы, как бы сливается с разумом Первого Контролера. Нет никакой возможности — скрыть от этой сущности абсолютно ничего, а степень взаимной реакции возрастает до невероятных величин. И хотя Роланд был там всего один раз, но этот раз всегда вспоминал с внутренним содроганием.

К тому времени когда такты окончательно затихли, группа уже ушла далеко вперед. Олег спрыгнул с замерших тел и быстрым скользящим шагом бросился вдогон.

Пока он настиг основную группу, ему еще в двух местах — в лифтовом тамбуре и коридорной развязке — повстречались двое из команды, удерживающих судорожно вздрагивающие полумертвые тела тактов. Это было тревожным симптомом. Такты стали встречаться на их пути гораздо чаще прежнего. А это означало, что Первый Контролер оценил угрозу и принял меры противодействия.

Своих он догнал в коротком коридоре перед самой капсулой. Кормачев как раз прилаживал заряд пластита к раздвижным дверям. Оглянувшись на Олега, он оскалил зубы в злобной усмешке и протянул руку, чтобы запустить таймер детонатора, как вдруг двери с легким шипением распахнулись, сбив заряд на пол. Они переглянулись. Пахнуло опасностью, причем так, что Адамс попятился к повороту коридора, оставшемуся за их спиной. Но Олег почему-то хмыкнул и скользнул вперед, жестом приказывая следовать за собой. Кормачев открыл рот, собираясь что-то сказать, но потом тряхнул головой и, стиснув левый кулак так, что послышался хруст, тоже двинулся вперед…

Ольга заложила сумасшедший вираж и, оскалившись, всадила полный заряд в брюхо вражеского атакатора, и тут же, продолжив маневр, вывернулась из-под ответного залпа. ОНА — БЕРСЕРК! Она не помнила, когда ЭТО началось, но то, что ЭТО наступило, она теперь ощущала четко. Возможно, все произошло в тот момент, когда при атаке четвертого сателлита им во фланг ударили атакаторы канскебронов. Шесть атакаторов землян в течение нескольких секунд превратились в облака обломков, а Ольга, которая за мгновение до атаки каким-то шестым чувством или все-таки начатками Проникновения уловила приближение опасности, успела резким маневром увести свой атакатор с траектории залпа. А потом ее буквально опалило яростью, и все стало таким простым… Она предвидела каждый поворот каждый маневр врага, атакатор в ее руках буквально танцевал между рукотворных звезд, а машины противника будто притянутые, сами натыкались на ее залпы. Ей хотелось убивать еще и еще, но где-то там, глубоко внутри, занозой сидела мысль, что все это чепуха, а вот времени остается меньше и меньше. И если она не успеет расстрелять еще два сателлита, у ракет не будет никаких шансов донести заряды до комплекса Планетарного Контроля. А это значит, что, даже если брат со своим отрядом захватит Разрушитель, Система планетарной защиты останется под контролем Планетарного Контролера и сможет сама уничтожить неуправляемый корабль. К тому же в казармах комплекса Планетарного Контроля находилось почти двадцать тысяч тактов. Вернее, сейчас они, наверное, уже грузились в десантные боты. Но каждый новый залп, разносящий на куски вражеский атакатор, вызывал в ней такую бурю восторга, что она не могла, не могла, не могла остановиться! И тут перед ней как будто наяву возникло лицо Уимона. Черт, ведь он тоже был на этом корабле. И он был таким беззащитным… Ольга крутанула атакатор так, что залп одного из вражеских атакаторов прошел совсем близко от другого атакатора, и тот так шарахнулся в сторону, что его залп заставил еще одно атакующее звено броситься врассыпную. Воспользовавшись этим, ее атакатор заложил резкий вираж и устремился к пятому сателлиту. Никто из врагов не успел вовремя отреагировать — ведь среди них не было ни одного берсерка. А она… Когда последний сателлит вспух гигантским огненным шаром, Ольга поймала себя на том, что в ушах звучит тихий голос Уимона: «…берсерки — уже не люди…» А в следующее мгновение рядом с левым бортом полыхнула еще одна рукотворная звезда полного залпа, и ее атакатор начал разваливаться на куски. Последней ее мыслью было: «Ну и пусть, так даже лучше…».

Открывшийся коридорчик оказался очень коротким. Олег успел добежать до следующей двери и остановиться, когда дверь, так гостеприимно распахнувшаяся перед ними, с резким хлопком вернулась на место. Роланд, двигавшийся последним, поскольку с его уровнем рефлексов он был самым слабым бойцом в команде, естественно, после Уимона, резко затормозил и развернулся к двери, попробовав отчаянным движением дотянуться до закрывающихся створок, не дать им сомкнуться, но не успел. Кормачев коротко выругался, а затем повернулся к Олегу:

— Черт, ловушка! Мы не сможем подорвать дверь. Слишком маленький объем, нас самих приложит взрывной волной.

В этот момент палуба под их ногами вздрогнула. Роланд замер и, медленно повернув голову к Олегу, прошептал:

— Все, отрыв.

Это был конец, провал всей операции. Берсерки качнулись вперед, будто собираясь разнести дверь, преграждающую им дорогу, но Олег широко раскинул руки останавливающим жестом и вонзил взгляд в Уимона:

— Ну! Давай!

— Что? — оторопело переспросил тот.

Олег подошел к нему вплотную:

— Теперь ты должен сделать то, ради чего ты пошел с нами.

Уимон изумленно уставился на Олега:

— Но… что?

Тот невозмутимо пожал плечами.

— Я этого не знаю. Это можешь знать только ты.

В коридорчике повисла напряженная тишина. Уимон чувствовал, что все молча сверлят его взглядами. Никто не понимал, ЧТО должен сделать этот щуплый паренек и КАК он собирается это делать, но, если командир сказал, что он должен это сделать, все ждали, когда он начнет. Тишина стала невыносимой.

— Ну же!

Уимон отчаянно замотал головой:

— Я не могу!.. Я не знаю, что делать!!..

— Знаешь. — Голос Олега был неестественно спокоен. — Знаешь, но боишься. Не бойся, делай.

— Что?!

— То, что подсказывает тебе твое сердце. Забудь о разуме или здравом смысле — просто сделай ЭТО.

Корпус Разрушителя вздрогнул. Его батареи дали первый залп, и капонир «Беличья горка», отчаянно отстреливавшийся от атакующих ботов, превратился в мелкую раскаленную пыль. Уимон бросил последний умоляющий взгляд на Олега, а затем зажмурил глаза и сделал НЕЧТО, совершенно не похожее на то, что он сотворил с идентификационным порталом. Скорее это напоминало то, что он испытал с Ольгой в том заброшенном коридоре, причем настолько, что он даже почувствовал, как его плоть напряглась, запульсировала…

Огромный корабль вздрогнул так, что почти все рухнули на пол. Уимон больно ударился коленкой, но тут коротко взревели баззеры всеобщего оповещения, притух и затем вновь зажегся свет, а сквозь них прокатилась волна переменной гравитации. Чей-то странно-напряженный голос задал вопрос:

— Что это было?

Роланд, оказавшийся в числе немногих, сумевших удержаться на ногах, удивленно качнул головой:

— Не знаю, я никогда раньше не видел ничего подобного.

— Кто это сделал?

И тут до всех внезапно дошло, КТО задает эти вопросы. Все замерли. Олег покосился на Уимона, но ничего не сказал, предоставляя ему право самому решать, отвечать или не отвечать. Уимон, прихрамывая, поднялся на ноги и, отчаянным движением вскинув подбородок, выпалил:

— Я!

На несколько мгновений в коридоре вновь повисла напряженная тишина, а затем сомкнутые створки в торце коридора, закрывавшие вход в помещение, в которое они так отчаянно стремились, медленно распахнулись, и все тот же голос произнес:

— Войди…

Уимон беспомощно оглянулся. Олег стоял молча, не двигаясь, как будто боялся неосторожным жестом подтолкнуть его к тому или иному поступку, и Уимон понял, что и в этот раз решать, как поступить, придется ему самому. Поэтому он скользнул взглядом по окаменевшим лицам берсерков, отвернулся и, выбросив из головы всякие сомнения, шагнул вперед. Он даже не подозревал, что этот шаг совершенно изменит всю его жизнь.

3.

— Все, можно запускать.

Кормачев откинулся на спинку стула, с хрустом развел руки в стороны и тут же, застеснявшись столь житейского жеста, нервно отдернул руки и вновь склонился над консолью. Олег покосился на Генерала Прохорова, скромно сидевшего в сторонке на узком металлическом стуле, предназначенном, вероятно, для худосочных мощей Вопрошающего и потому немного поскрипывающем под дородной фигурой генерала, но тот продолжал подчеркнуто отстраненно наблюдать за происходящим. Похоже, это означало, что Генерал отводит себе роль стороннего наблюдателя, предоставляя им право делать все, что они посчитают нужным. Эта позиция Генерала была настолько явной, что Олег даже не стал задавать никаких вопросов, а только коротко кивнул Кормачеву. Тот вырос в капонирах и впитал пиетет к Генералу Прохорову с молоком матери. Идея пригласить Генерала на столь знаменательное событие принадлежала именно ему. Причем он специально оговорил, что право включения системы необходимо предоставить лично Генералу Прохорову. Когда он сказал об этом Олегу, тот спокойно ответил:

— Если он сам согласится.

Кормачев, который также был в курсе привычек Генерала кивнул в ответ, но упрямо повторил:

— Но предложить надо.

Генерал предложение приехать принял, но, прибыв, отклонил все другие предложения и скромно устроился в сторонке, не мешая Кормачеву и трем офицерам, специалистам по программированию, которых привез вместе с собой, заниматься своим делом. Вообще, после восстания, когда эйфория первых часов прошла и настало время разбираться, что осталось после победы и как жить дальше, оказалось, что ни у кого из тех, на кого было возложено право отдавать приказы, нет ни малейшего представления, что же делать дальше. Более того, никто и не пытался выяснить это, большинство выживших офицеров, во главе с самим Генералом, как будто впали в какой-то ступор. И Олегу пришлось брать на себя ответственность и отдавать распоряжения по скудным остаткам сетей, переживших мятеж. Впрочем, сейчас связь не только была восстановлена, но и стала существенно лучше. Поскольку они получили практически неограниченный доступ к технологиям канскебронов. Проблема была в том, что многие из этих технологий были им не по зубам, во всяком случае пока.

Так как кроме Генерала в зале контроля находилось еще только трое офицеров-электронщиков из «Рясниково», Кормачев после кивка Олега просто протянул руку и надавил таблетку ввода. Экран мигнул разными цветами, выдал пару многопараметральных пиктограмм, по обычаю канскебронов изображенных в виде причудливых многоцветных цветков с геометрически правильными формами лепестков, а затем изображение рассыпалось на сотни шестиугольников, каждый из которых окрасился разными оттенками оранжевого, синего и зеленого. Каждый цвет означал функциональное состояние и степень исправности каждого из висевших над Землей сателлитов. Из этой картинки следовало, что система сателлитов планетарной обороны полностью перешла под контроль землян. Со стороны офицеров-электронщиков послышался слитный облегченный выдох. Несмотря на то, что в успехе особых сомнений не было, они изрядно волновались. Только люди из команды Олега освоили компьютерные системы канскебронов в полном объеме, остальные при работе с ними пока еще испытывали некоторую неуверенность. К тому же люди капониров, привыкшие к собственным изношенным системам, в которых сбои были скорее правилом, чем досадным исключением, подсознательно ожидали подобных каверз и от аппаратуры канскебронов. Даже зная, что их модули были на несколько порядков надежнее, чем любые земные системы во времена своей молодости.

Кормачев быстро пробежал пальцами по клавишам и, повернувшись как бы к Олегу, но так, чтобы все сказанное им долетело и до ушей Генерала Прохорова, доложил:

— Всё, коды заменены. Теперь можно не беспокоиться, — и вновь склонился над клавиатурой.

Победа досталась землянам дорогой ценой. Люди капониров практически перестали существовать. Девяносто процентов капониров представляли из себя оплавленные развалины, а среди оставшихся более-менее сохранили свои функциональные возможности только два — норвежский «Тор-фьорд» и «Рясниково». Оба изначально строились как командные пункты и имели максимально возможную степень защиты. Впрочем, основной причиной того, что они уцелели, были, скорее, не мощные бетонные перекрытия и стальные бронедвери, а то, что оба капонира не имели средств активной обороны. Те, кто их проектировал, предполагали, что функцию защиты возьмут на себя мощные оборонительные комплексы, кольцом окружавшие командные пункты и уничтоженные еще более пятидесяти лет назад, во времена Вторжения. Так что, когда сателлиты планетарной обороны спустя пять минут после начала мятежа вскрыли систему капониров, первый удар оказался направлен на те из них, которые начали активные действия. Например, «Заячий бугор» был уничтожен уже через двенадцать минут после пуска первой ракеты сосредоточенным залпом с орбиты шести сателлитов. А когда молодой Планетарный Контролер наконец после старта «Трайдентов» сумел разобраться в том, что те капониры, которые молчат и есть основная угроза, то все оставшееся время он потратил на то, чтобы перехватить уже запущенные ракеты. Несмотря на то, что после уничтожения группировкой атакаторов шести сателлитов баллистическая траектория полета боеголовок оказалась неприкрытой, ему это почти удалось. Из трех запущенных ракет до цели добралась боеголовка только одной. Но и ее оказалось достаточно.

Уничтожение Планетарного Контроля и потеря контакта с Первым Контролером Разрушителя, по-видимому, вызвали в структурах канскебронов шок. Во всяком случае, как только над комплексом Планетарного Контроля повис гигантский белый гриб ядерного взрыва, канскеброны прекратили всякое активное сопротивление. Атака Енда, в составе персонала которого оказалось более сотни тактов, и потому Штаб отрядил на эту операцию почти три тысячи человек — все пехотные подразделения североамериканского сектора, закончилась, даже не начавшись. Такты безропотно дали себя разоружить, а остальной персонал так же безропотно предоставил доступ ко всему аппаратному комплексу. Конечно, возможности аппаратного комплекса Енда были несоизмеримо ниже, чем возможности Планетарного Контроля, но и они во много раз превосходили то, что имели земляне до сего дня. И почему никто не позаботился принять меры для выведения аппаратуры из строя, было непонятно. Как и то, почему Лунная база, в составе гарнизона которой имелось более пяти тысяч тактов, а также достаточное количество внутрисистемных десантных средств, чтобы быстро уничтожить жалкие остатки людей капониров и подавить мятеж в течение одних суток, также не подавала признаков жизни. Только шоком подобное объяснить было невозможно. Впрочем, может, и шока-то никакого не было. А всему происходящему имелось иное, строго логичное и выверенное объяснение. Но особо размышлять об этом землянам было некогда. Надо было пользоваться моментом и выжимать из ситуации максимум возможного. Чем они и занимались.

Пальцы Кормачева порхали над круглыми кнопками. Судя по быстро меняющейся картинке на экране, он прогонял систему контроля Планетарной оборонной сети по стандартным тестовым программам.

— Надо же, эффективность системы снижена на двадцать восемь процентов. — Он удивленно покачал головой и повернулся к Олегу. — И это после почти ста часов работы в режиме самовосстановления. Да, постаралась твоя сестренка… — тут он запнулся. Атакатор Ольги до сих пор не обнаружили. Они знали, что Ольга на поврежденной машине все-таки достала последний сателлит, а затем ее атакатор, беспорядочно снижаясь, упал где-то на западе, радар «Рясниково» потерял его над Атлантикой, и больше о ее судьбе ничего не было известно. Но Олег заявил, что, пока не найдены обломки атакатора, его сестра жива. Так что с соболезнованиями никто не лез, но этой темы старались особо не касаться. Поэтому Кормачев склонился над пультом и его пальцы опять забегали по клавиатуре. Спустя минуту он вновь надавил на таблетку ввода и удовлетворенно заметил:

— Ну вот, через четыре часа первые пятнадцать сателлитов перейдут на круговую орбиту вокруг Луны, и мы можем забыть о Лунной базе, — тут он вспомнил, что в помещении все-таки присутствует сам Генерал Прохоров и нервно скосил глаза. Но стул, на котором сидел Прохоров, был пуст. Кормачев несколько секунд смотрел на опустевшее место, а затем встал и, деревянно кивнув Олегу, вышел из зала контроля. Олег проводил его взглядом, а затем повернулся к одному из молча стоящих рядом офицеров-электронщиков и коротким кивком указал на пульт.

Прошедшие четверо суток все они прожили в сумасшедшем ритме. После того как за Уимоном закрылись двери капсулы полного контакта, они ждали его около часа. То Адамс, то Роланд несколько раз порывались вышибить дверь и посмотреть, что там творится с Уимоном, но Олег всякий раз останавливал их жестким: «Нет!» Наконец спустя час Роланд внезапно встрепенулся. Все обернулись к нему, поняв, что кто-то вышел с ним на модемный контакт. Несколько мгновений Роланд сидел, напряженно стиснув челюсти, а затем усмехнулся и повернулся к Олегу.

— Нам предлагают покинуть корабль. Без Уимона.

Кормачев зло ощерился, собираясь сказать, где он видел тех, кто посмел высказать подобное предположение, но Олег остановил его коротким жестом и ответил сам:

— Спроси, когда мы сможем встретиться с нашим товарищем.

Глаза Роланда на секунду утратили осмысленное выражение, а затем он снова сосредоточил взгляд на Олеге.

— Первый Контролер объявил, что принимает его под свою… юрисдикцию.

Все вскинулись, но Олег мотнул головой, предупреждая всеобщий взрыв, и рывком поднялся на ноги.

— Передай, что я требую немедленного непосредственного контакта.

Что произойдет в том случае, если ему будет отказано в этом контакте, можно было не объяснять. По-видимому, это ощущение, которое буквально переполняло Олега, каким-то образом уловили и канскеброны. Через несколько минут двери, преграждавшие вход в небольшой коридорчик, предварявший капсулу, распахнулись, и на пороге появился такт. Он был не только без оружейного блока, но и с полностью снятыми щитками боевого бронирования, кроме того, он демонстративно вытянул перед собой руки с обнаженными ладонями. За его спиной, испуганно пяля глазки и вовсю работая сенсорными венцами, толпилось полдюжины Вопрошающих. Такт заговорил, по-школярски старательно выговаривая русские слова:

— Первый Контролер разрешил доступ только одной особи. Если вы согласны на эти условия, остальные должны покинуть это помещение и ждать отсутствующих вне Командного уровня.

Такт замолчал. Олег кивнул. Роланд вгляделся в Младшего ОУМа, стоящего перед ним. Когда-то он считал его наиболее одаренным из своих младших командиров. Сейчас, судя по личному коду, он занимал место Старшего ОУМа. У канскебронов не было такого понятия, как ложь. Ограничения на распространение информации применялись довольно широко, меры по дезинформации планировались и проводились в жизнь довольно тщательно, но вот банального вранья канскеброны не знали. Но за время плена Роланд успел в достаточной мере ознакомиться с богатейшей историей и культурой аборигенов Земли. В том числе и с ролью вранья в истории земной цивилизации. Поэтому он опасался, что остальные не поверят утверждению его бывшего Младшего ОУМа. Но, когда Олег двинулся вперед, все, кроме него, остались на месте. Только лица еще больше побагровели. По-видимому, бывший Младший ОУМ уже получил результаты экспресс-анализа данных, снятых с сенсорных комплексов Измененных, погибших при прорыве команды во внутренние помещения корабля. Потому что когда он заметил это усиление оттенка окраски кожи лиц, то бросил на Роланда отчаянно-умоляющий взгляд. Роланд нахмурился, по привычке едва не сделав замечание своему подчиненному за столь непристойное публичное проявление эмоций, но тут же опомнился и коротким импульсом успокоил того, сообщив, что, если бы берсерки решили перейти к активным действиям, он был бы мертв до того, как осознал это. А изменение окраски кожи хотя и демонстрирует их недовольство, но ничем ему не грозит. Во всяком случае пока, добавил он про себя, проводив взглядом створки двери, смыкающейся за спиной Олега.

Капсула оказалась большим залом овальной формы. Уимон сидел у дальней стены на неком подобии ложа, устроенного на небольшом возвышении пола. По-видимому, посетители должны были располагаться в нем этак полулежа. Но Уимон просто сидел на одном бортике, упершись ногами в выемку, в которой, по идее, должна была располагаться левая рука, и, обхватив руками колени, внимательно глядел куда-то в середину длинной стены. Олег остановился на пороге и всмотрелся в Уимона. Тот некоторое время сидел неподвижно, не замечая посетителя, а затем вдруг замотал головой и, взмахнув руками, возбужденно заговорил:

— Да нет, если бы ты видела Кремль… Ведь это было совсем рядом оттуда… То есть от того места, где ты находилась до старта. Это… обалденно! — ввернул лихое словечко, откопанное, наверное, где-то в сети.

Олег усмехнулся и, подойдя к Уимону, положил руку ему на плечо. Тот вздрогнул и обернулся.

— А, это ты… — Он потер рукой лицо. — Знаешь, с ней очень интересно разговаривать, но она совершенно ничего не знает о Земле.

— С кем — с ней?

— Ну… — Уимон повел рукой, но затем осекся и удивленно произнес: — С кораблем?! — Он задумался на пару мгновений, а затем, повернув к Олегу несколько ошеломленное лицо, сказал: — Знаешь, не понимаю почему, но я воспринимаю ее… его… ну, корабль, понимаешь, как женщину. — Тут он не выдержал и хохотнул. — Обалдеть можно.

Олег понял, что ничего вразумительного от Уимона пока добиться невозможно, и потому деликатно спросил:

— О чем вы говорили-то?

— Да так, о разном. Она спрашивала, как я это сделал. — После этих слов Уимон густо покраснел и сглотнул, но тут же попытался взять себя в руки и продолжил: — А я почем знаю как? Просто… Мы собирались ее убить, а мне вдруг стало ее очень жалко. Как Ольгу тогда… — Тут до него дошло, что Ольга вряд ли рассказала брату о той истории, и он, резко оборвав себя, испуганно уставился на Олега, ожидая неприятных расспросов. Но Олег заговорил совершенно о другом.

— Нам пора идти…

— Как, уже?

Уимон огорченно вскинул брови.

— А можно… — начал он.

Но Олег опередил Уимона:

— Дело в том, что твой… твоя новая знакомая проинформировала нас, что собирается оставить тебя… немного погостить у нее…

Уимон просиял и вскинулся, собираясь бурно выразить свое согласие, но Олег решил договорить до конца:

— Вот только я не совсем уверен, что это будет достаточно безопасно.

Уимон удивленно уставился на него, как будто подобное предположение не приходило ему в голову, но потом в его глазах мелькнуло понимание, и он снова повернулся в ту сторону, куда смотрел при появлении Олега, и заговорил:

— Знаешь, я-то тебе верю, но мои друзья за меня беспокоятся. Надо как-то убедить их, что у меня все будет в порядке. — Он на мгновение замолчал, как видно, прислушиваясь к ответу, а затем удовлетворенно кивнул: — Пожалуй, это пойдет. Знаешь, она предлагает установить заряд там, где мы и собирались. — Уимон снова повернулся к Олегу и кивнул в сторону ближней стены капсулы. — Пусть кто-то из наших всегда будет поблизости с пультом взрывателя. — Он сделал паузу и, отведя глаза, тихонько добавил: — Только пусть будут поосторожнее. Если что, от ее личности останется едва ли половина. Модульных элементов интеллекта здесь не так уж много, но все они выполняют связующие функции.

Олег задумался. Судя по рассказам Роланда, предложение было беспрецедентным. Это означало, что Уимону удалось так заинтересовать Первого Контролера этой чудовищной машины разрушения, что странное существо буквально вмяло в грязь базовые принципы собственной программы. Интересно, что же Уимон сотворил? Впрочем, судя по тому, что при каждом упоминании о совершенном Уимон краснеет, это ЧТО-ТО выглядит очень интимно. Олег даже не догадывался, НАСКОЛЬКО он был прав. Но предложение Первого Контролера требовало ответа. Первый Контролер предложил в заложники свою сущность. С точки зрения логики канскебронов — немыслимая степень доверия. Что ж, доверие заслуживает ответного доверия. К тому же Олег ЗНАЛ, что Уимону действительно ничего не грозит.

— Знаешь, пожалуй нам стоит обойтись без угроз. Мне будет достаточно, если я буду видеть тебя каждый вечер — в капонире, либо по сети. Я надеюсь, он… она имеет возможности, позволяющие подключиться к нашей сети?

Уимон заулыбался шутке. Еще в производственном комплексе он наслушался восторгов Кормачева по поводу функциональных возможностей систем канскебронов. Тот даже вывел целую теорию, почему землянам удалось так быстро разобраться с их программами и вытворять все, что душе угодно. Кормачев объяснял это так: «Они обленились с такими возможностями. А нам, чтобы добиться того, чего они добиваются включением одной кнопки, надо встать на уши и хорошенько поломать голову». Но тут его снова отвлекли. Через несколько минут общения с невидимым собеседником, вернее, судя по словам Уимона, его следовало называть собеседницей, тот рассмеялся и, повернувшись к Олегу, весело заявил:

— Тебя просят предупредить, что, согласно теории управления, при подобном уровне контакта продолжение взаимодействия при отсутствии контролирующих систем с возможностью силового воздействия является неоправданно рискованным. Иными словами, отказываясь разместить заряд, ты поступаешь крайне нелогично.

Олег кивнул:

— Мне понятна подобная точка зрения. Но у меня уже есть, как ты сформулировал, контролирующая система с возможностью силового воздействия.

Уимон удивленно уставился на него, и Олег пояснил:

— Ты. Мне показалось, что он… она так заинтересована в твоем присутствии, что в случае чего мне достаточно просто запретить тебе здесь находиться.

Уимон открыл рот, собираясь возразить, а затем закрыл. В устах любого другого это, пожалуй, звучало бы просто нелепо, но когда так заявлял Олег… На этом они расстались.

Следующие дни были просто сумасшедшими. Несмотря на несомненный успех, мятеж, по существу, висел на волоске. Девяносто процентов капониров были превращены в пыль или лежали в таких руинах, что ни о каком едином руководстве и речи не шло. Группы и подразделения людей капониров, выполнявшие задания в разных точках Земли, оказались полностью лишены связи с Командованием и отрезаны друг от друга. Команды, легализовавшиеся в Средиземноморском производственном комплексе и на строительной площадке Карибского, выполнив задачи по захвату наиболее важных элементов инфраструктуры, не знали не только что же делать дальше, но и кто в конце концов победил. И вроде бы победившее Восстание едва-едва балансировало на грани того, чтобы восставшие не оказались раздавлены грузом этой победы. А еще над освобожденной Землей висел дамоклов меч Лунной базы, сил и средств которой с лихвой хватило бы, чтобы раздавить остатки выживших.

Однако мало-помалу среди руин начали вырисовываться контуры будущего. На второй день удалось вновь запустить транспортный тоннель, и Генерал Прохоров распорядился перекинуть команду берсерков и лучших электронщиков «Рясниково» в Енд, чтобы они попытались взять под контроль систему планетарной обороны. К вечеру того же дня инженеры из «Тор-фьорда» сумели перекодировать ретрансляционную сеть, что обеспечило не только возможность связи, закрытой от контроля со стороны Лунной базы, но и доступ к транспортным средствам канскебронов. И тут все поняли, что людей капониров осталось слишком мало. Даже для того, чтобы хотя бы в первом приближении контролировать имеющиеся возможности. Не говоря уже о том, чтобы использовать их сколько-нибудь эффективно. А без этого их сегодняшний успех ничего не значил. Земля была обречена. Но сначала надо было решить вопрос с Лунной базой. Что сегодня они наконец и сделали.

4.

— Почему ты считаешь, что мы обречены?

Высокий сухощавый мужчина в серо-черном обтягивающем трико, которому и был задан этот вопрос, слегка склонил голову к левому плечу и заговорил сухим, лишенным каких бы то ни было эмоций голосом:

— А разве это не так? Я вижу как минимум три проблемы. КАЖДАЯ из которых неминуемо ведет к вашему краху. — Он замолчал и бросил взгляд на собеседника. До чего же неудобно использовать для общения речевой аппарат человеческой составляющей. Если бы собеседник, как и он, имел вживленный модем, все эти длинные разговоры свелись бы к десятисекундному обмену информацией. Пара килобайт цифр и, если корреспондент не имеет навыка скоростной обработки данных, еще пяток килобайт стандартных цветкообразных графиков-пиктограмм. А тут… как чудовищно, должно быть, существование тех, кто не был Возвышен.

Однако собеседник молча сидел, ожидая продолжения, и «КТ-00231», Контролер второго уровня первой (Средиземноморской) производственной зоны, продолжил разъяснение вещей, которые ему самому были совершенно очевидны:

— Во-первых, вы не имеете никаких оборонных технологий, да что там, вообще никаких технологий для того, чтобы суметь защитить вашу планету от атаки даже одной эскадры. — Он сделал паузу, ожидая возражений, но его собеседник молчал. — Вы можете возразить, что планету защищает система сателлитов, но вы сами во время мятежа убедились, насколько они слабоэффективны даже против атаки ограниченными силами. К тому же если в систему прибудет эскадра, входящая в вертикаль Беграны, сателлиты опознают их как своих. Конечно, если бы вам удалось взять систему под свой контроль…

Собеседник коротко, но выразительно кивнул и бросил, почти не разжимая губ:

— Уже.

Контролер удивленно вскинул брови, покачал головой, а затем продолжил несколько другим тоном:

— Все равно, максимум, на что вы можете рассчитывать, — это выдержать первую атаку. А что потом? Когда основная часть сателлитов будет выведена из строя? Ведь больше ничего у вас нет.

Его собеседник повел головой, этот жест мог быть воспринят и как согласие, и как отрицание, а затем так же коротко произнес:

— А Средиземноморский комплекс?

Контролер упер в него взгляд, стараясь понять, насколько серьезно его визави относится к собственным словам. Потом решил принять предложенные правила игры и снова обратился к логике.

— Возможности Средиземноморского комплекса, конечно, велики. Но вы никогда не сможете ими воспользоваться. Просто потому, что для того, чтобы запустить хотя бы одну технологическую цепочку, надо быть Измененным. — Произнеся эту фразу, Контролер откинулся на спинку стула и замолчал.

В комнате повисла тишина. Через некоторое время собеседник Контролера слегка наклонил голову вперед и произнес:

— Хорошо, будем считать это первой проблемой. Каковы остальные две?

Контролер вновь вскинул брови:

— Разве вам не достаточно одной?

Но человек напротив молча смотрел на него, и это означало, что Контролеру придется продолжить.

— Хорошо, даже если предположить, что вы сумеете отбить первую попытку нового Обращения, даже если вам удастся каким-нибудь образом наладить производство защитных компонентов и удержаться более-менее длительное время, перед вами во весь рост встанет вторая проблема. Она состоит в том, что вы будете… — он запнулся, подбирая наиболее точный термин, — «пожраны» своими генетическими сородичами. Как, например, бактериофаги пожирают себе подобных — бактерии. По нашим приблизительным оценкам, общая численность «дикого» генофонда не превышает двадцати миллионов человек. В то время как численность контролируемого генофонда приближается к ста. Эти группы максимально антагонистичны. Если выпустить ситуацию из-под нашего контроля, то рано или поздно взаимный антагонизм возрастет до уровня насилия. И вы будете уничтожены. Пусть и с многочисленными потерями среди контролируемого генофонда, — тут Контролер сделал паузу, ожидая реакции собеседника, но тот продолжал молчать. И Контролер вынужден был продолжить.

— Третья проблема не имеет непосредственного отношения к сегодняшней ситуации. Просто… вы сопротивляетесь неизбежному. Если мы возьмем историю любой из планет Единения, то увидим, что все они прошли тот этап, на котором вы пребывали до Обращения. Большинство прошло его настолько давно, что только промежуток между тем этапом, на котором произошло Обращение, и тем уровнем развития цивилизации, на котором в момент Обращения находились вы, по времени превышает всю историю вашей цивилизации. И все они ныне являются достойными членами Единения. Наша система социальной организации обеспечивает условия выживания вида, близкие к идеальным. Уязвимое место любой развитой цивилизации — резкое сокращение поля естественного отбора вследствие совершенствования медицинских технологий. А это неминуемо приводит к резкому увеличению в популяции особей с заведомо нежизнеспособными данными и, в перспективе, к вырождению вида. Мы сумели избежать этого. Куклосы обеспечивают нам эффективное функционирование системы естественного отбора, помноженной к тому же на очень жесткий генетический контроль за размножением. Постоянный контроль за развитием молодых особей позволяет выявить функциональную предрасположенность к тому или иному роду деятельности, поэтому после принятия Предназначения способности особи используются с максимальной эффективностью на протяжении всего периода активной деятельности. Ни при каких иных видах социальной организации вы не сможете достичь подобного эффекта. Так что у любого разумного вида нет иного пути, — и тут Контролер не удержался от угрозы, — если, конечно, он хочет сохраниться как вид.

Стало тихо. Собеседник Контролера внезапно спросил:

— Скажите, как по-вашему, почему состав гарнизона Енда и производственных комплексов сразу после уничтожения комплекса Планетарного Контроля прекратил сопротивление?

Контролер несколько секунд размышлял над тем, стоит ли отвечать на этот вопрос, но инструкции были достаточно ясны.

— Мы получили распоряжение не препятствовать.

В комнате установилась полная тишина. Кто мог отдать такое распоряжение, можно было не объяснять. А это означало, что то, что земляне считали своей великой победой, еще даже не маячило на горизонте.

— Значит, Контролеры Лунной базы также получили подобное распоряжение?

— Вероятно, да.

Опять стало очень тихо. Поразмышляв, собеседник снова задал вопрос:

— Как вы считаете, чем вызвано такое распоряжение?

Контролер собрал в складку гладкую кожу на лбу. По-видимому, когда-то, до Возвышения, это был характерный для него мимический жест. Но если раньше, возможно, у него на лбу и собирались складки, то к настоящему моменту кожа лба была гладкой и морщилась не слишком охотно.

— Вероятно, причин несколько. Во-первых, из-за исключительности ситуации по многим параметрам. Еще никогда ни одна цивилизация не смогла сохранить остатки собственных военных технологий столь длительное время. Еще никогда не было отмечено особей, сравнимых по своим боевым возможностям с Возвышенными-тактами. Еще никогда мятеж не был подготовлен и осуществлен исключительно силами «дикого» генофонда.

— А Терминум?

Контролер отрицательно качнул головой:

— Абсолютно другая ситуация. Их уровень развития превышал ваш настолько, что даже невозможно сравнивать. Кстати, именно поэтому у них возникла возможность мятежа. Терминум обладал столь ценными технологиями, что его Обращение было совершено по максимально мягкому варианту. К тому же большой слой генофонда, обладающий необходимыми для функционирования технологических цепочек навыками, сохранил доступ к продуктам высоких технологий, не будучи Возвышен. Да и с момента Обращения до начала мятежа прошло всего около пятнадцати лет. А ваш мятеж… — тут в голосе Контролера послышались растерянные нотки, — на пустом месте. Никто не мог даже предположить, что столь примитивная цивилизация сможет в той или иной мере сохраниться после пятидесяти лет Обращения.

— А во-вторых?

— Причин может быть много. Например, активное сопротивление могло бы нанести слишком существенный ущерб производственным комплексам, или посчитали, что при подобном соотношении сил возможные потери слишком велики. Впрочем, мышление того, кто принимал это решение, имеет настолько сложную структуру, что предположить все возможные причины мне вряд ли под силу.

В комнате снова установилась абсолютная тишина. А затем собеседник Контролера задал неожиданный вопрос:

— Скажите, вы уже знали этот язык или после мятежа каким-то образом быстро выучили его?

Когда Контролер отвечал на этот вопрос, в его голосе вновь проявились нотки снисходительности.

— Мне нет необходимости учить какой-либо язык. Я просто запросил базу данных и перегрузил необходимый объем информации в свою память.

— В свою?

После этого вопроса у Контролера возникла мысль, что его собеседник под памятью понимал биосистему его человеческой составляющей, и он пояснил:

— Ну да, в ту часть памяти, что на твердых носителях.

Собеседник кивнул, показывая, что понял, и ненадолго задумался. А затем встал и, коротко кивнув, вышел из комнаты. Когда за ним захлопнулась тяжелая металлическая дверь, Контролер откинулся на подвесной койке и, сцепив руки, еще раз повторил весь разговор. Похоже, он нигде, как говорили предки этих аборигенов, ни по букве, ни по духу не отступил от полученного распоряжения. Но все-таки что-то его беспокоило. Что-то, что не поддавалось обычной логике, но тем не менее не только присутствовало в разговоре, но и бросало тень на всю ситуацию в целом. Но он никак не мог этого уловить.

Между тем собеседник Контролера выбрался из тюремного сектора и, поднявшись в лифте на несколько уровней, распахнул знакомую резную дверь и вошел в библиотеку. Генерал Прохоров молча сидел у камина и смотрел на огонь. Олег остановился на пороге и пару минут молча стоял, глядя на гордый профиль, потом подошел и сел рядом на грубоватый стул, обитый уже изрядно вытершейся оленьей шкурой. Генерал отвел взгляд от огня и посмотрел на Олега. Пару мгновений они молча смотрели друг на друга, затем генерал снова отвел взгляд и тихо спросил:

— Ну, что ты выяснил?

— Им приказали прекратить сопротивление.

Генерал молча кивнул. Олег тихонько вздохнул. Еще один камень на душу генерала, на которой и так уже был немалый груз. Генерал принял на себя всю полноту ответственности за Восстание, и то, что большая часть людей капониров, в том числе и все его самые близкие друзья, погибла во время мятежа, заставляло его мучительно страдать. Тем более что среди нескольких тысяч выживших подавляющее большинство составляли рядовые бойцы пехотных подразделений, выведенных на исходные позиции для атаки Енда и площадок Средиземноморского и Карибского производственных комплексов, и оставшиеся в живых потому, что гарнизоны отчего-то прекратили сопротивление. А практически весь офицерский состав, который и являлся носителем сохранившихся технологий и проводником освоения новых, перенятых от канскебронов, погиб под развалинами своих капониров. А тут еще выясняется, что то, что они считали пусть и доставшейся тяжелой ценой, но все-таки своей собственной победой, таковой как бы и не является. Просто Верховные Контролеры, озадаченные развитием событий на вроде бы умиротворенной и технологически довольно примитивной планете, решили позволить им слегка порезвиться. Чтобы получше изучить беспокойных аборигенов и понять, где Контролеры канскебронов совершили ошибку и как ее избежать в дальнейшем. Генерал снова повернулся к Олегу:

— Что еще он рассказал?

Голос Генерала Прохорова звучал глухо и надтреснуто. За последнее время он сильно сдал. Сейчас Генерал отдаленно напоминал того волевого командира, которым всегда представал в глазах любого своего подчиненного. Но Олег знал, что, если он попытается каким-то образом выразить участие или предложить свою помощь, его ждет суровая отповедь. Неделю назад на большой втык нарвался Кормачев, когда в Енде, сразу после успешной реализации программы взятия под контроль системы сателлитов, он попытался убедить Генерала не принимать все так близко к сердцу. Самого разговора Олег не слышал. Но из двери апартаментов, отведенных Генералу на время пребывания в Енде, Кормачев вылетел как ошпаренный, нервно утирая пот с ярко-свекольного лица…

Однако Генерал смотрел на него, ожидая ответа. Олег кратко пересказал содержание разговора, особо выделив все три проблемы, которые стояли перед землянами по мнению Контролера. Генерал выслушал рассказ с каменным лицом.

Когда Олег закончил, Генерал Прохоров долго сидел, то ли размышляя над его словами, то ли просто смотря на огонь, а затем глубоко вздохнул и тихо произнес:

— Ну что ж, во всяком случае, никто не сможет упрекнуть нас в том, что мы хотя бы не попытались…

Олег вскинул голову:

— Что вы имеете в виду?

Генерал перевел на Олега измученный взгляд своих потухших глаз:

— Он прав. У нас нет никаких шансов.

Олег недоуменно глядел на Генерала. Вот черт, пожалуй, этот приступ самоуничижения и потерянности зашел слишком далеко.

— Чушь! Единственное, в чем он действительно прав, так это то, что они абсолютно не представляют, с кем имеют дело. Он вообще ничего не понимает.

Генерал грустно улыбнулся, но где-то в уголках губ проступило то, что последние несколько дней определяло настроение Генерала — отчаяние.

— Не стоит этого бояться, Олег. Когда я был таким же молодым, как и ты, я не менее тебя был уверен, что сумею сделать то, что считал смыслом моей жизни. — Тут его голос осекся, но заминка была столь короткой, что кто-то мог бы ее и не заметить, кто-то, но не Олег. Генерал продолжил — Сегодня я знаю, что есть вещи, которые невозможны. — В его голосе слышалось отчаяние, жестоко одолевавшее Генерала в эти дни. — Если бы я не был тогда так самоуверен, мы не оказались бы сейчас в таком положении.

Олег молча встал и вышел из библиотеки. Ему стало окончательно ясно, что теперь можно рассчитывать только на себя. Люди капониров перестали существовать. Но виноваты в этом были отнюдь не чудовищные потери. Предки этих людей сумели пережить крушение целой цивилизации. Но их потомки столь замкнулись в своих уставах, традициях и иных атрибутах устоявшейся жизни, что, когда пришлось все это принести в жертву ради того, что они всегда считали целью своей жизни, даже лучшие из них почувствовали себя потерянными. Они слишком привыкли к своему маленькому мирку, и его разрушение буквально вогнало их в ступор. Контролер мог бы выдать четвертую проблему.

Единственная сила, претендующая на статус общепланетной, перестала существовать. И потому решать три предыдущие стало некому. Впрочем, Контролер действительно не представлял, с кем имеет дело. Никто на Земле этого не представлял. Даже сам Олег. Так было еще несколько минут назад. Сейчас все изменилось.

Кормачев ждал его в операционном зале. Зал был почти пуст. Из двух десятков мест занято было только три. Остальные уныло пялились на окружающих темными провалами потухших мониторов, на большинстве из которых лежали пожухлые букетики полевых цветов, придавая им сходство с могильными камнями. И это еще больше подчеркивало ту атмосферу безысходности, которая все больше охватывала тех, кто остался в живых. Кормачев сидел за одним из таких виртуальных памятников и зло покусывал губу. Заметив Олега, он вскочил на ноги и быстрым шагом подошел к нему.

— Ну как?

Олег жестко произнес:

— Нам следует рассчитывать только на себя.

Кормачев скрипнул зубами. Нынешнего Генерала он боготворил, и то, что с тем творилось, было для него личной трагедией. Они помолчали, а потом Кормачев снова спросил:

— А как ЭТОТ?

Уточнять, о ком идет речь, необходимости не было. Среди персонала захваченных землянами производственных комплексов не оказалось ни одного Контролера первого уровня, а второй уровень имело всего шесть единиц. И только один из них базировался на человеческой составляющей. Остальные были чисто электронными организмами.

Когда Олег кратко пересказал содержание разговора, Кормачев усмехнулся.

— Что мне нравится в канскебронах, так это умение корчить из себя соль Вселенной, даже вляпавшись со всего размаха в дерьмо.

Олег кивнул. Они помолчали, а затем Кормачев тихо спросил:

— Ты уверен, что сможешь убедить его работать с нами?

Олег пожал плечами:

— А разве у нас есть другие варианты?

И в этом была их основная проблема. Берсерки умели чувствовать Рисунок, то есть на интуитивном уровне ощутить правильное решение стоящей проблемы, иногда даже до того, когда само наличие этой проблемы становилось осознанным фактом. Но то, что четко срабатывало в бою, когда главным было вовремя убрать голову, отпрыгнуть в сторону и нанести удар, в других областях только осложняло жизнь. Поскольку в жизни мало знать, ЧТО и КАК следует делать, надо еще убедить остальных довериться твоему знанию. А самой сложной задачей во все времена и среди всех народов было как раз убедить людей поступать не красиво, не легко и не привычно, а ПРАВИЛЬНО.

— В конце концов, один раз мы уже сумели их сильно удивить. Почему бы не попытаться сделать это еще раз. А с Контролером будет легче. Он сам сформулировал наши проблемы, и, если мы продемонстрируем ему, что справились с их решением, ему некуда будет деваться. К тому же его построения базируются на паре фактологических ошибок, например, с численностью «дикого» генофонда они ошиблись практически на порядок. Так что канскеброны сами подготовили себе ловушку: они слишком верят цифрам и привыкли мыслить логически-прямолинейно, и если цифры покажут, что мы правы, то им ничего не останется, как попытаться разобраться, в чем же заключается наш секрет. А сделать это они смогут только вместе с нами, — на лице его появилось странное подобие усмешки, — а мы уж постараемся, чтобы им понравилось вместе с нами.

Кормачев ухмыльнулся. То, что они собирались сделать, со стороны людей капониров, да и любых других «диких», на первый взгляд выглядело предательством. Но у них действительно не было другого выхода. Рисунок можно изменить, но для этого под рукой должен быть подходящий инструмент, например карандаш. Принципиально отказываясь от карандаша, ничего не изменишь. И таким карандашом для них должны были стать Измененные.

5.

— Пи-и-ить… — Ольга чуть приоткрыла веки и, облизав языком липкую белую слизь, облепившую губы, снова прошептала: — Пи-ить.

Кто-то сидящий за ее изголовьем и потому невидимый встал и, отчаянно скрипя при каждом шаге кожей обувки, подошел к ней. Перед ее глазами появилась рука с короткими крепкими пальцами, густо покрытая жесткими черными волосками. Рука держала глиняную кружку. Ольга несколько мгновений собиралась с силами, а затем обхватив кружку обеими руками, поднесла ее ко рту. Первый же глоток принес огромное облегчение. Ей показалось, что она пьет не обыкновенную воду, а нечто божественно-вкусное. И этого вкусного было много, целая поллитровая кружка, даже чуть больше… Пинта? Ольга оторвалась от кружки и повернула голову. Слева от нее стоял высокий мужчина лет сорока пяти, с дочерна загоревшим лицом, одетый в длинную рубашку причудливого покроя, сшитую из хорошо выделанной оленьей кожи и украшенную бахромой вдоль рукавов и на спине. Он с интересом смотрел на нее. Прошло несколько длинных минут, потом мужчина спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Ольга отвлеклась от рассматривания мужчины и прислушалась к себе. Странно, но еще минуту назад, когда она очнулась, доминирующим ощущением была ломота во всем теле, к которой примешивалась тупая боль в висках и онемение шеи, но сейчас эти ощущения хотя и не исчезли до конца, но стали намного слабее, причем этот процесс продолжался. Боль таяла, будто кусок сахара в кружке горячего чая.

— Чем вы меня напоили?

Но тот не ответил, продолжая настойчиво смотреть на лее, как будто от ответа на его вопрос зависело что-то очень важное. Ольга осторожно поставила кружку на тот край матраса, который примыкал к каменной стенке комнаты, и села на кровати. В этот момент что-то лязгнуло, и, когда Ольга повернулась на звук, ей в лицо уставился черный зрачок дула тяжелой винтовки.

— Я задал тебе вопрос.

Ольга замерла, борясь скорее не с испугом, а с той волной тошноты и ярости, которая внезапно поднялась в ней и которая лучше, чем что-либо иное, доказала девушке, что все произошедшее с ней в кабине атакатора ей не приснилось и что она действительно берсерк. Но пока ствол винтовки смотрел ей в лицо, остановить эту волну было невозможно.

— Уберите винтовку, а то я убью вас.

Похоже, в ее голосе было что-то, что придало ее словам необходимый вес, потому что мужчина медленно отвел ствол в сторону и поставил оружие к стене.

— Извините, мэм.

Ольга осторожно расслабила стиснутые кулаки и привалилась к подушке.

— Вы всегда так обращаетесь с женщинами?

Мужчина помрачнел и бросил быстрый взгляд в сторону стоящей винтовки, отчего ее вновь охватил приступ тошноты. Но так как винтовка осталась на месте, девушка смогла с ним справиться. Мужчина сказал глухим, раздраженным тоном:

— Я нашел вас неделю назад среди обломков машины слуг дьявола. Она грохнулась так, что повалило деревья, отстоящие почти на сотню ярдов от места падения. Ваша кожа на левом боку была обуглена, ноги ниже колен представляли собой месиво из мяса и костей, а вместо одного глаза зияла дыра. Причем я добрался до места падения только на второй день, поскольку машина упала на той стороне хребта. Сказать по правде, сначала я решил, что вы — труп, и собрался похоронить вас. Но когда я начал читать над вами отходную молитву, вы внезапно зашевелились. Пока я вез вас к своему дому на волокуше, обгоревшая кожа слева сшелушилась, обнажив новую, а когда позавчера я отер мокрой тряпкой коросту на вашем лице под ней обнаружился новый глаз. — Он сделал паузу, давая ей время осознать все, что он сказал, а затем упер в нее требовательный взгляд своих серо-водянистых глаз, густо обрамленных лучиками морщинок. — Господь не дал своим чадам ТАКИХ способностей. И потому я, именем Господа нашего, спрашиваю вас: кто вы такая?

Ольга, несколько ошеломленная тем, что она только что услышала, ошарашенно потерлась щекой о плечо. Но мужчина ждал ответа. И она, понимая, что это в принципе ничего не объясняет, но тем не менее объяснение надо с чего-то начинать, тихо ответила:

— Люди капониров называют нас берсерками.

Мужчина несколько мгновений смотрел на нее, а затем медленно кивнул и произнес:

— Меня зовут Иззекиль.

Глаза Ольги стали стремительно округляться. Она слышала это имя. От Уимона. Но тут ее внезапно качнуло. Иззекиль озабоченно наклонился к ней:

— Тебе стало хуже?

Ольга, почувствовав, что у нее внезапно закружилась голова и свело живот, смогла только кивнуть и медленно повалилась на койку. Последнее, что она помнила, было ее собственное отражение в пластине полированного серебра, висящей на противоположной стене. То, что она увидела, скорее напоминало скелет, обтянутый кожей, чем молодую девушку.

Она очнулась через два дня. Впрочем, о том, сколько прошло времени, она узнала позже. Как и в прошлый раз, Иззекиль был дома. Она слышала через открытую дверь, как в соседней комнате стучат по каменному полу его сапоги. Но не смогла даже повернуть голову, чтобы посмотреть на него, или пошевелить языком, чтобы окликнуть. Она была так слаба, что открыть глаза казалось ей непосильным. Но Иззекиль был начеку, и, как только она сумела невероятным, как ей показалось, усилием вытолкнуть воздух между полуоткрытых губ, он тут же появился с кружкой, над которой поднимался пар. Иззекиль приподнял ее голову и, не обращая внимания на ее слабые потуги изобразить возмущение подобной бесцеремонностью, вылил ей в рот содержимое кружки. А затем, осторожно приложив руку ко лбу, озабоченно покачал головой и произнес:

— Тебе, наверное, холодно.

И Ольга действительно почувствовала, что ее бьет озноб. Ответить сил не было, поэтому она просто смежила веки. Иззекиль молча кивнул и, выйдя из комнаты, через несколько минут вернулся с огромной медвежьей шкурой. Когда эта неподъемная, но теплая тяжесть навалилась на нее, а изнутри, из желудка поднялось ласковое тепло горячего бульона, Ольга почувствовала, что снова проваливается в темное, но такое уютное забытье.

Спустя неделю она наконец смогла сидеть в постели, опираясь на гору подушек. На этот раз дядюшка Иззекиль (он был старше отца, вернее, отца в том возрасте, в каком она его помнила, так что это обращение казалось ей единственно возможным. Впрочем, пока она позволяла себе называть его так только мысленно) сумел накормить ее кашей из разваренных пшеничных зерен, заправленной убойной смесью из арахисового масла, рыбьего жира и еще доброго десятка каких-то компонентов. После еды он переоделся в чистую рубаху, сел перед ней и, окинув ее торжественным взглядом, положил на колени толстую потрепанную книгу, раскрыв ее, начал читать немного нараспев:

— «Вначале Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною: и Дух Божий носился над водой…».

Олег появился, когда заканчивалась третья неделя ее пребывания у дядюшки Иззекиля. Ольга как раз грелась на солнышке. Она только второй день как начала вставать с постели. Дядюшка Иззекиль сегодня впервые позволил себе отлучиться. Незадолго до этого он рассказал девушке, почему он живет в одиночестве и что произошло с их общиной. А также о том, что недалеко от его жилища, в том месте, где стояло их поселение, он выстроил молельный дом и ночлежную избу при нем, куда часто заходят и паломники, и просто прохожие. И вот уже несколько лет основной его заботой является то, чтобы в кладовых дома всегда было вдосталь мяса и грибов, а молельный дом был всегда чист. Может быть, именно поэтому его собственный дом выглядел несколько заброшенным. Но с того момента, как он подобрал Ольгу, дядюшка Иззекиль в молельном доме не появлялся. Так что съездить посмотреть, как там дела, было необходимо. Иззекиль никак не хотел оставлять ее одну, но Ольга сумела убедить его, что, если ей будет грозить какая-то серьезная опасность, она уже сможет войти в боевой транс. Хотя, если быть честной, и сама не была в этом уверена. Большинство берсерков открывали свой дар именно во время контактного боя и лишь затем учились использовать его в других условиях. У некоторых это получалось далеко не сразу. А она ощутила Проникновение в кабине атакатора, и, насколько хорошо получится у нее контактный бой, не мог предсказать никто. К тому же ее состояние доказывало, что особый метаболизм берсерков все-таки имел свою оборотную сторону и за чудовищную скорость, реакцию и бешеную живучесть затем все-таки приходилось расплачиваться…

Бот появился над упрятанным в скалу домом дядюшки Иззекиля около полудня. Ольга, даром что она до сих пор не знала даже, удалось ли их восстание, как-то сразу почувствовала, что прилетел брат. Хотя по виду это был бот канскебронов, она не сделала попытки укрыться в доме, а, наоборот, поднялась на еще дрожащие от слабости ноги и поковыляла к поляне, расположенной в сотне шагов от дома, за небольшим перелеском, — только туда мог опуститься бот.

Когда она продралась сквозь кусты, Олег уже стоял рядом с ботом и смотрел в ее сторону. Ольга замерла, почувствовав, как у нее подгибаются ноги, но брат тут же оказался рядом и, обхватив ее за плечи, прижал к себе. Они замерли. Ольга крепко зажмурилась, стараясь удержать рвущиеся слезы.

Она вдруг со страшной силой почувствовала, ЧТО значит для нее брат. Когда они наконец оторвались друг от друга, со стороны бота послышался знакомый громкий голос:

— По-моему, я это уже где-то видел. Хотя и в не столь прочувствованном исполнении.

Рядом с ботом стоял Роланд и, улыбаясь, смотрел на них. То, что произошло в следующий момент, она так и не смогла понять. Где-то слева послышался щелчок, похожий на передергивание цевья помповика, и Олег внезапно исчез. Поняв, что означает этот звук, Ольга завопила:

— Олег! Нет!! — и бросилась за ним. Она успела поймать брата за руку и дернуть на себя, отчего оба упали на землю, затем у нее перед глазами возникли бешеные глаза брата и ее стиснуло так, что затрещали ребра. А потом все кончилось. И в уши вновь ударил шум деревьев и треск сучьев, которые, не выдержав их двойного, стремительного броска, все еще продолжали трещать, ломаться и падать. Олег покосился на странно выглядящий тоннель, пробитый в густом сплетении веток, который они проложили своими телами, на лежащую мужскую фигуру и помповик с изуродованным стволом, воткнувшимся в ствол сосны немного выше подошвы его сапог, и покачал головой.

— Ну ты даешь.

— Ты сам с ума сошел. У кого я, по-твоему, жила все это время?

Олег кивнул:

— Извини, просто он пытался выстрелить в Роланда.

Ольга повернула голову в сторону такта и, криво усмехнувшись, произнесла:

— Ну, Роланду, положим, это повредило бы гораздо меньше, чем ему, в том случае, если бы ты добрался до него без помех.

Выражение лица брата несколько изменилось, Ольга поняла, что это следует считать одобрительной улыбкой, и, Ухватив его за руку, поднялась на ноги.

— Ладно, пошли знакомиться.

Олег окинул ее оценивающим взглядом, а затем опять покачал головой:

— Где ЭТО произошло?

Ольга тряхнула волосами и, пригладив их руками, двинулась вперед, на ходу бросив:

— В кабине атакатора.

— И как?

Она рассмеялась.

— Похоже, я еще жива только благодаря ЭТОМУ. Только вот потом дядюшка Иззекиль меня месяц с ложечки кормил, — и спохватившись, добавила: — Только не называй его дядюшкой, я это только про себя.

Дядюшка Иззекиль уже пришел в себя. Он сидел на земле и ошарашенно посматривал то на свой лучший помповик, вбитый в ствол сосны на пяток дюймов, то на могучую фигуру такта, который стоял в паре ярдов от него, привалившись к другой сосне, сложив руки на груди и ехидно улыбаясь во всю свою очень немаленькую рожу. Когда Олег и Ольга подошли вплотную, такт отвесил в их сторону шутовской поклон и произнес, обращаясь к дядюшке:

— Вот это и называется берсерки, уважаемый. Если вы еще этого не знали — милости прошу, знакомьтесь.

Неизвестно, насколько ошеломляющей была для дядюшки Иззекиля первая встреча с берсерками — все-таки Ольга рассказала ему достаточно много, да и сам он успел увидеть ее необычные способности к регенерации, но вот то, что Роланд добил его окончательно, — сомнению не подлежало. Если бы дядюшка Иззекиль попытался двинуться вперед, он, несомненно, споткнулся бы о собственную челюсть.

Вечером они сидели на широкой террасе и смотрели на закат. Олег неожиданно легко согласился задержаться до завтра. Роланд и дядюшка Иззекиль о чем-то беседовали внизу, в большой гостиной. Заходящее солнце уже скрылось за горизонтом, но все еще напоминало о себе огромным розовым заревом. Зарево окрасило редкие тучки в серо-розовый цвет, а лес темнел черным зубчатым частоколом, едва уловимо намекая на свой естественный зеленый цвет.

Теперь Ольга наконец решилась задать тот вопрос, которого старательно избегала все это время, но который вертелся на языке с первой минуты:

— Как там Уимон?

Олег осторожно ответил:

— Надеюсь, хорошо.

Ольга насторожилась:

— Он был ранен?

— Нет.

Олег, немного помолчав, постарался как можно короче изложить историю их прорыва на Разрушитель. Ольга удивленно покачала головой:

— И ты потащил его на Разрушитель?

Олег повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза:

— Так было НАДО.

Ольга медленно кивнула. Теперь она несколько больше понимала в том, что такое Рисунок. Но естественная женская привычка оставлять за собой последнее слово все-таки взяла свое.

— И что же теперь? Все произошло так, как было НАДО?

Олег пожал плечами:

— Я и сам не совсем понимаю, ЧТО и КАК было надо. Уимон до сих пор торчит на Разрушителе, и я не до конца в курсе того, чем он там занимается, и совершенно не представляю, как все это закончится. — Отведя глаза, Олег тихо закончил: — Прости, но мне кажется, Уимон для тебя потерян.

Судя по тому, что после ее слов он уставился на нее и не отрывал взгляда около минуты, ей удалось удивить его еще раз. А Ольга всего лишь облегченно выдохнула и, улыбнувшись, произнесла:

— Ну и слава богу.

К чему было объяснять брату, что Уимон сказал по поводу берсерков и что она уже третью неделю ломает голову над тем, как ему признаться, что она тоже стала одним из их числа.

Когда они спускались по лестнице, из большой гостиной послышался голос дядюшки Иззекиля:

— «И благословил Бог Ноя и сынов его, и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю.

Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские; в ваши руки отданы они».

Ольга улыбнулась и, повернувшись к Олегу, подмигнула ему. Они остановились и тихонько заглянули в гостиную. Дядюшка сидел перед камином, на его коленях лежала знакомая потрепанная книга, а рядом, возвышаясь над ним, будто башня, примостился такт. Дядюшка Иззекиль знакомил такта со словом Божьим.

На следующее утро все встали рано. Пока Олег с Роландом возились с ботом, дядюшка Иззекиль успел сварганить завтрак. И собрать Ольге кое-что в дорогу. Он перешил ей кое-какую одежду из своей, что была поновее, и даже попытался соорудить ей нечто вроде платья из шерстяной ткани цвета дубовой коры, с белым воротничком и оборками. А может, у него уже было платье и он его просто перешил. Хотя в доме явно не чувствовалось женской руки, но ведь так было, наверное, не всегда. И вот теперь, не слушая слабых возражений Ольги, он молча и упорно укладывал все это добро, а также всякие домашние соления, вяленую рыбу и еще тучу всяких совершенно необходимых с его точки зрения вещей в большой дорожный баул, сшитый из грубо выделанной лосиной кожи, один раз, правда, снизойдя до того, чтобы буркнуть:

— Негоже молодой девушке возвращаться из поездки без багажа и гардероба.

Ольга оторопела от подобного обоснования, а потом вылетела из комнаты, изо всех сил стараясь не расхохотаться прямо на глазах дядюшки Иззекиля. Из поездки! Без гардероба! Нет, ну просто умора…

Когда она вернулась, в гостиной никого не было. Судя по всему, Роланд поволок ее неподъемный баул к боту, а голоса Олега с дядюшкой слышались наверху. Похоже, они поднялись на ту же террасу, на которой Ольга и Олег вечером любовались закатом. Ольга окинула взглядом комнату, к которой она, оказывается, незаметно для себя успела привязаться, и двинулась к лестнице, ведущей на террасу. Приглушенные голоса дядюшки Иззекиля и Олега она различила, уже поднявшись на две трети лестницы. Голос Олега был серьезен и несколько напряжен.

— … нет другого выхода. Если бы мы могли просто вышвырнуть канскебронов с планеты и зажить так, как жили до их появления… Но это невозможно. Более того, если мы в течение буквально нескольких месяцев не сумеем создать эффективную систему защиты Земли, канскеброны вернутся. Впрочем, они никуда и не уходили. Они остались на Земле, и их очень много. Общее количество только Измененных превышает двести пятьдесят тысяч особей. О том, что они предпримут в случае атаки из космоса, можно только догадываться, но ни у кого из нас рука не поднимается просто так взять и уничтожить столько живых существ, многие из которых такие же земляне по рождению, как и мы. И что самое важное — нам жизненно необходимо убедить их перейти на нашу сторону. Поскольку только они имеют доступ к технологиям, без которых нам не выжить. Мы с трудом сумели наладить сборку информационных терминалов из готовых комплектующих да функционирование транспортного тоннеля — и это все. А мощнейшие производственные комплексы, способные создать систему защиты всей Солнечной системы, стоят. Более того, без быстрейшего запуска комплекса по производству синтетических пищевых компонентов мы рискуем ввергнуть в жесточайший голод всю систему куклосов. В отличие от поселений «диких» куклосы не могут существовать без притока продуктов.

Олег замолчал. Ольга замерла, боясь случайным скрипом ступеней скомкать завязавшийся разговор. Наконец раздался голос дядюшки Иззекиля:

— Что ж, если быть честным, то еще совсем недавно я был ярым противником всяческих контактов с Изуродованными. Но после вчерашнего разговора я уже не столь стоек в своих убеждениях. Я всегда считал солдат Изуродованных крайней степенью греховного вторжения в божьи творения, а этот… Роланд произвел на меня неплохое впечатление. Мы не можем спасти его тело, но, пожалуй, нам стоит попытаться спасти его душу. Однако я не вижу от себя иной пользы, кроме как на стезе проповедника…

Олег ответил моментально:

— Это, уважаемый Иззекиль, чрезвычайно важно. Но я хотел бы, чтобы вы приняли деятельное участие еще в одном не менее важном деле. Нам необходимо установить контакт с жителями куклосов. На вашем континенте существует самая крупная популяция контролируемого генофонда. А также, как нам известно, несколько довольно крупных популяций «диких», среди подавляющего большинства которых существенным влиянием пользуется Всеамериканский Совет Церквей. Вы не могли бы оказать нам помощь в установлении контактов с этой организацией?

На террасе надолго стало тихо, а затем дядюшка Иззекиль ответил:

— Я уже очень долго живу в одиночестве. С того самого момента, как подобные вашему… в общем, солдаты Изуродованных уничтожили нашу общину, я совершенно отошел от дел, так что вряд ли способен оказать вам ту помощь, на которую вы рассчитываете.

— Это не так. О вас и вашем молельном доме в память всех невинно убиенных знает все побережье. К тому же, если пройдет слух, что даже вы смогли переступить через свою ненависть к… Изуродованным, нам будет гораздо легче.

На террасе вновь установилась тяжелая тишина, а затем дядюшка глухо произнес:

— Хорошо, я попробую вам помочь… Но не ждите от меня слишком многого.

6.

Олег и Роланд стояли у нижнего края аппарели и смотрели вверх, вдоль огромной ребристой поверхности. Аппарель главных шлюзовых ворот Базового системного разрушителя на всех производила неизгладимое впечатление. Вот только один из тех, кто стоял сейчас перед этой аппарелью, видел ее за свою жизнь столько раз, что она успела намозолить ему глаза, а другого занимали совсем другие вопросы. И главным был такой: что означает приглашение, полученное им по сети вчера вечером.

После того памятного дня Восстания, когда Разрушитель все-таки успел взлететь и превратить в пыль несколько капониров, корабль так и не вернулся на свою старую стоянку, а выбрал место посадки значительно севернее и на пару сотен миль западнее от прежнего места, в общем, довольно далеко от выходного портала тоннеля. Так что Олегу опять пришлось воспользоваться помощью Роланда. Слава богу, такт имел интерфейсы для управления практически любым транспортным средством, действующим на поверхности планет и в ближнем космосе. Хотя Измененный, специально приспособленный для этой функции, естественно, делал это намного лучше. Но даже Роланд мог бы дать сотню очков вперед любому пилоту из числа землян, которые осторожно осваивали боты, переделанные так, чтобы ими могли пользоваться обычные люди. Когда Олег немного отстранялся от своих способностей и пытался взглянуть на окружающее объективно, его просто оторопь брала. Когда он убедился, какой уровень профессиональных навыков считался в среде канскебронов минимально допустимым, сразу стало понятным, почему те относились столь спокойно к существованию на Земле значительной популяции «дикого» генофонда. У землян действительно не было никаких шансов. И то, что это во многом сумбурное, спонтанное восстание «диких» все-таки смогло победить, пусть пока и условно, с точки зрения обычной логики было необъяснимо. Ну, вроде как если рассчитать возможность попадания шарика для гольфа в отстоящую от него на сотню ярдов крошечную лунку с одного удара, исходя из физиобиологических параметров среднего игрока. А в случае с восстанием порядок вероятности был таков, что лунка вообще находилась на другом берегу Ла-Манша. Но это произошло. И только способностей берсерков было для этого явно маловато. Впрочем, как Олег узнал из сети, попадания в лунку с одного удара тоже не были на турнирах по гольфу настолько уж большой редкостью.

Наверху что-то гулко лязгнуло. Олег и Роланд задрали голову, причем бывший Старший ОУМ бросил на командира тревожный взгляд. Огромные внутренние ворота главного шлюза медленно поползли в стороны. Функцию внешних ворот в безвоздушном пространстве выполняла сама аппарель, а вот внутренние были устроены так, что могли раздвигаться по секциям. Главный шлюз, кроме всего прочего, являлся ангарной палубой для эскадрильи атакаторов, и, чтобы экипажи по получении приказа на вылет не ожидали по полчаса, пока многотонные створки медленно и величественно разойдутся по сторонам, в створках были устроены свои собственные шлюзы. Да и вообще главный шлюз использовался чрезвычайно редко, только для перемещения больших масс народа или крупногабаритных грузов. Так что сейчас открытие полного проема могло означать что угодно, и это «что угодно» было крайне опасным.

Олег повернул голову и, заметив напряженный взгляд Роланда, успокаивающе смежил веки. Роланд слегка расслабился. Похоже, командир не чувствует опасности. Но все равно он не собирался терять бдительность. Сказать по правде, он с очень большим сожалением воспринял решение Олега отменить подрыв интеллектуальных массивов, составляющих сознание Первого Контролера Разрушителя. Он слишком долго входил в его вертикаль подчинения и немного представлял возможности этого искусственного интеллекта. Если тот попытается снова взять контроль над своим Старшим ОУМом, Роланд вряд ли сможет что-то этому противопоставить. Так что пока Первый Контролер сохранял способность к функционированию хотя бы на уровне пятидесяти процентов, сам Роланд не мог чувствовать себя спокойно. Но это было решение Олега, а Роланд пока не встретил ни единого человека, который смог вспомнить хотя бы одно его решение, которое оказалось бы неправильным. Некоторые припоминали случаи, когда сначала всем КАЗАЛОСЬ, что «этот сопляк слишком много на себя берет», но затем все вынуждены были признать, что принятое решение — единственно верное. Поэтому ему оставалось только подчиняться.

Ворота наконец закончили свое величественное движение, и в открывшемся огромном проеме показались фигуры тактов, выглядевшие на фоне ворот прямо-таки муравьями. Роланд скрипнул зубами и, повернувшись к Олегу, напряженно произнес:

— Они в полных доспехах и с оружейными блоками.

Олег молча кивнул, по-прежнему не проявляя никаких признаков беспокойства.

Две шеренги тактов, двигавшиеся вниз по краям аппарели, наконец достигли ее нижнего обреза и остановились. А затем, с немыслимой для любого самого замордованного строевыми занятиями подразделения синхронностью, обе шеренги развернулись лицом друг к другу, сделали шаг назад, вскинули оружейные блоки фокусирующими кристаллами вверх и замерли.

Роланд удивленно смотрел на всю эту картину, при этом лихорадочно стараясь припомнить, что это за ордер и какую функцию несет в себе столь нелепое боевое построение. А в том, что оно боевое, у него не возникло никаких сомнений: иначе зачем напяливать полные доспехи? По-видимому, эти усилия столь выразительно отразились на его лице, что Олег смилостивился и пояснил:

— Это называется почетный караул.

— Какой?

— Почетный. В файлах по истории Земли указано, что такие караулы выстраивались для встречи особо уважаемых и важных гостей. Считалось, что это как бы подчеркивает, что принимающая сторона подтверждает высокий статус гостя.

Роланд несколько мгновений раздумывал над услышанным, а потом осторожно уточнил:

— Они тоже были в полных доспехах?

Олег кивнул и двинулся вперед по коридору, образованному двумя шеренгами тактов с задранными к небесам оружейными блоками.

Уимон ждал их в самом центре предкамеры, помещения, начинавшегося сразу за внутренними воротами и казавшегося скромным только в сравнении с размерами самого главного шлюза. Справа и слева от Уимона выстроились длинные шеренги Измененных, составлявших команду Разрушителя. Олег остановился на пороге и благодушно кивнул, а Роланд, успевший по остекленелому взгляду своих подчиненных понять, что они находятся под полным контролем Первого Контролера, и слегка разозлиться из-за этого, одарил его сумрачным взглядом. После двух лет, проведенных им среди землян, а особенно после всего, что произошло в последние полгода, когда он видел, как люди, полностью отдавая себе отчет, что шансов выжить практически нет, идут грудью на лазеры, бросают в последнюю, отчаянную схватку еле функционирующие атакаторы или попросту таранят огрызающийся огнем сателлит, такой контроль казался ему крайне унизительным. Он как бы подчеркивал, что окончательное решение — как поступить Измененному — жить или умереть, — отдано в руки другому разуму. И это теперь казалось ему высшей формой рабства. Но Уимон не отреагировал на недовольство такта и, растянув рот в широченной, до ушей, улыбке, бросился к друзьям:

— Ну вот вы и приехали!

Олег, шагнув навстречу Уимону, прижал его к груди:

— Это не мы приехали, это ты наконец о нас вспомнил.

Уимон удивленно уставился на него:

— Почему это вспомнил, я о вас никогда не забывал. — Он вскинул голову куда-то наверх и потребовал подтверждения: — Правда, Мерилин?

— Конечно, дорогой, — послышался сверху звонкий, мелодичный голос с шаловливо-капризными нотками. И Роланд почувствовал, что его челюсть отвисла так, что еще немного — и она ударится о носки сапог. Это был голос Первого Контролера. Что-то было в обертонах, что явно указывало на то, что он слышал этот голос не раз и не два, и в то же время это был совершенно другой голос… Голос, да, черт возьми, настоящий женский голос, причем не просто женский, а голос холеной и сексуально соблазнительной самки, привыкшей нежиться на волнах всеобщего мужского восхищения. Ну дела-а-а-а…

— Вот видите, — продолжил между тем Уимон, — просто Мерилин пока была не готова, и мы решили немного подождать, пока она окончательно приведет себя в порядок. Роланд вернул челюсть на место и выдохнул застоявшийся в легких воздух. Нет, ну день приключений. Значит, Первый Контролер посмел взломать базовую программу и перестроить основные функциональные цепи! Нет, моря горят, скалы текут, а планеты становятся квадратными! Все табу и запреты Единения рушились прямо на глазах. Причем, так сказать, «в руках» того, кто априори должен быть их священным хранителем, — искусственного разума статуса «Куен Тай», выше которого стояли только сами Верховные Контролеры. Тут он осклабился. Ну что ж, раз дело обстоит таким образом, то следует немедленно предпринять еще кое-что. Он шагнул к Уимону, который что-то увлеченно рассказывал Олегу, и, легонько хлопнув его по плечу, попросил:

— Эй, малыш, а ну-ка скажи своей подружке, пусть она прекратит эту туфту. — Он кивнул в сторону одеревеневших шеренг почетного караула. — Мне давно хотелось потолковать с ребятами по душам.

В его голове тут же раздался холодный голос:

— «Е-7127», ваш статус не позволяет вам выдавать рекомендации и обращаться с просьбами к «Уимон FD-0231/GG». — Причем даже эта фраза несла в себе отголосок капризного женского тона. Роланд удивился глубине перестройки. Однако подобный наезд требовал отповеди. И она последовала.

— Не твое дело, милая. Не влезай в разговор двух старых приятелей.

То, что программа подавления врубилась только через полторы секунды, означало, что малышку Мерилин (или Первого Контролера Базового системного разрушителя, как уж кому нравится) охватило нечто подобное оторопи. Роланд дернулся, ощутив спазм основных мышц, вызвавший кроме всего прочего, еще и почти полную блокировку слухового нерва, но, замерев и уже падая на палубу, он все-таки сумел услышать рассерженный голос Уимона:

— Мерилин, ты что?! Прекрати немедленно!!!

Роланд почувствовал, что его отпустило, но не смог сразу взять мышцы под контроль, и, если бы не Олег, буквально закряхтевший под его тяжестью (все-таки мышцы берсерка в состоянии боевого транса и в обычное время — это, как говорится, две большие разницы), такт буквально рухнул бы плашмя на палубу.

— Но, дорогой, это было всего лишь обычное устранение функционального расстройства исполнительного механизма…

Уимон оборвал ее:

— Мерилин, я тебе уже говорил, это не исполнительный механизм, а мой друг. И я хочу, чтобы ты запомнила — у нас есть старшие и младшие, начальники и подчиненные, но нет никаких исполнительных механизмов. Только люди.

Роланд наконец поднялся на ноги и добавил:

— Причем это относится не только ко мне, а к любому другому Измененному как на этом корабле, так и где-либо еще. — Он криво усмехнулся. — Так что брось эти штучки. Они тебя совсем не красят.

Мерилин молчала несколько минут, а потом произнесла голосом, в котором чувствовалась явная растерянность:

— Но… как я тогда смогу нормально функционировать?

Роланд усмехнулся:

— Ну, об этом не беспокойся. Ведь экипажи и подразделения землян как-то функционируют и без наличия систем разноуровневого контроля исполнительских функций.

Мерилин переваривала это сообщение долго, а затем ответила:

— Мне надо это обдумать.

Роланд кивнул:

— Обдумай, а пока сними контроль с этих ребят. Мне надо с ними потолковать.

Удивительно, но перестройка функций, произведенная над самим собой Первым Контролером, оказалась настолько глубока и всеобъемлюща, что даже занимающий всего около миллисекунды сброс кода на интерфейсы тактов все равно нес в себе наличие женского раздражения. Спустя мгновение каменные ряды тактов, замерших по краям огромной аппарели, потеряли свою абсолютную неподвижность, и головы большинства повернулись в сторону гостей. Роланд растянул рот в самой радушной улыбке и, коротко хохотнув, отчего в глазах большинства тактов появилось выражение крайнего недоумения (ну еще бы, кем бы ни был этот Измененный в настоящее время, совсем недавно он был их Старшим ОУМом, и, хотя даже в то время многие считали его несколько, так сказать, с придурью, столь вызывающая демонстрация эмоций была уж совсем за гранью приличий), двинулся прямо в центр построения.

— Вот что, ребята, поскольку, как я чувствую (сие выражение заставило многих даже слегка вздрогнуть), в нашей с вами жизни грядут большие перемены, пошли посидим вон под теми соснами и немножко поболтаем.

И, не дожидаясь реакции, он двинулся вниз спокойным широким шагом, как бы подчеркивая, что даже не сомневается в том, что остальные последуют за ним. Но если бы кто-то имел возможность заглянуть сейчас в его душу, он увидел бы, что этот закованный в броню здоровяк отчаянно боится. Роланд знал, что лишен кода, а это означало, что его статус в официальной иерархии практически нулевой. По существу, он стоял на одной доске с «дикими». И все эти па-де-де с почетным караулом ничего не меняли. Так что все это ерничание и нарочитая демонстрация свободы проявления эмоций как раз и несли в себе утверждение: времена изменились и прежние определения статуса потеряли смысл. Но пока все его усилия не принесли никаких плодов. Роланд двигался вниз между двух молчаливых шеренг, такты провожали его кто озадаченным, но большинство равнодушным взглядом Измененного со снятой задачей, но не двигались с места, и он чувствовал, что внутри него все сильнее нарастает отчаяние. Вдруг справа мелькнуло знакомое лицо. Младший ОУМ, после его пленения ставший Старшим, молча смотрел на него, а в его взгляде сквозило сильное неодобрение. И это неодобрение резко выделяло его среди сонма равнодушных. Роланд остановился. Пару мгновений они молча смотрели друг на друга, а затем ОУМ медленно произнес:

— Ты потерял статус, ты не сможешь вернуться. Мне жаль.

Роланд усмехнулся, и на этот раз это был вовсе не трюк. Ему действительно стало смешно.

— Ты не понимаешь… — Тут он вдруг сообразил, что до сих пор делал не так, и даже рассмеялся от этой мысли, заставив стоящих рядом тактов нервно пошевелить оружейными блоками. — Пожалуй, тебе придется потесниться. Я собираюсь вернуться. — Он сделал паузу и, делая вид, что не замечает изумленных взглядов, которые прорвались-таки сквозь маску равнодушия, закончил: — Вот только кода у меня теперь не будет. Мне как-то больше нравится, когда меня называют по имени. А меня теперь зовут Роланд. — после чего отвернулся и двинулся вниз по аппарели. Бывший Младший ОУМ проводил его ошарашенным взглядом, затем покосился на шеренги тактов, замершие в ожидании, несколько мгновений раздумывал, а затем вскинул на плечо оружейный блок и двинулся вслед за… Роландом. Он мало что понимал в том, что происходило с их кораблем и всей этой планетой в последнее время, похоже, бывший Старший ОУМ знал об этом намного больше. Так почему бы и не поболтать?..

Роланд с Олегом покинули борт Разрушителя только следующим вечером. Солнце село, но запад небосвода пока был еще заметно светлее востока. Однако внизу было уже совсем темно. Особенно в низине, заслоняемой громадой корабля. Именно над ним Роланд и заложил вираж. К югу от корабля земля была усыпана яркими огоньками костров. Среди них были большие, сложенные из целых сосновых стволов, нарубленных боевыми лазерами тактов, — они напоминали тризну древних славян, были поменьше и совсем маленькие, из сучьев, собранных и наломанных слабыми руками Вопрошающих, Аналитиков, Операторов.

Роланд улыбнулся. Перед глазами все еще стояли картины вчерашнего вечера. Огромный костер, бросающий отсветы на лица тактов, стоящих и сидящих вокруг, шипящее мясо двух кабанов, подстреленных Младшим ОУМом по его просьбе в расположенном недалеко распадке, и смущенное лицо Младшего, осторожно принимающего от него поджаренное на самодельном вертеле мясо. А затем лезвие штурмового ножа, вскрывающее вену, и руки, сомкнутые так, чтобы кровь одного смешалась с кровью другого. Древний земной обычай. Кровь за кровь — брат за брата. С точки зрения общепринятой логики это было всего лишь сознательное и потому недопустимое временное снижение уровня эффективности и лишняя нагрузка на медблоки, но они были воинами и потому не могли не почувствовать мрачноватого величия этого ритуала. Пожалуй, это было слишком для зарегулированного эмоционального баланса Измененных. Впрочем, проняло не только тактов. К полуночи безумный эмоциональный порыв охватил практически весь экипаж. Тысячи Измененных ринулись из корабля наружу, чтобы разложить первобытный огонь и вонзить зубы в пищу, опаленную этим только прирученным, первозданным пламенем, еще не загнанным в газовые горелки, спирали нагревателей и атомные котлы. И не важно, что одни поглощали мясо только что убитого зверя, а другие — разогретую пену стандартного пищевого концентрата, в этот вечер они все были вместе, на одном уровне, позабыв про коды и различия в статусе.

И каждый из них осознал, что теперь ни один не способен вернуться обратно в лоно Единения. То, что с ними произошло, с точки зрения Верховных Контролеров чудовищно изуродовало их психику. Но эта мысль, еще вчера способная сломать весь гормональный баланс, сегодня была воспринята со странным спокойствием. Впрочем, почему странным, многие, осознав ее, по привычке проанализировали все, что они потеряли и что приобрели взамен, и, подведя баланс, пришли к выводу, что они получили намного больше потерянного. Во всяком случае, так им сказал…

Роланда отвлек от воспоминаний голос Олега.

— Я тут набросал график облета поселений. Мерилин выделяет нам двенадцать ботов с пилотами. Послезавтра начинаем.

Роланд кивнул:

— Знаю, Петр мне уже рассказал.

— Петр? Кто это?

Роланд усмехнулся.

— Мой Младший ОУМ. Он решил тоже взять себе имя и спросил у меня совета. Ну я и подумал, почему бы мне не завести себе апостола.

Олег озадаченно посмотрел на Роланда, а затем иронически приподнял уголки губ:

— Я вижу, беседы с дядюшкой Иззекилем пошли тебе на пользу.

Роланд величественно склонил голову, а потом не выдержал и расхохотался. А Олег, помолчав, неожиданно повернулся к нему и спросил:

— Помнишь того Контролера второго уровня, о котором я тебе рассказывал?

— Это который сформулировал три наши неразрешимые проблемы?

Олег кивнул:

— Ну так вот, он тоже решил взять себе имя. И тоже нашел его в Библии. Теперь его зовут Навуходоносор. Интересно, почему вы все начинаете с имени?

О, на этот вопрос Роланд мог бы отвечать часами, возможно, даже сутками, он рассказал бы, что чувствует разум, до сих пор позиционирующий себя всего лишь как функциональный узел некоего более обширного механизма, когда он внезапно осознает, что он тоже цельная личность, обладающая свободой воли и способная не только выполнять узкий набор функций, но и… вставать на рассвете, смотреть на огонь костра да просто перекинуться парой слов со знакомым тактом или Аналитиком, но он только усмехнулся и произнес:

— А тебе было бы приятно, если бы тебя обзывали всего лишь куцей строчкой знаков и цифр?

7.

Бот шел над самой землей. Олег сидел в расслабленной позе, привалившись к блистеру лбом и плечом, и постороннему могло показаться, что он просто отдыхает, лениво разглядывая окрестности. Но в этом боте не было посторонних. Поэтому когда Олег, не отрываясь от блистера, буркнул сквозь зубы: «Слева, у подножия двугорбой скалы», пилот отреагировал мгновенно. Бот заложил крутой вираж и пошел на снижение. Олег оторвался от блистера и придирчиво уставился на пилота. Тот замер у приборной доски, лишь кисти рук, захватившие джойстики управления, иногда еле заметно меняли свое положение. И бот, повинуясь этим едва заметным движениям, так же почти незаметно поводил носом, возвращаясь на идеальную глиссаду. Да, любой Измененный мог считаться абсолютным совершенством в том деле, для которого он был создан. Ни один земной пилот не смог бы и близко подойти к подобному уровню. Да что там, он не смог бы даже управлять этим ботом. Слишком велика была чувствительность рулевого управления. Так, например, для того, чтобы заложить минимально возможный разворот, достаточно было отклонить левый джойстик всего лишь на пятнадцать градусов. У любого земного пилота бот просто влупился бы в ближайшую скалу или в лес еще при старте. А пилот-Измененный умудряется не только вести машину, но и выполнять любой маневр по траектории, практически совпадающей с идеальной. По прикидкам Олега, отклонения не превышали трех-четырех процентов. В то время как процент ошибки лучших пилотов-землян даже на глиссаде посадки на собственное посадочное поле никогда не опускался ниже десяти процентов. Конечно, за исключением берсерков. Но это уже совершенно другой разговор.

Опоры бота мягко коснулись поверхности, и в то же мгновение смолк едва слышный гул гироскопов. Бот опустился. Одновременно с этим оба такта, сопровождавших Олега, откинули створки десантных люков и необычайно мягко и плавно для столь внушительных фигур выпрыгнули из бота и замерли по обоим бортам, настороженно ощупывая окружающее пространство прищуренными глазами и многочисленными сенсорами. В общем, в этом не было особой необходимости. Олег знал, что в ближайшее время основные проблемы будут состоять отнюдь не в наличии опасности нападения, но Роланд, ставивший задачу экипажу, определил формат действия как «ИУ-22-8/Н-2», что означало: «Действия в ограниченно недоброжелательной среде, с имеющейся вероятностью вооруженного нападения уровня Н-2». И весь экипаж, как хороший ансамбль, при каждой посадке разыгрывал спектакль, который мог бы привести в восторг любого проверяющего офицера из любой армии Прежних.

Олег выбрался из бота несколько более неуклюже, чем такты. Ему не было никакого резона перенапрягать мышцы и демонстрировать стремительные броски, а бортики бота были явно рассчитаны на более рослых. Следом, также не очень ловко перевалившись через высокий бортик, бот покинул и последний член их команды. Высокий человек в длинной черной одежде, застегнутой под самое горло, с узеньким белым накладным воротничком. Он явно не принадлежал к Измененным, но Олег до сих пор не мог отделаться от некоторой неловкости, всякий раз возникавшей у него, когда он смотрел на своего спутника. Дело в том, что кожа у этого человека была абсолютно черной, и когда Олег первый раз столкнулся с ним нос к носу, то, несмотря на всю свою закалку, замер в нелепой позе с отвисшей челюстью, мгновенно превратившись из грозного командира в ошарашенного юнца, каковым, если судить по числу прожитых лет, он, по существу, и являлся. И вышел из столбняка только после того, как Генерал Прохоров произнес:

— Познакомься, Олег, это — отец Энтони, представитель Всеамериканского Совета Церквей. Он будет сопровождать тебя во время полета по куклосам.

Не совсем так. Даже эта фраза не вывела его из ступора окончательно. Понадобился еще локоть Капитана Наумова, чувствительно заехавший ему под ребра. И эта неловкость первой встречи до сих пор заставляла его стараться как можно реже встречаться взглядом с отцом Энтони. Тем более что для подобной реакции не было никаких объективных причин. О существовании людей с черной кожей он отлично знал, да и изображений их повидал достаточно, когда лазил в файлах, оставшихся от Прежних. И вот такой пассаж… Он не знал, что Наумов и Генерал Прохоров за его спиной обменялись понимающими улыбками. Смешная сценка внезапно напомнила всем, что этот обычно сумрачный и уверенный в себе командир подразделения берсерков все еще очень молод. И, возможно, этот инцидент послужил началом того, что Генерал Прохоров наконец стряхнул с себя скорбь по ушедшим и снова деятельно включился в работу.

Такты закончили осмотр местности и анализ обстановки, и старший доложил:

— Непосредственной опасности не обнаружено. Со стороны поселения контролируемого генофонда движется группа особей численностью в пять единиц. Угол шесть-шесть-девять, расстояние двести сорок метров, сокращается.

Олег кивнул и, бросив короткий взгляд на свою небольшую делегацию, тяжело вздохнул и сложил руки на груди.

Представители поселения появились спустя пять минут. Все как обычно — двое лохматых в звериных шкурах, явно охотники, сейчас выполняющие функции Сохраняющих, и троица руководителей — Родитель, Самец и Оберегательница. Разинутые рты, испуганные лица и недоуменные взгляды. Ну еще бы, судя по аккуратной одежде необычного покроя и отсутствию внешних оконечных устройств, эти двое явно были «дикими». Но тогда что они могли делать в компании Высших?

Мужчина, одетый чуть лучше и в тех летах, которые оставляли ему мало шансов на успешное выполнение обязанностей Самца, выступил вперед и, несколько недоуменно повертев головой (по-видимому, его сбивало с толку отсутствие Вопрошающих, которые обычно и осуществляли все контакты между Ендом и куклосами), обратился к тактам:

— Приветствуем Вас, Высшие. Я — Родитель куклоса «Уку Ан Турмо». Наш куклос никогда не опускался ниже оценки «туо» в рейтинге Контролера. Мы рады, что Вы почтили своим вниманием наш куклос… — Тут говоривший слегка замялся, вновь бросил настороженный взгляд в сторону Олега и отца Энтони и закончил несколько менее торжественно: — А если Ваш визит вызван тем, что в эту осень мы, как обычно, не отправили караван в Благословенный Енд, так это только потому, что до нас дошли слухи, что Енд захвачен «дикими». — Он сделал паузу, ожидая ответа, но такты замерли молчаливыми статуями, и тогда Родитель нервно продолжил: — Но если это не так, то мы готовы уже к исходу третьего дня…

— Оставьте, отец, — негромко произнес Энтони, — ваши усилия пропадают зря. Эти Измененные не имеют полномочий разговаривать с вами, они — наше сопровождение.

Родитель, который был озадачен тем, что какие-то «дикие» смеют открывать рот в присутствии Высших, тем не менее почувствовал раздражение. Да кто они такие, чтобы вмешиваться в разговор Родителя куклоса и Высших? Однако несмотря на сильное желание поставить наглецов на место, его опыт подсказывал ему поостеречься. Ведь эти «дикие» по каким-то причинам прибыли в одном боте вместе с Высшими. Поэтому, несмотря на то что Самец буквально приплясывал на месте от желания как следует проучить выскочек, он решил просто проигнорировать наглость этих «диких» и вновь обратился к Высшему:

— В нашем куклосе все готово. Дары отложены, и никто не трогал их с самого срока. Все сорок детей, готовых принять Предназначение, находятся в куклосе и здоровы…

В этот момент Олег сделал шаг вперед и коротко взмахнул рукой. Оба такта согласно кивнули и, одним слитным движением переведя оружейные блоки из боевого положения в походное, отступили к боту и запрыгнули внутрь. Родитель растерянно пялился на все происходящее. С его точки зрения только что произошло нечто более невозможное, чем землетрясение. Оба Высших, к которым он обращался, никак не отреагировав на его слова, выказали удивительное повиновение этому странному «дикому». Родитель стоял, последовательно переводя взгляд с того места, где только что находились Высшие, на бот, потом на еще более оторопевших Самца и Оберегательницу, а затем опять на бот, и только спустя пять минут отважился осторожно покоситься на «диких». Те стояли абсолютно спокойно и смотрели на них. Родитель поежился, а затем повернулся к «диким» и, поджав губы, произнес с оттенком брезгливости в голосе:

— Что вам нужно?

Олег и Энтони переглянулись, потом священник сделал шаг вперед. Оба охотника тоже выдвинулись вперед, выставив копья к самой груди Энтони, а Родитель злобно рявкнул:

— Стой, где стоишь, «дикий».

Отец Энтони замер. Олег покачал головой. Их везде встречали не очень-то ласково, но со столь открытой враждебностью они столкнулись впервые. Обожженные на костре концы копий плясали у самой груди священника, и, судя по злобным взглядам охотников, им было очень нелегко сдерживаться. Губы Родителя исказила высокомерно-довольная усмешка, и он произнес все тем же брезгливым тоном…

— Ну, говорите, что вам нужно, и проваливайте.

Отец Энтони опять растерянно посмотрел на Олега.

К сегодняшнему дню они объехали уже около десятка куклосов, и у них успело сложиться некое разделение труда: Олег обеспечивал транспортировку, прикрытие и вступал в дело, когда первоначальный контакт был установлен. А сначала все переговоры вел отец Энтони. У него это получалось намного лучше. Сразу чувствовалось, что в этом деле у него большой опыт. Но сейчас противоположная сторона не собиралась идти ни на какой контакт. Между тем этот куст куклосов был очень важен. Здесь проживало почти полтора миллиона человек, большинство куклосов были включены в производственную цепочку, они занимались промышленным сбором хвойных смол, которые использовались в качестве сырья для производства конструкционных полимеров в качестве заменителя слайктара. Надо было срочно что-то предпринимать. Олег поднял руку. Не успела его рука опуститься вниз, как оба такта мягко приземлились по обеим сторонам от охотников. Едва уловимое движение — и вместо двух копий в воздух взлетела мелкая щепа. Затем один из тактов легко взмахнул руками, и оба охотника, получив по увесистой затрещине, кувырком полетели в кусты, а второй протянул лапищу и, ухватив скукожившегося от ужаса Родителя за шкирку, приподнял его в воздух, легко встряхнул и поставил прямо перед Олегом. Тот заинтересованно рассматривал перекосившееся от ужаса лицо, а затем негромко спросил:

— Ну, все понял?

Родитель мелко закивал.

— Ну так будь повежливей. — И повернувшись к священнику, склонил голову: — Прошу вас, отец, они готовы внимать слову Божьему.

С этим куклосом они провозились до вечера. Но дело того стоило. В куклосе оказалось заготовлено почти сорок тонн хвойной смолы, собранной куклосами всего куста. Это и были те дары, о которых говорил Родитель. А такой объем сырья означал, что Средиземноморский комплекс сможет вновь запустить технологический цикл. Пусть и не по полной программе. Но на это никто и не рассчитывал. До вызревания первого урожая слайктара в Мексиканском бассейне о полной программе не стоило и думать.

До конца месяца они с отцом Энтони успели облететь еще почти два десятка куклосов. Этот молодой священник оказался удивительным человеком. Несмотря на то что в нем абсолютно не чувствовалось никакой агрессивности, он оказался отличным спортсменом, причем именно в области единоборств. Отец Энтони в свое время был чемпионом Духовной академии Всеамериканского Совета Церквей по боксу, греко-римской борьбе и лучшим бегуном курса. Когда Олег узнал об этом, он удивился и, спустя некоторое время, спросил:

— Скажите, отец, а разве в Духовной академии преподают бокс?

Отец Энтони усмехнулся:

— Это один из самых важных предметов.

Олег кивнул и с глубокомысленным видом выдал фразу, на которую он наткнулся где-то в сети:

— Конечно, добро должно быть с кулаками.

Усмешка отца Энтони стала еще шире:

— Отнюдь. Дело совершенно не в этом. — Он задумался, а затем продолжил: — Понимаешь, как правило, основные проблемы среди людей возникают из-за излишней агрессивности, амбициозности и упрямства. То есть тех качеств, которые в спорте вообще, а в единоборствах в особенности, являются несомненным плюсом. И наши уроки, особенно в конце обучения, несколько отличались от тех, которые приходились на твою долю. Мы учились преодолевать эти качества сначала в себе, а затем и в других. — Он откинул прядь волос, обнажив еле заметный шрамик. — Вот это осталось после моего зачета по нелинейной этике. Но если бы я не сдал этот зачет, я никогда не получил бы посвящение в сан.

Олег некоторое время внимательно рассматривал шрамик, а затем в упор посмотрел на священника и спросил, даже не заметив, что перешел на «ты»:

— Значит, теперь ты не будешь драться ни при каких обстоятельствах? Даже если от этого будет зависеть твоя жизнь или жизнь невинных людей?

Отец Энтони привел прическу в порядок:

— Понимаешь, у церкви очень большой опыт разрешения конфликтов. И вывод из этого опыта можно сделать только один. Ни один конфликт не был разрешен насилием. Можно победить или проиграть, но, рано или поздно, все равно придется договариваться. А вот этому нас учат очень хорошо.

Олег несколько минут молча обдумывал его слова, а затем вновь бросил взгляд на прядь волос, скрывавшую старый шрам, и тихо сказал:

— Я бы не смог удержаться. Мне тяжело удержаться, даже если я точно знаю, что передо мной друг и он просто дурачится, или если отчетливо представляю, что от того, что я поубиваю всех, будет только хуже.

Энтони серьезно кивнул:

— Я слышал о таких, как ты, но, прости, я не верю, что с этим невозможно ничего сделать. Если ты не против, я хотел бы побыть рядом с тобой и после того, как мы закончим свою миссию. Может быть, мне удастся чем-нибудь помочь…

Олег благодарно улыбнулся:

— Спасибо. Я буду рад.

После этого разговора Олег почувствовал, что его смущение, так долго отравлявшее ему жизнь, наконец исчезло. Взамен возникло уважение и симпатия к черному священнику, которая, судя по всему, была взаимной.

Однажды вечером, когда они сидели у костра и смотрели на огонь, Энтони вдруг взглянул на такта, чья неясная фигура маячила в вечернем сумраке метрах в сорока от костра, рядом с ботом. Оба такта по-прежнему свято соблюдали приказ своего восстановленного в правах Старшего ОУМа и, несмотря на все уговоры священника, каждую ночь попеременно несли караул. Впрочем, их метаболизм был видоизменен таким образом, что для полного восстановления им вполне хватало пары часов сна в сутки, а при необходимости они могли находиться без сна более восьми суток подряд. Энтони задумчиво смотрел на такта, затем повернулся к Олегу и заговорил:

— Знаешь, сегодня Правый попросил меня дать ему святцы.

Олег кивнул, они между собой уже давно не пользовались индексами для обозначения своих грозных помощников, а придумали им прозвища. Один, у которого были мощные плечи, не влезавшие в стандартный латный комплект, и потому плечевой пояс его доспехов, изготовленный по специальному крою, слегка отличался от остальных щитков по цвету, был назван ими Плечистым, а второй, не имеющий столь явных отличий, но при высадке всегда прикрывавший правую сторону, носил имя Правый. Энтони продолжал размышлять:

— Меня просто удивляет ИХ отношение к выбору имени, — он выделил слово ИХ голосом, подразумевая, что имеет в виду не только этих двух тактов и пилота, но и вообще всех Измененных, принявших решение ввязаться в эту безнадежную затею с восстанием на стороне землян. А таких с каждым днем становилось все больше и больше.

Олег пожал плечами:

— По-моему, всё понятно. — Он наклонился над костром и пошуровал суком. Священник внимательно смотрел на него, ожидая продолжения. Олег выпрямился и повернулся к Энтони: — Ведь тебя удивляет, почему они не возвращают себе старых имен? Или не берут себе новые из числа тех, что распространены на их родных планетах?

Энтони медленно кивнул.

Лицо Олега затвердело:

— Просто они не хотят иметь ничего общего с Единением. Даже имени. Сейчас они осознают, ЧТО потеряли. Те, кем они были раньше, уже никогда не вернутся, а те, кем они стали после Возвышения, им не очень нравятся. Вот они и пытаются начать жизнь с чистого листа. Стать землянами.

— Но это же невозможно.

— Что?

— Начать жизнь заново… Стать землянами…

— Почему?

Энтони удивленно воззрился на Олега. Тот попытался насмешливо улыбнуться.

— Странно, что я должен объяснять это тебе. — Олег сделал паузу, вновь пошуровал в костре и внезапно спросил: — Скажи, ты считаешь себя американцем?

Тот на минуту задумался, а затем улыбнулся:

— Я понял ход твоих рассуждений. Да, мои предки были привезены на этот континент в вонючих трюмах кораблей работорговцев. А предки кардинала О'Коннела удрали из Ирландии, спасаясь от репрессий после одного из ирландских восстаний. Но и он и я считаем себя настоящими или, как говорили раньше, стопроцентными американцами. Но ведь здесь дело обстоит несколько иначе.

Олег пожал плечами:

— А я не вижу особой разницы. К тому же сейчас мы даже не представляем себе, что это такое — настоящий землянин. Никто из тех, кто сейчас живет на этом каменном шарике, не тянет на настоящего, или, как у вас говорили раньше, стопроцентного землянина, мы все так или иначе замараны Единением. — Олег замолчал, но, заметив, что Энтони уже открыл рот, чтобы возразить, уточнил: — Во всяком случае, на такого землянина, который сможет сохранить свою планету свободной.

Священник осекся. Это был неотразимый аргумент. В этот момент их беседу прервал внезапно выросший за спиной отца Энтони пилот. Он коротко кивнул Олегу и произнес:

— Связь.

Олег вскочил на ноги и растворился в темноте. Энтони проводил его тревожным взглядом. Столь поздняя связь могла принести только неприятные известия.

Олега не было полчаса. Костер успел почти потухнуть. Затем к боту легкой рысцой протрусил один из тактов, похоже, Плечистый, и только спустя пять минут после этого появился Олег. Несмотря на то что Энтони почти не отрываясь глядел в сторону бота, берсерк возник неожиданно. Только священник отвлекся, чтобы пошевелить угли, и вот Олег уже опускается на свое бревнышко.

— Сателлиты засекли эскадру.

Священник почувствовал, что у него екнуло под ложечкой, но нашел в себе силы спокойно спросить:

— Большую?

— Одиннадцать вымпелов. Мерилин сожрет их, даже не заметив. Но дело не в этом. Просто… началось.

И Энтони понял, какой смысл берсерк вкладывает в это простое слово. Единение не могло отступить. Оно НИКОГДА не отступит. Каждая отбитая атака будет только прелюдией к новой. И так будет до тех пор, пока Земля вновь не падет… или не будет уничтожено Единение. И все, что они делали до сих пор, о чем говорили и спорили, внезапно обрело в его глазах совершенно другой смысл. Они НЕ МОГЛИ ограничиться победой только на Земле. А победить там, в космосе, без помощи Измененных было невозможно. Он повернулся к Олегу. Берсерк смотрел на него понимающим взглядом. Он ЗНАЛ это уже давно. Но его почему-то это совершенно не пугало.

Негромко взревели турбины бота. Олег отшвырнул сук, поднялся на ноги и кивнул Энтони:

— Пошли, нам предстоит другая работа.

8.

Олег надел скафандр первый раз в жизни. Впрочем, в этом полете в первый раз он делал практически все: в первый раз выходил за пределы атмосферы, в первый раз совершал посадку на Луну, а о скафандре уже упоминалось. Поэтому он временами забывался и становился очень похож на обычного мальчишку, впервые попавшего в космос, которому к тому же разрешили свободно таскаться по всему кораблю, не боясь капитана. Хотя он, по существу, и был этим мальчишкой. Вот только задача перед ним стояла такая, что мало нашлось бы взрослых, не только способных с ней справиться, но и согласившихся взяться за ее решение. Но у мальчишки, впервые оказавшегося в космосе, было гораздо больше шансов решить эту задачу. Никто из экипажа Разрушителя никогда в жизни не видел мальчишек, впервые попавших на корабль. Любой из Возвышенных или, на языке Единения, канскебронов попадал на корабль только тогда, когда он был к этому полностью готов. Но все равно, с точки зрения Роланда, возбуждение Олега выглядело забавно. Во всяком случае, этот чернокожий священник, который тоже натянул скафандр впервые в жизни, держался гораздо спокойнее. Но времени на то, чтобы забавляться, не было. Пока сателлиты вполне успешно блокировали работу дальних радарных комплексов приближающейся эскадры, но через несколько часов корабли Единения должны были достигнуть дистанции надежной работы видеосканеров. Конечно, сателлиты способны создать помехи и им, но если сейчас удавалось блокировать работу радарных комплексов, используя пассивные средства, и потому противодействие сателлитов пока не было обнаружено и идентифицировано, то с началом работы видеосканеров постановка помех будет обнаружена. А этого необходимо избежать. Или, во всяком случае, попытаться. Но все эти усилия имели смысл только в одном случае. Если Лунная база не выступит на стороне нападающих. А это как раз и было их задачей…

В общем, они рисковали. Планы обороны Земли были разработаны достаточно давно, сразу после того, как удалось взять под контроль систему сателлитов планетарной обороны. Конечно, когда Мерилин приняла решение выступить на стороне Земли, они подверглись серьезной корректировке. Но и в первоначальной редакции, и во всех последующих первым пунктом плана стояла атака Лунной базы. Обычная логика подсказывала, что с Лунной базой следовало разобраться как можно раньше, ДО атаки Земли. Чтобы успеть зализать неизбежные раны. Но Лунная база была слишком крепким орешком, который попросту боялись трогать, оттягивая неизбежное до самого последнего момента. А берсерки отчего-то молчали, не возражая против такого развития событий. Вот почему, когда сателлиты засекли выход эскадры в обычное пространство, Уимон тут же получил распоряжение штаба атаковать Лунную базу. В голосе дежурного офицера, который передавал приказ, звучало отчаяние.

Олег свалился с неба за четыре минуты до отрыва. Главные шлюзовые ворота уже были заблокированы, но их бот приняли в один из бортовых шлюзов. Ни один пилот-человек не рискнул бы попытаться попасть ботом в столь узкий проем. Тем более что попытка могла быть только одна. Однако пилот-Измененный притер машину практически идеально. Лишь немного, наверное, на втором знаке после запятой ошибся с величиной отрицательного ускорения, отчего их довольно чувствительно приложило о внутреннюю стенку шлюза, слегка погнув обшивку бота. Пассажиры отделались легким испугом и парой синяков. Вернее, синяками отделался только Энтони. Пилот был слишком плотно упрятан в свое кресло, такты были рассчитаны на гораздо большие линейные ускорения, а Олег… Это была особая статья.

Уимон ждал их в зале боевого управления.

— Что случилось, Олег? — Он знал, что, согласно плану, тот должен был бы сейчас залезать в боевую рубку атакатора, которому в составе эскадрильи предстояло поддерживать атаку Мерилин и прикрывать ее от атакаторов, стартовавших с Лунной базы. А вместо этого он оказался здесь. Олег пожал другу руку и, бухнувшись в кресло рядом с ним, коротко пояснил:

— Ты не будешь атаковать Лунную базу.

— То есть… как?

Олег дал ему время, чтобы прийти в себя, а затем продолжил:

— Мы не должны уничтожать Лунную базу. Если мы сделаем это, то нынешнюю атаку мы отобьем, а вот потом…

Уимон потерся щекой о плечо. Это был жест Олега. Он означал, что возникли трудности и надо подумать.

— Но почему ты раньше об этом ничего не говорил.

— Нельзя было.

Изумление Уимона было столь выразительным, что Олег счел необходимым не ограничиваться однословным ответом, а развить тему.

— Я все равно не смог бы никого убедить, а наоборот, только спровоцировал бы атаку. А ее нельзя допускать.

Это ничего не объясняло, но хотя бы создавало видимость объяснения.

— Но как быть с атакаторами?

— Я связался с Кормачевым. Они не стартуют. Во всяком случае, в ближайшие пару часов.

Уимон опять удивленно уставился на Олега. Чтобы Кормачев не выполнил прямой приказ?!! Олег пояснил:

— Он же тоже берсерк и прекрасно видит, как будет развиваться Рисунок в случае уничтожения Лунной базы.

Энтони зажмурился, представляя, ЧТО сейчас творится в зале управления сателлитами, где, вне всякого сомнения, собрались все члены Совета Защиты Земли. Уимон несколько мгновений размышлял над словами Олега, а затем кивнул и, приподняв подбородок, негромко произнес:

— Мерилин, отключить орудия от энергоконтуров полной мощности, снизить напряженность защитных полей до дежурной.

— Дорогой? — В голосе Мерилин слышались нотки неуверенности.

Но Уимон улыбнулся и, уже не командирским, а каким-то домашним, семейным тоном произнес:

— Милая, я больше доверяю Олегу, чем всем остальным нашим стратегам, вместе взятым.

Ответ Мерилин последовал незамедлительно, но в ее голосе все равно остались нотки сомнения:

— Хорошо, дорогой, я сделаю, как ты просишь.

Ее опасения можно было понять. Лунная база не обладала достаточной мощью оборонительных систем, чтобы долго противостоять атаке Базового системного разрушителя, но для того, чтобы серьезно повредить корабль, все защитные системы которого находятся в дежурном режиме, требовалась не такая уж большая мощность. Так что если Олег ошибся… Но приблизиться к базе с кораблем, все защитные системы которого приведены в полную боевую готовность, означало неминуемо наткнуться на противодействие. А так существовал шанс, что их не сразу обстреляют.

Лунная база встретила настороженным молчанием. Плотно сомкнутые створки шлюзовых ворот, которые, впрочем, были слишком малы для Мерилин, как и сам расположенный за ними шлюз. Поднятые над поверхностью сенсорные башни и поблескивающие в ярких солнечных лучах, не ограниченных атмосферой, фокусирующие кристаллы развернутых в боевое положение энергетических орудий.

Мерилин зависла над поверхностью в сотне ярдов от шлюзовых ворот, покрывая все это угрюмо молчащее царство своей чудовищной тенью. Бот с легким толчком покинул шлюзовую камеру Разрушителя и, скользнув вперед, завис над воротами Лунной базы. Мерилин бесшумно ушла к горизонту. Уимон увел ее в укрытие, подготовленное для нее в кратере Циолковского. Бот остался в одиночестве. Некоторое время ничего не происходило, а затем воротные створки дрогнули и медленно поползли в стороны. Пилот тронул джойстик, и бот скользнул внутрь шлюза.

Когда они выбрались из бота, то невольно замерли, удивленные огромным пространством, выплавленным в скальном грунте. Это помещение превосходило размерами все, что до сих пор им довелось видеть. Олег покосился на Роланда, отца Энтони и двух тактов — Плечистого и Правого, который два часа назад решил взять себе имя Исайя, — а затем двинулся вперед.

Возле двери шлюза их взяла в плотное кольцо полусотня тактов. Управлявший ими ОУМ, заметив конфигурацию сенсорных башенок, торчащих сквозь прорези шлема Роланда, послал ему короткий идентификационный запрос, но тот усмехнулся и мотнул головой:

— Нет, родной, теперь меня зовут Роланд, и я не намерен отказываться от этого имени ради дурацкой строчки цифр.

Идеальное кольцо тактов, сопровождавших их по широченному коридору, скорее предназначенному для передвижения техники, чем для пеших переходов, на мгновение дрогнуло. Роланд почувствовал на себе десятки изумленных взглядов (по-видимому, никто не думал, что Измененный, пусть даже и ренегат, может позволить столь вопиющую уступку своей человеческой составляющей).

Затем они вошли в большой зал, полный Измененных. Еще около сотни тактов образовывали сплошное двойное кольцо, перекрывая проход через зал, а за ними стояла толпа Вопрошающих и несколько Аналитиков. Земляне остановились. Несколько минут в зале стояла тишина, только жутковато колыхались венцы Вопрошающих. Затем голос, настолько громкий, что земляне расслышали его даже через скафандры, произнес:

— Снимите шлемы.

Они замерли, поглядывая на Олега. Тот медленно, но в то же время небрежно снял шлем. Это был явный жест доброй воли. Но, судя по отсутствию реакции находящихся в зале, на этот жест никто не обратил внимания.

— Зачем вы пришли?

Без шлема этот голос звучал просто оглушающе. Энтони поежился, но Олега так просто было не пронять. Он вскинул голову и произнес отчетливо и почти так же громко:

— Принять вашу капитуляцию… Или убить.

Это заявление вызвало среди сенсорных венцов Вопрошающих настоящую бурю. С минуту ничего не происходило, а затем Роланд вздрогнул и, повернувшись к Олегу, быстро и громко произнес:

— Он приказал изолировать Образцы.

И Энтони понял, КОГО Первый Контролер Лунной базы имеет в виду. В этот момент такты Лунной базы двинулись вперед. Роланд, Плечистый и Исайя качнулись навстречу и будто вспухли от десятка лезвий, выдвинувшихся из ножен их доспехов, но Олег вскинул руку и приказал:

— Стоять! — А затем снова заговорил, обращаясь уже не к ним: — Ты принял решение, основываясь на недостаточных данных… Решение ошибочно… Ты должен быть отключен… Окончательно отключен, — и… исчез. Только несколько могучих фигур тактов, со странной легкостью взлетевших в воздух спиной вперед, указали маршрут, по которому он ринулся. И тут все смешалось. Крики… Шум… Роланд и такты-земляне, яростно сцепившиеся с двумя-тремя нападавшими… Воронка в толпе Вопрошающих… Все это длилось, длилось и длилось… Казалось, прошли часы, а затем вдруг все замерли, уставясь на тускло блестевший, массивный обруч многофункционального модема, упавший в середину зала. Потом все медленно повернулись к Олегу. Он стоял у проема двери, противоположной той, через которую они вошли, и держал в руке какой-то предмет. Энтони пригляделся. Это была голова. Она была изуродована металлическими наростами, выступами, торчащими из черепа кристаллами, но не узнать в этом предмете голову было невозможно. Олег обвел взглядом зал, а затем негромко приказал:

— Аналитик, рассчитать соотношение коэффициентов боевой эффективности тактов Лунной базы и тактов-землян.

Он не имел права отдавать здесь приказы. Но спустя сорок секунд Аналитик почему-то ответил:

— Гарнизон Лунной базы по отношению к противнику — ноль шестьдесят семь.

Олег кивнул, а затем растянул губы в жутковато-саркастической усмешке и ернически спросил:

— Гормональные выбросы снижают эффективность?

Ответом ему была тишина. Олег рубанул воздух свободной рукой:

— Ложные данные. У каждого может быть только одна форма Предназначения? — Он приподнял оторванную голову и, будто отвечая ей, перечислил: — Я — Контролер, Воин и Аналитик, — а затем отшвырнул голову и буквально прорычал: — Ложные данные! — Он замолчал и снова обвел зал жутковатым взглядом: — Сколько еще вы будете строить свою жизнь, основываясь на ложных данных?

Ему никто не ответил. Но Олег, похоже, и не ждал ответа. Он двинулся вперед, спрыгнул с платформы и, задержавшись рядом с Исайей, положил руку ему на плечо и произнес:

— Остаешься здесь. Ответишь на все вопросы. Посмотришь, как пойдут дела. Когда решишь, что пора вернуться, — сообщишь, мы тебя заберем.

Тот пристально смотрел на Олега, а затем медленно кивнул. Сказанное не только перечеркивало основополагающий постулат социоорганизации Единения: «Одна особь — одно Предназначение», но и показывало, что это может быть совершено с ЛЮБЫМ Измененным. Своим распоряжением Олег (Контролер в глазах Измененных Лунной базы) передавал простому такту права Аналитика, Вопрошающего и Контролера. И тот принял на себя эти права?!! Когда до Энтони дошло, что произошло, он закусил губу, чтобы не заорать от восторга. А Олег повернулся к остальным и устало сказал:

— Пошли. Мы должны вернуться на Мерилин до начала атаки.

* * *

Эскадра ворвалась в систему под углом семнадцать градусов к плоскости эклиптики. Первый Контролер эскадры не предвидел особых проблем с выполнением задания. Исходя из полученной информации, планета до Обращения находилась на крайне низкой ступени технологического развития. Максимальный уровень контролируемых энергий не превышал стомегатонный. Да и то это были крайне громоздкие и неэффективные военные устройства прямого разрушения. Обращение было проведено по самому жесткому варианту. Да и с момента Обращения прошло уже более пятидесяти стандартных оборотов. Так что акция умиротворения представлялась Первому Контролеру довольно простым заданием. Странно, что Планетарный Контроль запросил помощь. Неужели гарнизон не смог справиться самостоятельно? И зачем надо было посылать столь мощную эскадру? Впрочем, все эти вопросы не только вызывали недоумение, но и порождали смутное беспокойство, что ситуация не столь понятна и однозначна, как кажется.

Первый Контролер очень хотел бы получить побольше информации о том, что же ДЕЙСТВИТЕЛЬНО произошло на планете, но стандартная система дозирования информации, являющаяся одним из краеугольных камней великолепно функционирующей системы управления Единения, выдала ему только тот объем, который имел отношение к его заданию. Он не знал, что решение отправить к планете эскадру было принято Верховным Контролером Беграны только после того, как связь с планетой полностью прервалась и все попытки восстановить ее не увенчались успехом. Но даже той крайне сумбурной и противоречивой информации, что успела поступить, оказалось довольно, чтобы вызвать серьезную обеспокоенность Верховного Контролера. По его расчетам, проблема, для решения которой была отправлена эскадра, могла оказаться ей не по зубам. Но это было не важно. И состав эскадры, и весь пакет информации, предоставленный Первому Контролеру, были сконфигурированы таким образом чтобы даже в случае столкновения эскадра сумела продержаться столько, чтобы, во-первых, серьезно расширить объем информации о происходящем в системе мятежной планеты, а во-вторых, суметь передать ее в Ядро. Эскадра должна была помочь Верховному Контролеру разобраться во всем происходящем.

Корабли эскадры, замедляя движение, падали к точке встречи с орбитой мятежной планеты, развернувшись в ордер «Сеть». В принципе, исходя из полученной информации, особой необходимости в развертывании из походного порядка в боевой не было, но Первый Контролер эскадры был старым боевым командиром и знал, что ситуация не всегда соответствует тем выводам, которые можно сделать из имеющейся информации. А точнее, она НИКОГДА им не соответствует. Поэтому лучше немного попотеть и урезать время сна, но встретить неожиданность в полной готовности. И потому еще на подходе к поясу астероидов на кораблях эскадры сыграли боевую тревогу и развернулись в боевой порядок.

Когда эскадра приблизилась к центральному светилу системы на дистанцию радиуса орбиты четвертой планеты, стало возможно рассмотреть цель эскадры через видеосканеры. Первому Контролеру удалось разглядеть кое-что, что вызвало у него настоящий шок. На том месте, где, по имеющейся у него информации, должен был находиться комплекс Планетарного Контроля, сканирующая аппаратура обнаружила огромную воронку с радиационным фоном, который превышал естественный для данной планеты. Это означало, что ситуация на несколько порядков сложнее, чем он предполагал. Несмотря на уничтожение Планетарного Контроля, остальные сооружения, в том числе оба производственных комплекса, визуально не имели никаких повреждений. Более того, судя по интенсивности АТ-излучений, оба комплекса находились в рабочем состоянии. А это означало, что они по-прежнему контролируются канскебронами, так как технологические циклы на любом производственном объекте канскебронов были разработаны таким образом, что управлять ими могли только Измененные. Вот только почему-то ни один из объектов не отвечал на запросы…

Спустя полтора часа корабли эскадры вышли на высокую орбиту вокруг мятежной планеты, на которой, если бы не радиоактивная воронка на месте комплекса Планетарного Контроля да несколько десятков оплавленных проплешин, на месте которых, видимо, когда-то находились сооружения мятежников, почти ничего не напоминало о мятеже. Сателлиты планетарной обороны пропустили их, только мигнув на экране идентификатора приветливым оранжевым цветком кода полного доступа. Но установить связь хотя бы с одним Первым Контролером хоть какого-нибудь объекта по-прежнему не удавалось.

Через двадцать витков Первый Контролер эскадры, исчерпав все возможности установить связь с поверхностью и доложив об этом в очередном рапорте, направленном на Беграну, принял решение высадить десанты с четырех кораблей в обеих производственных зонах. И на следующем витке корабли начали сход с орбиты. Они успели войти в верхние слои атмосферы, когда радарные комплексы кораблей, оставшихся на высокой орбите, внезапно засекли пылевое облако, неизвестно каким образом оказавшееся на той же орбите, что и корабли эскадры, и двигавшееся навстречу им со скоростью, равной двум скоростям преодоления гравитационного поля планеты. Плотность облака была не очень велика, во всяком случае, никакой реальной опасности для кораблей эскадры оно не представляло, поскольку даже половинная мощность защитных полей полностью нейтрализовала бы все возможные вредные последствия. Что ж, это можно было расценивать как первую реакцию мятежников. Похоже, они по каким-то своим причинам очень хотели согнать эскадру с занимаемой орбиты.

Хотя оставалось непонятным — каким образом им удалось столь точно и, главное, незаметно забросить на встречную орбиту почти шестьсот тонн мелкодисперсных фракций.

Первый Контролер принял решение с орбиты не сходить, обезопасив корабли необходимой напряженностью защитных полей. Когда после расчета траектории разлета пыли было вычислено, из какой точки она была выброшена, возникло решение подготовить десант еще двух кораблей в точку выброса. Отдав необходимые распоряжения, Первый Контролер еще раз бросил взгляд на экран, где на голографическом изображении планеты ярко мерцала эта самая расчетная точка, и удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Похоже, проблему мятежа можно было считать исчерпанной. Сейчас корабли высадят десант, и, как только пройдет пылевое облако и можно будет установить надежную связь с Ядром, он отправит в свою вертикаль сообщение о том, что мятеж подавлен. Первый Контролер пребывал в этой уверенности до того самого момента, когда поднявшийся из кратера Циолковского Разрушитель, до последней секунды так и не замеченный радарными комплексами кораблей, десятком почти слившихся один с другим залпов не превратил находящиеся на орбите корабли в облако обломков. Размер обломков слегка превышал размер частиц, составлявших пылевое облако, основной задачей которого и было заблокировать возможную связь. Корабли с десантом, уже почти достигшие поверхности планеты, прикончили внезапно ожившие сателлиты, расстреляв их не столь аккуратно, но зато более эффектно. Ни один из кораблей эскадры так и не успел выйти на связь с Ядром. Ни одна из целей эскадры так и не была выполнена. А обломки кораблей и остатки пылевого облака еще несколько месяцев расцвечивали ночное небо между двадцатой и сороковой параллелями падающими звездами…

За все время боя Лунная база не сделала ни единого выстрела и не передала ни одного бита информации на корабли эскадры…

9.

Дядюшка Иззекиль передернул затвор, загнав в патронник своей любимой «Штейн-Манлихер 44 Магнум» первый патрон, и вскинул приклад к плечу. Несколько секунд он выцеливал мишень, а затем чуть придержал дыхание и плавно потянул назад спусковой крючок. Винтовка бухнула, и мишень опрокинулась. Дядюшка Иззекиль удовлетворенно крякнул и опустил ружье. Роланд, стоявший рядом с отцом Энтони в десятке шагов от огневого рубежа, сморщил лицо в едва заметной гримасе. Энтони сделал вид, что не заметил ее. Час назад они крупно поспорили и так и не пришли к одному мнению. Роланд считал, что вся эта затея с включением землян в состав десантного наряда Мерилин — полная мура. Ни один землянин, сколько его ни обучай, не сможет достигнуть даже десятипроцентного уровня боевой эффективности свеженького, только из сборочного комплекса такта. Не говоря уж об опытном. Кроме, конечно, берсерков. Но это была отдельная тема. А Энтони настаивал на том, будто ни один землянин не согласится с тем, что защиту его родной планеты будут осуществлять только Измененные, только что получившие право именовать себя землянами. Пусть даже это будут специально приспособленные для ведения боевых действий такты. И никакие цифры потерь и графики соотношения боевой эффективности не смогут изменить это мнение. Их яростный спор разрешил Олег. Он появился неизвестно откуда, постоял рядом пару минут, каким-то образом оставаясь незамеченным обоими. Впрочем, сейчас, немного остыв, Энтони признался себе, что он-то заметил, как подошел Олег, но поостерегся обращаться к нему, опасаясь того, что этот странный юноша встанет на сторону «этой бестолковой груды ржавого железа». И он не исключал, что непонятная для обладавшего столь совершенным сенсорным комплексом Старшего ОУМа невнимательность вызвана сходными причинами. Но дело было не в этом. Просто постояв пару минут, Олег вдруг ухмыльнулся (!!!), а затем произнес:

— Забавно…

Это было так неожиданно, что они оба замолчали, ошарашенно уставившись на него. А Олег пожал плечами и, сделав невинные глаза, произнес:

— Просто мне непонятно, почему вы говорите об одном, а думаете совершенно о другом. Зачем эти сложности-то? Тем более что и один, и другой прекрасно представляют, о чем ДЕЙСТВИТЕЛЬНО идет речь, — и отошел.

Роланд и Энтони проводили его взглядами, повернулись друг к другу и… отвели глаза. Олег был прав.

Страсти разгорелись на заседании Совета Защиты Земли. Вернее, этот столь представительный орган теперь разделился на два, и его прямой наследник уже носил название просто Совет Земли, а за той его частью, что была отряжена на решение чисто практических вопросов, закрепили название Совет Защиты. Впрочем, Совет Защиты иногда называли и по-прежнему, но за глаза и на бытовом уровне, дабы никого не обидеть.

Конфликт возник во время решения вопроса о статусе Измененных, перешедших на сторону землян. Причем никто не ожидал, что на дыбы встанут представители Народа куклосов. Вообще этот Совет задумывался как некое символическое действо. Этакая демонстрация единения всех со всеми. В чем, в общем-то, имелась насущная необходимость. После отражения попытки канскебронов атаковать Землю и присоединения к Защите персонала Лунной базы на Совет Защиты Земли буквально посыпались просьбы о приеме. Представители общин и целых конгломератов «диких», многие из которых были созданы буквально на днях, а также Родители куклосов и просто ходоки из отдельных поселений появлялись в Енде чуть ли не каждый день. И скоро Генерал Прохоров, избранный Председателем, был вынужден отодвинуть все другие дела и заниматься только улаживанием постоянно возникающих споров и разногласий между теми, кто считал себя «…Чрезвычайно Значительным Лицом, Имеющим Право…». Это было еще той работенкой. Народы Земли и во времена Прежних представляли собой непростой конгломерат языков, обычаев и традиций, но в то время хотя бы существовало несколько доминантных культур. А теперь…

Необходимость создания представительского органа, на который была бы возложена задача общепланетной координации и улаживания всевозможных разногласий, была ясна. Но пока Генерал мучился в одиночку. Впрочем, из-за этого жизнь не остановилась. Основные производственные вопросы перешли в ведение бывшего Контролера второго уровня Средиземноморской производственной зоны. Как и любой Измененный, он начал с того, что взял себе имя. Теперь его звали… Навуходоносор. Военные вопросы взяли на себя Дубинский и Наумов, а берсерки перебазировались на Лунную базу и занялись какими-то своими проблемами, до которых у Генерала просто не доходили руки. Когда Наумову или Дубинскому требовалась их помощь, они безропотно спускались на поверхность. Хотя в среде тех, кто толкался в Енде, и ходили слухи о каких-то берсерках, а многие даже встречались с некоторыми из них, когда Совет Защиты Земли отрядил Олега и остальных устанавливать контакты с Измененными и Народом куклосов, никто толком не знал, кто они такие и чем так уж отличаются от остальных. Конечно, за исключением Измененных. Но отношение к бывшим властителям все еще оставалось, мягко говоря, осторожным. Да и было их не особо много.

После нескольких дней пребывания в Енде Контролеры раскусили, что это место стало просто сонмищем болтунов, и быстро покинули Енд, предпочитая заниматься делом, а не надувать щеки. Так что в Енде остались всего пара Аналитиков и десятка два Вопрошающих, которые занимались привычными функциями. Хотя Измененные отринули принцип Единения: «Одна особь — одна функция», большинство продолжало заниматься тем, для чего они были Возвышены. Ведь это было именно то дело, которое получалось у них лучше всего. Многие обзавелись каким-нибудь хобби, которому отдавались со всем жаром своих вновь обретенных эмоций. Роланд, например, все свободное время занимался тем, что разыскивал в сети старинные кинокомедии и переписывал их в свой буфер. Его прямо-таки завораживал тот факт, что люди шли на столь существенную трату материальных ресурсов и тратили такие значительные организационные, интеллектуальные и творческие усилия на создание такого эфемерного продукта, как смех. Впрочем, в этом своем удивлении он был далеко не одинок.

Заседание началось именно так, как и планировалось. Торжественные речи, благодарственные молебны, проведенные по ритуалам нескольких религий. Все шло как по накатанной дорожке, пока дело не дошло до выборов в Совет Земли…

Энтони тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, и украдкой бросил взгляд на Роланда, проверяя, не заметил ли тот его жеста и не понял ли, чем он вызван, а потом тихо вздохнул. В принципе аргументация Родителей Народа куклосов была довольно логичной, и поддержка их со стороны епископов Всеамериканского Совета Церквей была вполне оправданна. Вот только Энтони подозревал, что демарш Родителей, направленный против признания за перешедшими на сторону землян Измененными права именоваться одним из народов Земли и иметь своих представителей в Совете, вызван отнюдь не стремлением к справедливости. Да и епископы не были до конца бескорыстны. А ему приходится за них отдуваться. Не может же он пойти вопреки воле Совета Церквей? Или может? И почему никто из берсерков не попытался высказаться? В общем, Энтони чувствовал себя сбитым с толку. И потому его бесконечный, жаркий спор с Роландом, к настоящему времени уже слегка притухший, но готовый вспыхнуть вновь, порождал у него ощущение некоторой внутренней неловкости, которую он маскировал еще большим ожесточением.

Между тем на огневом рубеже отстрелялась еще одна группа. Судя по характерной форме носа и лба, это были выходцы из Народа куклосов. У этих результат оказался еще более плачевным. Чего и следовало ожидать. Огнестрельное оружие требует времени и практики. Роланд за спиной Энтони горестно вздохнул. Совет Земли наказал Совету Защиты довести численность Измененных-тактов и коренных землян в составе десантного наряда Разрушителя до равного числа. Но из тех, кого они увидели на стрельбище, с грехом пополам можно было допустить до дальнейшего обучения тысячи полторы-две. Впрочем, если бы Совет ограничился только установлением численности, можно было бы что-нибудь придумать. В конце концов, требуемую численность можно закрыть остатками подразделений людей капониров. Но эта толпа напыщенных тупиц потребовала, чтобы в состав людской части десанта входили представители от всех общин и сообществ из состава Совета! Поэтому Энтони, Роланду и еще десятку представителей Совета Защиты приходилось торчать на этом наспех оборудованном полигоне, прогоняя кандидатов через отборочные испытания…

К исходу недели необходимое число небезнадежных кандидатов наконец было набрано. А Энтони получил очередной отказ епископа на свою просьбу сложить с себя полномочия члена Совета Защиты и вернуться в свой родной приход. Короче, перспективы вырисовывались совсем нерадужные — застрять в тренировочном лагере на неопределенно долгий срок и все это время терпеть ехидную усмешку Роланда. Но утром того дня, когда новоиспеченные десантники должны были пройти через крайне торжественную и пышную церемонию принятия Присяги, сеть сателлитов засекла флот…

Совет Земли собрался на Лунной базе. Генерал Прохоров, озверев от пустопорожней болтовни и толп посетителей, удрал на базу еще две недели назад. К тому моменту, когда Роланд и Уимон достигли лунной орбиты, челноки уже успели перебросить на базу большую часть встревоженных членов Совета Земли. Члены Совета Защиты прибыли еще раньше.

Объединенный Совет собрали в Аналитическом зале. От Измененных присутствовали только Роланд и Навуходоносор. Оба были членами Совета Зашиты, причем Роланд отвечал за подготовку объединенного десанта, а Навуходоносор являлся старшим Аналитической группы, на которую была возложена обязанность разработать план отражения нападения. Но Родители все равно косились, изображая пренебрежение.

После нескольких минут суеты и препирательств Генерал Прохоров поднял руку, и все сидящие за огромным столом замолчали. Генерал повернулся в сторону, где сидел Навуходоносор, и легко кивнул. Бывший Контролер поднялся, окинул зал спокойным взглядом и произнес три фразы:

— Состав эскадры — сорок вымпелов, в том числе: двадцать десантных транспортов, шестнадцать монитаторов разного класса, паралаксатор, контроллер и два Базовых системных разрушителя. Соотношение сил по огневой мощи — восемь к одному, по боевой эффективности — двадцать два к одному, по численности обученного личного состава поля боя… — он еле заметно запнулся, но тут же продолжил: — С учетом вновь включенных в состав десантного наряда — одиннадцать к одному, — и после короткой паузы, — соотношение округлено до целого числа в сторону уменьшения. Вероятность успешного отражения нападения наличными силами — ноль целых шестьдесят две сотых процента, — после чего замолчал и сел.

В зале повисла оглушительная тишина. Около минуты никто не мог вымолвить ни слова. Потом Генерал Прохоров встал и прошелся по залу, остановился у дальней стены, а затем повернулся и в упор посмотрел на Навуходоносора. Бывший контролер спокойно выдержал взгляд.

— Значит, вы считаете, что у нас нет никаких шансов?

Тот медленно покачал головой:

— Я этого не говорил.

Вдоль стола пронесся гул удивленных голосов. Генерал нахмурил брови:

— То есть?!

Бывший контролер пожал плечами:

— Вы просили меня рассчитать, каковы шансы на то, что мы отобьем атаку, исходя из имеющихся у меня ОБЪЕКТИВНЫХ данных. Цифра в ноль целых шестьдесят две сотых процента получена на основе именно этого подхода. Но у меня нет ОБЪЕКТИВНЫХ данных об уровне боевой эффективности берсерков, о степени возрастания уровня эффективности Измененных под воздействием эмоционально инициированного выброса гормонов, о воздействии на уровень боеспособности десантных частей землян эмоциональных факторов, таких, как, например, готовность к самопожертвованию. Эти факторы НЕВОЗМОЖНО оценить объективно. Во всяком случае, я этого не умею, поскольку они основаны именно на эмоциональной составляющей, каковая в Единении всегда считалась вредной помехой. А используемые мной методики, естественно, разработаны в Единении. Но… — Он на мгновение прервался, как будто не смог сразу подыскать слова, а затем продолжил: — Они действуют. Теперь я понимаю, почему наши стратегические Аналитики вынуждены были при планировании операций против «однокомпонентных цивилизаций» (так в Единении назывались цивилизации, в которых не допускалось серьезного вторжения техники в человеческий организм и равно существенного использования биокомпонентов в компьютерных системах) ввести столь большой коэффициент допустимого разброса показателей.

Он замолчал. В зале было очень тихо. Затем Генерал Прохоров спросил:

— А вы можете рассчитать наши шансы с учетом всех этих… факторов?

— Нет.

Прохоров шагнул к столу и, упершись кулаками в столешницу, навис над бывшим Контролером:

— Хотя бы крайне приблизительно.

Навуходоносор поднял голову и упер взгляд в Генерала…

— А зачем?.. Разве у нас есть иной выход, кроме как сражаться? А послужить основой для планирования боя мои выводы не смогут ни в коей мере. Поскольку объективно их достоверность не превысит уровня пятидесяти процентов. А скорее всего, будет не выше пятнадцати. В то же время, как я понимаю, Проникновение берсерков, как правило, выдает результат, близкий к максимально возможному.

Они еще пободались взглядами, а затем Навуходоносор отвел глаза. Но Генерала, похоже, эта маленькая победа совершенно не воодушевила. Его лицо еще больше потемнело, он разогнулся и, склонив голову, двинулся вдоль экрана, занимавшего длинную стену зала. Остановившись в дальнем углу, он минуту постоял, потом развернулся на каблуках и уставил взгляд в противоположный угол, где на приставных стульях скромненько сидели Кормачев, Олег и Адамс. Его губы тронула легкая улыбка, и он заговорил:

— Ну что ж. Мистер… Навуходоносор прав. У нас действительно нет иного выхода, кроме как сражаться. В таком случае я, как Председатель Совета Защиты Земли и Верховный главнокомандующий, принимаю решение назначить на время битвы Командующего эскадрой и его заместителя.

В зале оживились. Часть присутствующих, которая обладала достаточной информацией об истории Восстания и отражения первой попытки канскебронов атаковать Землю, обратили свои взоры в ту же сторону, что и Генерал. Однако остальные, большинство из которых было убелено сединами, но их опыт жизни в новых условиях ограничивался лишь участием в заседаниях Совета Защиты Земли да дрязгами вокруг него, завертели головами, попеременно пялясь то на затянутых в разнокалиберные, но очень представительные мундиры генералов и полковников из общин и конгломератов «диких», то на немногочисленных офицеров из числа людей капониров, то на иных военных, выглядевших очень солидно. Генерал усмехнулся:

— Олег…

Тот поднялся. По залу пронесся изумленный вздох. Какой-то убеленный сединами старец гневно вскинул брови и начал подниматься, как видно собираясь разразиться горячей тирадой, но сидящий рядом с ним офицер людей капониров удержал его и что-то зашептал на ухо. Между тем Генерал продолжил:

— Поскольку вы, молодой человек, имеете пагубную привычку плевать на заранее разработанные и утвержденные планы, так вот теперь разрабатывайте планы сами. Я назначаю вас Командующим.

По залу вновь пронесся гул, в котором можно было отчетливо слышать недовольные голоса. Но Генерал еще не закончил. Он повернулся в ту сторону, где сидели оба Измененных, и, чуть возвысив голос, чтобы перекрыть недовольный гул, сказал:

— А вашим заместителем я назначаю… адмирала Навуходоносора.

Гул превратился в рев. Несколько Родителей из числа тех, что на прошлом заседании Совета добились, чтобы Измененным не было предоставлено право именоваться одним из народов Земли, вскочили на ноги. Но Генерал Прохоров, продолжая улыбаться, развернулся в их сторону и полоснул по перекошенным лицам ТАКИМ взглядом, что все слова застряли в их глотках. А Генерал вновь вскинул руку и, дождавшись, когда гул утих, завершил свою речь подчеркнуто спокойным тоном:

— А тем, кто не согласен с моим решением, я предлагаю ЛИЧНО возглавить подразделения десантного наряда, — тут он сделал паузу и тихо закончил: — Так, как это сделаю я…

10.

— Сорок седьмой, доложите о готовности.

— Дуллитл, где вас черти носят?

— …что так, что эдак, один черт загнемся.

— Не богохульствуй, уважаемый, господь не позволит…

— Шестая команда, двигаем ко вторым воротам.

— Эй, ты, рогатый, опусти свою оружейную бандуру, а то Тасман все время сравнивает с ней свой шнобель и от огорчения мочится себе в…

Голоса, разносившиеся под высокими сводами Главной ангарной палубы Мерилин, перекликались друг с другом создавая впечатление огромной базарной площади. Олег стоял на верхней галерее и смотрел на это столпотворение. На полу, эстакадах и галереях Главной ангарной палубы Мерилин, освобожденной от шаттлов, десантных ботов и секций обслуживания, толпилось около двенадцати тысяч человек. Причем тактов было всего около полутора тысяч, а остальные — люди. Возбужденные и подавленные, потеющие или, наоборот, дрожащие от озноба, веселые и печальные, все они вот уже битых шесть часов торчали на этой палубе. Мерилин шла в пояс астероидов. Основное сражение должно было состояться именно там. На орбите Земли у них не было никаких шансов. Впрочем, насчет шансов вообще не стоило заикаться. Во всяком случае, в разговоре с Измененными. Информация адмирала Навуходоносора, который остался руководить непосредственной обороной Земли, поскольку только Контролер, оборудованный интерфейсами прямого подключения, мог достичь требуемой скорости реакции системы сателлитов планетарной обороны, прямо указывала на то, что спасти их может только чудо. И это чудо могло состояться только в одном месте Солнечной системы — в поясе астероидов. Даже здесь у чуда было слишком мало шансов, чтобы о них упоминать вслух. Поскольку им предстояло ни много ни мало как вывести из строя хотя бы один Базовый системный разрушитель. Причем так, чтобы сама Мерилин сохранила бы не менее чем семидесятипроцентный запас боевой эффективности. Иначе ни сателлиты, ни оборонительные системы Лунной базы, ни даже полторы сотни атакаторов, в двух десятках из которых за штурвалами сидели берсерки, не имели смысла. Земля была обречена. Поэтому сейчас они двигались в сторону пояса астероидов, собираясь навязать бой Разрушителям среди этого заполненного тучей космического мусора пространства. Поскольку по расчетам выходило, что уровень эффективности огневого воздействия в условиях такого количества помех падает почти на полпорядка. При сохранении шестидесятипроцентной эффективности защитных полей. Но надо, чтобы канскеброны согласились разыграть партию именно в этом месте. Пока же на это не было никаких намеков…

— Ну и как тебе?

В голосе тихо подошедшего Роланда слышались саркастические нотки. Олег молча пожал плечами. Роланд сделал шаг вперед и облокотился на ограждение галереи. При этом сразу стало ясно, для кого рассчитывалась высота ограждения. Они несколько минут молча смотрели вниз, на бесконечное людское столпотворение, потом Олег чуть повернул голову и, не отрывая взгляда от копошащихся людей, произнес:

— Знаешь, я впервые вижу, чтобы в одном месте собралось так много народа.

Роланд поддержал разговор:

— Что ж, могу сказать, что я видел гораздо большие толпы… — и он оборвал фразу так, чтобы по интонации друг догадался о продолжении: «…но ни разу не видел более бестолковой…».

Олег оставил этот выпад без ответа. Он не собирался объяснять Роланду, почему берсерки не выступили против столь дурацкой, с точки зрения любого военного профессионала, идеи с увеличением десантного наряда за счет обычных людей. Берсерки вообще не имели привычки что-либо объяснять. Они помолчали, потом опять Роланд повернулся к Олегу и, после секундного колебания, заговорил:

— Давно хотел тебя спросить… каково это — знать, что будет дальше?

Олег, будто не слыша вопроса, продолжал смотреть вниз, а потом выпрямился и повернулся к Роланду.

— Не знаю… Понимаешь, Проникновение это не предвидение. Просто… Ты знаешь, что и как нужно сделать. Но еще не факт, что у тебя это получится. Особенно если ЧТО и КАК зависит не только от тебя…

Роланд понимающе хмыкнул.

— Да, с нашим метаболизмом мы можем немного больше, чем обычные люди или даже Измененные, но… Скажем, для того, чтобы убедить человека согласиться с тобой, скорость реакции важна гораздо меньше, чем возраст или умение ясно и кратко излагать свои мысли… — Он усмехнулся. — В том-то вся проблема, что многие продолжают видеть в нас просто пусть и уникальных по своим возможностям, но всего лишь убийц, или, скажем мягче, идеальных солдат, а мы уже можем намного больше. Более того, без этого нашего «больше» у Земли нет никаких шансов. Даже если мы выиграем и эту битву… — Он замолчал.

Роланд тихо спросил:

— А мы ее выиграем?

Олег тяжко вздохнул:

— Я же говорю — не знаю. Мы МОЖЕМ ее выиграть. И я знаю, КАК мы можем ее выиграть. Но я не знаю, удастся ли нам воплотить это знание в жизнь. — Тут он стиснул зубы так, что исказилось его красивое правильное лицо. — Но то, что мы уж постараемся, — это точно.

В этот момент из сердцевины откинутого на спину полушария шлема послышался мелодичный звук вызова, а затем звонкий голос Уимона произнес:

— Олег, ты где? Давай быстро в командный центр. Разрушители начали поворот.

Олег просиял, став похожим на того юношу, которым мог бы быть, если бы на него не свалилось это проклятие, сделавшее его не просто берсерком, но — лучшим из них, и, торопливо кивнув Роланду, бросился вдоль галереи. Старший ОУМ проводил его взглядом и добродушно засмеялся: бежать сломя голову не было никакой необходимости. Даже если все будет развиваться по плану, до момента боевого соприкосновения оставалось еще почти четыре часа…

* * *

Адамс висел в пространстве. В кабине было довольно светло. Огромный шар Земли, находящийся где-то сзади и над головой, отбрасывал на лобовую плиту голубые блики. Солнечный диск пока плыл под брюхом, но через десяток минут он должен был выползти прямо по носу и налететь на сетчатку глаз со всей своей не смягченной атмосферой свирепостью. Поэтому, когда солнце окрасит нос атакатора в яркие золотистые тона, следовало открыть крыльевой клапан сброса углекислоты и развернуть атакатор вокруг своей оси. Впрочем, солнце может и не успеть…

В шлеме послышался легкий треск, мгновенно убранный фильтрами, и напряженный голос адмирала Навуходоносора произнес:

— Двухминутная готовность.

Адамс оскалился. Солнце не успело…

Мерилин сильно качнуло. Люди вцепились кто во что мог, но коротко взвыли генераторы гравитации, и все опять пришло в норму. Поначалу эта мгновенная стабилизация казалась людям, привыкшим к тяжеловесному планетарному полю, странной, но теперь, через два часа после начала боя, все уже привыкли к тому, что с гравитацией здесь обращаются довольно свободно. Так что разговоры, притихшие было, вновь заполнили ровным гулом огромное пространство. Генерал Прохоров, сидевший у самой стены отсека, тоже отпустил откосину крепления, за которую уцепился при толчке, и снова повернулся к капитану Наумову.

— …не стоит больше говорить об этом, Капитан, все уже решено.

Наумов, коротко козырнув, отошел в сторону, к Дубинскому. Тот не стал ни о чем спрашивать, и так поняв, что очередная попытка отговорить Генерала от безумной затеи самому возглавить десант на вражеский Разрушитель, ни к чему не привела. Несколько минут они стояли рядом, не глядя друг на друга, как люди, поневоле втянутые в нечто постыдное и не нашедшие возможности отказаться от участия в этом постыдном. Наумов стиснул кулак, так что хрустнули костяшки, и горько произнес:

— Ну почему он так упрям?!

Дубинский, по-дружески положив на плечо соратнику свою лопатообразную ладонь, заговорил:

— Не вини себя. Ты ни в чем не виноват. Просто Генерал пережил свой час волка. — Он помолчал, а затем добавил не менее горько, чем капитан: — Мы все пережили его. Потому-то мы здесь.

Во взгляде Наумова появилось легкое недоумение:

— …час волка?

Дубинский кивнул.

— Так Прежние называли время, когда человек становится старым, одиноким и никому не нужным — друзья умерли, работа, к которой привык, стала уделом других, дети выросли… время подвести итог и… умереть.

Наумов задумчиво смотрел на Дубинского. Потом тихонько кивнул:

— Ты прав. Мы все пережили этот час воина. — И они, не сговариваясь, одновременно повернулись и окинули взглядами несколько сотен человек, сидящих и стоящих вокруг них. Лучшие бойцы… последние остатки людей капониров…

В этот момент над головой коротко рявкнули баззеры, и мелодичный голос Мерилин произнес:

— Три минуты до выброса десанта.

Многотысячная толпа зашевелилась. Люди поднимались на ноги, передергивали затворы, поправляли снаряжение. Кое-кто торопливо совал в рот последнюю самокрутку. Большинство бойцов было вооружено автоматическим оружием русского производства. «Калашниковы» благодаря своему устройству способны начать действовать сразу после того, как десант ворвется внутрь вражеского корабля. «М-16» оказались в этом отношении гораздо капризнее, им требовалось некоторое время, чтобы слегка прогреться, но зато они имели заметно большую дульную энергию, и потому эти винтовки, освобожденные от прикладов и иных пластиковых деталей, приладили к своим оружейным блокам такты. Войска канскебронов давно отказались от принципа использования в качестве поражающего элемента металлических предметов, ускоряемых сгорающими веществами, поэтому подобное оружие должно было оказаться для противника некоторым сюрпризом. К тому же наличие огнестрельного оружия на оружейном блоке упрощало процесс идентификации. Достаточно было сделать выстрел в потолок, чтобы тебя признали за своего.

— Две минуты.

Все подразделения с начала боя находились на отведенных им местах, никаких дополнительных команд уже не требовалось, но то тут, то там какие-то ретивые или просто сильно нервничавшие командиры начинали заново доводить боевую задачу до своих бойцов или торопливо отдавать какие-то последние распоряжения. Как будто хоть кто-то мог их усвоить сейчас. Подразделения людей капониров стояли молча. И это молчание выдавало настоящих профессионалов.

— Минута.

Наумов почувствовал шевеление и оглянулся. Генерал Прохоров протолкался в передние ряды и, опершись на плечо дюжего сержанта, отбросил палку.

— Десять секунд.

Над головой промелькнула крупная тень. С верхней галереи стремительно и мягко, будто медведи-акробаты, спрыгнули такты, которым была отведена роль лидеров, задающих направление прыжка. Все люди из состава десанта прошли короткий курс прыжков в пустоте, но успехи у большинства были не особо впечатляющими. Было принято решение задействовать тактов в качестве задающих направление прыжка. Тактов было здесь всего около трех десятков. Основные силы десанта тактов должны были идти через другие шлюзы.

— Зеро!

Шлюзовые ворота мягко ушли в сторону. Наумов почувствовал толчок в спину, это не откачанный из шлюза воздух поддал пинка нескольким тысячам находящихся на ангарной палубе десантников. Он едва успел подправить траекторию, чтобы попасть за уже ушедшим в пространство тактом, и тут, хоть это и было вполне ожидаемо, громада Мерилин ушла назад, и он повис в абсолютной пустоте…

Адамс резко повернул джойстик. Атакатор шарахнулся в сторону, а в следующее мгновение машину тряхнуло так, что Адамс ударился правым виском о рубчатое ограждение забрала, почти сразу же за этим последовал толчок в другую сторону, а затем прямо перед лобовым стеклом промелькнул искореженный кусок металла. То ли чья-то обшивка, то ли его собственное левое нижнее крыло. Но это было не важно. До дистанции полного залпа оставалось всего около двенадцати секунд. Наверное, Первый Контролер эскадры думает, что он сошел с ума…

Они встретили эскадру на двадцатиминутном подлете к орбите Луны. Эскадру прикрывало шесть десятков атакаторов сопровождения, базировавшихся на монитаторах. По этому типу боевых судов земляне имели превосходство в два с половиной раза. Но Первый Контролер чувствовал себя спокойно. Хотя внутрисистемные атакаторы являлись достаточно серьезными противниками, поскольку как раз и были предназначены для боя внутри звездных систем, вблизи планет и их спутников, расчеты показывали, что сил для обеспечения успешного прорыва транспортов вполне достаточно. Потери транспортов не должны были превысить пятнадцати процентов, а суммарные — выйти за пределы сорока. Поэтому, когда основные силы обороняющихся, состоящие из атакаторов, управляемых пилотами-Измененными, закрутили бешеную карусель со стороны Солнца, все атакаторы прикрытия и основная масса монитаторов переместились на ту сторону конвоя, где было удобнее прикрывать транспорты от прорвавшихся атакаторов противника.

Отряд из двух десятков атакаторов, атаковавших с противоположной стороны, сначала не привлек особого внимания Контролера. Там было достаточно монитаторов, чтобы поставить огневую завесу такой мощности, чтобы пытающиеся прорваться через нее теряли бы по одному атакатору каждые сорок секунд. Однако спустя две минуты Первый Контролер уже не был столь уверен в своих подсчетах. Нападавшие пока не потеряли ни одного атакатора. Первый Контролер быстро перебросил на атакованную этим отрядом сторону конвоя еще несколько монитаторов, ослабив огневую поддержку своих атакаторов и увеличив плотность огневой сети со стороны внезапной угрозы до одиннадцати секунд. Но минуты шли, а странный отряд все ближе подходил к дистанции полного залпа, упрямо отказываясь терять хотя бы одну машину. Отчаянная попытка одного из монитаторов пересечь курс атакующих закончилась тем, что его быстро и как-то небрежно расстреляли сосредоточенным огнем. А спустя еще около десяти секунд первый из атакующих превратил головной транспорт в огромный огненный шар…

Дядюшка Иззекиль передернул затвор своей винтовки и осторожно потрогал ствол. Горячо, но терпимо. Вдоль всего агрегатного зала, размером лишь немногим уступавшего Главной ангарной палубе, но казавшегося существенно меньше из-за каких-то чудовищных механизмов, заполнявших все его пространство, лежали тела людей. Их было много, очень много. Около тысячи. И это было не первое место в сегодняшней битве, где тела людей лежали так же густо. Первый раз люди расплатились той же ценой еще у Главных шлюзовых ворот. Впрочем, если бы не тот сумасшедший хромой Генерал, вечная ему память и царствие небесное, положивший почти всех своих людей, они вообще вряд ли бы ворвались внутрь этого корабля. Но сейчас от всей людской части десанта осталась, наверное, едва пара сотен человек. Однако они погибли не зря. Вот и здесь, пока десантники из числа людей гибли, скашиваемые точным лазерным огнем этих специально изготовленных для столь греховного занятия дьявольских созданий, ребятки Роланда прорвались через коммуникации и зашли им в тыл, покрошив исчадий ада в мелкую капусту. Да и сам Иззекиль сегодня приложил руку к «умиротворению» как минимум двоих Изуродованных… или одного? Во всяком случае, одного они с оставшимися в живых ребятами этого сумасшедшего русского военного точно завалили. Причем без помощи тактов. Тот шустрый и гибкий как ящерица Капитан напоследок всадил в лежащего целый магазин.

В этот момент на противоположной стороне зала глаза старого солдата заметили движение. Он осторожно подправил ствол и замер, стараясь разглядеть, что же там происходит. Из-за огромного механизма, прихрамывая, выскочил такт. Рассмотреть его оружейный блок с такого расстояния было довольно трудно, однако дядюшка Иззекиль честно попытался это сделать, но потом плюнул и, подведя прицельную марку под нижний обрез грудного щитка, плавно надавил на спусковой крючок. Такт едва не увернулся. Его сенсорный комплекс засек выстрел, и, если бы не уже полученные повреждения, он, возможно, успел бы уйти с линии огня. Во всяком случае, пуля попала ему не в грудь, а в правое плечо, завалив такта на правое колено. Но эта случайность как раз и оказалась роковой. Ему пришлось опереться на оружейный блок, а следующий выстрел Иззекиля разнес его увенчанную сенсорными башенками башку.

Где-то за переборками глухо грохнул очередной взрыв. Иззекиль удовлетворенно кивнул. Похоже, десантники добрались еще до одного информационного узла, шестого по счету. Первый Контролер этой чудовищной машины разрушения все больше превращался в полного дебила. В шлеме раздался голос Мерилин:

— Функциональное соотношение достигло удовлетворительной величины. Десанту — вернуться на Разрушитель. Шесть минут до открытия огня.

Иззекиль удовлетворенно кивнул, перекинул винтовку через левую руку и, последний раз окинув взглядом заваленное трупами пространство, быстро двинулся в обратный путь, надеясь на то, что сможет-таки его отыскать…

Уимон оторвал взгляд от контрольной панели и восхищенно прищелкнул языком:

— Поздравляю, Командующий. Мерилин сообщает, что вероятность подобного исхода составляла не более чем ноль целых тридцать две сотых процента.

Олег отвернулся от экрана, на котором медленно таяли два светящихся раскаленных облака, оставшихся на месте двух Базовых системных разрушителей канскебронов, и устало потер глаза.

— Мерилин, посчитай, пожалуйста, общее соотношение потерь.

— Хорошо, Олег, — и после еле заметной паузы (ну еще бы, с ее быстродействием на эти расчеты достаточно было полусотни миллисекунд) ответила: — Наши потери — сто шесть атакаторов, восемьдесят три пилота, восемь тысяч триста сорок четыре человека десанта, двадцать шесть сателлитов. Потери противника — два Базовых системных разрушителя, шестнадцать монитаторов, двадцать транспортов. Контроллер и паралаксатор уходят в сектор «Нуем таек». Возможность перехвата сохраняется еще в течение двенадцати минут.

Что ж, то, что эти два корабля улепетывали столь стремительно, было вполне объяснимо. Один по существу представлял из себя сенсорную платформу (канскеброны сделали вывод из того, что предыдущая эскадра вляпалась, как кур в ощип, не успев передать практически никакой информации о ходе боестолкновения), а второй был всего лишь очень мощным ретранслятором. Олег мотнул головой:

— Не надо перехвата. Дай связь с Контролером.

— Пожалуйста.

Спустя мгновение в динамиках повисла ощутимая пустота, которая всегда обозначала включение ортосвязи. Олег насупился и, поджав губы, заговорил, четко выговаривая слова:

— Вы знаете, что произошло. Но пока не знаете как. Мы не собираемся вам ничего объяснять, но предупреждаем: если еще раз вы попробуете напасть на Землю, то будете иметь дело с нами в КАЖДОМ вашем мире, в КАЖДОЙ звездной системе, везде, где вы попытаетесь спрятаться. — И после короткой паузы: — Отключи.

Уимон восхищенно покачал головой:

— Здорово ты им… — Потом повернулся к экрану и еще раз посмотрел на уже почти остывшие облака: — Ну вот все и кончилось.

Олег молчал. В отличие от друга он знал, что все еще только начинается.

Глоссарий.

«Дикие» — часть населения Земли, которая в период оккупации сумела избежать куклосов и потому сохранила определенную независимость от канскебронов. Из среды «диких» вышло большинство вождей восстания и членов образованной впоследствии Защиты Земли.

Базовый системный разрушитель — класс наиболее мощных боевых кораблей флота канскебронов, способных при определенных условиях разрушать гигантские массы вещества, по объему сравнимые с планетарными.

Берсерки — люди, обладающие способностью в определенных пределах видеть будущее, или, как они это называют, чувствовать Рисунок, и совершать поступки соответственно этому предвидению. Наиболее ярко это состояние, называемое ими Проникновением, проявляется в тот момент, когда их сознание погружается в так называемый боевой транс. Кроме того, организм берсерка, находящегося в боевом трансе, обладает и иными удивительными способностями.

Бродяга — искусственный разум. Первый Контролер одного из многофункциональных транспортно-пассажирских кораблей канскебронов, перешедший на сторону землян. Прославился во время Битвы в поясе, когда сумел прорваться сквозь заградительный огонь кораблей прикрытия и выбросить десант на один из Базовых системных разрушителей канскебронов.

Измененные — искусственно преобразованные человеческие существа, созданные канскебронами для более эффективного выполнения каких-либо определенных задач.

Канскеброны — наиболее могущественная из внеземных цивилизаций, с которой столкнулись земляне. Основой идеологии канскебронов является идея объединения всей разумной жизни, вне зависимости от формы ее происхождения, в так называемом Великом Благословенном Единении. Формой осуществления данной идеологии является политика насильственного захвата и последующего Обращения планет, населенных разумными существами, цель которого заключается в том, чтобы население захваченной планеты в короткие сроки было бы полностью отрезано от собственного прошлого и подготовлено к восприятию идеологии Единения. Поскольку Единение не предусматривает различий между биологической, электронной или иной формой разума, считая их полностью равноправными, канскеброны широко используют биоинженерию для создания существ с заданными способностями.

Куклосы — поселения, созданные канскебронами для Обращения землян. Весь внутренний распорядок жизни в куклосах был разработан канскебронами и строго ими контролировался.

Линейный разрушитель — класс наиболее мощных боевых кораблей империи, однако сильно уступающих по боевым возможностям Базовым системным разрушителям канскебронов.

Мерилин — искусственный разум. Первый Контролер Базового системного разрушителя, перешедший на сторону землян.

Монитатор — класс крупных боевых кораблей канскебронов.

Такты — Измененные, созданные канскебронами в качестве солдат. Различают три вида тактов:

— индивидуальные тактические единицы (рядовые бойцы);

— тактические носители (такты, вооруженные более мощным комплектом оружия и выполняющие задачи по огневой поддержке;

— оперативные управляющие модули (командиры).

Как правило, такты обладают возможностью прямого доступа к Первому Контролеру корабля-носителя и находятся под его постоянным контролем.

Бойцы с окраины Галактики.

Пролог.

Император Эоней не любил этот кабинет. Он был слишком огромен, помпезен и холодно-неуютен. К тому же во время похорон отца юному императору пришлось провести в нем две не очень приятные ночи, и, видимо, его подсознание до сих пор связывало это место с теми тягостными и утомительными часами, но уже без того странного ощущения всевластности и величия, которое поддерживало его все долгие недели траурных церемоний и еще около недели после коронации. А потом исчезло без следа. Однако в Садах Эоны, которые разбил его отец почти сорок лет назад в честь свадьбы со своей последней, самой любимой женой, спустя десять лет после столь знаменательного события ставшей матерью Эонея, больше не было помещения, где император мог бы уединиться, не бросая вызов традициям и дворцовому протоколу. И главное, чтобы оно было столь же защищено от посторонних глаз и ушей. Так что приходилось довольствоваться тем, что имелось. К тому же он уже давно научился мелким уловкам, которые не давали вызывающему великолепию кабинета слишком уж портить ему настроение.

Тем более что сейчас на это не было времени.

Император слегка поджал губы и бросил взгляд на собеседника, который сидел с противоположной стороны роскошного стола размером с королевскую кровать, вырубленного из цельного кристалла сапфира. Тот был высок, массивен, роскошный придворный мундир сидел на нем как влитой, а лицо являло миру великолепно сбалансированную смесь преданности, почтительного внимания и служебного рвения. Но император не принадлежал к числу людей, которые восприняли бы это выражение лица слишком уж всерьез. Лорд-директор департамента стратегических исследований был одним из двух человек, чье слово на протяжении трех лет, прошедших с момента коронации, весило даже несколько больше, чем слово двадцатисемилетнего императора. Эоней исподтишка бросил взгляд на лорда Эйзела, уж тот-то не позволит себе отвлекаться на тени прошлого. Насколько император помнил, Эйзел был младшим сыном лорда Эттерея-Эстора, главы боковой линии ветви Эттереев, основным достоянием которых была безупречная родословная. Так сказать чистая, незамутненная голубая кровь. Он начал службу семьдесят два года назад, еще при отце Эонея, в чине приципа-оруженосца, а в должности лорда-директора пребывал уже двадцать восемь лет. Смешно было сомневаться в том, что за свою долгую жизнь он успел повидать целую кучу намного менее удобных помещений. Так что у лорда Эйзела должен был бы давно выработаться иммунитет. Тем более что у императора были все основания считать, что этот кабинет он посещал намного чаще, чем сам Эоней. Император тихонько вздохнул и, сделав усилие, вновь сосредоточился на том, что излагал ему лорд-директор спокойным, размеренным голосом, так не соответствующим содержанию его речи:

— …Все вышеизложенное позволяет утверждать, что на территории империи действует разведывательная сеть такого уровня, который обеспечивает противнику доступ к информации особой важности. Отсюда следует, что, несмотря на все мои усилия, результаты деятельности моего департамента позволяют вам, сир, квалифицировать их в соответствии с разделом пятым статьи второй Имперского уложения о принципах лояльности трону, а посему я вынужден покорнейше просить ваше величество принять мою отставку и назначить комиссию сената для расследования уровня моей некомпетентности. — Лорд Эйзел замолчал и отработанным многолетней практикой, тщательно выверенным жестом склонил седую голову. Жесткий стоячий воротник придворного мундира, сплошь покрытый золотым шитьем, врезался в шею и подбородок.

Император несколько мгновений молча смотрел на крупные завитки седых волос, плотно покрывавшие макушку склоненной головы, не давая лысине ни малейшего шанса, потом искривил губы в усмешке:

— Перестаньте, Эйзел. На протяжении всех недолгих лет моего правления вы столь подчеркнуто соблюдали этикет, что я уже успел выработать иммунитет. Вы прекрасно знаете, что я не приму вашей отставки и… — Тут он снова усмехнулся, но на этот раз несколько спокойнее, и продолжил более фривольным тоном: — Не отдам вас на растерзание этой своре престарелых маразматиков. Где еще я возьму столь верного и ловкого стража моих интересов, который к тому же не питает далеко идущих амбиций, как, скажем, лорд Эомирен? — Он сделал паузу и несколько насмешливо закончил: — Я склонен предполагать следующее. То, что он до сих пор не поднял в сенате вопрос о лояльности трону, вызвано только тем, что наш великая опора традиций пока не отказался от своих матримональных планов в отношении меня и одной из своих дочерей, а у вас, насколько я помню, одни мальчики, — Эоней замолчал.

Лорд-директор еще несколько мгновений сохранял прежнюю позу, ожидая продолжения, потом неторопливо выпрямился. Собеседники обменялись понимающими взглядами, потом император сдвинул брови.

— Итак, вы уверены, что канскеброны[1] что-то готовят.

Лорд Эйзел учтиво кивнул. Император задумался, потом повернулся вместе с креслом. Лорд-директор с положенной этикетом задержкой развернулся в ту же сторону. Густая темнота, до этого момента заполнявшая весь огромный кабинет, за исключением небольшого пространства вокруг стола, немного померкла, и на фоне дальней стены вспыхнула густая россыпь огней. Какое-то время собеседники молча рассматривали знакомую картину, потом император глухо произнес:

— С ними следовало разобраться еще моему деду двести лет назад, когда мы с ними только столкнулись. А он предпочел открывать школы, строить дворцы и основывать университеты.

Лорд Эйзел откликнулся с небольшой заминкой:

— Это весьма достойные занятия, сир.

Эоней нервно рассмеялся.

— Перестаньте Эйзел, вы знаете, о чем я говорю. Бывают, хотя и гораздо реже, чем кажется, времена, когда солдаты становятся важнее студентов. Мой дед забыл об этом, и его потомку приходится за это расплачиваться. Правда не только за его грехи…

В кабинете на несколько мгновений установилась напряженная тишина, потом оба собеседника, не сговариваясь, одновременно снова повернулись к карте.

— А может, это проявление их обычной паранойи?

Лорд Эйзел отрицательно покачал головой:

— Не думаю, сир. Культура канскебронов, конечно, достаточно… оригинальна, но в области внешних контактов они давно придерживаются общепринятых правил игры. Тот факт, что их Контролеры пошли на столь беспрецедентный шаг, как полный и… я бы даже сказал, демонстративный арест всех наших резидентов и уничтожение наших разведывательных сателлитов, осуществленный на фоне тотального интернирования граждан империи, мне кажется, говорит сам за себя. Они прекрасно понимают, что наша слепота не протянется слишком долго, так что… — Он резко оборвал фразу, давая императору возможность самому закончить мысль.

Эоней несколько мгновений молчал, осмысливая услышанное. И у лорда-директора мелькнула мысль, что, несмотря на то что три года правления уже оставили свой след на челе императора, именно в такие моменты его молодость становится особенно очевидной. Император поднял глаза:

— Сколько у нас времени? Три года? Пять?

— Я думаю, меньше, сир. Мы сможем развернуть достаточную сеть сателлитов за один, максимум два года. Так что все, что они планируют, должно произойти в течение этого времени. Или хотя бы основная часть.

Эоней нервно стиснул руки, потом вскочил и раздраженно прошелся по кабинету. Яркое пятно света, висевшее над столом, разделилось на два, и меньшее из двух поплыло над императором, несколько напоминая со стороны нимб святого.

— О темная бездна, мы стали слишком мягкотелы! Двести лет назад, чтобы разобраться с канскебронами, достаточно было одной-двух эскадр, а сейчас… — Император запнулся и глухо закончил: — Сегодня они сильнее нас.

Произнеся это, Эоней бросил испытующий взгляд на лорда-директора, но на лице того можно было прочитать только крайнее внимание. Лорд Эйзел был слишком опытен, чтобы поддакивать императору в тот момент, когда у его величества наступил приступ уничижения. Император несколько мгновений вглядывался в лицо собеседника, пытаясь отыскать хоть какие-то следы иных эмоций, потом усмехнулся:

— Ладно, Эйзел, оставьте свои упражнения в придворных манерах. Я же сказал, что за последние три года я успел выработать к ним стойкий иммунитет. — Он хитро прищурился: — До меня дошли слухи о вашем поручении имперскому Энор-Тарскому университету, не поделитесь результатами? — И он замолчал, уперев в собеседника проницательный взгляд.

На лице лорда-директора мелькнула тень растерянности, хотя, вполне вероятно, она была всего лишь отражением ожиданий императора. Однако пауза слишком затягивалась, и император явно не собирался прерывать ее первым.

— Исследования еще не закончены, ваше величество, я не хотел бы обсуждать необработанные результаты. — Он сделал паузу, стараясь получше подобрать слова. — И я не думаю, что вы должны быть столь… категоричны. Генеральный штаб и адмиралтейство утверждают, что последние сорок лет между нами сохраняется паритет…

Император горько рассмеялся и, подойдя к столу, резким движением бросил на полированную поверхность пластинку носителя.

— Вот, Эйзел, можете ознакомиться. За последние двенадцать лет ни одна, слышите, Эйзел, НИ ОДНА пограничная стычка тех кораблей, которые наше адмиралтейство считает равными по классу, не закончилась в нашу пользу. Мы выиграли только те стычки, в которых превосходство сил с нашей стороны было бесспорным. — Император нервно рассмеялся. — Впрочем, что я вам говорю! Вряд ли лорд Эсингей стал бы заниматься подобной статистикой по собственной инициативе, так что, скорее всего, это исследование тоже ваша работа! — И он внимательно посмотрел на собеседника.

Но лорд-директор никак не отреагировал на подобное заявление. Эоней еще некоторое время пытался взглядом пробить броню невозмутимости лорда Эйзела, но потом признал свое бессилие и, тяжело опустившись в кресло, глухо заговорил:

— Когда я был маленьким, отец иногда усаживал меня на колени и рассказывал о наших предках. — Он сглотнул и, опустив голову, замолчал. Хотя если бы он поднял голову, то на этот раз его желание увидеть удивление на лице лорда-директора было бы вознаграждено. Многие считали императора Эзарра II великим правителем, некоторые, более информированные, чудовищем в человеческом облике, но никто никогда не мог представить его с ребенком на коленях. Он подавлял всех, кто находился рядом с ним, и даже сам Эоней до сих пор, спустя три года после его кончины, чувствовал за своей спиной его монументальную, давящую тень. Хотя, возможно, именно она являлась основной причиной того, что он все еще оставался императором.

Эоней тихо вздохнул:

— Тогда я мечтал стать столь же великим и прославленным в веках, как Эгей, Энияр II, Эномей или мои дед и отец. А сейчас… сейчас я уже готов согласиться на то, чтобы история запомнила меня как серенького, незаметного правителя. Единственное, чего я боюсь, — это стать ПОСЛЕДНИМ императором. — Он вдруг поднял голову и, повернув к собеседнику отчаянный взгляд, произнес:

— Вы должны совершить чудо, Эйзел. Вы должны помочь мне найти выход.

Лорд Эйзел приоткрыл тисненную золотом кожаную папку, которую все это время держал на коленях, и, достав оттуда пластинку носителя, неторопливым, но подчеркнуто значительным жестом положил ее на стол. Император несколько мгновений напряженно рассматривал маленький черный четырехугольник, словно пытаясь увидеть, что же за информация скрывается в нем, потом перевел взгляд на собеседника:

— Что это?

Лорд Эйзел прикоснулся пальцем к сенсору активации, и над пластинкой возник мутный, размытый столбик голограммы, который мгновенно прояснился и исчез, сделавшись невидимым и оставив над столом только четкое изображение какой-то планеты. Лорд Эйзел заговорил четким, размеренным голосом:

— Спираль Нотерея, семнадцатый бут-сектор, зона «А». Третья планета желтой звезды, годовой период обращения 0,9 стандартного, суточный — 0,92, самоназвание Земля. Действующий вариант цивилизации существует около пяти тысяч местных лет. К моменту контакта с канскебронами, по приблизительным оценкам, достигли уровня «Эйч-2». — Он замолчал.

Император удивленно вскинул брови:

— Так низко? — Он покачал головой и внимательно всмотрелся в медленно вращающееся изображение планеты, словно пытаясь понять, почему Эйзел испытывает к этой планете столь явно выраженный интерес. — И что привлекло к ней ваше внимание? Ведь вы не собираетесь просто ознакомить меня с особенностями ее истории и космографии?

Лорд-директор продолжил спокойным тоном:

— Спустя пятьдесят шесть местных лет после оккупации планеты канскебронами они подняли восстание.

Император слегка сморщился:

— Новый Терминум. Но Терминум, насколько я помню, имел к моменту захвата канскебронами уровень «Эйч-5». — Он сделал паузу. — Терминум продержался почти шесть стандартных месяцев, а эти? Три?

Лорд Эйзел медленно покачал головой:

— Восстание произошло восемь лет назад.

Император удивленно воззрился на собеседника. Потом его руки стиснули подлокотники кресла, а тело подалось вперед.

— Вы хотите сказать, что аборигены, за столь долгое время изолированного развития достигнувшие всего-навсего уровня «Эйч-2», после более чем пятидесяти лет оккупации сумели не только вышвырнуть канскебронов с планеты, но уже на протяжении восьми лет в одиночку удерживают свою систему?

Лорд-директор медленно кивнул.

— Но… как?

— Они сумели тайно построить собственный внутрисистемный флот. Насколько я смог установить, они научились обманывать Контролеров, управляющих производственными мощностями, и утаивать часть деталей, из которых на дне глубоководных озер собрали несколько десятков атакаторов. — Он сделал паузу и, выделив голосом последнюю фразу, закончил: — Кроме того, они сумели овладеть Базовым системным разрушителем и поставить под свой контроль его Контролера.

Император ошарашенно уставился на собеседника:

— Но это… невозможно!

Лорд Эйзел согласно склонил голову:

— Я тоже так считаю, ваше величество, но тем не менее им это удалось. Во всяком случае, спустя полгода после восстания, когда канскеброны попытались восстановить контроль над системой, аборигены устроили им чудовищную кровавую бойню, во время которой Базовый разрушитель разнес на атомы двух своих собратьев. Последняя битва произошла шесть лет назад, и с тех пор канскеброны не рискуют к ним соваться.

Эоней вскочил на ноги и нервно прошелся вдоль кабинета.

— Откуда вы все это узнали?

Лорд Эйзел скорбно вздохнул:

— Я вынужден снова просить ваше величество принять мою отставку. Пять лет назад губернатор Таварра обратился в департамент колонизации с прошением о предоставлении на основании Коронного договора дополнительного ежегодного пула выходцам с вновь зарегистрированной планеты на границе его сектора, на двести мест в имперских высших учебных заведениях, для обучения специальностям инженеров различного профиля, навигаторов, пилотов и некоторым другим. Департамент колонизации удовлетворил прошение, предоставив места в заведениях категории «Б» на Танаке. Однако, когда чиновники департамента образования затребовали обычную статистическую справку, оказалось, что практически все члены первого состава пула давно получили императорские стипендии за отличную успеваемость и переведены для дальнейшего обучения в патронируемые университеты и училища. А поскольку каждому письмоводителю известно, что я испытываю непреодолимую страсть ко всем необычным отклонениям и умею щедро вознаграждать за рвение и наказывать за нерадивость, один из чиновников не поленился поставить меня в известность о столь необычном факте. Я решил, что моему департаменту не помешает побольше узнать о месте происхождения столь талантливой популяции варваров, и отправил офицера на Таварр с поручением поподробнее разобраться в обстановке. То, что ему удалось разузнать, привело меня в замешательство и заставило заняться этой планетой всерьез. Все то, что я сейчас вам сообщил, — результат двухлетнего расследования, которое продолжается до сих пор.

Император медленно кивнул и, отведя взгляд, задумчиво уставился на медленно вращающееся над поверхностью стола изображение планеты. Несколько мгновений в кабинете стояла полная тишина, потом Эоней негромко спросил:

— Вы думаете, необходимо предложить им Коронный договор?

Лорд-директор покачал головой. Ох уж эта молодежь! Им подавай все или ничего.

— Наверное, это было бы неплохо, но, по оценкам моих социопсихологов, это вряд ли реально. Пятьдесят шесть лет под властью канскебронов кого угодно заставят относиться настороженно к любым союзам и договорам, тем более что они только что отвоевали свою планету у врага. Пока у них наблюдается бурный всплеск ярого патриотизма. Мои агенты под видом коммерческих предложений осторожно интересовались их отношением к возможности остаться и поработать на территории империи, но встретили слишком мало энтузиазма. Эти люди отдают должное блистательной империи, но по окончании учебы намерены поголовно вернуться домой.

Император нахмурился и капризно изогнул губы.

— Я думаю, если интересы империи потребуют…

— Ваше величество, — мягко прервал его лорд Эйзел, — мне кажется, мы должны попытаться использовать в собственных интересах их ненависть к канскебронам, а не прививать им подобное чувство по отношению к империи. Лучше попробовать сделать так, чтобы они считали себя обязанными нам, или поставить их в такое положение, чтобы их вступление в войну казалось им наиболее логичным решением и, главное, принятым ими абсолютно самостоятельно. — Он помолчал и закончил несколько вкрадчиво: — Я думаю, что после пятидесяти с лишним лет оккупации они еще не успели набрать достаточно опыта, чтобы справиться с такой армией политических и дипломатических зубров, которую может выставить империя.

Император нервно рассмеялся:

— Простите, Эйзел. Конечно, вы правы, последнее время я несколько выбит из колеи. Что вы предлагаете?

Лорд-директор остановился, как бы давая понять, что его предложение будет выглядеть несколько необычно, потом заговорил:

— Мне кажется, нам стоило бы дать им понять, что мы не против установить более тесные отношения, причем не претендуя на больший уровень, чем они сами того захотят. В связи с этим я думаю, что визит кого-то из членов близкой к вам ветви королевского дома был бы очень нелишним.

Эоней удивленно уставился на собеседника:

— На планету, с которой нет Коронного договора? И даже не на союзный мир? — Он расхохотался. — Да лорд Эомирен сгрызет последнее мясо с моих тощих ребер, если даже слух об этом дойдет до его чутких ушей.

Лорд-директор упрямо набычил голову.

— И тем не менее, сир. — Он сделал паузу и веско произнес — Нам нужны союзники, которые будут не столько требовать защиты нашего флота, сколько смогут помочь ему защитить нас. По оценкам моих аналитиков, земляне в обозримом будущем не склонны ввязываться в любые конфликты, и нам придется приложить беспрецедентные усилия, чтобы заставить их изменить свое решение. Тем более, сир, что у нас совсем нет времени на то, чтобы идти традиционным путем.

Император вздрогнул, вспомнив, с чего начался сегодняшний разговор.

Лорд Эйзел некоторое время помолчал, давая императору привыкнуть к этой мысли, потом снова заговорил, но уже более вкрадчивым тоном:

— Мне кажется, сир, я могу предложить такой вариант развития событий, при котором лорд Эомирен не только с радостью санкционирует подобную поездку, но и приложит все усилия, чтобы получить одобрение сената.

Император недоуменно уставился на него:

— Поясните!

— Я говорю о леди Эсмиель.

Эоней несколько мгновений осмысливал предложение, потом усмехнулся:

— Пожалуй, вы правы, Эйзел. Я не видел ее уже несколько лет, но, по слухам, за это время моя милая кузина успела достаточно приучить общество к вывертам своего неугомонного характера, чтобы и выходка, подобная столь необычному путешествию, сошла ей с рук. — Он хмыкнул. — Впрочем, вы об этом знаете лучше меня. — Император сделал паузу, задумался на несколько мгновений и продолжил тоном, который лорд Эйзел расценил как требование более подробных объяснений: — Но не думаю, что это вызовет чье-либо одобрение, и уж тем более лорда Эомирена. Не говоря уж о том, чтобы придать подобной поездке официальный статус.

— О, ваше величество, по моим прикидкам, это не столь сложно сделать, особенно если лорд Эомирен будет действовать с нами заодно. Я предлагаю следующее… — И он чуть склонил голову, приблизив лицо к августейшему уху.

Спустя два часа они покинули кабинет.

Часть I. Варвар.

1.

Дежурный офицер стремительно взбежал по лестнице и, свернув в узкий, длинный коридор, быстрым шагом двинулся вперед. Покоробившийся паркет, зиявший залитыми цементом дырами, отчаянно скрипел, а вдоль окон тянулась выщербленная полоса, которую по каким-то причинам не могли залить уже несколько недель. Наступив на одну из оторвавшихся паркетин, офицер чуть не растянулся на полу. С трудом удержавшись на ногах, он в сердцах выругался и зло сплюнул на под. Проклятое здание, проклятое дежурство, проклятая судьба. О, святые стихии, ну почему ему так не повезло!

Общежитие Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов было построено более двухсот лет назад и изначально было предназначено для мукомольни. Однако за время строительства торговая компания, заказавшая возведение здания, обанкротилась, и поэтому новенькая мукомольня, в которой еще, слава богу, не успели смонтировать ни одной единицы оборудования, пошла с молотка. На муниципальном аукционе ее приобрел владелец сети общественных стоянок и гаражей для боллертов. Он установил эскалаторы, заделал технологические проемы между этажами и оборудовал здание как стоянку для частных пользователей. Однако то ли строительная фирма некачественно выполнила подряд, то ли, что более вероятно, новый владелец решил немного сэкономить, но в один прекрасный день рухнуло сразу три пролета со всеми находящимися на них боллертами. Все было бы ничего, если бы пострадали только машины, — в конце концов, зачем еще нужны адвокаты, так не для того, чтобы отбиваться от сумасшедших исков страховых компаний. Но в одной из машин на заднем сиденье развлекалась юная парочка.

Стоило владельцу здания увидеть на сервере ежедневных новостей, как из-под обломков извлекают изуродованные обнаженные тела, так он сразу сделал правильный вывод. Когда на следующий день к его дому прибыли императорские коронеры, то оказалось, что хозяина и след простыл, на счетах пусто, а недвижимости едва хватает на то, чтобы выплатить императорский штраф и часть компенсации семьям пострадавших. Несколько лет здание переходило из рук в руки, строилось и перестраивалось. Сначала из него хотели сделать роскошный торговый центр, потом пакгаузы, благо рядом было посадочное поле небольшого коммерческого космодрома, но, чтобы окончательно решить его судьбу, все время не хватало какой-нибудь малости. Поэтому, когда разразился первый кризис с канскебронами и император Эономер II принял решение резко увеличить размеры флота, очередной владелец с немалым облегчением продал здание вкупе с разорившимся космопортом имперскому адмиралтейству. И спустя всего семь месяцев после этой сделки в здании, наконец-то определившем свою судьбу, блестя бритыми затылками, появились первые двести курсантов.

Дежурный офицер, громко брякая каблуками, свернул за угол и притормозил, раздраженно выругавшись вполголоса. Гирлянды старинных люминофорных светильников, которые все поколения начальников школы мечтали заменить более современными, но не имели никакой возможности это сделать, поскольку столь древние предметы находились под наблюдением недреманного ока императорского департамента двора и традиций, грудью встававшего на защиту любой старой развалины, но не выделявшего ни монеты на ремонт и содержание этой рухляди, на протяжении следующих двадцати шагов почти полностью потухли. Да и те, что висели чуть дальше, светили далеко не в полную силу.

Офицер нерешительно потоптался, подумав о том, что, может быть, стоит плюнуть и пропустить этот коридор. В конце концов, надо быть полным идиотом, чтобы ежедневно полностью отсматривать весь материал с переносного монитора дежурного, так что, возможно, никто никогда и не узнает, что он схалтурил при обходе. Но потом вздохнул и, обречено припомнив, что начальник Танакийской школы как раз и есть такой идиот, а он уже имеет в личном деле не только два высочайших недовольства, но и высочайшее предупреждение, двинулся вперед, старательно щуря глаза и напрягая все свои органы чувств, включая обоняние, чтобы ни на что не наткнуться в царившем вокруг густом сумраке.

До сих пор так и неясно — то ли поселившаяся в здании императорская школа пилотов унаследовала его горемычную судьбу, то ли были какие-то иные причины, однако с момента своего образования эта школа считалась самой большой дырой во всем императорском флоте. Ее выпускники приносили львиную долю аварий, чаще других вылетали со службы без пенсии и содержания или переводились в планетарную оборону. Это было вполне объяснимо, поскольку преподавательский состав, по неписаной, но устоявшейся традиции, формировался либо из полных тупиц, либо из профессиональных неудачников, короче говоря, из тех офицеров, в отношении которых окончательно выкристаллизовывалось мнение, что их на пушечный выстрел не стоит подпускать к кораблям и орбитальным крепостям, но избавиться от них каким-либо иным способом не представлялось возможным. Столь славные наставники выпускали достойных учеников и последователей, те множили привычную славу своей альма-матер и тем еще крепче убеждали руководство флота в том, что Танакийская высшая школа пилотов годится только на роль отстойника для тупиц.

Дежурный офицер наконец преодолел темный участок и, облегченно вздохнув, прибавил шаг. Впереди послышался неясный гул голосов, кто-то пел.

Офицер поморщился. В этом отсеке жили варвары, прибывшие из какого-то колониального мира. Он привычно выругался, помянув всех предков того тупого чиновника департамента колонизации, который додумался еще больше усугубить ситуацию, допустив в учебное заведение императорского флота тупых аборигенов с какого-то варварского комка грязи. Они прибыли в школу полтора месяца назад, и добросовестные офицеры и старшины, у которых в настоящее время должен бы быть полноценный каникулярный балдеж, были вынуждены отвлекаться на то, чтобы сделать из этих недоумков нечто, хотя бы немного напоминающее курсанта. Этим занимался его приятель, старший офицер курса, который, ерничая, называл свое занятие «дрессировкой диких кротов». Однако, по его словам, эти полуживотные оказались достаточно понятливыми, хотя и очень упрямыми, так что к настоящему моменту они были уже неплохо выдрессированы, хотя в этом дежурный офицер достаточно сильно сомневался. В конце концов, варвар есть варвар, и, что с ним ни делай, варваром он и останется. Но даже если это и было правдой, то ничуть не делало этих грязных варваров более привлекательными. Офицер поморщился и завернул за угол. Теперь голоса были слышны более четко.

Ночь была так светла. Все объекты разбомбили мы дотла…

Дежурный офицер совсем уже прошел мимо, но у самого угла остановился и вернулся назад. Незнакомая мелодия его неожиданно заинтересовала.

Остановившись у самой двери, офицер прислушался. Голоса поющих имели странный акцент, но слова выговаривали довольно четко.

Мы ползем, ковыляя во мгле, Прижимаясь к родимой земле. Хвост горит, бак пробит, и машина летит На честном слове и на одном крыле.

Офицер толкнул дверь и шагнул внутрь. Песня мгновенно смолкла, варвары вскочили на ноги и вытянулись в струнку. Офицер окинул взглядом комнату.

Судя по первому впечатлению, его приятель был не так уж не прав. Кровати без единой морщинки, монитор отключен, мебель выровнена как по линейке. Он опустил глаза и слегка искривил губы в улыбке. Эти варвары пели, сидя на полу. Он покосился на троих курсантов, которые по-уставному ели его глазами, и слегка шевельнул пальцами, разрешая принять положение «вольно». Варвары, не меняя положения тела, чуть ослабили левую ногу. Офицер одобрительно кивнул и небрежным жестом протянул руку, указав на странный музыкальный инструмент, на котором играл один из курсантов:

— Что это?

— Лэр, банджо, лэр.

Офицер взял инструмент и окинул его ленивым взглядом. Святые стихии, из какой дыры они прибыли! Музыкальный инструмент был изготовлен из дерева, обтянутого чем-то, напоминавшем высушенную кожу животных, и длинных тонких нитей, сделанных то ли из металла, то ли из какого-то грубого пластика. И ни одной электронной детали! Он еще раз окинул странную конструкцию удивленным и слегка брезгливым взглядом, потом отдал ее обратно и произнес, несколько лениво растягивая слова:

— Это песня вашей планеты?

— Лэр, да, лэр! — рявкнули три молодых голоса.

— А о чем это она?

Трое смущенно переглянулись, но офицер ждал, поэтому один из курсантов, кожа которого была черного цвета, нерешительно пояснил:

— Это… песня атмосферных пилотов, лэр.

— Атмосферных? — недоуменно воззрился на него офицер.

— Лэр, да, лэр. Военных атмосферных пилотов, лэр. Она очень старая, лэр.

Офицер несколько мгновений недоуменно смотрел на них, потом усмехнулся и покачал головой. Если архаичный музыкальный инструмент еще можно было объяснить какими-то ритуальными или фольклорными предпочтениями, то это…

Ну и глушь! Только представьте себе — военные атмосферные пилоты! Эта мысль так его развеселила, что офицер не выдержал и расхохотался во все горло.

Когда спустя несколько минут он покинул кубрик, то его настроение было заметно лучше прежнего. Все-таки приятно иногда вспомнить, что на свете существуют дыры и почище Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов.

Когда за офицером захлопнулась скособоченная, скрипучая дверь, все трое облегченно выдохнули и снова опустились на пол. Впрочем, облегченно вздохнули только двое, третий был невозмутим. Некоторое время они сидели молча, потом Энтони нервно хмыкнул и, повернувшись к друзьям, произнес:

— Клянусь распятием, я начинаю думать, что идея с переводом была не самой лучшей мыслью.

Все трое переглянулись. Они находились на Танаке уже два года. Нельзя сказать, чтобы она была самой развитой планетой империи, но никто не стал бы отрицать, что провинция Танака, включавшая также кроме самой Танаки еще две колонизированные планеты своей системы, на протяжении уже нескольких столетий являлась одной из самых надежных опор императорской власти. И возможно, именно поэтому департамент колонизации избрал столичную планету провинции для осуществления своей программы помощи отсталым окраинам.

Ибо где, как не на Танаке, можно было воспитать в тупых и ограниченных аборигенах из окраинных миров благолепие и преклонение перед империей, и к тому же сделать это, не создавая беспокойств жителям метрополии. К сожалению, все эти рассуждения были чистой теорией, не имеющей никакого отношения к реальности. Поскольку, во-первых, танакийцы оказались намного большими снобами, чем, вероятно, были жители столичной планеты, поэтому ни о каком воспитании благоговения речи не было. Скорее, варвары с окраин считались здесь чем-то вроде говорящего варианта рабочей скотины. Впрочем, подобная неприязнь имела под собой почву, поскольку, и это во-вторых, преклонение перед империей в основном выражалось в том, что варвары, закончившие обучение, совершенно не горели желанием возвращаться на собственные полудикие миры и предпринимали героические усилия для того, чтобы остаться в империи. И многим это удавалось. Кварталы дешевых доходных домов, расположенных вокруг учебных заведений, задействованных в программах департамента колонизации, уже давно превратились в поселения, заполненные выходцами из множества варварских миров. Внутри этих мрачных и давно забывших о каком-либо ремонте строений царили чрезвычайно простые нравы.

Земляне знали об этом не понаслышке, поскольку сами провели два года в подобном поселении, и двое из них имели на своем теле отметины от ножа, заточки или кастета, полученные во время прохождения процедуры местной «натурализации». Впрочем, все это было уже в прошлом.

Берс усмехнулся.

— Ладно, кончай нюни распускать. В конце концов, разве мы не этого хотели?

Согласно плану, разработанному еще на Земле, этим летом все земляне, проходящие обучение в империи, подали прошение в департамент колонизации с просьбой разрешить им продолжить обучение в учебных заведениях высшей категории. Кроме того, представителю Земли Алукену-Соломону Кану пришло в голову попытаться провернуть одну авантюру, которая в случае успеха сулила массу выгод. Он выбрал их троих, которые за прошедшие два года набрали максимально возможный рейтинг, и решил, воспользовавшись одним из пунктов Имперского уложения и хорошими связями с губернатором Таварра, попытаться пропихнуть их не просто в учебное заведение более высокой категории, а в военное училище флота. Впрочем, представитель Земли не строил особых иллюзий, а потому из всех возможных вариантов была выбрана Танакийская высшая школа пилотов. Поскольку было справедливо решено, что, если не удастся пролезть туда, в другие места не стоит и соваться. По-видимому, губернатор Таварра честно отрабатывал солидный объем редких металлов, полученный от торгового представителя Земли, и возможность в неограниченном масштабе удовлетворять свои охотничьи аппетиты, а может, причина была в чем-то ином, однако все трое быстро получили допуски к предварительным тестам. И вот два месяца назад они прибыли в расположение Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов. Берс и Энтони приехали с южного континента, а Млокен-Стив — с востока северного. Они помнили друг друга еще со времен перелета в империю на Бродяге,[2] но тогда не успели близко познакомиться и вот теперь встретились после двухлетнего перерыва. В школе как раз только начались каникулы, и практически все курсанты разъехались по домам или улетели на свои миры, так что в древнем здании общежития земляне были практически в одиночестве.

Две недели, до начала тестирования, их усиленно муштровали. Этим, по поручению старшего офицера курса, занимался старый флотский старшина, состоящий на должности инструктора связи. Спущенное ему сверху поручение старшина принялся исполнять со всем возможным рвением. Все равно во время каникулярных отпусков постоянному составу делать в школе было особо нечего.

Так что старшина оттягивался на полную катушку.

После сдачи тестов по уровню физического развития они, хотя и с явной неохотой, были допущены к программе интеллектуального отбора.

Когда они прибыли в учебный корпус, стискивая в руках карточки с результатами тестов, старый флотский старшина, приставленный к ним начальником курса, небрежно протянул руку и, бросив взгляд на зафиксированные результаты, на мгновение удивленно застыл, а потом покачал головой и буркнул себе под нос:

— Если все придурки того комка грязи, с которого вы прибыли, могут показать сходные результаты, то стоит посоветовать моему шурину смотаться туда, а не протирать штаны в вербовочном пункте на Балее. — Но тут же скептически выпятил губу и свирепо рявкнул: — Ну что уставились, тараканье дерьмо, вам на шестой уровень в «мозгодавилку», и, клянусь темной бездной, после нее вы будете чувствовать себя именно тем, чем на самом деле и являетесь, — натуральными лошадиными задницами.

В общем, он был не так уж и не прав. Когда через дна часа они вывалились из индивидуальных кабинок, в которых и происходило их общение с тестовой программой, Энтони вытер вспотевшее лицо и пробормотал:

— Клянусь святым Себастианом, я не думаю, что та часть тела, которая по-дурацки торчит у меня над плечами, способна сейчас сотворить хоть одну стоящую мысль.

Млокен-Стив согласно кивнул и, болезненно скривившись, потер руками виски, а Берс, который после любой передряги всегда выглядел лучше других, усмехнулся и небрежно сказал:

— А мой терминал замкнуло.

— Почему? — удивился Млокен-Стив.

Берс пожал плечами:

— Последние семнадцать минут он не задал мне ни одного вопроса.

Энтони и Млокен-Стив удивленно уставились на него, но Берс больше ничего не сказал и, кивнув в сторону лестницы, первым двинулся по коридору.

Когда они спустились на нижний этаж, в вестибюле учебного корпуса их уже ждал их родимый старшина. Он раздраженно вертел в руках карточки и вполголоса ругался сквозь зубы. Заметив их, он поспешно сунул карточки в папку и свирепо заорал:

— Эй, вы, беременные жабы, шевелитесь! Вы что думаете, что дежурный по курсовой автораздаче будет ждать вас до завтрашнего утра?

Ребята прибавили шагу, а старшина резко повернулся и, двинувшись вслед за ними, что-то забормотал себе под нос. Берс напряг слух и расслышал последние слова:

— …шурину стоит заняться этой дерьмовой планеткой.

В понедельник старшина сообщил им, что с учетом их двухлетней подготовки в коммерческой школе пилотов и результатов сдачи предварительных и основных тестов они зачислены сразу на второй курс на правах дебит-рекрутов. Впрочем, до начала учебного года оставалась еще уйма времени, и старшина не преминул уточнить, что каждую секунду этого времени он намерен посвятить тому, чтобы трое грязных варваров начали хотя бы немного напоминать, курсантов.

И вот заканчивалась последняя неделя летних отпусков, и с завтрашнего дня в школу должны были начать прибывать курсанты, возвращающиеся из каникулярного отпуска.

После слов Берса все трое обменялись понимающими взглядами, потом Энтони покачал головой:

— Все-таки если бы тебе прибавить чуть-чуть чувства юмора…

Берс досадливо поморщился:

— Опять вы за старое! Не знаю как кого, но тех канскебронов, с которыми я сошелся накоротке, мое чувство юмора вполне удовлетворило. Во всяком случае, пока я не слышал ни единой жалобы.

Его приятели удивленно переглянулись и дружно расхохотались. Хотя смех Млокен-Стива был несколько натянутым — он присоединился к Защите перед самым отлетом и поэтому никак не мог участвовать в войне.

Когда Энтони удалось немного успокоиться, он утер выступившую слезу и, покачав головой, заговорил:

— Ну удивил так удивил! Расскажи кому — Берс пошутил, шиш поверят. Пожалуй, два года жизни в столь блистательной империи, прямо-таки средоточии ума и могущества, явно пошли тебе на пользу.

Берс скривился.

— Тоже мне блистательная! Да такой клоаки, как здесь, нас на Земле…

Его прервал новый взрыв хохота. На этот раз резюме выдал Млокен-Стив:

— Нет, Энтони, до нормального человека ему еще совершенствоваться и совершенствоваться. А я уж было заволновался… — и он снова согнулся в приступе хохота.

Берс окинул их презрительным взглядом и лениво отвернулся.

— Тоже мне, средоточие ума и силы! А пошли вы знаете куда со своей империей! Да я не променяю леса Земли и на императорский дворец, расположенный в центре этих вшивых человеческих муравейников. — Он высокомерно вскинул подбородок и, подойдя к окну, уставился на висящие над видневшимся вдали посадочным полем темные тучи.

Смех постепенно затих. Все вспоминали бескрайние темные леса, голубые озера. Древний Байкал, ставший местом возрождения землян и кузницей их победы. Гигантские проплешины бывших городов, о которых они знали только по файлам информатория и которые им никогда не суждено увидеть воочию. Ничего, ни парижского Версаля, ни лондонского Биг-Бена, ни Московского Кремля, ни нью-йоркской статуи Свободы, ни китайской Великой стены. Ничего из того, что создали их великие предки. И все-таки это был их мир. Планета, на которой жили сотни поколений землян. И они находились на Танаке именно для того, чтобы сохранить Землю для новых поколений.

Берс вдруг отвернулся от раскинувшейся за окном картины, стиснул кулаки и скрипнул зубами:

— Ну почему, почему мы не успели стать столь же сильными, как они?

Энтони грустно качнул головой:

— Когда листаешь исторический раздел или влезаешь в секретные файлы Прежних, то начинаешь удивляться: как с любимой привычкой Прежних распадаться на мелкие группки и свирепо интриговать друг против друга они вообще сумели выжить! — Он возмущенно фыркнул: — Подумать только, землянин из Айовы думал, что он имеет что-то против землянина из Сибири, а землянин с берега Персидского залива терпеть не мог землянина из пустыни Негев. Ну что за тупость!

Берс выпустил воздух сквозь сжатые зубы и криво усмехнулся.

— Ладно, что произошло, то произошло. — Он усмехнулся. — С другой стороны, если бы Земля стала похожей на ЭТО, — он кивнул подбородком в сторону видневшихся вдалеке огней коммерческого космопорта, — меня бы стошнило от такой Земли.

Млокен-Стив задумчиво покачал головой:

— Знаешь, перед самым отлетом я начитался Гамильтона. Звездные короли… Лорды… Великие враги… Верные друзья… Любовь, коварство… И когда я узнал, что меня выбрали для обучения в ИМПЕРИИ!.. Я ждал чего-то, чего-то, — он махнул в воздухе своей лопатообразной дланью, — этакого, а не, — и он громко хлопнул рукой по тощему матрасу, подняв тучу пыли, — клопов, пьяных офицеров, едва залатанных учебных кораблей! — Он сделал паузу и, криво усмехнувшись, добавил: — И надо всем этим высокомерная кучка лордов, замкнувшаяся в своих традициях, как улитка в раковине.

Они помолчали, потом Берс спросил:

— А этот Гамильтон, он из куклосов[3] или «дикий»?

Млокен-Стив несколько мгновений недоуменно смотрел на него, потом расхохотался:

— Он из Прежних!

Тут расхохотался и Энтони. Берс слегка покраснел некоторое время смотрел на них, поджав губы, а когда все замолчали, заговорил, несколько растягивая слова:

— Прежние, конечно, были умными людьми, но, когда однажды надо было применить весь свой ум, силу и стойкость, они показали себя дерьмом.

И с этим вряд ли кто мог поспорить.

2.

— Урод! Урод!! УРОД!!!

Высокий старшекурсник с красным как вареный рак лицом нависал над Стивом и, надсаживаясь, орал ему в ухо.

— Лэр, есть, лэр.

— Ты самый тупой и отвратительный урод, которого я когда-либо видел! И на конкурсе уродов ты занял бы второе место. — Он сделал паузу, ожидая вопроса, но Млокен-Стив только тупо проорал:

— Лэр, да, лэр.

Старшекурсник перевел дух и снова заорал:

— Знаешь, почему второе, урод?

— Лэр, нет, лэр.

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ УРОД!!!!

— Лэр, да, лэр.

— Тьфу.

Старшекурсник устал. Эти варвары с какой-то Богом забытой планетки со смешным названием Земля оказались слишком выносливы. Он считался рекордсменом по «сбиванию с катушек» всяких дерьмовых тупиц и, как правило, приступал к делу после того, как приятели опускали руки. Так произошло и на этот раз. За прошедшую неделю довести этих троих пытались лучшие глотки школы, но… все они были вынуждены с позором отступить. Поэтому пришла очередь «короля». И вот такой позор! Он терзал их уже почти три часа.

Первокурсники к этому времени обычно падали в обморок, особо борзые второкурсники, рыдая, закатывали истерики, а этим хоть бы хны. Впрочем, не этим, а этому. Последние полчаса он наседал только на него одного.

Чернокожий, который, вот умора, был тоже с этой планетки, оказался сектантом и уже затрахал своими поминаниями святых. От другого он отступился сам. Этот худой в общем-то и не сопротивлялся, только побагровел и зыркнул глазами убийцы, и у старшекурсника как-то пропало желание искушать судьбу. А третий, со смешным именем Млоаукен-Стиуив, или как там это звучит на их варварском языке, оказался вполне привычным фруктом. Только вот падать с ног никак не хотел. Старшекурсник вытер пот, представил, что скажут друзья и соседи по кубрику, узнав, что он не смог «сбить с катушек» ни одного из этих придурков, и снова, надсаживаясь, заорал:

— Упор лежа, всем, живо! Сорок раз.

Те в который уже раз рухнули на скрипящий деревянный пол и начали резво сгибать и разгибать руки. Старшекурсник окинул их завистливым взглядом. По его подсчетам, которые, правда, были несколько завышены, он сам отрубился бы уже минут двадцать назад, а этим придуркам хоть бы что. Ну ничего, он им еще покажет… Но в это мгновение дверь кубрика распахнулась, и на пороге появился коммандер-капитан Сампей, как всегда сопровождаемый стойким запахом перегара. Изрядная, следует признать, скотина. Эти варвары, уму непостижимо, среагировали первыми. Их будто подбросило с пола, и спустя долю секунды они уже стояли по стойке «смирно» и ели глазами коммандер-капитана. Старшекурсник оторопело вытаращился на них и пошевелился только тогда, когда старина Сампей взревел своим диким голосом:

— Может, вы соизволите оторвать жопу от стула, курсант?

— Лэр, да, лэр.

Старшекурсник суматошно вскочил и с замиранием сердца осознал, что влип. Дрюча курсантов, коммандер-капитан испытывал почти оргазмическое наслаждение, а поскольку успехи в постели имели в его случае почти непреодолимое препятствие в виде бутылки (после первого же доброго глотка физических возможностей организма у старины Сампея оставалось только на то, чтобы поднять стакан, и ничего более), данный вид удовольствия он получал только с помощью родимого переменного состава школы. Если бы старшекурсник среагировал быстрее, то коммандер-капитан, вне всякого сомнения, сосредоточил бы свое основное внимание на этих уродах, а теперь… О темная бездна! От открывшихся перспектив старшекурсник даже зажмурился.

— Что ты щуришься, рыло горноматки, что ты щуришься! — Коммандер-капитан даже задохнулся от возмущения. — В МОЙ КАБИНЕТ БЫСТРО! И шевели своими корявыми ходульками, пока я окончательно не разозлился.

Старина Сампей развернулся и, больше не обращая внимания на остальную мебель кубрика, в число которой, по-видимому, он занес и троих его обитателей, двинулся прямо сквозь закрытую дверь, что, впрочем, задержало его не более чем на секунду. Рядом, усердно имитируя бег на месте, рысил старшекурсник. Коммандер-капитан не терпел, когда его распоряжения выполнялись медленно, но, кроме того, он также терпеть не мог, когда его обгоняли, посему старшекурснику просто необходимо было имитировать бег, двигаясь при этом со скоростью черепахи. Впрочем, это не принесло ему особой пользы.

Когда вопли старины Сампея, изредка перемежаемые испуганно-визгливыми ответами старшекурсника, немного стихли, все трое наконец расслабились и перевели дух. Млокен-Стив рухнул на стул и вытянул ноги.

— О черт, я уж думал, что наконец достиг того места, где мне суждено откинуть коньки.

Берс, который, как обычно, выглядел свеженьким, чуть искривил губы в той гримасе, которую они с Энтони договорились считать у Берса улыбкой.

— Они уже выдохлись. Это последний.

— Ха! — Млокен-Стив скептически фыркнул.

Энтони подался вперед:

— Нет, это серьезно?

Берс усмехнулся и равнодушно отвернулся. Он не любил повторять очевидные вещи, даже если они были очевидны только для него одного.

Со дня официального начала учебного года прошла неделя. Но Энтони и Млокен-Стиву казалось, что они впервые увидели рожу курсанта-старшекурсника целую вечность назад. И начиная с того момента каждый из старшекурсников норовил вбить в их головы мысль о том, что когда они приняли решение появиться на этом свете, то совершили самую большую ошибку в своей жизни.

Впрочем, вся их остальная жизнь тоже была сплошной чередой ошибок. Второй по значимости была мысль о том, что каким-то грязным варварам может втемяшиться в их тупую башку дурацкая идея надеть мундир курсанта учебного заведения императорского флота. Теоретически все трое были готовы к этому. Под конец тестирования старшина несколько проникся к ним и достаточно подробно изложил все прелести того, что их ожидает. Напоследок, правда, ободряюще добавил:

— Ничего, не боись. Все через это проходят, а уж вы-то… — И он гордо покачал головой, как бы отметал все сомнения в том, что такие крутые парни, как они, да еще прошедшие его школу, могут не выдержать этакого пустяка. И пока они держались…

— Так ты говоришь, выдохлись?

Берс снизошел до кивка.

— Слава тебе, Господи!

Млокен-Стив, уже слегка оклемавшийся, с хрустом развел руками и произнес ехидным тоном:

— Ну раз Берс сказал… — Он осекся, задумался, а потом добавил уже удивленно: — А ведь верно, мне только сейчас припомнилось… — Стив заинтересованно повернулся к Берсу: — Слушай, а действительно, то, что ты говоришь, всегда сбывается. Почему это?

На лице Берса появилась некая гримаса. Товарищи уже знали, что это означает подобие улыбки.

— Может, потому, что я говорю не столь много, как некоторые.

Млокен-Стив несколько мгновений смотрел на него, потом не выдержал и расхохотался. Но не успокоился и, когда сумел унять смех, снова спросил:

— Так все-таки почему? Я же помню тот случай в баре, и потом, когда мы чуть не влипли в доках, ну когда мы подрабатывали еще до начала тестов, когда нас хотела прижать та портовая банда… Да и Энтони всегда принимает твои слова за чистую воду. — Млокен-Стив тут же повернулся к Энтони.

Тот усмехнулся:

— Ты ведь из Вермонта?

— Ну да.

— Вы присоединились к Защите уже после Освобождения?

Млокен-Стив слегка вскинул подбородок:

— Ну и что? — В его голосе послышались нотки вызова.

Энтони вскинул руки:

— Не обижайся, я не имел в виду ничего плохого. Ты отличный парень и надежный товарищ, потому что иначе тебя бы здесь не было. К тому же мы сами успели в этом убедиться. И все мы прекрасно помним, что куклосы Вермонта смогли связаться с Сетью Защиты только после Взлета. Просто если бы ты был членом Защиты во время Битвы в поясе, то не задавал бы таких вопросов.

Млокен-Стив недоуменно переводил взгляд с одного на другого. Энтони пояснил:

— Его настоящее имя Олег, а Берс — это прозвище. — Он остановился и, видя, что Млокен-Стив все еще в недоумении, пояснил: — Их всех так зовут.

Тут до Стива наконец дошло. Он вздрогнул и изумленно уставился на Берса:

— Так ты… берсерк?[4] — Он помолчал, потом продолжил шепотом: — Но я слышал, что они дали клятву не покидать Землю.

Берс бросил на него спокойный взгляд и сухо уточнил:

— Не клятву.

Млокен-Стив непонимающе повел плечом. На помощь опять пришел Энтони:

— Просто их слишком мало, а без них Земле не устоять… К тому же когда берсерк входит в боевой транс, то, пока не кончатся враги… или те, кого он считает врагами, ему очень трудно остановиться. А они, — тут Энтони усмехнулся, — очень легко в него входят. Поэтому считается, что им лучше оставаться там, где знают про эту их особенность.

Млокен-Стив ошарашенно покачал головой:

— То-то ты все время вроде как двинутый. А я еще во время первой встречи послал тебя на… — Он запнулся и ухмыльнулся, потом повернулся к Берсу: — Послушай, а как ты решился?

Тот молча пожал плечами:

— Я могу контролировать себя лучше других. И еще Энтони, он умеет меня сдерживать, если я почти на грани.

Млокен-Стив некоторое время переваривал услышанное, потом пробормотал:

— То-то все шишки достаются мне. Энтони всех сражает наповал своим взглядом годовалого теленка, а Берсу стоит зыркнуть, и все понимают, что с ним лучше не связываться. — Он хмыкнул, опять покачал головой и, расплывшись в улыбке, закончил: — Ну и черт с ним. Зато все бабы мои. — Он еще некоторое время посидел, крутя головой, потом опять повернулся к Берсу: — И все-таки как это у тебя выходит? Ну, то, что ты все время прав?

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Для меня это просто очевидно, как… цвет одеяла. Ты же не будешь спорить, что оно синее?

Млокен-Стив хмыкнул:

— Очень понятно объяснил.

Энтони усмехнулся.

— Ну, мы тоже давно пытаемся понять, как ты охмуряешь девушек.

— Да-а-а? А мне показалось, что вас это не особо интересует.

— Ну-у-у, чисто теоретически я, наверное, не прочь попробовать. — И оба расхохотались.

Когда они успокоились, Млокен-Стив подвел итог:

— Что ж, тогда остается уверовать в предсказание Берса Великого и перевести дух.

На том и порешили. К тому же утром выяснилось, что Берс, как обычно, оказался прав. Во всяком случае, они впервые проснулись сами, а не были подняты диким ревом очередного старшекурсника, решившего доказать приятелям, что уж он-то сумеет дожать этих придурков — варваров.

Занятия были достаточно монотонны. И хотя на втором курсе уже не практиковалось той изнуряющей муштры, каковая отнимала большинство времени на первом, но до относительной свободы старших курсов было еще далеко. К концу первого месяца обучения они уже сдали большинство тестов по специальным предметам, и перед ними впервые замаячила перспектива благословенного увольнения, о котором Млокен-Стив мечтал с момента прибытия в школу.

— Подумать только, — возмущался он, — торчу в этом дерьмовом городке уже почти три месяца, а до сих пор не запрыгнул ни на одну из местных курочек! Нет, так легко и дисквалифицироваться.

На что Энтони фыркнул, а Берс, как обычно сидевший в углу, уткнувшись в какую-то распечатку, просто шевельнул ухом. Для получения разрешения на увольнение им оставалось еще сдать зачет по физической подготовке, который предстоял им на следующий день. Результаты предварительных и вступительных тестов были не в счет.

Следующее утро началось с того, что сразу после того, как они прибежали с зарядки, в кубрик ввалился старина Сампей. Сегодня, как ни странно, он не обозначил своего появления ревом еще на нижних этажах общежития, да и перегар разил всего на пару шагов, поэтому если бы не Берс, то можно было бы сказать, что он застал их врасплох. Но за несколько секунд до его появления Берс, который уже заправил кровать и выровнял табурет, вдруг повернулся в сторону двери, несколько мгновений вслушивался и негромко буркнул:

— К нам посетитель.

Млокен-Стив, все еще валявшийся на незаправленной постели, на которую он со стоном рухнул прямо в трусах, футболке и кроссовках после того, как прибежал с зарядки, со страдальческим выражением оторвал голову от подушки и возмущенно возгласил:

— Ты же обещал, что они сдохли!

Берс слегка повел головой из стороны в сторону и пояснил:

— Старина Сампей.

Млокен-Стив изумленно вытаращил глаза и пробормотал:

— Ну берегись, луны Танаки рушатся вниз, старина Сампей поднялся ни свет ни заря. — И едва успел вскочить с кровати и принять позу курсанта, сильно озабоченного уставной уборкой постели, до того момента, как старина Сампей вошел в кубрик, как всегда не заметив входной двери.

Млокен-Стив не упустил момент и, выкатив глаза, рьяно заорал:

— Кубрик, смирно!

Коммандер-капитан остановился посередине комнаты и несколько мгновений хмуро озирал троих курсантов. Худой в углу был уже полностью готов, кровать заправлена без единой морщинки, табурет, тапочки на месте, форма разглажена, под снаряжением без единой складочки; чернокожий также был почти готов, а третий все-таки подал команду, забери его темная бездна. Коммандер-капитан скривился от неразрешимой дилеммы по поводу того, на кого из троих накинуться, но потом вспомнил, по какой причине его так рано принесло в общежитие, и осклабился. Что ж, пока можно потерпеть, а потом вполне обоснованно заняться сразу троими.

— К-к-курсанты, через… две минуты построение в коридоре и… — он запнулся, рыгнул и решил пока на этом закончить.

— Лэр, есть, лэр, — слаженно проорали три луженые глотки.

Когда старина Сампей покинул кубрик, Млокен-Стив перевел дух и, ринувшись к постели, спросил:

— Чего это он приперся?

Энтони поправил форму и, повернувшись к Стиву, ответил:

— Он куратор команды школы по болу, и начальник школы обязал его присутствовать на каждом тестировании по физической подготовке. Вроде бы как отбирать перспективных игроков. — И, усмехнувшись, добавил: — Хотя если судить по тому, что танакийцы на протяжении всей своей истории прочно занимают «почетные» места в последней пятерке в таблице чемпионата флота, то, скорее всего, старина Сампей согласился на эту должность только потому, что благодаря ей у него появились неисчерпаемые возможности оттягиваться на полную катушку, дрюча по полтора десятка курсантов одновременно.

Из-за двери послышался рев. Это старина Сампей прочищал глотку, прежде чем вежливо сообщить обитателям кубрика, что отведенное им время истекло. Но Берс уже вышел, Энтони как раз пересекал порог, а Млокен-Стив отчаянным прыжком пристроился ему в затылок.

В спортзале было холодно. Энтони и Млокен-Стив, стоя в строю в ожидании инструктора, ежились, и даже у Берса кожа кое-где пошла мурашками. Старина Сампей, ожидая, пока они переоденутся, уже довел длину выхлопа до стандартной величины, поэтому ему было наплевать на температуру с внешней стороны тела. Млокен-Стив с любопытством оглядывался: последний раз они были в спортзале довольно давно, когда сдавали тесты на допуск. Тогда он был пуст и гол, а все тренажеры, кроме локальной зоны переменной гравитации, отключены и зачехлены. Но сейчас спортзал предстал перед ними во всей красе.

Штатный инструктор, здоровенный флотский старшина с бычьей шеей, окинул их скептическим взглядом и, уткнувшись в их личные карточки, тут же изувечил лицо удивленной гримасой.

— Что это за муть вам здесь написали? — Он поднял глаза, окинул куций строй настороженным взглядом и скривился: — И меня хотят убедить, что эти полтора доходяг выдали на тестировании подобные результаты? Скорее, моя мать была горноматкой. Пронт определенно спятил.

Старшина Пронт был тем, кто проводил их тестирование на первоначальный допуск. Он тоже заставил их трижды пройти тесты и сразу после этого откачал из их организмов по литру разной дряни вроде крови, мочи, слюны и всего такого прочего, но в конце концов глупо хихикнул и вписал в карточки самые низкие результаты из получившихся за три попытки. Инструктор еще раз покрутил в руках карточки, потом хмыкнул и осклабился:

— В зону переменной гравитации, живо!

Спустя полчаса он уже не был столь уверен в своем происхождении. Когда взмыленная тройка выползла из зоны переменной гравитации, он окинул их заинтересованным взглядом и, молча помусолив карточки, приказал уже гораздо более спокойным тоном:

— Сейчас в «кувыркалку», а сразу после нее на «два креста». С утра не завтракали? Ну смотрите. Если кто блеванет — будете драить тренажеры до следующего рассвета.

Когда они, шатаясь, слезли с «двух крестов», инструктор уже смотрел на них более уважительно. А рядом со старшиной торчал сам старина Сампей, который в начале тестирования принял форму одного из кресел, привинченных к полу за пультом управления тренажерами, и всем своим видом показывал, что не собирается оттуда выбираться до самого конца.

— Какая гравитация у вас на планете, курсант? — обратился он к Берсу.

Тот мгновение помедлил, бросил взгляд на Энтони и нехотя ответил:

— Один — семьдесят семь стандартной, лэр.

Коммандер-капитан удивленно уставился на них:

— Что-о-о?.. И какому идиоту пришло в голову основывать колонию на планете с такой силой тяжести? Вам же надо вбухивать дикие средства на специальное медобслуживание, чтобы обеспечивать продолжительность жизни больше семидесяти-восьмидесяти лет.

Земляне молча переглянулись. Старина Сампей ухмыльнулся:

— Похоже, вы с бывшей тюрьмы, ребята. — Он покачал головой и ДОБРОДУШНО (это старина Сампей-то!) кивнул головой. — За мной, курсанты, сейчас посмотрим, на что вы действительно годитесь.

И они двинулись за ним, прямо в зал для игры в бол. Никто из них не мог даже предположить, насколько далеко заведет их этот маршрут. Даже Берс, хотя его эта дорога должна была завести намного дальше, чем остальных.

3.

Млокен-Стив отхлебнул кислого светлого пива, основным достоинством которого была его крайняя дешевизна, и, поставив пластиковую кружку на стойку, произнес:

— Х-х-хорошо.

Энтони кивнул, а Берс молча пожал плечами.

Сегодня они впервые за два месяца покинули территорию школы. Несмотря на то что они числились курсантами второго года обучения и, согласно правилам, имели право не только на регулярные увольнения по выходным, но и на выход в город в свободное от занятий время, все остальное население комплекса зданий за стандартным для имперских учреждений силовым ограждением, именуемого Танакийской его императорского величества высшей школой пилотов, единодушно считало, что у этих тупых варваров никаких прав нет и быть не может. Тем более что они не прошли этапа «без вины виноватых», как здесь почетно именовали курсантов первого года обучения. Так что это увольнение досталось им в основном благодаря милости старины Сампея, которого после первых же тренировок в отношении их охватил приступ повышенного внимания. Он даже явился на одну из тренировок с выхлопом, который можно было уловить, только придвинувшись вплотную. Этот факт был столь из ряда вон выходящим, что чуть не сорвал занятия, поскольку каждый присутствующий курсант норовил насладиться возможностью просто пройти мимо старины Сампея и не быть выдранным как самка горноматки в период течки.

— Нет, хорошо, — и Млокен-Стив снова присосался к кружке. Энтони усмехнулся, а Берс молча сделал глоток, бросил в рот пару маленьких соленых сухариков и принялся их тщательно пережевывать. Млокен-Стив наконец оторвался от опустевшей кружки, с грохотом поставил ее на стол и, улыбаясь, обвел взглядом темный зал, потолок которого был плотно закрыт густым пологом дыма от курительных палочек. Весь зал был плотно забит особями мужского и женского пола. Среди последних встречались очень интересные экземпляры, которые тут же привлекли внимание Стива. Он отодвинул кружку, негромко рыгнул, избавляясь от излишних газов, и громко провозгласил:

— Теперь пора заняться делом.

Энтони тут же слегка подначил:

— Ну да поможет тебе святой Валентин.

Млокен-Стив окинул его подозрительным взглядом, но невинные глаза Энтони были способны развеять любые подозрения даже у старины Сампея, и он расслабился и, повернувшись к залу, возгласил:

— А займусь-ка я вон той беленькой. — После чего встал, оправил курсантскую выходную форму, в которую сегодня упаковался впервые в жизни, и решительно двинулся к кучке хохочущих девиц, расположившихся в противоположном конце зала у самого подиума.

Берс проводил его равнодушным взглядом и повернулся к Энтони:

— Может, сходим в информаторий космопорта?

Энтони покачал головой:

— Ох, Берс, ты можешь хоть на один день отвлечься от остервенелого добывания новой информации? У нас сегодня УВОЛЬНЕНИЕ.

Берс поджал губы, но ничего не сказал. Они еще некоторое время молча сидели, прихлебывая пиво и наблюдая за тем, как Млокен-Стив пушит перья перед симпатичной пухленькой блондиночкой, потом Берс вдруг слегка качнулся вперед и негромко произнес:

— Через пару минут его начнут бить.

Энтони нисколько не был шокирован подобным заявлением, несмотря на то что оно прозвучало на фоне достаточно безмятежной атмосферы, царившей в зале. Они уже успели привыкнуть к тому, что подобные заведения, на какой бы планете империи они не располагались, отличала доведенная до совершенства способность мгновенно взрываться массовой дракой и столь же молниеносно затихать. Он просто развернулся и стал внимательно осматривать зал.

— Не вижу никаких признаков.

Берс пожал плечами, как бы говоря, что он ничем не может помочь, встал, бросил в рот еще пару сухариков и двинулся через зал в сторону Стива. Он успел как раз вовремя, чтобы перехватить руку с бутылкой, которая уже почти коснулась стриженого затылка Стива. Берс чуть сжал руку, заставив бутылку упасть на грязноватый пол, а хозяина руки со стоном рухнуть туда же, чуть повернулся и, выставив вперед ладонь, поймал кулак еще одного нападающего.

Поворотом кисти он заставил этого, неосмотрительно ввязавшегося в драку, типа издать дикий вопль и, слегка дернув того за руку, приземлил его рядом с первым. Третий нападавший, уже выхвативший нож, оторопело уставился на своих приятелей, тупо переводя взгляд с первого на второго, а потом испуганно уставился на Берса. Тот окинул его спокойным взглядом и негромко приказал:

— Брось нож.

Тип ошарашенно хлопнул глазами, дернул головой вниз и, обнаружив в руках нож, про который он уже успел позабыть, торопливо разжал руку, будто черная пластиковая рукоятка обожгла ему пальцы. Берс спокойно развернулся и направился к своему столику. Ему было совершенно ясно, что все проблемы исчерпаны. Зал, в котором на время потасовки установилась тишина, снова заполнил гомон голосов. Таких потасовок за вечер случалось немало, тем более что в этой никто серьезно не пострадал, так что спустя пару минут о ней все забыли.

Млокен-Стив появился у столика спустя несколько минут. Его сопровождал целый выводок девиц разных размеров, окрасов и габаритов.

— Вот, девочки, это и есть наш великий воин Берс. Если вам когда-нибудь будет нужно начистить рожу кому-либо, обращайтесь в фирму «Берс инкорпорейтед». Низкие цены, гарантия, широкий выбор!

Берс молча окинул его равнодушным взглядом и спокойно произнес:

— Балаболка.

Млокен-Стив, усмехнувшись, кивнул:

— Это верно, из-за этого я девочкам и нравлюсь. Так, девочки?

Те захихикали, а Стив повернулся к Берсу:

— Ладно, гроза припортовых бандитов и тупых поклонников всеобщего единения в машинном разуме, почему бы тебе не кончить изображать из себя католического падре и не посвятить этот вечер общению со столь приятными созданиями? Тем более что они так хотят с тобой познакомиться.

Берс окинул Стива взглядом, каким нормальные люди смотрят на прицепившихся к ним недоумков, и коротко бросил:

— Достал. — После чего молча поднялся и, кивнув Энтони, двинулся в сторону выхода.

Млокен-Стив вздохнул, потом повернулся к девушкам и развел руками:

— Прошу прощения, фокус не удался. Но не отчаивайтесь, ведь я весь в вашем распоряжении.

В кубрике он появился только на рассвете.

К исходу месяца старина Сампей рискнул включить их в основной состав.

Выглядело это чрезвычайно впечатляюще. Он построил команду, вывел их перед строем и, срыгнув газы, которые, судя по силе аромата, копились у него в желудке как минимум с начала учебного года, обвел строй мутноватым взглядом и прорычал:

— Ну вы, полудурки, в конце недели у нас матч с Ортенийской школой техников. — Он сделал паузу, постаравшись придать своему взгляду некоторую долю проницательности, но потом осознал, что это находится за пределами его возможностей, и решил не усложнять. — Я знаю, что главной причиной того, что вы торчите в команде, является желание покататься за казенный счет и набить желудки спортивным пайком. Но на этот раз, если вы проиграете, я порву вам задницы крест-накрест и вышибу вас из команды та-а-аким пинком, что о тот блин, который у вас останется на месте ягодиц, будут ломаться все иглы, которыми вам будут пытаться вколоть обезболивающее. — Он запнулся, снова рыгнул и взревел: — ЯСНО?

— Лэр, да, лэр! — взревел строй в ответ.

— То-то. — Он перевел дух и ткнул растопыренной пятерней в сторону землян. — Ну и посмотрим, на что способны эти… — Он слегка запнулся, бросил настороженный взгляд в сторону Берса, но тут же поймал себя на этом, побагровел и яростно закончил: — Помеси горноматки и куфлона.

Строй на мгновение затаил дыхание, а потом грохнул. Старина Сампей нечасто баловал окружающих свежими мыслями, поэтому столь выразительная характеристика привела в восторг всех присутствующих. Но Берс слегка раздвинул веки и обвел строй ледяным взглядом. Смех быстро увял. Этого худого варвара, который вроде бы ничего особенного не совершал, уже знала вся школа. И с ним предпочитали не связываться.

За день до выезда Энтони и Млокен-Стив наконец спихнули зачет по прочностным расчетам, а Берс с налету сдал еще два, и перед ним забрезжила перспектива экстерната за второй курс. Млокен-Стив недоуменно пожал плечами:

— И кому это надо? И так и так диплом дадут.

Берс, который уже сидел перед экраном переносного компьютера и мучил очередную схему, окинул его спокойным взглядом и равнодушно ответил:

— Кому нужен диплом?

— Тем более, — фыркнул Стив.

Берс несколько мгновений помолчал, а потом пояснил:

— Мне нужен допуск «А».

Млокен-Стив недоуменно уставился на него:

— А это что такое?

На помощь пришел Энтони:

— Это допуск на право обучения управлению кораблем с массой покоя выше ста тысяч тонн. А подать прошение на его получение можно только после сдачи тестов и экзаменов по программе обучения третьего курса.

Млокен-Стив быстро обдумал услышанное. Они прибыли на Танаку именно для того, чтобы научиться управлять подобными кораблями, поскольку, несмотря на имеющие производственные мощности, военный флот Земли по-прежнему состоял только из внутрисистемных перехватчиков. За исключением Мерилин.[5] Но она была не в счет. Для более крупных кораблей не было обученного персонала, а доверять управляющим Контролерам кораблей канскебронов, так же как Мерилин и Бродяге, на котором они прибыли на Таварр, земляне пока не могли, поэтому Стив пожал плечами и смущенно пробурчал:

— Ну, я не такой умный, чтобы прыгать через ступеньки.

На что Энтони ехидно ответил:

— Скорее, ты сильно занятый.

Млокен-Стив бросил на него недоуменный взгляд, потом, когда до него дошло, что тот имеет в виду, смущенно хмыкнул, но в конце концов не выдержал и расхохотался во весь голос. Отсмеявшись, он махнул рукой и заявил:

— У каждого свои недостатки. Кстати, вы зря, девочки все время про вас спрашивают. Этот тип, — он кивнул в сторону Берса, — произвел на них неизгладимое впечатление. Этакий герой вестернов времен начала планетной колонизации. Холодный взгляд, неподвижная нижняя челюсть, вот только, — он ехидно улыбнулся, — фигура немножко подкачала. Но они готовы закрыть на это глаза.

Энтони вздохнул и закатил глаза.

На матч они вылетели рано утром. Ортенийская школа техников располагалась на противоположной стороне планеты, поэтому пришлось воспользоваться школьным стратосферником, но и на нем перелет занял почти полтора часа. На обратной стороне был уже вечер, и до матча оставалось всего два часа. Стратосферник приземлился на летном поле соседнего коммерческого космопорта, команда гостей выбралась наружу, погрузилась в грузо-пассажирский боллерт хозяев и направилась в тренажерный комплекс.

Ортенийская школа техников была создана чуть ли не на сто лет позже Танакийской школы пилотов, и к ее созданию подошли весьма тщательно. Может, поэтому, а может, еще по какой-то другой причине, но Ортенийская школа техников ничем не повторила судьбу Танакийской. Это было престижнейшее учебное заведение, в столовой которой частенько можно было увидеть светловолосые головы отпрысков благородных аристократических родов. А что касается спортивных успехов, то ортенийцы никогда не опускались ниже середины таблицы и даже трижды за свою историю пробивались в финальный дивизион. Правда, лучшим их результатом было восьмое место, но, во всяком случае, у них были все основания считать, что танакийцы им не помеха.

Разминка началась с обычных воплей старины Сампея, что он всем задницы накрест порвет. Стоящий рядом с землянами игрок-старшекурсник усмехнулся и, покровительственно кивнув им, прокомментировал:

— Не тряситесь, он перед игрой всегда так орет. Но к концу игры так наклюкается, что придется в стратосферник на руках волочь. Так что, даже если нам надерут задницу с совсем страшным счетом, ничего не будет. — Он поморщился и добавил: — Кроме, возможно, блевотины по всему стратосфернику.

Берс несколько мгновений рассматривал разминавшуюся в дальнем конце поля команду ортенийцев, гудящие трибуны, забитые народом. Чемпионат флота всегда пользовался бешеным успехом среди фанатов бола. Возможно, как раз тем, что здесь, в отличие от коммерческих чемпионатов, практически не бывало договорных игр. И негромко произнес:

— Сегодня не будет ни первого, ни второго.

— Чего? — не понял старшекурсник.

— Сегодня не напьется старина Сампей и мы не проиграем матч.

Старшекурсник растянул губы в скептической улыбке и уже раскрыл было рот для ехидного ответа, но потом, будто что-то поняв, замер, уставившись в зрачки Берса, закрыл рот и медленно кивнул.

Игра началась стремительной атакой ортенийцев. Они молниеносно просочились на внутренний квадрат танакийцев, вскрыв их оборону как консервный нож банку с оливками, ловко, в одно касание передали мяч бросающему, и тот спокойно, даже с некоторой ленцой вколотил мяч красивым броском. Трибуны взорвались восторженным слитным воплем. Ортенийцы исподтишка показали соперникам «пенц» и, откатившись назад, тут же провели еще одну успешную атаку. Но на этом их везение закончилось. Во время следующей атаки Берс в невероятном прыжке снял двумя пальцами мяч с ладони нападающего и, стремительно проломив «стенку» из двух «топперов», не столь изящно, как нападающий ортенийцев, но не менее точно вколотил мяч в кольцо соперников. Не сделав ни единого жеста, вернулся на свое поле, кивнул Стиву и, дождавшись гонга, повторил все еще раз.

К началу последнего тайма разрыв составлял уже почти сорок очков в пользу танакийцев. И почти половину всех мячей заколотили земляне. Сорок два Берс и семнадцать Млокен-Стив. Энтони пока маялся на скамейке запасных.

Старина Сампей, который обычно к этому времени добирал до нормы в буфете, на этот раз висел на ограждении площадки и что-то возбужденно орал по поводу задниц ортенийцев. Трибуны пребывали в некоторой растерянности. Никто не понимал, что же происходит на поле, а на голоэкран, на котором высвечивался счет, никто вообще старался не смотреть. Ортенийцы впали в панику. За все время существования школы и соответственно участия во флотском чемпионате они никогда не опускались ниже второй пятерки, а после подобного разгрома даже становился проблематичным вообще выход в финальный круг. Снова прозвенел судейский гонг. И команды начали схватку за бол. На этот раз Млокен-Стив не сразу ринулся в бой, а дождался, пока бол не взмоет над свалкой, и отчаянным прыжком достал его кончиками пальцев. Берс уже был наготове. Аккуратно подхватив мяч на ладонь, он качнулся вперед и, классическим жестом вытянув руку перед собой, ринулся в зону противника. И тут случилось нечто неожиданное. Трое ортенийских «топперов», разозленные разгромом, ринулись наперерез Берсу. Млокен-Стив, который, пролетев над свалкой, шмякнулся на пол и неудачно рассадил коленку, в данный момент, прихрамывая, мчался за Берсом, случайно скользнул взглядом по их перекошенным лицам и похолодел. Ортенийцы, судя по их горящим глазам и вздернутым подбородкам, собирались как минимум устроить танакийскому выскочке плотную «коробочку». А как рассказывали в раздевалке, чаще всего для игрока это кончалось носимым регенератором, а некоторых приходилось даже засовывать в капсулу целиком. Но самым страшным было не это. Судя по выражению лица Берса, тот был на пороге транса, и если те ребята попытаются его прижать… Млокен-Стив на мгновение зажмурил глаза, вспомнив все, что у них шепотом говорили о берсерках, а потом с диким ревом ринулся вперед, всем своим видом показывая, что он полностью наплевал на правила и рвется хорошенько подраться, изо всех сил стараясь отвлечь на себя внимание «топперов». Но те были слишком опытными игроками, чтобы купиться на такую глупую провокацию. Не успел Млокен-Стив сделать и трех шагов, как первый из «топперов» повалился на бок и подкатился под ноги Берсу. Млокен-Стив зажмурил глаза и помчался быстрее. Спустя мгновение послышался дикий рев трибун, под ноги Стиву подкатился какой-то идиот, он споткнулся, суматошно дернул ногами, засветив в бок идиоту левой ступней, и со всего размаху впечатался головой в гладкую поверхность игрового поля.

Когда Млокен-Стив пришел в себя, игра уже кончилась. Он лежал в раздевалке. За ближайшей стеной раздавались звуки гимна Лиги любительского бола, а прямо перед носом маячила чья-то спина. Млокен-Стив несколько мгновений прислушивался к происходящему, а потом облегченно вздохнул. То ли его отчаянный рывок не пропал зря, то ли по каким еще причинам, но игра, слава богу, видимо, кончилась нормально. Вряд ли организаторы завершили игру ритуальным исполнением гимна, если бы Берс перебил команду противника.

Млокен-Стив слегка успокоился и попытался подняться. Но стоило ему только чуть-чуть пошевелить головой, как виски пронзила столь острая боль, что он не выдержал и застонал. Спина, маячившая перед ним, повернулась, и оказалось, что это Энтони. Млокен-Стив немного полежал, дожидаясь, пока в голове не умолкнет звон колокольчиков, потом спросил:

— Берс… не того?

Энтони усмехнулся:

— Ну вот, я же говорил, что на твоем черепе можно орехи колоть, а они волновались. — Он присел на корточки рядом с лавкой, на которой лежал Стив.

— С Берсом все в порядке. — Он покачал головой. — После того как он прищучил троих «топперов», ортенийцев, их тренер не нашел ничего более умного, как заявить протест по поводу неспровоцированного насилия.

Млокен-Стив фыркнул. Полный идиотизм! Бол всегда был жесткой игрой, и у любого болиста, как и у большинства болельщиков, всегда ценилось не только игровое мастерство, но еще и умение держать удары и оставаться в форме. Даже формулировка «неспровоцированное насилие» не возникла в процессе совершенствования игры, а была внесена в правила по требованию Лиги против насилия в спорте. Видимо, тренер ортенийцев пребывал в полной панике, поскольку подобный протест по неписаным правилам считался неспортивным поведением и с большой долей вероятности мог изменить симпатии болельщиков. Умеешь играть — играй, а нет — проигрывай и не путайся под ногами со всякой фигней.

— И что?

Энтони хохотнул:

— Тренеру чуть не набила морду собственная команда, а трибуны просто разрывались от свиста. К тому же когда приступили к официальному разбору, Берс разжал губы и попросил провести траекторно-кинематический анализ. — Тут он не выдержал и заржал. Млокен-Стив тупо смотрел на него, не представляя, что же в этом смешного. Успокоившись, Энтони продолжил:

— Представь! Игровой компьютер показал, что если бы эти придурки не стали хватать его за ноги, то траектория движения его коленки, локтя и макушки прошла бы мимо их дурных голов. То есть получилось, что они сами себе разбили головы! Нет, ну каково, а!

Млокен-Стив почувствовал, что уже может сделать попытку встать, и, приподнявшись, оглядел раздевалку.

— А где все?

Энтони пожал плечами:

— Берса объявили лучшим игроком месяца, и сейчас ему вручают синюю майку. Так что вся команда там. А меня попросили посидеть с тобой. Я же все равно просидел всю игру на скамейке запасных.

Млокен-Стив помолчал, потом осторожно приподнялся на руках и сел на лавке. Потряс головой, вздохнул:

— Интересно заканчивается наша первая игра. Ты на скамейке запасных, Берс на вершине, а я валяюсь с разбитой башкой. Боюсь, как бы это не стало традицией.

Энтони пожал плечами:

— Ты жив, я жив, Берс жив. Почему бы и нет?

И кто мог предположить, что они оба оказались правы.

4.

Худой до болезненной костлявости человек в форме систем-коммандера, сидящий за столом секретаря, приподнял подбородок и, окинув его равнодушным, но цепким взглядом, хмуро спросил:

— Курсант Реорок?

Берс слегка поднапряг левую ногу и ответил несколько более уважительно, чем обычно делал это с офицерами школы:

— Лэр, да, лэр.

Тот кивнул и, выпростав из левого рукава биопротез, заметно отличающийся от другой, настоящей руки, покрытой коричневым космозагаром, своей более белой кожей, нажал несколько кнопок и тем же спокойным тоном произнес:

— Проходите.

Среди курсантов ходили слухи о том, что адъютант начальника школы когда-то, много лет назад, был лихим пилотом внутрисистемного перехватчика и ведомым самого адмирала, который тогда, естественно, еще не был адмиралом. О том времени в курсантской среде ходило много историй. В одной из пограничных стычек будущий систем-коммандер спас жизнь будущему адмиралу, но когда адмирал ушел на повышение, а сам систем-коммандер вырос до своего нынешнего звания, то в очередной стычке он попал под бортовой залп рейдера канскебронов. Когда через месяца полтора один из рейсовых коммерческих почтовиков, совершающих нерегулярные рейсы между приграничными планетами, наткнулся на холодный обломок пилотской кабины с заледеневшим пилотом внутри, то никто не верил, что ЭТО сможет выжить. Однако он выжил. Хотя то, что от него осталось, можно было назвать человеком с большой натяжкой. У систем-коммандера было отморожено все, что можно было отморозить, причем если восстановление кожи, костей, соединительной и мышечной ткани для современной медицины не составляло особого труда, то с нервными волокнами все было не так просто. А у систем-коммандера не только полностью атрофировалась периферийная нервная система, но и почти разрушились управляющие участки в мозге. Однако адмирал, через десятые руки узнав о беде своего бывшего ведомого, примчался в полуразвалившийся полевой госпиталь в захолустной пограничной колонии, куда систем-коммандера заткнули доживать последние месяцы, и вывез его на Танаку. После года ужасно дорогого лечения управляющие центры в мозгу восстановились настолько, что появилась возможность регенерировать одну руку, а к остальным конечностям приживить совершенные биопротезы. С тех пор вот уже на протяжении многих лет день в Танакийской его императорского величества высшей школе пилотов начинался с того, что перед самым подъемом худая, нескладная фигура систем-коммандера неровной, дергающейся походкой преодолевала КПП и, с трудом поднявшись по лестнице (систем-коммандер почему-то никогда не пользовался лифтом) на шестой этаж административного корпуса, занимала свое место за столом в приемной адмирала. Берс вскинул руку, отдавая честь, и шагнул к высокой резной двери, перед которой, по слухам, рыдал от восторга куратор школы из департамента двора и традиций.

Кабинет начальника школы полного адмирала Эсмиера оказался неожиданно небольшим. Берс сделал еще шаг вперед и остановился, вытянув руки по швам.

Подбородок слегка вздернут, живот втянут, глаза устремлены в вечность и одновременно сфокусированы на переносице начальника школы. Начальник комплекса тренажеров, коммандер-капитан Сатромай, который и был виновником появления Берса в этом кабинете и в данный момент тупо нависал над столом с левой стороны ткнул в его сторону растопыренной пятерней, грозно оскалился и просипел:

— Вот этот ублюдок.

Адмирал Эсмиер чуть скосил глаза, и этого было достаточно, чтобы коммандер-капитан заткнулся и смирненько сложил ручки на своем объемном животе. Начальник школы снова перевел взгляд на Берса и, разлепив губы, аккуратно уложенные в высокомерную складочку, негромко приказал:

— Докладывайте, курсант.

Берс четко склонил голову в утвердительном поклоне и начал говорить, чеканя слова:

— Лэр, есть, лэр. Курсант Рюрик. Второй курс, седьмая группа, личный номер ОУ-231. Тренировка учебного боя на внутрисистемном перехватчике с групповой целью. Задание выполнено, цели уничтожены. Лэр, курсант Рюрик доклад закончил, лэр.

— Ах ты… — Коммандер-капитан аж задохнулся от такой наглости, но, поймав холодный взгляд адмирала, счел за лучшее остаться со своим возмущением один на один.

Адмирал снова разлепил губы и тихо спросил:

— Что вы сделали с тренажером?

— Лэр, оторвал потолочный поручень, лэр.

Начальник школы элегантно вздернул бровь, обозначая удивление. А Сатромай не выдержал и прошипел:

— Оторвал… Выворотил с мясом вместе с плафоном и половиной потолка.

Адмирал снова недовольно сдвинул брови, но с коммандер-капитаном можно было разобраться и позже. Сейчас его больше интересовал курсант.

— Зачем?

— Лэр, имитировал поражение перехватчика, лэр.

Адмирал повторил жест бровью, и Берс счел это за приказание слегка углубиться в подробности.

— Лэр, при несанкционированных колебаниях передатчика стандартная программа управления оружием, которую применял противник, расценивает его как пораженную цель. Сразу после первого огневого контакта я начал раскачивать свой корабль, и БИУСы противника зафиксировали поражение. После чего оставалось дождаться «дистанции одного залпа» и… повторить все это три раза.

Адмирал несколько мгновений рассматривал худую, нескладную фигуру, одетую в имитатор полетного комбинезона, потом медленно откинулся на спинку кресла. Он, в отличие от достаточно большого числа офицеров школы, сам был неплохим пилотом и сразу уловил смысл того, о чем говорил этот курсант.

Раскачав перехватчик, курсант заставил БИУСы противника прекратить его отслеживание как боевой цели, после чего он приблизился на «дистанцию одного залпа», которая называлась так потому, что на такой дистанции противники успевали сделать только один выстрел из бортовых огневых средств, всадил полный залп в первого врага. Естественно, БИУСы оставшихся противников тут же перевели стреляющую цель в боевую, но он тут же принялся вновь раскачивать корабль, и история повторилась. Конечно, реальных пилотов сложно было обмануть так более одного раза, но на имитаторе противником выступала компьютерная программа, а она, несмотря на все свое совершенство и способность самообучения, все-таки была всего лишь программой.

— Откуда вы узнали о вероятности подобной реакции данной программы?

— Я прочитал ее, лэр.

— Вы разбираетесь в программировании?

— Немного, лэр.

— Где вы этому научились?

— Мы два года проучились в Семберийской школе коммерческих пилотов, лэр.

Начальник школы скептически поджал губы. Того, что преподавалось в школах коммерческих пилотов, вряд ли могло хватить на ручное программирование даже межорбитальных околопланетных перелетов, не говоря уж о возможности разобраться в настоящей прикладной боевой программе. А потому Берс счел за лучшее пояснить:

— Я много занимался сам, лэр.

Адмирал медленно кивнул и задумался. Коммандер-капитан Сампей докладывал ему, что трое варваров, навязанных школе департаментом колонизации, достаточно успешно справляются с программой обучения, но подобное…

— Индексы противников?

— К-9, Т-9, У-8, лэр, — отчеканил Берс.

Адмирал прикрыл веки — это были противники высшей категории сложности.

— Ваш коэффициент потерь?

— Лэр, Z-0,3, лэр.

Адмирал вновь удивленно вскинул бровь, потом едва заметно искривил губы в некоем подобии улыбки.

— То есть… поручень?

— Лэр, да, лэр.

— Вы хотите сказать, что они вас ни разу даже не задели?

— Лэр, да, лэр.

В кабинете установилась тишина. Начальник школы переваривал услышанное, а начальник комплекса, со скрипом ворочая своими угловатыми мозгами, медленно дозревал до мысли, что этот курсант явно совершил нечто более важное, чем поломанный поручень.

— Какой у вас рейтинг по этому тренажеру?

— Лэр?..

Адмирал нахмурился. Похоже, этот парень более бестолков, чем ему показалось на первый взгляд.

— Сводный коэффициент по всем тренировкам?

— Это моя первая тренировка на тренажере-имитаторе внутрисистемного перехватчика, лэр.

Начальник школы от неожиданности даже разинул рот, но только на мгновение. Он тут же опомнился и, с некоторым напряжением стерев с лица изумленное выражение, кивнул:

— Ах да, вы же, наверное, только получили допуск к самостоятельным тренировкам. — Он замолчал и стал пристально разглядывать курсанта, потом повернулся к коммандер-капитану. Его взгляд предельно ясно не обещал тому ничего хорошего. — Тогда почему ему были запланированы противники со столь высоким коэффициентом?

Коммандер-капитан попытался изобразить из себя человека, не имеющего никакого отношения к заданному вопросу, а когда понял, что не получилось, — выдавил что-то невразумительное. Адмирал брезгливо поджал губы и, дабы не развращать курсанта таким зрелищем, повернулся в сторону Берса и кивнул ему в сторону двери, сопроводив многообещающим напутствием:

— Идите, курсант, я лично буду присутствовать на вашей следующей тренировке. — После чего изогнул бровь совсем уже невероятным образом, что, по-видимому, должно было обозначать крайнюю степень неудовольствия, и повернулся к коммандер-капитану.

Когда тяжелая резная дверь мягко захлопнулась за спиной Берса, систем-коммандер поднял голову от стола и посмотрел на него. Пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом лицо систем-коммандера дрогнуло и губы слегка растянулись в стороны. Берс почувствовал удивление. Этот человек, от которого, по существу, осталась только меньшая половина и жизнь которого представлялась еще довольно молодому парню одним сплошным ужасом, по какой-то причине улыбнулся ему… Какое-то время они продолжали молча смотреть друг на друга, потом Берс неожиданно для себя шагнул вперед и спросил:

— Простите, лэр, разрешите задать вопрос?

Тот кивнул:

— Спрашивайте, курсант.

— Вас подбили потому, что вы что-то не просчитали или…

Систем-коммандер убрал с лица свою странную улыбку и задумался. Потом нервно качнул головой из стороны в сторону:

— Нет. Мы знали, что обречены. Просто… Бывают моменты, когда легче умереть, чем отступить. Поэтому идешь вперед и надеешься на чудо. — Он помолчал тихо добавил: — Надеюсь, что вам никогда не придется попадать в такую ситуацию.

Берс медленно кивнул, потом четко отдал честь и резко повернувшись, вышел из приемной. Пожалуй, если в этой империи и есть такие люди, для нее еще не все потеряно. Адъютант адмирала не знал, что этот худой, нескладный курсант, как и вся его планета, уже много лет жили в такой же ситуации. Они пока еще держались на загривке подобного чуда, но им всем приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы оттуда не рухнуть.

Несмотря на то, что тренировки уже давно закончились, все, кто в этот день был на занятиях в тренажерном комплексе, не расходились, ожидая Берса.

Его результат уже стал сенсацией. Группа, в которую сегодня утром включили землян, ждала его у входа в тренажерный комплекс. Более того, после того как начальник тренажерного комплекса коммандер-капитан Сатромай, известный всей школе под кличкой Бурундук (он получил ее за устойчивую привычку тащить в тренажерный комплекс и распихивать по его многочисленным кладовкам кучи всякого мусора, а также ревностное внимание к столь важным для работы тренажеров вопросам, как натирание до блеска поручней, заклепок и ручек), которого, естественно, поступок Берса поразил до глубины души, уволок того к адмиралу, у комплекса тут же начала собираться толпа. Поэтому, когда землянин спустился вниз и вышел из дверей административного корпуса, его встретил возбужденный гул голосов. Первым к нему подскочил Млокен-Стив:

— Ну что?

Берс обвел спокойным взглядом множество устремленных на него глаз и спокойно ответил:

— Адмирал сказал, что на следующей моей тренировке он будет присутствовать лично.

Гул толпы тут же подскочил на несколько децибел. Адмирала в школе уважали. Берса тут же забросали тучей вопросов, но он молча скривился и спокойно двинулся сквозь толпу, которая мгновенно расступалась перед ним.

После матча с ортенийцами его знала каждая собака в школе, ну а теперь он вошел в число живых легенд. Еще бы! После сегодняшнего боя компьютер чуть не сломал свои электронные мозги, разбираясь с оценкой его действий, а потом на экране высветилась цифра 93 с несколькими девятками после запятой. Такого коэффициента эффективности не мог припомнить даже дядюшка Стомер, бывший старшина-инструктор тренажерного комплекса, а сейчас почетный пенсионер и нештатный глава могущественной гильдии школьных стюардов. А уж он-то отдал школе как минимум сорок пять лет. Да и центральный компьютер комплекса смог разыскать в архиве только семнадцать из нескольких миллионов боев, которые имели коэффициент выше девяноста.

Весь вечер в школе только и говорили о невероятной удаче варвара, но, поскольку тот показал себя классным нападающим и перед школьной командой по болу замаячили перспективы покинуть «почетное» последнее место, которое она с переменным успехом удерживала уже пятнадцать лет, подобный результат большинство восприняло благосклонно, а некоторые даже с восторгом. Хотя если бы не эти факторы, то, скорее всего, подобного варвару ни за что бы не простили. А перед самым отбоем в кубрик землян приволоклась целая толпа поклонников и зевак, желающих воочию увидеть живую легенду. Однако их ждало разочарование. Берс, которому за вечер дико осточертела суета вокруг него, наконец уступил длительным просьбам Стива и вместе с ним слинял в город. Так что делегацию пришлось принимать Энтони, который интересовал всех намного меньше, поскольку во время игры с ортенийцами даже не вышел на поле да и на тренажерах имел хотя и очень неплохой, но на фоне сенсации земляка совершенно не выдающийся результат.

К полуночи поклонники разошлись. Берс, которому сильно не понравился весь этот ажиотаж, отреагировал на него в своей обычной манере. Появившись в кубрике поздно ночью, он молча выслушал рассказ Энтони о том, что творилось в его отсутствие, и, слегка скривившись, подвел итог:

— Надо было остановиться после первого.

Млокен-Стив, которому вся эта кутерьма принесла только пользу, поскольку он наконец смог затащить Берса на вечеринку к своим новым приятелям, вследствие чего его авторитет в той компании мгновенно резко возрос, не сразу понял, о чем тот ведет речь, и несколько недоуменно уставился на Берса. Но Энтони, как всегда, понял все. Проводив взглядом Берса, который, закутавшись в халат и намотав на голову полотенце, двинулся в душ, он наткнулся на озадаченную физиономию Стива и по привычке пояснил:

— Он говорит, что вполне достаточно было сбить только одного противника. Чтобы проверить идею. Тогда не было бы всей этой суеты.

Млокен-Стив понимающе кивнул и фыркнул:

— Ну я бы, честно говоря, от чего-либо подобного не отказался.

Энтони устало пожал плечами и ничего не сказал. Их сосед по кубрику был еще очень юн, что, конечно, вряд ли можно было считать недостатком, но временами несколько раздражало.

В следующий раз Берс появился в тренажерном комплексе спустя два дня.

Несмотря на то что основные восторги уже улеглись, с раннего утра в «предбаннике» тренажерного комплекса толпился народ. Когда Берс увидел, сколько человек пришло посмотреть на его работу, то повернулся в сторону Энтони и скорчил такую рожу, что тот расхохотался, а Млокен-Стив хлопнул его по плечу и торжественно произнес:

— Тяжело ты, бремя славы.

Берс молча набычил голову и, быстро протолкнувшись среди расступающейся толпы, добрался до назначенной кабины. Народ бросился к просмотровым мониторам. Все жаждали стать свидетелями нового триумфа. Однако, несмотря на то что на этот раз коэффициенты противников были значительно ниже предыдущих, все закончилось достаточно быстро и без особых сенсаций. Берсу досталась групповая схватка. Он, оторвавшись от своей группы, успел в одиночных столкновениях снять двоих, прежде чем компьютер повесил ему на хвост сразу три вражеские машины. Все ждали чуда, но оно не произошло. Берсу удалось слегка повредить две машины противника, после чего его закономерно вывели в аут. В «предбаннике» раздался разочарованный гул. А когда над дверью кабины зажглись баллы, выставленные машиной, многие почувствовали себя обманутыми. После легендарных девяносто трех цифра семьдесят семь казалась насмешкой. Разочарование присутствующих было столь велико, что никто не заметил, как из дверей дальней пультовой вышел сам начальник школы и, ловко взбежав по лестнице, быстро исчез на верхней галерее. И его лицо было вовсе не разочарованным, а скорее задумчивым.

После обеда Берса вызвали к адмиралу. Быстро поднявшись на шестой этаж административного корпуса, он появился в уже знакомой приемной и, вскинув руку во флотском салюте, уже набрал воздух в грудь, чтобы доложить о себе.

Но систем-коммандер остановил доклад и молча кивнул в сторону кабинета начальника.

Адмирал Эсмиер, как и в прошлый раз, сидел за столом, заваленным распечатками, и задумчиво рассматривал что-то, изображенное на экране компьютера. Когда Берс четко доложил о прибытии, адмирал кивнул в сторону стоящего рядом со столом стула и негромко приказал:

— Садитесь, курсант.

Берс был озадачен. Во-первых, при его первом посещении стула у стола адмирала не было. Начальник школы считал, что его подчиненные должны проводить в его кабинете минимум времени, а значит, нет необходимости в дополнительной мебели, захламляющей кабинет. А во-вторых, на этот раз адмирал был один, а всей школе была известна его пословица: «Каждый должен заниматься своими горноматками». Это означало, что курсантами занимаются курсовые и преподаватели, он сам занимается офицерами, лишь изредка снисходя до четверокурсников-гардемаринов. Курсанту второго курса попасть в кабинет адмирала можно было, только совершив что-то из ряда вон выходящее, да и то в сопровождении офицера.

Когда Берс осторожно опустился на стул, адмирал окинул его внимательным взглядом и, щелкнув клавишей, расширил проецирующую поверхность голомонитора в сторону Берса.

— Что вы на это скажете, курсант?

Берс слегка подался вперед. На монитор был выведен момент его сегодняшнего боя. Искорки, изображавшие его перехватчик и троих его преследователей, плели причудливую вязь боя среди голографической имитации окрестностей какой-то звезды, а рядом горели две колонки цифр. Берс несколько мгновений рассматривал вторую колонку, потом спокойно повернулся к адмиралу:

— Вы правы, лэр, я сознательно снизил мощность залпа, чтобы нанести противнику минимум поражения.

Начальник школы кивнул и констатировал:

— Дважды, курсант.

Они помолчали несколько мгновений, потом адмирал негромко спросил:

— Что вами движет, курсант?

Берс несколько мгновений размышлял над вариантами ответа, потом решил быть откровенным.

— Мне не понравилось то, что творилось вокруг меня после первого боя, и… меня не очень волнует рейтинг, с которым я окончу школу.

— Почему?

Берс запнулся, а потом твердо ответил:

— Я собираюсь вернуться домой, лэр.

Адмирал несколько мгновений обдумывал ответ, потом откинулся на спинку кресла и попросил:

— Расскажите мне о своей планете, курсант.

5.

— Заткнись и убери свой дерьмовый зад в дальний угол. Я тебе не сопливый «юнк», чтобы верить всей той вони, которую извергает из своей пасти какой-то варвар.

Полицейский напоследок припечатал Стива презрительным взглядом, после чего для острастки саданул дубинкой по прутьям и с лязгом задвинул решетку.

Зло посмотрев на всех находящихся в камере, он рявкнул:

— Смотрите у меня! — И, сделав шаг назад, включил изолирующую мембрану.

Когда пространство перед решеткой помутнело и на белесой пелене мембраны с приглушенным потрескиванием начали вспыхивать маленькие молнии разрядов, Млокен-Стив, который до последнего момента надеялся, что им все-таки позволят предъявить документы, остервенело выругался и саданул по решетке кулаком. Это было его ошибкой. Послышался треск, вопль, запахло паленой кожей, а из углов камеры, где кучковались разные темные личности, послышалось злорадное хохотанье. Энтони подскочил к вопящему от боли Стиву и оттащил его подальше от решетки, а Берс, который молча наблюдал за всем происходящим, разжал губы и невозмутимо констатировал:

— Наведенные токи от мембраны.

Млокен-Стив повернул к нему искаженное болью лицо и зло огрызнулся:

— Сам знаю!

Берс пожал плечами и, привстав, наклонился над Стивом. Несколько мгновений он рассматривал ожог, потом протянул руку и надавил ногтем на какую-то точку между пальцами. Млокен-Стив завопил от боли, но тут же умолк и удивленно уставился на свою ладонь.

— Небольно.

Берс невозмутимо уселся на место. Млокен-Стив перевел удивленный взгляд на Энтони, но тот, похоже был не менее озадачен. Несколько мгновений они оба удивленно разглядывали Берса, но тот хранил молчание.

Они прибыли на Стенвер сегодня утром. Через два дня должен был состояться матч по болу между командами Танакийской школы и Стенверского института инженеров флота. Это была одиннадцатая игра, и до сих пор танакийцы не потерпели ни одного поражения. По флоту ползли самые невероятные слухи. Энтони заикнулся было о том, что они привлекают слишком много внимания, а одним из главных условий соглашения, которое представитель Земли заключил с губернатором Таварра, было требование не привлекать к себе излишнего внимания, но Млокен-Стив наотрез отказался это обсуждать. И в этом его, как ни странно, поддержал Берс. Когда Энтони попытался было урезонить Стива, Берс вдруг встал, положил руку на плечо друга и тихо произнес загадочную фразу:

— Не сердись, но с этим уже ничего не сделаешь.

Энтони сначала не понял, о чем он говорит, но Берс пояснил, впрочем столь же непонятно:

— Мы будет играть и выигрывать. Это предопределено.

На этом спор закончился.

И вот в начале недели они погрузились на учебный каботажный транспортник и отправились на Таварр. Экипаж его полностью состоял из четверокурсников-гардемаринов. Эти крутые ребята, словно забыв о том, что на таком корыте слишком хилые гравикомпенсаторы сначала лихо выдрали их над плоскостью эклиптики попутно вывернув у большей части команды желудок наизнанку, потом разогнали до скорости перехода и с дикой тряской перекинули в систему Стенвера. Команде дали двое суток на то, чтобы прийти в себя, и трое приятелей, которые перенесли полет гораздо легче многих, двинули в город.

После того как они по настоянию Энтони немного покатались по городу на экскурсионном боллерте, Млокен-Стив, пользуясь каким-то внутренним компасом, вывел их к расположенному на одной из узких, кривых припортовых улочек ресторанчику. Фирменной изюминкой были блюда Танакийской кухни, которые они успели полюбить. Когда все трое уселись за столик и уставились в бегущие по его поверхности строчки меню, Стив с довольным видом заявил:

— Не стоит пугать желудок непривычной пищей, а то к тому моменту, когда остальные оклемаются, мы, наоборот, вполне вероятно, свалимся с ног.

Энтони хмыкнул:

— Спасибо за заботу. Хотя я готов поклясться ранами святого Себастиана, что твоя приверженность Танакийской кухне вызвана, скорее, не едой, а питьем. Ты просто жаждешь присосаться к доброй пинте того пойла, которое льется рекой в баре дядюшки Сиранта.

Млокен-Стив невозмутимо пожал плечами:

— Зачем отрицать очевидное?

Приблизительно до полуночи этот бар ничем особо не отличался от тех, к которым они привыкли на Танаке, но потом начались странности. Первым это, как всегда, заметил или почувствовал Берс. На подиум как раз взобралась очередная девица и, извиваясь как змея, принялась избавляться от одежды, которую, если она находилась в здравом уме, вряд ли бы надела в повседневной жизни. Поэтому Млокен-Стив был слишком занят, чтобы что-то заметить, а Энтони, как это часто бывало, наслаждался созерцанием смены выражений на его возбужденной роже. Впрочем, даже если бы они были предельно внимательны и готовы к неприятностям, Берс все равно насторожился бы первым. Уж так у него всегда получалось. Вот и сейчас он поставил на стол кружку с кислым Танакийским пивом и, повернувшись к Энтони, негромко произнес:

— У нас неприятности.

Тот тут же насторожился и, ткнув Стива кулаком в бок, тихо спросил у Берса:

— Пора ретироваться?

Берс медленно покачал головой и произнес странную фразу:

— Нет, лучше будет, если все вопросы решить сейчас.

После столь многозначительного выражения, смысла которого, как обычно, должен был проясниться много позже, Берс принял позу терпеливого ожидания.

Энтони пожал плечами и вновь повернулся к Стиву, который совершенно не отреагировал на его тычок.

Они успели допить пиво, когда к ним небрежной походкой подошел толстый коп в засаленной форменной рубахе и, грубым жестом смахнув со стола кружки, уселся на него своим жирным задом, практически уткнув пухлые свои коленки в лицо Энтони. Несколько мгновений он рассматривал его, презрительно оттопырив нижнюю губу, а потом заорал буфетчику:

— Туйст! А что здесь делает эта черная обезьяна? Или ты открыл бар для животных?!

Млокен-Стив, для которого эта сцена оказалась совершенно неожиданной, взвился со стула и чуть не засветил копу по морде, но его кулак, уже описывающий дугу, заканчивающуюся на кончике коповского носа внезапно был остановлен и захвачен ладонью Берса Стив дернулся, но Берс движением кисти швырнул его на стул, одновременно другой рукой отжимая вниз полицейскую дубинку, с конца которой бил прямо в стол голубоватый разряд парализатора, отчего по всей крышке шли разноцветные разводы. От такого обращения коп сполз со стола и рухнул на пол, а Берс, приблизив лицо к уху полицейского, негромко произнес:

— Еще слово — и я сломаю тебе шею. Тебе ее, конечно, регенерируют, но представь, НАСКОЛЬКО тебе будет больно.

Толстяк вскинулся было, но, наткнувшись на укол сузившихся зрачков, судорожно глотнул и закивал головой. Однако дело было сделано. Откуда ни возьмись перед столиком выросло еще четверо копов, и спустя пару минут все трое землян уже торчали в заднем отсеке полицейского боллерта, который двигался в направлении ближайшего полицейского участка. Преступление, которое они совершили, называлось громко: «Оказание сопротивления полиции при аресте», а столь серьезное преступление требовало полного официального оформления, поэтому по прибытии у них даже не стали забирать документы, а просто заперли в кутузку до утра, когда «придет патрон и все сделает лично».

Короче, судя по всему, их решили со смаком ткнуть мордой в грязь, ибо если бы копам вздумалось оформлять их немедленно, то, как только был бы документально удостоверен факт их принадлежности к космофлоту, полиция была обязана немедленно информировать военное командование. А так: «Ничего не знаю, просто тупые варвары в гражданке, которые несут всякую чепуху. Патрон придет и сам разберется». С формальной точки зрения налицо несколько возможностей продержать их до утра. Вот пусть и сидят. Во всяком случае, у Энтони и Стива сложилось именно такое впечатление, а что думал или знал Берс, он держал при себе.

Млокен-Стив осторожно притронулся к обожженной руке и повторил еще раз, не менее удивленно:

— Слушай, совсем прошло!

В этот момент из дальнего угла раздались резкие хлопки. Все вздрогнули и невольно повернулись в ту сторону. В углу вспыхнул яркий свет, высветивший группу крепких парней. Центральное место в ней занимал высокий человек, одетый в костюм и пальто из НАТУРАЛЬНЫХ ВОЛОКОН! Млокен-Стив невольно присвистнул. На Танаке такое могли себе позволить только очень богатые люди. Да и на Стенвере, скорее всего, было так же, несмотря на то что он принадлежал к мирам метрополий. Такой человек просто не мог находиться в этой вонючей кутузке, но он здесь был! Человек еще несколько раз ударил ладонью о ладонь, потом оперся на трость из НАТУРАЛЬНОГО ДЕРЕВА, которую держал в руке, и, поднявшись с нар, уверенным и неторопливым шагом подошел к землянам.

— Добрый день, лэры Берс, Этоуни и Млоукен-Стиев. — Он сделал паузу, наслаждаясь изумлением, написанным на лицах землян, впрочем только на двух, и продолжил:

— Прошу простить эти маленькие неудобства, но мне необходимо было место, где мы могли бы поговорить без особых помех.

Млокен-Стив захлопнул разинутый рот и набычился:

— Странное место для разговора.

Их неожиданный собеседник уверенно улыбнулся:

— О, все объясняется довольно просто. Я занимаюсь бизнесом, в котором основным условием успеха является полная конфиденциальность переговоров. — Тут он покачал головой и иронически добавил: — Хотя дилетанты считают, что все должно быть совершенно наоборот.

Он сделал паузу, давая возможность землянам проникнуться тонким юмором, и неторопливо продолжил:

— А это означает, что мои конкуренты не оставят без внимания ни одного моего шага. Так что если бы я попытался устроить нашу встречу еще где-нибудь, то к этому месту мгновенно слетелась бы целая стая стервятников, пробавляющихся крохами информации, которые они подбирают с пола у моих ног и продают конкурентам. — Он усмехнулся. — Впрочем, если бы я рискнул нелегально использовать поле подавления, то этих тварей стало бы столь много, что ни о каком сохранении тайны не могло бы быть и речи.

Он снова сделал паузу, но, заметив, что его невольные собеседники совершенно не реагируют на столь старательные потуги на оригинальность мышления, нахмурился. Однако его собственный апломб не позволил ему долго сердиться. Господин криво усмехнулся:

— Так что пришлось найти нестандартное решение. — И его усмешка стала самодовольной.

В кутузке установилась тишина. Потом Энтони осторожно спросил:

— И что же это за бизнес?

Но ответ неожиданно прозвучал с другой стороны:

— Господин — букмекер, не правда ли?

Все обернулись в сторону Берса, произнесшего эти слова. Господин букмекер торжественно вскинул руки и еще несколько раз хлопнул в ладоши:

— Браво, браво, лэр Берс, вы еще раз порадовали меня, уже третий за сегодняшний вечер. — И, поймав недоуменные взгляды Энтони и Стива, пояснил:

— Первый раз это было в баре, а второй здесь, когда вас только привели. — И он с довольным видом уставился на Берса, ожидая его реакции.

Берс молча смотрел на букмекера. Несколько мгновений они обменивались взглядами, потом лощеный господин не выдержал и отвел глаза. И тут же, спохватившись, что стоящие рядом подчиненные могут истолковать это как непростительную слабость, побагровел и принужденно рассмеялся:

— А ну-ка удивите меня еще раз. Скажите, что же мне от вас нужно?

Берс пожал плечами:

— Это очевидно. Вы хотите, чтобы мы проиграли.

Господин снова хлопнул в ладоши, но на этот раз в каждом его жесте сквозила развязанная вальяжность. Энтони и Стив удивленно переглянулись.

— Но зачем? — пробормотал Млокен-Стив. — Игры флотского чемпионата не котируются в тотализаторах. Это же чисто любительские соревнования.

Букмекер снисходительно рассмеялся:

— А почему бы нет? Потому что так установили эти желтоголовые снобы-лорды? Ха! Они до сих пор воображают, что продолжается золотой век и империей правит император. Империей давно правят деньги. — Он презрительно поджал губы и ткнул тростью в сторону мерцающей мембраны. — Ибо если бы это было не так, то я находился бы здесь не по своим делам, а по решению суда. — Он сделал паузу, давая собеседникам время для того, чтобы те оценили его очередную шутку, а потом продолжил:

— Я из тех, кто умеет делать эти деньги, и основным моим принципом является то, что если люди чего-то хотят, то им следует это дать. — Он картинно развел руками. — И если люди хотят делать ставки на команды флотского чемпионата, то тот, кто первым застолбит этот бизнес, получит максимальную прибыль. — Тут он тонко улыбнулся и с нажимом закончил: — На этой планете первым был я.

На несколько мгновений в камере установилась тишина, потом Берс спокойно спросил:

— И что вы нам за это предлагаете?

Млокен-Стив изумленно уставился на него, но Берс не обратил на это никакого внимания. Букмекер снова улыбнулся:

— Вы продолжаете меня удивлять, мистер Берс. Я думал, что мне будет достаточно сложно с вами договориться, и, честно признаюсь, вы вызывали у меня наибольшие опасения.

— И потому вы взяли с собой столько уговорщиков, — зло пробормотал Стив.

Букмекер рассмеялся:

— О, со мной всего лишь семеро. Остальные — шушера, которая не имеет ко мне никакого отношения.

— Но вы же говорили о строгой конфиденциальности, — удивился Энтони.

— Совершенно верно, — кивнул букмекер, — но в данном случае соблюдать ее имеет смысл только в течение ближайших трех дней, а за это время ни один из присутствующих не покинет этого помещения. Это я могу вам обещать абсолютно точно. За исключением нас, конечно.

Млокен-Стив зло сощурился:

— Значит, через три дня каждая собака в округе будет знать, что мы сдали матч?

— Ну и что? — удивился букмекер. — Вам-то что за дело? Вы же не профессиональные игроки. Вас не смогут привлечь к судебному разбирательству, и это никак не отразится на вашей карьере. А мои клиенты прекрасно представляют, что вступают в конфликт с законом лордов, уже когда обращаются в мою контору, и им тем более не придет в голову никого обвинять. К тому же, — тут он улыбнулся, — вы к этому времени будете уже далеко и, — он многозначительно поднял палец, — с очень приличными деньгами в кармане.

Тут Стив взорвался:

— Да на кой черт нам ваши деньги, если…

— Сколько? — спокойно спросил Берс.

Млокен-Стив осекся и изумленно уставился на него.

Букмекер же покровительственно кивнул:

— Уважаю деловых людей. Скажем… по три тысячи кредитов. Каждому.

Берс покачал головой и произнес:

— Прибавьте нолик.

Букмекер изумленно вытаращил глаза, а потом саркастически расхохотался:

— Простите, лэр, но на подобные гонорары у меня могут рассчитывать только ведущие игроки высшей лиги.

Берс молча пожал плечами. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом букмекер отвел глаза и произнес деланно равнодушным тоном:

— Что ж, господа, мне очень жаль, но я не могу согласиться на ваши условия.

Млокен-Стив, которому все это очень не нравилось, облегченно расслабился, но следующие слова букмекера показали, что он рано обрадовался.

— Но это не означает, — с нажимом продолжил тот, — что мы можем просто разойтись по сторонам, не придя ни к какому соглашению. Я вложил в предстоящую игру слишком много, чтобы положиться на волю случая. — С этими словами он кивнул двум мордоворотам.

Те шагнули вперед и, сноровисто ухватив Энтони, заломили ему руки.

Млокен-Стив рванулся вперед, но тут же был перехвачен еще двоими. Остальные развернулись к Берсу, но тот стоял спокойно, невозмутимо рассматривая эту кутерьму. Букмекер несколько мгновений напряженно ожидал, что же предпримет Берс, но тот классически держал паузу. Господин слегка расслабился и расплылся в улыбке, которая на этот раз была с налетом презрения:

— Что ж, разумное решение, лэр Берс. Утром вас двоих выпустят, а ваш друг, — он кивнул в сторону Энтони, — который, по моей информации, участвовал всего в одном из прошедших матчей, останется у нас, так сказать, в гостях, — он хохотнул, — чтобы мы были уверены в вашем хорошем поведении. Как объяснить его отсутствие — ваша проблема. — Букмекер сделал паузу, ожидая реакции Берса, но тот все еще хранил молчание, и господин вальяжно закончил: — Кстати, мое предложение по-прежнему остается в силе. После игры вы получите по три тысячи, — и он замолчал.

На несколько мгновений в камере повисла тишина, потом раздался придушенный голос Стива, которому зажали горло:

— Ну… берсерк… давай…

Один из конвоиров грубо выругался и сильнее стиснул пальцы на его горле. Стив захрипел. Берс повел глазами по сторонам, на мгновение задерживая взгляд на каждом из мордоворотов букмекера, а потом… исчез.

Вернее, всем присутствующим в камере показалось, что он исчез, но это было не так. Двое верзил, держащих Стива, вдруг взмыли в воздух спинами вперед и с грохотом рухнули на нары, сделанные по трем сторонам камеры. За ними последовали двое, которые держали Энтони, и только в этот момент воздух прорезали несколько разрядов парализаторов, ударившие в то место, где находился Берс во время разговора. Но было поздно.

— Прикажите им бросить парализаторы, лэр букмекер.

Трое оставшихся верзил нервно обернулись на голос. Берс занял позицию за спиной главного режиссера всей этой кутерьмы, и тому вряд ли понравилось, как развивается постановка, которую он считал успешной, поскольку в данный момент он стоял на коленях, голова его была слегка вывернута и пригнута к левому плечу. В общем, было не очень больно, но господин букмекер чувствовал, что если сильные руки, держащие его голову, сдвинутся еще хотя бы на полпальца, то его шейные позвонки лопнут с веселым, звонким треском.

— Бросить… — просипел букмекер. Трое верзил пару мгновений неуверенно обменялись взглядами, потом одновременно швырнули оружие на пол. Берс отпустил руки и сделал шаг назад. Окинув взглядом напряженные фигуры верзил, он негромко произнес:

— Не стоит рисковать. А то присоединитесь к ним, — он кивнул в сторону валяющихся тел.

Те испуганно-недоуменно переглянулись, и Берс спокойно показал себе за спину, на рукав и на голень левой ноги. Все трое нехотя вытащили из указанных мест по миниатюрному парализатору и бросили на пол. Берс спокойно кивнул и повернулся к букмекеру. Несколько мгновений он с этакой ленцой разглядывал его побагровевшую рожу, потом, несколько утрируя голос самого букмекера, повторил его слова:

— Кстати, мое предложение остается в силе.

Млокен-Стив вспыхнул от возмущения:

— Да ты что?!

Но Берс жестом остановил его. У букмекера задергалась щека, несколько мгновений он молча разевал рот, как выброшенная на берег рыба, потом бросил отчаянный взгляд на своих верзил и наконец выдавил:

— Согласен…

Берс невозмутимо кивнул и закончил переговоры:

— Деньги пусть принесут завтра, за три часа до игры, к нам в номер. И полицейский участок мы покинем сразу же после вас.

* * *

Когда рядом остановился таксоболлерт, Млокен-Стив первым молча забрался внутрь и с каменным лицом уселся на дальнее сиденье. Энтони выглядел более спокойно, но ему явно тоже было не по себе. Полдороги они проехали в молчании. Потом Энтони не выдержал:

— Слушай, ты что, серьезно собираешься сдать эту игру?

Берс повернул к нему спокойное лицо и покачал головой:

— Нет.

Млокен-Стив покосился в его сторону, а Энтони удивленно покачал головой:

— Это первый раз на моей памяти, когда ты пошел на откровенный обман.

— Я и не пошел.

— ???

Берс пожал плечами:

— Мы будем играть в полную силу, но эту игру нам не выиграть. Мы еще не настолько сильны, чтобы обыграть прошлогоднего призера чемпионата. Так почему бы нам при таком раскладе не пощипать этого типа?

Стив и Энтони переглянулись:

— А если мы выиграем?

Берс покачал головой.

— Вряд ли, время еще не пришло, — и на этом замолчал. Вот как хочешь, так и понимай.

Они уже подъезжали к гостинице, когда подал голос Стив:

— А если он не принесет деньги?

Берс снова покачал головой:

— Принесет. Заплатив нам, он лишится практически всей своей прибыли, но если он не заплатит и мы выиграем… Он останется без гроша. В его положении нельзя рисковать.

Млокен-Стив покачал головой и ухмыльнулся:

— Пожалуй, здешним акулам-букмекерам стоит поставить свечку какому-нибудь местному святому за то, что ты не собираешься заниматься бизнесом в империи.

Берс пожал плечами:

— Как знать.

* * *

Они проиграли эту игру с минимальным счетом, а к концу сезона команда Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов заняла восьмое место, превысив результат прошлого сезона на двадцать девять мест.

6.

Шип-коммандер Сарпей по прозвищу Хан Пустоты стоял у второго причального дока и кисло разглядывал ворота шлюза. За его спиной с унылой рожей стоял младший квартирмейстер. И дернул же его черт пойти именно тем коридором! Теперь придется торчать на шлюзовой палубе часа полтора, а то и два. Хан Пустоты славился способностью доводить закаленных курсантов третьего курса до обмороков и вряд ли упустит столь прекрасный случай попрактиковаться. Шип-коммандер сердито покосился на часы и свирепо нахмурился. Все проходившие мимо, кто мог разглядеть выражение его лица, моментально вспоминали, что у них есть какие-то срочные дела в противоположном конце станции, и поспешно ретировались, моля темную бездну подальше отвести глаза шип-коммандеру и вышибить из его памяти их имя и личный номер. На их счастье, Хану Пустоты было не до этого. Он ждал большое количество неприятностей. Их должно было прибыть на станцию числом ровно две тысячи двести сорок семь и имя им было — курсанты третьего курса Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов. Шип-коммандер скривился. Учебная база желтого сектора служила местом пространственной стажировки для курсантов доброй дюжины учебных заведений флота, и по глубокому убеждению шип-коммандера все они были уродами, тупицами и верными кандидатами на то, чтобы угробиться в первом же полете, на что Хану Пустоты было, по большому счету, наплевать. Однако, что его волновало гораздо больше, при подобном раскладе они гробили дорогостоящую учебную технику. Танакийцы же сумели выделиться даже среди этого сброда.

Тяжелые ворота шлюза дрогнули и медленно поползли в сторону. Шип-коммандер вздохнул, рыкнул, прочищая горло, и набрал в грудь воздуха, собираясь сразу же показать этим обалдуям, кто хозяин на станции, но его усилия пропали даром. Когда рассеялся густой туман, образовавшийся от соприкосновения влажного воздуха станции с ледяной поверхностью внешних ворот шлюза, глазам шип-коммандера предстало невероятное зрелище. Курсанты третьего курса Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов встретили шип-коммандера Сарпея СТОЯ В СТРОЮ. Сарпей икнул, потряс головой и шумно выпустил меж зубов набранный в легкие воздух. Но, как оказалось, его потрясения на этом не закончились. Спустя некоторое время Хан Пустоты, вытаращив глаза, ошарашенно уставился на коммандер-капитана Сампея, которого знал уже добрый десяток лет. И на протяжении всех этих лет старина Сампей пребывал на учебную базу одним раз и навсегда определенным образом — в дупель пьяным, вися на плечах двух тащивших его дюжих курсантов. На этот раз старина Сампей был почти трезв, почти выбрит и почти поглажен. Но это еще не все. Старина Сампей ПОПЫТАЛСЯ ОТДАТЬ ЕМУ РАПОРТ! Этого шип-коммандер вынести уже не мог. Он набычился, его лицо налилось кровью, и, не дослушав рапорта коммандер-капитана Сампея, начальник учебной базы желтого сектора махнул рукой и почти бегом покинул шлюз.

Млокен-Стиву, Энтони и Берсу отвели каюту на третьем ангарном уровне рядом с выходами к внешним пирсам. На второй горизонтали этого уровня, всего через два лестничных пролета, на бывшей шлюпочной палубе, была оборудована смотровая площадка, и они, быстро распихав вещи, тут же примчались туда.

Учебная база представляла собой не что иное, как устаревшую орбитальную крепость, отбуксированную в необитаемую систему с богатой пространственной географией. С нее была снята большая часть вооружения, а на его месте устроены обширные казармы и общежития. Кроме того, вокруг основного блока, имеющего псевдошарообразную форму, столь характерную для всех орбитальных крепостей из-за необходимости добиться наиболее оптимальной конфигурации защитного поля, были смонтированы гигантские ангары и причальные пирсы. Все трое некоторое время восхищенно рассматривали открывшуюся их взору величественную картину, и Млокен-Стив восторженно произнес:

— Пожалуй, она будет побольше Мерилин.

Услышав это, Берс скривился, а Энтони усмехнулся:

— Нашел что сравнивать. Здоровенную свалку всякого старого хлама и Мерилин. Да если она захочет, то разнесет эту ржавую гору железа в один момент.

Млокен-Стив слегка стушевался:

— Да я не в этом смысле…

Но Берс не дал ему закончить. Он повернулся и двинулся в сторону лестницы, бросив через плечо:

— Пошли, завтра тяжелый день.

Третий курс в любом училище флота называли «пустотным». Сразу после каникулярного отпуска на посадочные поля училища грузно и неуклюже, будто чудовищные обожравшиеся черви, опускались большие флотские транспорты, на флотском жаргоне презрительно именуемые «скотовозками», в которые плотно, будто сельди в бочке, набивались курсанты третьего курса. Потом транспорты неторопливо плюхали к ближайшей учебной базе, каковые имели место быть в каждом секторе, где облегченно избавлялись от груза. Весь переход, как правило, сопровождался могучей пьянкой, все принадлежности для которой, вследствие отсутствия на флотских транспортах всякого намека на буфет, приходилось волочь с собой, тщательно скрывая от команды транспорта и курсовых офицеров. Последние к концу похода начинали проявлять особое рвение, поскольку, как правило, к этому моменту все «горючее», запасенное в офицерских кофрах, уже подходило к концу и конфискованные бутылки и тубы со спиртным прямым ходом поступали в офицерские каюты. Прибыв на учебные базы, личный состав во главе с офицерами первые два дня отсыпался, отъедался и приходил в себя, а потом начинались полеты. Полеты по каботажным орбитам, маневрирование в астероидных и кометных облаках, гравинаполненные маневры вблизи звезд и тяжелых планет, групповое маневрирование, многое другое, чему пока не было названия и что могло родиться только в озлобленных и иссушенных пустотой мозгах офицеров — инструкторов базы. Но прежде чем попасть в этот кошмар, надо было пройти через ад получения допуска.

Следующее утро началось с того, что на построении появился старший офицер группы инструкторов базы, закрепленной за танакийцами. Это был довольно молодой пайлот-коммандер с озабоченным лицом и нервно дергающейся щекой. Судя по всему, он впервые выступал в своей роли, и если следовать неофициальной табели о рангах, то его назначение к танакийцам, скорее всего, состоялось потому, что все более достойные отказались от подобной чести. Судя по выражению лица, с которым он возник в отсеке, он и сам был с этим согласен.

Обычно первое построение было пустой формальностью, ибо на следующее после прибытия утро места расположения вновь прибывших подразделений, как правило, больше всего напоминали место экстренной эвакуации. Поскольку сил личного состава хватало только на то, чтобы, теряя по пути баулы, кофры, коробки, доползти до койки и отрубиться. Поэтому когда пайлот-коммандер увидел заполненный строй, он хмыкнул, недоуменно поежился и пристроился за спиной старины Сампея со слегка ошарашенным лицом. За время ритуала приветствия и представления он слегка оклемался, и, когда коммандер-капитан Сампей шагнул в сторону, предоставляя ему слово, он вышел вперед и начал уже привычно, но несколько неуверенно:

— Э-э-э, курсанты, я — шеф-инструктор Сайомай. С настоящего момента вы переходите в мое подчинение, и если какая-нибудь сво… — Тут он запнулся, несколько мгновений недоуменно рассматривал шеренгу курсантов, блистающую свежими воротничками и выбритыми щеками, потом тяжело вздохнул и завершил: — Недобросовестные курсанты будут… э-э, недостаточно старательно относиться к занятиям, я… э-э-э, приму самые строгие меры.

Курсанты в строю прилагали неимоверные усилия для того, чтобы не заржать. Все прекрасно понимали, что должна была изрыгать глотка пайлот-коммандера вместо столь затянутых пауз. Пайлот-коммандер Сайомай несколько мгновений потоптался на месте, не зная, как продолжать речь без обычной ругани, потом тяжело вздохнул и кратко закончил:

— Сегодня после обеда будет вывешен график сдачи зачетов на допуск, и… — Он повернулся к старине Сампею: — Мне нужно ежедневно человек по двадцать. Ваш шип-матка сейчас на ремонте, и, если вы не хотите до конца курса рассекать только по системе, нужно побыстрее приводить его в порядок.

Сампей кивнул и, повернувшись к строю, пролаял распоряжения. На этом первое построение закончилось.

Вечером объявили порядок сдачи тестов. Земляне попали в семнадцатую подгруппу. Когда они подошли к экрану объявлений, около него стоял знакомый курсант и уныло разглядывал слегка мерцающие строки. Услышав шаги, он грустно усмехнулся и, кивнув в сторону экрана, констатировал:

— Привет собратьям по несчастью.

Млокен-Стив выскочил вперед и, внимательно изучив расписание, удивленно повернулся к собеседнику:

— То есть?

Курсант ткнул пальцем в первую строчку:

— Гляди, первым у нас «большая неприятность», — тест на групповую слаженность, а как мы можем его сдать, если подгруппа только сформирована, причем от фонаря? Да этот тест даже контрольные группы замучиваются сдавать.

Энтони пожал плечами:

— Ну и что? Даже если и провалим, пойдем дальше, а потом досдадим.

Курсант обреченно вздохнул:

— Как же! У них правило — следующий тест только после сдачи предыдущего. Пока мы его домучаем, у остальных будет уже полдопуска в кармане. А значит, нас начнут пихать по нарядам, и вообще… — он махнул рукой, зло сплюнул на пол и, резко развернувшись на каблуках, двинулся по коридору.

Все трое молча проводили его взглядами, потом Млокен-Стив повернулся к Берсу:

— Ну что скажешь?

Берс некоторое время разглядывал расписание, потом пожал плечами:

— Посмотрим.

На следующий день сразу после завтрака их подгруппе приказали надеть имитаторы полетных костюмов и прибыть на шестой нижний уровень базы. Когда двери подъемника распахнулись, перед глазами курсантов предстал худой и костлявый как смерть старшина. Окинув их хмурым взглядом, он осклабился и мотнул головой в сторону дальних ворот:

— Вперед, бедолаги, вас ждет «пыточная камера».

Отпетом ему стал приглушенный многоголосый стон. «Большая неприятность» была еще и неприятной неожиданностью, поскольку ни одна подгруппа до самого последнего момента не знала, на каком из тренажеров или имитаторов им придется сдавать этот тест. Но среди всех каверзных устройств «пыточная камера» считалась самой отвратной. Это был «глухой номер». В курсантской среде ходили легенды о том, что кто-то когда-то сумел пройти «пыточную камеру», но большинство сходилось на том, что это только легенды.

Спустя несколько минут они уже сидели в имитаторах пилотских кабин.

Старшина сноровисто проверил подключение коммуникаций и дал команду захлопнуть верхние люки. Когда фиксаторы с легким щелчком вошли в пазы бортов, включилась связь, и в шлемах послышался насмешливый голос старшины:

— Подгруппа А-73, тест на групповую слаженность, задание — групповой проход в астероидном потоке, вариант обратной связи — NNТ…

Кто-то ахнул, а чей-то сдавленный голос прошептал:

— О темная бездна, пороговое усиление…

Берс усмехнулся. Кто-то их очень сильно невзлюбил. Назначенный им вариант обратной связи означал, что каждая ошибка любого из подгруппы отразится на остальных определенным уровнем раздражения болевых окончаний, причем уровень раздражения при каждой последующей ошибке будет повышаться, пока они не завопят от боли, и кто-нибудь, не выдержав, хлопнет ладонью по клавише отмены. А это будет означать, что тест не сдан. Он вывел на экраны маршрут и поморщился. Вряд ли кто сможет пройти этот маршрут быстрее, чем за три четверти часа, а с уровнем пилотажной подготовки основной массы курсантов для достижения болевого порога им не понадобится более десяти минут. И все-таки решение существовало. Он это чувствовал. Берс закрыл глаза, сосредоточился и попытался вызвать у себя нечто подобное боевому трансу. Тогда решение приходило мгновенно и без малейших усилий с его стороны, а сейчас в отсутствие непосредственной опасности все было намного сложнее, но у него уже не раз получалось чувствовать Рисунок и не входя в боевой транс. В шлеме щелкнуло, и раздался голос старшины:

— Даю стартовый отсчет…

Но Берс его не слышал. Решение наконец всплыло у него в голове и засверкало во всей своей гениальной простоте. Вся разгадка была в том, что это был не просто тест на технику пилотирования. Задачей этого теста было выявить именно способности курсантов действовать совместно в составе случайных групп. Именно действовать, а не просто пилотировать. Берс улыбнулся и, надавив языком на сенсорный переключатель шлема, вышел на общую волну:

— Внимание! Я — «Прайм-двенадцать», работаем так…

К концу недели они сдали практически все тесты. После того как их подгруппа с налету проскочила «большую неприятность», до постоянного состава базы наконец дошло, что танакийцев стоит воспринимать всерьез. И что прошлогодние успехи в боле, вызвавшие столько шума и потрясшие до основания всех болельщиков чемпионата, не были просто игрой случая. Сразу после того как подгруппа А-73 с блеском прошла «пыточную камеру», в отсек танакийцев толпами повалил народ из других школ, горящих желанием потаращиться на столь странных варваров. Танакийцы, которые уже успели привыкнуть к успехам землян, относились к удивлению остальных немного снисходительно. Так прошло два месяца.

Перед самым днем тезоименитства на разводе к ним подошел старина Сампей и буркнул:

— Вы у нас пока рвете впереди всех. Поэтому, чтобы совсем уж не надорвать пупки, завтра пойдете на ремонт шип-матки.

Курсанты переглянулись. Это было нечестно. Их очередь должна была подойти только через неделю, но старина Сампей осклабился и пояснил:

— У них полетел гидравлический подъемник, а они завтра собираются ставить сердечник ускорителя. Так что придется это делать вручную, и потому нужно много людей.

Он слегка поджал губы, поймав себя на том, что слишком разболтался с сопляками, и решил побыстрее закончить. Поэтому повернулся к Берсу и раздраженно произнес:

— А тебя завтра с утра хочет видеть сам шип-коммандер Сарпей. — Он сделал паузу и пояснил: — У тебя самый высокий рейтинг за последние пятьдесят семь лет, а от того, как ты провел подгруппу через «большую неприятность», у тактического анализатора базы вообще цепи замкнуло. — И он, хохотнув, отошел в сторону.

На следующее утро Берс, впервые натянув новенький, с иголочки, парадный мундир, который им пошили перед самым отлетом, поднялся на шестой, командный уровень. Выйдя из гравилифта, он на несколько мгновений задержался у отполированной до зеркального блеска стены и окинул себя критическим взглядом. Мундир был хорош и стоил целое состояние. Департамент двора и традиций строго следил за тем, чтобы первый парадный мундир молодого офицера флота был сшит вручную. Это была его первая привилегия. Второй раз на мундир, сшитый вручную, офицер мог претендовать, только получив чин адмирала. Но покрой этого мундира был рассчитан на несколько более атлетическую фигуру. Впрочем, Берса волновало, скорее, больше, не сдвинулись ли нашивки и знаки со своих точно вымеренных мест, чем то, насколько представительно он выглядит. С нашивками вроде бы все было в порядке. Он повернулся к толстой, герметичной двери, закрывавшей проем в изолирующей бронеперегородке, ведущей в центральный отсек, и вставил в прорезь замка идентификационную карточку, выданную на станции. Створки быстро и бесшумно ушли в стены.

Приемная была небольшой. За стойкой, больше напоминающей один из постов БИЦа, чем место секретаря, сидел дюжий мичман. Когда Берс шагнул внутрь, он окинул его вопросительным взглядом.

— Лэр, курсант Рюрик, личный номер ОУ-231, Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов, второй сектор, подгруппа А-73, по вызову шип-коммандера, лэр.

Мичман молча выслушал доклад, сумрачно кивнул и, нажав пару клавиш, протянул руку:

— Идентификационная карточка?

Берс четким движением протянул ему кусочек пластика. Мичман сунул его куда-то внутрь консоли, мгновение рассматривал огоньки на пульте и, кивнув, указал на дверь:

— Входите.

Кабинет шип-коммандера Сарпея, с одной стороны, был абсолютно не похож на кабинет адмирала Эсмиера. Тот был образчиком позднеэзонеройского стиля, имел окна и нес на себе отпечаток антикварности. Этот явно был переделан из какого-то намного большего помещения и строго функционален. Но, с другой стороны, они чем-то неуловимо напоминали друг друга. Вероятно, тем, что оба были для своих хозяев не символом престижа, а рабочим местом.

Шип-коммандер Сарпей молча выслушал доклад и, кивнув в сторону силового стула, мгновенно возникшего у закругленного края стола, приказал:

— Садитесь, курсант.

Берс сделал шаг вперед и опустил свой тощий зад на белесый контур, обозначавший седалище силового стула. Шип-коммандер некоторое время молча его разглядывал, потом раздраженно скривился и заговорил:

— Я хочу знать, откуда вы взялись на мою голову?

Берс выдержал паузу, ожидая, не будет ли продолжения, а потом осторожно начал:

— Мы обучаемся по программе департамента колоний…

Сарпей прервал его жестом:

— Да ладно, не надо мне вешать на уши все это дерьмо. Я сорок лет проболтался на границе зоны «А» семнадцатого бут-сектора и знаю ее на несколько световых лет в глубь Большой пустоты. Там нет и никогда не было колонии с названием Землийа.

Берс замолчал, несколько мгновений размышляя над тем, что предпринять.

Он почувствовал, что вранье здесь не пройдет, но говорить правду тоже не очень хотелось. Однако шип-коммандер молча сверлил его требовательным взглядом, всем свои видом давая понять, что мгновенно раскусит любую ложь, к тому же, неизвестно почему, у Берса сложилось впечатление, что Сарпей тоже несколько опасается этого разговора, поэтому он решил рискнуть:

— Дело в том, лэр, что мы не совсем колония.

— То есть? — усмехнулся шип-коммандер.

— Вернее, совсем не колония.

— Аборигенная цивилизация?

— Да, лэр.

Шип-коммандер удовлетворенно кивнул:

— Так я и думал. — Он помолчал несколько мгновений, а потом вдруг повторил то, что спрашивал у Берса адмирал Эсмиер около года назад в своем собственном кабинете: — Расскажите мне о своей планете, курсант.

Берс уже открыл рот, но тут у него на сердце будто повеяло холодом. Он вздрогнул и замер, изо всех сил стараясь понять, откуда тянет опасностью.

Рисунок ускользал. Насколько в бою все получалось легко, настолько же было трудно сейчас.

Шип-коммандер удивленно спросил:

— Что с вами, курсант?

— Я… простите, лэр. — И Берс, которому наконец удалось поймать узор Рисунка; вскочил на ноги и пулей вылетел из кабинета.

Он вывалился из гравилифта, когда его опорная площадка только показалась из-под верхнего обреза проема двери, и рванул по коридору. К счастью, тот был почти пуст. Шагов за сорок до видневшегося впереди открытого люка в ангар, после последнего поворота, он услышал скрип такелажных цепей и слаженный рев десятков глоток.

— И-и р-р-раз, и-и р-р-раз, и-и р-р-раз, а ну еще, а ну давай, э-х-х-х-хех, — И полупридушенно: — Шабаш, встала.

Берс еще наддал, почти физически ощущая, как тают последние секундочки, и, едва вписавшись в проем аварийного люка, влетел в ангар. У левой стены шагах в сорока от входа из-под брюха шип-матки, на тусклом фоне которого был хорошо виден обнаженный, маслянисто поблескивающий сердечник ускорителя, выползали два десятка взмыленных курсантов, среди которых выделялось белой пеной на черной коже лицо Энтони. Берс на мгновение остановился, а потом ринулся вперед, заорав на ходу:

— В сторону! Он сейчас рухнет, все в сторону!

Энтони среагировал первым. Схватив за шкирку ошарашенного Млокен-Стива, он рванул вперед, по пути успев на ходу стиснуть локоть пайлот-коммандера.

Остальные танакийцы рефлекторно бросились за ними. Пробежав шагов двадцать, пайлот-коммандер опомнился и, резко затормозив, вырвал локоть из цепких пальцев Энтони, развернулся к нему, свирепо оскалился и начал:

— Вы! Курсант! Вы что, с ума…

Но в это мгновение со стороны шип-матки раздался резкий, басовитый звук, будто лопнула какая-то гигантская струна. Это чудовищная цепь, которая держала основной вес сердечника, неторопливо, будто при замедленном воспроизведении, распалась на две неравные части. Правая половина цепи плавно и величаво рухнула на припаркованные у стены двухместные «пустолазы», превратив их в искореженное и фонтанирующее сжиженным азотом из разбитых топливных баллонов крошево, а левая гулко грянула о стену ангара и, смяв двухдюймовый лист перегородки, будто тонкую бумажную салфетку, вышибла его в соседний отсек, а потом сползла по стене и рухнула на пол. Сам сердечник несколько мгновений повисел на шпильках, которых было установлено всего дюжина из положенных почти полутора сотен, а потом, сопровождаемый пулеметной очередью ломавшихся шпилек, рухнул на пол ангара. Несколько мгновений в ангаре стояла полная тишина, нарушаемая только затихающим шипением азота, потом кто-то севшим голосом просипел:

— Ой, мамочки!

Все вздрогнули, пайлот-коммандер захлопнул разинутый рот и повернулся к Берсу:

— Откуда вы знали, курсант?

Берс пожал плечами:

— Почувствовал, лэр. — Он не договорил, что из-за этого предчувствия ему пришлось чрезвычайно невежливо покинуть кабинет начальника базы.

Пайлот-коммандер поежился и, вздохнув, произнес:

— Шип-коммандер сожрет меня вместе с подтяжками. — Потом лицо его изменилось, он бросил на Берса несколько смущенный взгляд и пробормотал: — Э-э-э, спасибо, курсант.

Тут прорвало и остальных, все столпились вокруг Берса, принялись хлопать его по плечам, бормотать благодарности и нервно смеяться. Берс терпел это где-то полминуты, потом Энтони почувствовал, что тому становится не по себе. Он протолкался к Берсу и выдал фразу:

— Спокойно, парни, если теперь вздумаете совать голову, скажем, под лобовую башню — зовите, — После чего увел Берса под аккомпанемент хохота, в котором, однако, все еще были слышны истерические нотки.

Стал ли причиной этот случай, или он только послужил последней каплей, но на следующий день все трое землян обнаружили свои фамилии в списках обладателей допуска категории «А». Млокен-Стиву и Энтони это показалось удивительным, поскольку они еще не завершили полную тестовую программу, но Берс только пожал плечами и произнес в своей обычной манере довольно загадочную фразу:

— Просто Хан Пустоты решил, что о нашей планете он ничего знать не желает. Но им некогда было думать, что означает эта его фраза, поскольку до заветной капитанской рубки оставался всего один шаг.

7.

— Ну и что теперь? — спросил Млокен-Стив, оглядывая приятелей. Энтони сидел на краю кровати и тихонько перебирал струны банджо, а Берс, как обычно, вывел на экран портативного многофункционального компа какие-то таблицы и невозмутимо их изучал. Подобный комп стоил целое состояние, но после той встречи на Стенвере с букмекером они могли позволить себе достаточно многое. Млокен-Стив вздохнул. Настроение было и хорошим, и не очень. С одной стороны, хотелось домой. Они все уже успели сильно соскучиться по Земле.

А с другой… Стоит признаться, что, несмотря на все проблемы, им удалось и здесь неплохо устроиться. Внутри, за забором, они стали чем-то вроде талисмана школы, а снаружи их защищала форма. Каким бы ты ни был ксенофобом, стоит трижды подумать, прежде чем катить бочку на императорский флот. Так что перспектива немедленного возвращения на Землю вызывала странные чувства, тем более что за прошедшие два года они успели достаточно проникнуться той атмосферой ожидания выпуска и получения диплома, которая существует в каждом учебном заведении, но особо чувствуется именно там, где студенты именуются курсантами и носят погоны. Однако главное, из-за чего они прибыли в империю, было сделано. В этой комнате сейчас сидели не просто трое курсантов четвертого курса, на левом плече которых уже красовались нашивки гардемаринов, а трое систем-навигаторов, способных проложить маршрут любого корабля — от каботажной баржи до линейного разрушителя[6] в любую точку Вселенной.

Ровно месяц назад они прибыли обратно на Танаку. Весь прошедший год «пустотный» курс утюжил пространство вокруг базы в радиусе почти двенадцати световых лет. По сравнению с представителями других учебных заведений танакийцы, к удивлению многих на базе, отделались достаточно малым числом происшествий. Серьезных было всего три. Один из курсантов во время группового сброса не удержался на глиссаде и врезался в шип-матку, другой вывел многострадальную матку слишком близко от кометного роя одной из реперных систем, а третий при отработке внутриатмосферного пилотажа умудрился задеть склон горы. Однако, благодаря тому, что все учебные корабли были оборудованы усиленными многоступенчатыми гравикомпенсаторами, обошлось без жертв и особых травм. Так что среди семнадцати тел, которые в соответствии с традициями флота после торжественной похоронной церемонии были отправлены из главного шлюза базы в последний путь к центральной звезде, не было ни одного танакийца. Более того, ни один из них не был отчислен. Для того чтобы получить полный допуск общего навигатора, необходимо было научиться доставлять корабль в зону диаметром приблизительно четыре световых часа, расположенную на расстоянии от пяти до десяти световых часов от центральной звезды системы-цели. Допуск систем-навигатора уже требовал умения выйти в назначенную зону, расположенную над плоскостью эклиптики системы-цели и ограниченную радиусом в сорок световых минут, а те искусники, кто мог вывести указанный корабль в точку, ограниченную всего одной-двумя световыми секундами, причем вернуть его в обычное пространство по заданному вектору и с заданной скоростью, с законной гордостью носили на левом рукаве шеврон шип-контролера. Так вот среди курсантов третьего курса Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов зачеты по межзвездной навигации сдали все, сорок процентов курса получили допуски системных навигаторов, а результаты тестовых прыжков Берса позволяли ему претендовать на шеврон шип-контролера. Это произвело среди инструкторов базы некоторую панику. Шип-контролеров во всем флоте насчитывалось всего несколько сотен, причем все они получили это звание после нескольких десятков лет пилотирования, а тут никому не известный курсант, да еще варвар, выдает подобный результат! Это ли не повод для шока! Хотя и не для всех. Танакийцы уже успели привыкнуть к тому, что этот странный, нескладный варвар регулярно производит сенсации, но на базе это было в диковинку. В общем, Берс получил допуск только систем-навигатора. Но он и не думал претендовать на большее. Вообще-то еще за два месяца до зачетных полетов он поразмыслил над тем, чтобы специально запороть пару-тройку полетов, дабы не привлекать лишнего внимания, но потом пришел к выводу, что этого делать не стоит. На этот раз шум был как раз к месту, поскольку, по его расчетам, на этом фоне должен был не просто затеряться, а быть тщательно укрыт факт того, что остальные двое землян также вошли в лучшую десятку пилотов-навигаторов базы. По-видимому, так и произошло. Во всяком случае, когда подошел день объявления рейтингов, командование базы было озабочено больше не анализом состава лучших выпускников, а тем, чтобы танакийцы не подняли бучу. Поскольку по формальным признакам и статусу звание шип-контролера не было обставлено никакими дополнительными требованиями типа минимального стажа и налета (никому и в голову не могло прийти, что подобный результат может выдать малоопытный навигатор и уж тем более курсант), для его получения требовалось иметь только три зафиксированных результата зачетных полетов, совершенных подряд, и Берс имел законное право претендовать на это звание.

Больше всего возмущался старина Сампей. Он совсем было вознамерился ринуться восстанавливать справедливость, но Берс достаточно быстро убедил его этого не делать.

После прибытия на Танаку курс был распущен на каникулы. Трое друзей неделю проторчали на планете, по очереди навестив приятелей там, где жили Млокен-Стив и Энтони с Берсом, а потом купили билеты на пассажирский корабль, идущий на Таварр. Именно там располагалось единственное в пределах империи представительство Земли. Правда, неофициальное. Таварр был еще молодой колонией и имел много свободной территории, а также расчетливо слабую службу натурализации, позволявшую приезжим на Таварр достаточно свободно приобретать собственность и вкладывать деньги, чем и воспользовались земляне. К тому же губернатор Таварра оказался страстным охотником, но единственный вид охоты, который был ему доступен до появления землян на планете, — это охота с глидеров на антилоп. Купив для начала два десятка акров пустоши и осмотревшись пару месяцев, представитель землян Алукен-Соломон Кан тут же уловил, на чем можно поиметь бескрайнюю благодарность губернатора, и предложил ему нечто невиданное. Правда, для этого ему пришлось купить несколько тысяч акров земли в предгорьях и организовать на этих пустошах целый комплекс, напоминающий знаменитые охотничьи выездки русских царей. Русские псовые борзые, охотничьи гепарды, соколы были привезены с Земли и выдрессированы под руководством опытных биокорректоров. После первой же охоты губернатор выпал в осадок и буквально сел на иглу, демонстрируя все признаки наркотической зависимости.

Результатом этого стало то, что Алукен-Соломон Кан тут же превратился в ближайшего друга губернатора, пользующегося его полным доверием. Остальное было делом техники. А когда личный счет губернатора пополнился изрядным весом редких металлов в обмен на абсолютно, с его точки зрения, пустяковые бумаги, дружеские чувства губернатора к новому приятелю обрели прочность гранита. Тем более что в конечном итоге испрошенный новым другом губернатора запрос на дополнительные вакансии пошел губернатору только на пользу. Департамент колонизации от имени императора выразил высочайшую благосклонность рвению губернатора, с которым тот приобщает к образованию и культуре население пограничных колоний империи.

В порту Таварра троих курсантов встретил сам Алукен-Соломон Кан. Они сообщили ему о прибытии еще с орбиты, так что когда все трое, практически молниеносно закончив с формальностями, покинули простое, бревенчатое здание порта, сохранившееся со времен первых поселенцев, то, выйдя на широкую лужайку перед входом, обнаружили там вместительный боллерт-скотовоз, похожий на грубо обтесанный чурбак. Левый нижний капот его был открыт, и из-под него торчала крепкая задница полномочного представителя Земли, обтянутая грубой материей стандартного рабочего комбинезона. Когда они подошли поближе, Энтони усмехнулся и ехидно произнес:

— Что ж, приятно, когда старые друзья встречают тебя столь добродушным выражением лица.

Задница на мгновение замерла, потом Алукен-Соломон Кан с хрустом разогнул позвоночник и повернул к Энтони свое потное лицо:

— Фу-ты, черт, я думал, что вы появитесь не раньше чем через полчаса. Забыл, что вы у нас теперь крутые флотские парни и вам по фигу всякие колониальные таможни. — Он покачал головой, растянул губы в ироничной усмешке и, утерев руки грязноватой тряпкой, протянул мощную длань Энтони:

— Приветствую высоких гостей.

Трое друзей с улыбкой переглянулись. Представитель Земли основательно пожал протянутые руки и кивнул в сторону боллерта:

— Загружайтесь. Это, конечно, не тот шик, к которому вы привыкли в метрополии, но… Чем богаты.

— Шик… Видел бы он десантный бот, — добродушно пробормотал Млокен-Стив.

До поместья, которое, собственно, и являлось резиденцией представительства Земли, было около двадцати минут лету. Этот участок Алукен-Соломон Кан купил через подставных лиц около года назад. Он располагался в уютной долине меж двух горных отрогов, и один из склонов горы, укрытый густым реликтовым лесом, был источен пещерами. Представителю Земли оставалось оборудовать пещеры и устроить в гуще леса несколько бревенчатых хижин, и поместье превратилось в уголок Земли, в котором земляне, выросшие в столь похожих на эти пещеры куклосах или в лесной глухомани, очень напоминающей этот лес, чувствовали себя как дома.

В поместье оказалось неожиданно много народу. Здесь околачивался практически весь первый пул посланцев Земли, к которому принадлежали и трое гардемаринов, а также солидная часть второго и третьего. Когда ребята выбрались из сильно «ароматизированных» внутренностей боллерта, их невольно оглушил многоголосый гул множества людей, собравшихся встретить их.

Млокен-Стив присвистнул и повернулся к Алукену:

— Может, я чего не знаю? Мы что, собираемся оккупировать Таварр?

Представитель Земли хохотнул:

— Вот что значит военный. Тасмелон-Авраам Линкольн, увидя такое столпотворение, предположил, что мы собрались строить тоннель через гору. — Он кивнул. — Ладно, слуг здесь нет, вы где хотите расположиться — в лесу или?.. — он кивнул в сторону горного склона, опоясанного вереницей террас, связанных между собой узкими крутыми лесенками либо просто тропинками. Как и любой выходец из куклосов, он на людях избегал называть вслух место своего обитания.

Энтони понимающе усмехнулся и, окинув взглядом Берса и Стива, ответил за всех:

— Да где устроишь.

— Ну тогда вон высокую террасу на краю второго яруса видите? Вот туда и идите.

Обед и остаток дня прошли шумно. Несмотря на то что большинство обитателей поместья за прошедший месяц успело немного привыкнуть к регулярному появлению новых лиц, никто не хотел упускать момента пообщаться в столь большой компании земляков.

Вечером Энтони вышел на дальнюю террасу. Багровый Энторан — солнце Таварра, готовясь на ночь укрыться за горизонтом, величественно умащивал свой зад в громады иссиня-черных облаков, клубящихся над дальними отрогами гор, и от этого вида веяло чем-то древним, первобытным и прекрасным, и очень напоминало Землю. Энтони привалился к косяку и замер. Пару минут он наслаждался видом в полной тишине, но потом из темного угла послышался негромкий насмешливый голос:

— Любуешься?

Энтони обернулся. В углу у самых перил приткнулось плетеное кресло, над спинкой которого поблескивала бритая голова представителя Земли. Энтони подошел поближе, ногой придвинул стоящую рядом скамейку и сел. Некоторое время они молчали, потом Энтони негромко спросил:

— То, что здесь так много народу, означает то, что я думаю?

Алукен-Соломон Кан пожал плечами:

— Приказа об эвакуации не было.

— Тогда почему?

Представитель Земли хмыкнул:

— Так… За последний год вокруг наших ребят отирается слишком много разного народу. Да и в канцелярии губернатора побывало несколько мелких чиновников из столицы, немного отличавшихся от тех, к которым здесь привыкли. Например, выправкой и отсутствием брюха.

Энтони кивнул:

— Я гляжу — у тебя разведка поставлена что надо.

Представитель Земли вздохнул и махнул лопатообразной ладонью:

— Да где там! Несмотря на то, чем набита моя голова, я по-прежнему всего лишь старый траппер из лесного куклоса на северо-востоке того, что снова стало называться Канадой. И единственное, что я действительно хорошо умею делать, — это добывать оленину. А все остальное я делаю в пределах моих сил и разумения. Так что… — и он развел руками.

Они снова помолчали. Потом Алукен-Соломон Кан негромко произнес:

— Завтра установлю связь с Землей. Надо доложить о том, что вы прибыли, и заодно попрошу разрешения на эвакуацию.

— Но ведь пока не все собрались?

Представитель Земли философски покачал головой:

— Даже если завтра я получу приказ, то, пока Бродяга до нас доберется, большая часть оставшихся успеет прибыть, а если нет… — И он снова развел руками, потом замолчал на пару минут, вздохнул и тихо добавил: — Чует мое сердце — еще год-другой, и здесь такое начнется… Незачем нам в это влезать, у нас и своих хлопот полон рот.

Энтони кивнул, и они снова замолчали. Когда Энтони уже поднялся, чтобы идти назад, Алукен повернул голову в его сторону:

— Своим пока ничего не говори, старина. Мало ли?

Энтони усмехнулся:

— Не буду, хотя это и бесполезно. Одному глубоко по фигу, а второй и так знает.

Представитель Земли растянул губы в улыбке:

— Ах да, я и забыл, на что он способен. — Он помолчал. — А как молодой?

Энтони добродушно кивнул:

— Ничего, тянется, правда, я никак не могу понять, как можно было до сих пор ни о чем не догадаться.

Алукен пожал плечами:

— Ну, в куклосах всех берсерков кличут Берсами, да и посуди сам, что общего может иметь сосед по комнате, в свою очередь драющий полы грязной тряпкой, с… — и он сделал выразительный жест руками. Они понимающе переглянулись, потом Алукен продолжил:

— Да и вообще странные вы все-таки, «дикие».[7] На первый взгляд вроде ничего, а копнешь, так только святых поминай. Каждый со своим вывертом. Где уж тут вас понять.

Они проторчали на Таварре почти две недели. Приказ об эвакуации так и не пришел. Когда Алукен-Соломон Кан привез их в порт, то, улучив момент, он отвел в сторону Энтони и, пожевав губами, заговорил:

— Ты там это, все-таки будь наготове. Уж не знаю, что там и как, — он мотнул головой вверх в небо, — но я думаю, адмирал Навуходоносор заберет нас очень скоро. Он всегда прислушивался к тому, что я говорю. Так что… — Он оборвал себя и вздохнул: — Если бы не ваши погоны, я бы вас не отпустил. А так… Не хватало еще, чтобы на Таварр прибыл военный коронер с приказом о вашем аресте за дезертирство.

До Танаки добрались без приключений. Один раз какой-то подвыпивший тип начал в баре слишком громко разглагольствовать по поводу того, что разные варвары чувствуют себя в империи слишком вольготно, даже умудряются пролезть в имперский флот, а их надо гнать поганой метлой. Энтони принял это на свой счет, поскольку Млокен-Стив и Берс почти ничем не отличались от обычных простолюдинов, а его всегда выдавала черная кожа, и успокоил того типа одновременным хлопком ладонями по ушам. Так что путешествие назад была даже несколько скучноватым.

Когда они прибыли в школу, Энтони в первый же вечер сбегал на коммерческий узел связи и связался с Таварром. Когда Алукен-Соломон Кан появился на экране, то тут же начал с места в карьер:

— Я уж прикидывал, как до вас добраться. Приказ пришел.

Энтони понимающе кивнул:

— Эвакуация?

— Ну да. Правда, начинать велено с последнего пула. Ну да с ними мы быстро управимся. А по поводу вас пока туман. Какой-то умник из Совета Защиты посчитал, что стоит рискнуть и дать вам возможность получить дипломы. Мол, потом, когда установим с империей официальные отношения, это окупится. Но по мне, так пусть эта империя живет сама по себе, а мы сами по себе. Так что будьте готовы.

Вечером Энтони объявил о новостях. Берс, как и ожидалось, воспринял сообщение спокойно, но Млокен-Стив неожиданно приуныл. Некоторое время он сумрачно сидел на кровати, молча глядя в окно, а потом начал всех доставать.

— Ну так как? — снова спросил Млокен-Стив. — Пора собираться?

Берс оторвал глаза от экрана компа и поднял взгляд на Стива:

— Остынь.

Энтони взял резкий аккорд и, усмехнувшись, отложил банджо.

— Ты уже достал. Ну что ты мучаешься? Кто его знает, как оно в конце концов повернется? Недаром эвакуацию начали с последнего пула. Уж если считают, что нам необходимо получить дипломы, вполне вероятно, что мы их получим. А значит, впереди еще год, и ты успеешь еще не раз покрыть всех своих курочек, а нет… — Энтони пожал плечами.

Млокен-Стив вздохнул, а потом обиженно произнес:

— Да плевать мне на все. Я просто хочу напоследок надрать задницу академии. Недаром ребята все то время, пока мы болтались в пустоте, зубами держались в чемпионате. Теперь у нас есть все шансы утереть нос всей империи, вместе взятой.

Энтони только успел открыть рот, как его прервал спокойный голос Берса:

— Успокойся, у тебя будет возможность реализовать этот шанс.

Энтони и Млокен-Стив удивленно уставились на него, но Берс в своей обычной манере уже уткнулся обратно в экран. Энтони и Млокен-Стив переглянулись. По всему выходило, что, несмотря на то что было известно о берсерках до сих пор, Берс научился предчувствовать что-то такое, что не было связано со схваткой, но, поскольку требовать объяснений, как обычно, было абсолютно бесполезно, оба просто приняли его слова как факт и успокоились.

На следующий день после обеда их забрал старина Сампей. В игровом зале была собрана вся команда. Коммандер-капитан построил их в одну шеренгу, прошелся вдоль строя, свирепо тараща глаза, но курсанты в ответ смотрели весело. Старина Сампей дошел до конца шеренги, резко развернулся и, не выдержав, усмехнулся:

— Ну что, дерьмо, надерем задницу академии?

— Лэр, да, лэр, — рявкнул строй.

Так для Млокен-Стива, Энтони и Берса начался их последний курс.

8.

Млокен-Стив первым взлетел по короткой лестнице, проскользнул сквозь высокую арку, стилизованную под классический портик, выскочил на центральную площадку смотрового холла и, ахнув, замер на месте. Энтони, который успел покинуть роскошную кабину гравилифта только вторым, чуть не налетел на него.

— Фу-ты, Стив, нашел место превращаться в соляной столп.

Млокен-Стив обернул к Энтони восторженное лицо:

— Ты только посмотри!

Энтони повернулся к огромному, во всю стену, иллюминатору, впрочем, это вполне мог быть имитирующий иллюминатор экран. На лайнерах класса «Премиум» иллюзии и реальность причудливо переплетались и создавали непередаваемую атмосферу роскоши и комфорта. Перед глазами друзей раскинулась величественная панорама столичной планеты. Это действительно выглядело впечатляюще. Планета висела в пространстве, окутанная мириадами ярких блесток. На различных орбитах висели миллионы объектов постоянной орбиты. Они заполняли пространство так густо, что конфигурация ближайших из них была ясно видна невооруженным глазом. И это при том, что, как правило, посадочные коридоры межзвездных лайнеров проходили через наименее загруженные участки пространства. Можно было представить, что творится в зонах с менее интенсивным движением. Энтони восхищенно присвистнул:

— Да тут настоящее столпотворение! Немудрено, что они не разрешили нам прибыть на собственной лоханке.

— Дело не только в этом, — раздался из-за спины голос Берса.

— А в чем еще? — машинально спросил Млокен-Стив, хотя в этот момент его больше занимало то, что открылось его глазам.

— В нас.

Млокен-Стив и Энтони не сразу поняли смысл сказанного, но спустя несколько мгновений до них дошло, что он имел в виду не танакийцев, вернее НЕ ВСЕХ танакийцев, и они оба резко повернулись к нему:

— Что это значит?

— Что ты хочешь этим сказать?

Их голоса прозвучали в унисон, и от этого оба запнулись. Но Берс по своей обычной привычке усмехнулся и, повернувшись спиной к огромному иллюминатору, неторопливо двинулся в сторону лестницы, ведущей к гравилифту. Ребята еще некоторое время потолкались на палубе, но странное заявление Берса не выходило из головы, к тому же иллюминатор начал мутнеть, затягиваясь предохранительной мембраной перед входом в атмосферу, делать в смотровом холле стало нечего, и они вернулись в каюту.

Посадка прошла практически незаметно. Только их солидный опыт полетов в гораздо менее комфортных условиях помог почувствовать легкую и практически незаметную дрожь, возникшую в тот момент, когда отключились установки собственной гравитации корабля и тот слегка осел под действием вертикального планетарного гравитационного поля. Так они прибыли в столицу.

У трапа их встретил коммандер-капитан в сопровождении двух лощеных гардемаринов. Потом был роскошный многоместный боллерт с сиденьями, обитыми не вечной флотской пластикожей, а настоящей материей, гигантское столпотворение в небесах над столицей, занимавшей площадь почти в семьсот квадратных миль, и огромное пространство девственного леса на ее окраине.

На протяжении восьми предыдущих месяцев танакийцы выигрывали одну схватку за другой. Когда они в очередной раз оказались на Стенвере, на них попытался выйти старый знакомый, но на этот раз безрезультатно. Ребята не дали стенверцам ни одного шанса. И вот наконец сегодня они прибыли в столицу для участия в финале чемпионата флота.

Вечером, когда вся троица сидела в своей комнате, дверь которой была деревянной, потому что этого требовали традиции, а не потому, что ее когда-то сделали такой и она до сих пор не успела развалиться, в их каюту ввалился коммандер-капитан Сампей. Старина Сампей был, как обычно, слегка пьян, слегка раздражен и, что было не совсем обычно, чувствовал себя немного не в своей тарелке. Окинув взглядом вытянувшихся гардемаринов, он несколько мгновений сумрачно молчал, потом ткнул пальцем в Берса и приказал:

— Ты, иди за мной.

Берс вернулся спустя полчаса. Поймав вопросительные взгляды Энтони и Стива, он пожал плечами и коротко пояснил:

— Старина Сампей волнуется. — После чего невозмутимо отвернулся и начал разбирать постель. Млокен-Стив вскинулся было, но, поймав насмешливый взгляд Энтони, скривился и тоже начал устраиваться на ночь. Берс сказал то, что хотел, и больше все равно из него не вытянешь.

Следующая неделя была адаптационной. Танакийцы до обеда тренировались в одном из игровых залов академии, а потом сначала опасливо, но с каждым днем все смелее и смелее погружались в столичное озеро удовольствий. Эхо их невероятных успехов разошлось, как круги по воде, и во многих салонах средней руки воспылали желанием заполучить на вечер хотя бы одного из столь необыкновенной команды. Впрочем, землянам это не грозило. Варваров могли допустить в салон только в качестве экзотической диковинки, а для всех остальных ролей пока хватало танакийцев из числа граждан империи. Так что Млокен-Стив и, судя по его рассказам, Энтони просто наслаждались жизнью на полную катушку. Тем более что у каждого из них еще оставался достаточный кусок из тех денег, что Берс выжал с букмекера на Стенвере два года тому назад. Впрочем, круг их развлечений не особо отличался от того, к которому они привыкли на Танаке. Разве что в столице они практически не смогли найти кислого пива, пережаренного мяса и дешевых проституток. В конце концов им это надоело, и Млокен-Стив без особой надежды на поддержку предложил попробовать нечто необычное — проникнуть в резиденцию императора. К его удивлению, первым на это предложение откликнулся до сих пор остававшийся вне круга их интересов Берс. Он оторвался от экрана компа, несколько мгновений задумчиво рассматривал Стива и, когда тот уже был готов признаться, что ляпнул это просто так, пружинисто поднялся на ноги.

— Пошли.

— Куда? — оторопел Млокен-Стив, но Берс уже направился к двери. Энтони проводил его ошарашенным взглядом, потом повернулся к Стиву, открыл рот, собираясь что-то сказать, но только махнул рукой и устремился вслед за Берсом.

К внешней ограде императорской резиденции, носившей название Сады Эоны, они подъехали на общественном боллерте с автопилотом. Вежливый женский голос управляющей программой сообщил им, что приближение к резиденции императора ближе двухсот ярдов, как и приближение к этой границе на высоте выше шести ярдов, запрещено. Берс молча пожал плечами и, переключив боллерт на ручное управление, отвел его к указанной границе и опустил на траву. Они выбрались наружу. Млокен-Стив поежился, чувствуя себя одновременно преступником, героем и идиотом, и покосился на Берса. Вот уж от кого не ожидал приверженности к авантюрам. Но тот уже был далеко, быстро двигаясь вперед к ажурной кованой ограде.

Как это ни удивительно, но ограда оказалась абсолютно нейтральной. Ни тебе отсекающего поля, ни пульсирующего силового ограждения — вещевой склад у них в школе охранялся намного лучше. Энтони и Стив, озираясь, перебрались через решетку и замерли, оглядываясь по сторонам. Берс проскочил вглубь ярдов на сто и остановился у края большой поляны, что-то рассматривая в траве, а может, принюхиваясь. Что он там делал, понять было сложно. Энтони нервно огляделся и, кивнув Стиву, двинулся к Берсу.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь? — нервно прошипел Млокен-Стив, когда они подошли вплотную.

Берс сидел на траве в какой-то отрешенно-задумчивой позе. Услышав вопрос, он поднял глаза и, странно посмотрев на Стива, пожал плечами:

— Уже ничего.

Энтони поджал губы, собираясь сказать что-то резкое, но сдержался и только процедил:

— Ладно, побаловались, и хватит. Пора уходить. Пока нас не засекли.

Берс кивнул и, поднявшись на ноги, бросил взгляд влево:

— Поздно. Засекли.

Энтони и Стив резко обернулись. На краю поляны стоял полицейский боллерт, от которого величественно двигался детина ростом более шести футов, одетый в мундир столичной полиции. Энтони вполголоса выругался, а Млокен-Стив стиснул зубы. Ну влипли, тут, пожалуй, пахнет не меньше чем исключением. Полицейский приближался неотвратимо, как айсберг. Энтони отчаянно оглянулся по сторонам, но до ближайшей опушки было шагов сорок.

Можно было бы попытаться спастись бегством, вряд ли человек со столь внушительной фигурой мог быть достойным соперником, но представить троих гардемаринов флота, удирающих от полицейского… Тем более глупо было предполагать, что они смогут спрятаться от полиции, убегая в глубь резиденции императора. Полицейский остановился перед ними. Окинув их высокомерно-благожелательным взглядом, он усмехнулся и изрек:

— Лэры гардемарины, я могу вам чем-нибудь помочь?

Энтони слегка оторопел, а Млокен-Стив изумленно пробормотал:

— Вежливый коп! Мать моя женщина!

Единственный, кто воспринял это как должное, был Берс. Он сделал шаг вперед и заговорил так же высокомерно-вежливо:

— Просим прощения за беспокойство, лэр офицер. Мы с друзьями впервые в столице и, похоже, забрели не совсем туда, куда можно.

Полицейский усмехнулся:

— Это так, лэр гардемарин. — Он сделал паузу и, полуобернувшись в сторону просеки, указал рукой: — Разрешите проводить вас к выходу. При всем моем к вам уважении, вы еще не в столь высоких чинах, чтобы находиться внутри этой ограды.

Как ни странно, эта авантюра обошлась без последствий. А на другие времени уже не было. До финала оставалась одна ночь.

Они прибыли в императорский манеж за час до игры. Когда танакийцы спустились в раздевалку, Млокен-Стив обернулся к Берсу и прошептал:

— Черт возьми, я чувствую себя так, как будто первый раз собираюсь лечь с девчонкой.

Но Берс никак не отреагировал на его слова. Стив несколько мгновений разглядывал его обострившиеся черты, а потом усмехнулся. Берса, судя по всему, изрядно проняло. Пока танакийцы переодевались, раздевалка была заполнена приглушенным гулом голосов, но чем ближе было начало матча, тем сильнее чувствовалось заполнявшее раздевалку напряжение. Даже старина Сампей, от которого в этот день, как обычно, изрядно разило ромом, и тот почти не ругался.

За полчаса до начала их вывели попробовать покрытие. На противоположной стороне поля с показной небрежностью старожилов разминались «академики». Они лениво перебрасывали мяч и картинно делали растяжку, свысока поглядывая на смущенно сгрудившихся у своих колец танакийцев. Еще бы, за все время существования флотского чемпионата академия становилась чемпионом едва ли не больше чем все остальные команды, вместе взятые. И до этого финала они дошли легко, намного легче, чем танакийцы, имея лучшую разницу забитых и пропущенных мячей, хотя некоторые болельщики считали, что основные соперники были как раз в подгруппе танакийцев. Млокен-Стив сделал несколько пробежек, побросал мяч, привыкая к отскоку, но по большей части просто крутил головой. Конечно, не было в империи такого человека, которому не был бы знаком этот роскошный зал, ибо в Большом императорском манеже проходили финалы самых престижных соревнований и масса иных торжеств, но увидеть его вот так, не сверху, где были установлены блоки голокамер, транслирующие происходящее на все планеты империи, а с покрытия игрового поля, это было что-то… В этот момент Млокен-Стив врезался во что-то очень твердое и, чертыхнувшись, шмякнулся на ковер. То, на что он наткнулся, оказалось Берсом. Он стоял как статуя и смотрел на роскошную ложу под самым потолком, укрытую серовато-голубой мембраной. Похоже, он так и не заметил, что на него кто-то налетел. Млокен-Стив вскочил на ноги и ткнул его в бок:

— Ты что, заснул?

Берс повернул к нему задумчивое лицо и несколько мгновений недоуменно смотрел на Стива, потом в его глазах мелькнуло узнавание, и он пробормотал:

— Я чувствую…

— Что? — удивленно спросил Млокен-Стив, но тут раздался мелодичный сигнал, предписывающий командам вернуться в раздевалки. Выход команд на поле был обставлен как настоящее шоу, и делать это необходимо было при полном скоплении публики, поэтому Берс не ответил и молча направился в сторону входа в раздевалку.

Матч начался мощной атакой «академиков», закономерно закончившейся удачным броском. И поехало. Команда танакийцев ничем не напоминала ту свору злых и наглых волчат, которая в течение всего сезона ставила на уши весь высший дивизион. Скорее, это была толпа испуганных и подавленных юнцов, по какой-то причине одетых в одинаковую форму и вытолкнутых на поле. И те двенадцать очков, которые они все-таки записали на свой счет до первого перерыва, скорее, были результатом небрежности «академиков», чем усилий танакийцев.

Перерыв прошел в гробовом молчании. В общем, все было ясно. Настолько, что даже старина Сампей не соизволил спуститься в раздевалку. На лицах у всех читалась обреченность, и Млокен-Стив разозлился.

Когда раздался сигнал начала второго периода, он рванулся вперед как бешеный самец горноматки. Сбив с линий двоих «академиков», он грубо отобрал мяч и, стремительно выйдя к третьей линии, вколотил его безупречным пятиочковым броском. То ли помог этот проход, то ли танакийцы наконец пришли в себя, но команда заиграла резче. «Академики», которые после первого периода совсем уже было расслабились, заполучили три безответных мяча и вынуждены были собраться. Борьба пошла с переменным успехом, но разрыв, заработанный «академиками» в первом периоде, был слишком велик. После очередного неудачного прохода Млокен-Стив, тяжело дыша, отбежал к левому бортику. «Академики» взяли паузу. Берс стоял рядом. Млокен-Стив задрал футболку и попытался вытереть взмыленное лицо, но материя уже настолько пропиталась потом, что ему удалось только слегка размазать пену по лбу и щекам. Поэтому он свирепо выругался и, повернувшись к Берсу, прорычал:

— Да что, черт побери, с тобой происходит?! Ты двигаешься по площадке как полумертвый!

Берс повернул к нему столь же вспотевшее лицо, на котором странно смотрелось задумчивое выражение, и, кивнув в сторону императорской ложи, негромко произнес:

— Там кто-то есть.

Млокен-Стив было взвыл:

— Конечно, придурок, там император! — Но тут же, осознав наконец, что с другом что-то не так, осекся и после паузы настороженно спросил: — Что ты имеешь в виду?

Берс несколько мгновений постоял, наклонив голову, как бы прислушиваясь к своим ощущениям, потом медленно произнес:

— Там женщина.

— Ну и что? — не понял Млокен-Стив.

Берс пожал плечами.

— Не знаю. Просто я с ней как-то связан. Во всяком случае, я чувствую ее очень хорошо. — Он помолчал мгновение и неуверенно произнес: — Мне кажется… что я оказался на столице именно для того, чтобы встретится с ней. Черт! Именно для этой встречи я и попал в империю.

— То есть… как?

Берс пожал плечами и, ничего не ответив, отвернулся. Со стороны бортика послышался зычный голос:

— Эй, парни!

Млокен-Стив повернулся в ту сторону. Через бортик неловко перебирался коммандер-капитан Сампей. Двое танакийцев уже подскочили к нему и едва успели подхватить его под руки. Если бы не они, старина Сампей со всего маху плашмя рухнул бы на пол, а так он на мгновение повис у них на руках, потом свирепо оскалился и, раздраженно оттолкнув обоих, решительно двинулся в сторону Стива. Судя по всему, начало второго периода прибавило ему оптимизма, и он решил добавить жару.

— Что происходит, курсант? — Голос коммандер-капитана вполне мог быть слышен даже сквозь мембрану императорской ложи. — Вы что, с вечера обожрались, а потом приняли таблетки для запора? Ну так я могу сейчас же устроить вам ведерную клизму! — Он перевел дух и уже совсем собрался продолжить в том же духе, как сзади внезапно раздался негромкий голос начальника школы:

— Они делают все, что могут, коммандер-капитан.

Тот резко обернулся и разинул рот, собираясь сказать что-то резкое, но адмирал Эсмиер явно не был той фигурой, на которой можно было сорвать раздражение, поэтому коммандер-капитан только несколько раз разинул и захлопнул рот, как выброшенная на берег рыба, а потом обмяк. Адмирал без напряжения перепрыгнул через бортик и легким, изящным шагом аристократа подошел к повернувшемуся в его сторону Берсу. Они обменялись спокойными взглядами, потом адмирал раздвинул губы в едва заметной улыбке и негромко спросил:

— Ты сможешь сделать это, Берс?

За спиной кто-то ахнул. Адмирал! Так! Обратился! К курсанту! Но буквально через мгновение всех ожидало еще одно потрясение. Берс (неслыханно!) усмехнулся в ответ:

— Это самое легкое из всего, во что я вляпался в этом зале, лорд.

Адмирал несколько мгновений пристально смотрел ему в глаза, потом посуровел и, кивнув скорее не Берсу, а каким-то своим мыслям, отошел. Берс повернулся к Стиву и, еще больше растянув губы в улыбке, произнес:

— Ну что, надерем им задницу?

Млокен-Стив несколько мгновений помолчал, пытаясь осмыслить все, что только что произошло на его глазах, потом мотнул головой и решил отказаться от этой попытки. В конце концов это касалось его постольку поскольку. Берс смотрел на него с легкой усмешкой. Стив разозлился:

— Хотел бы я посмотреть, как тебе это удастся.

Берс насмешливо покачал головой и, закрутив мяч, вскинул его на палец.

Стив несколько мгновений смотрел, как он держит вращающийся мяч, потом поднял глаза:

— Ну и что?

Берс мгновенно убрал руку, а когда мяч, отскочив от пола, снова поднялся почти на прежнюю высоту, вновь ловко подставил палец. Стив непонимающе смотрел на него. Берс неодобрительно покачал головой:

— Еще не понял?

— Нет.

Берс вздохнул:

— Временами ты бываешь чрезвычайно тупым. — Он сделал паузу, как бы предоставляя Стиву последний шанс догадаться самому, и, когда тот промолчал, пояснил: — Касание мячом площадки не считается нарушением.

— И что?

Берс раздраженно сверкнул глазами и четко произнес по слогам:

— БАС-КЕТ-БОЛ! Как ты думаешь, они смогут справиться с нами, если мы будем вести мяч на скорости, раза в два превышающей ту, что можно развить, держа мяч на ладони?

Стив ахнул:

— Берс, ты — гений! — Он зажмурил глаза в восторге. В эту древнюю земную игру, правила которой Энтони, по его словам, откопал в каком-то старом файле, они часто играли последнее время на тренировках, и команде она была знакома, но в следующий момент Стив озабоченно нахмурился: — Но, насколько я понимаю, нарушением не считается только случайное касание.

Берс пожал плечами:

— Не думаю. Но давай попробуем поводить так, пропустив пару мячей. Если они, заколотив мячи, не станут утверждать, что подобное ведение мяча считается нарушением, у них не будет никаких оснований делать это, когда заколачивать начнем мы.

Стив хохотнул и бросил взгляд в сторону противников, которые уже отошли от бортика и собрались у своего кольца в ритуальный квадрат, а когда снова повернулся к Берсу, тот задумчиво смотрел в сторону императорской ложи. Стив насмешливо покачал головой:

— Ты что, влюбился?

Берс повернулся к нему и, к немалому удивлению Стива, спокойно пожал плечами:

— Не знаю, у меня раньше не было ничего похожего.

Стив ошарашенно вылупился на него:

— Что-о-о-о?.. Да ты в своем уме?!

Берс усмехнулся:

— Это ты мне?

Стив опомнился и покраснел:

— Извини.

Они помолчали, потом Стив осторожно заговорил:

— Слушай, ты же ничего о ней не знаешь. А вдруг она уродка или вообще бабушка?

Берс пожал плечами:

— Судя по всему, это меньшая из проблем. В конце концов, я и о себе знаю не очень-то много.

Стив недоуменно воззрился на него.

— А в чем ты видишь большую проблему?

Берс усмехнулся.

— Ну, ведь она по какой-то причине находится именно в императорской ложе? — Потом вскинул подбородок и кивнул в сторону «академиков», уже заполнивших свою сторону площадки. — Ладно, пошли, пора выполнять просьбу адмирала.

В этот вечер, впервые за двести лет своего существования, его императорского величества Танакийская высшая школа пилотов стала чемпионом флота.

9.

«На следующий день они проснулись знаменитыми!» Млокен-Стив потянулся и, не поворачивая головы, скосил глаза влево. На огромной кружевной подушке рядом с его плечом покоилась женская головка, увенчанная короной вьющихся белокурых волос. Он несколько мгновений рассматривал симпатичное личико, потом скользнул взглядом по аккуратной грудке, высвободившейся из слишком широкого проема ночной рубашки, и по-дурацки осклабился. Подумать только, он, варвар, делит ночное ложе с одной из этих белокурых леди, которые еще пару дней назад не желали и смотреть в его сторону! Эх, что за жизнь началась! Он пошевелился, и веки лежащей рядом с ним женщины дрогнули, потом она поджала губки, потянулась, как проснувшаяся кошка, и открыла глаза. Несколько мгновений она недоуменно смотрела на Стива, словно не понимая, кто это вдруг забрался к ней в постель, потом в глазах мелькнуло узнавание, и она облегченно улыбнулась:

— О дорогой, ты уже проснулся?

Млокен-Стив смущенно хмыкнул и потупил глаза. Леди ласково улыбнуласьи, сев на кровати, протянула руку к колокольчику, стоящему на прикроватном столике, заполненном последствиями бурной ночи в виде двух высоких бокалов с остатками вина и вазочками с огрызками, кусочками пирожных и косточками. По спальне поплыл нежный хрустальный звук. Не успел он затихнуть, как на пороге появилась горничная, затянутая в строгое длинное платье, которое, впрочем, совершенно не прятало ни одного из ее достоинств.

— Стамея, пусть накрывают завтрак, мы с… господином гардемарином выйдем через полчаса.

Горничная поклонилась и так же молча исчезла. Леди повернулась к нему, призывно улыбнулась и совершенно другим тоном произнесла:

— Извини, дорогой, вероятно, ты голоден, но я подумала, что, вполне возможно, найдется причина, по которой ты согласишься немного подождать. — И она кошачьим движением скользнула вниз, ловко нырнув головой под одеяло. Спустя мгновение его плоть оказалась в плену умелых женских губок. Млокен-Стив вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился и зажмурил глаза от удовольствия.

Сразу после завтрака, который был ожидаемо роскошен, Стиву было предложено немного понежиться в солярии, расположенном рядом с бассейном. Он растянулся на ложе и прикрыл глаза. Нет, ну что за жизнь! В голове роились сладкие и сумасшедшие мысли, и было немного жалко, что всего этого не видят Берс и Энтони.

Последние пятнадцать минут игры они делали на площадке, что хотели.

Вернее, царил на площадке Берс, Млокен-Стив больше работал на подхвате. А Берс возникал перед «топперами» «академиков» как ночной кошмар, легким хлопком сбрасывал с выставленной вперед ладони мяч и устремлялся к вражескому кольцу, как северный буран. Он влезал в такие ситуации, из которых с обычной техникой не было выхода, и зал, первоначально почти полностью поддерживавший «академиков», не смог удержаться от восторженных воплей. А когда Берс на последней минуте обошел троих защитников и, буквально проломившись сквозь сгрудившуюся у кольца половину команды противника, в классическом баскетбольном прыжке буквально вложил мяч в кольцо, трибуны взорвались неистовым ревом. После этого все и началось. На них одновременно набросились корреспонденты информационных сетей, представители доброй дюжины профессиональных команд, председатели благотворительных фондов и директора рекламных агентств. Их портреты мерцали на первых полосах всех информационных серверов, но отдуваться за всех троих пришлось одному Стиву. Берс, похоже, слегка тронулся на почве какой-то неизвестной, которая, по его словам, во время матча находилась в императорской ложе, Энтони хлопотал над ним, как перепуганная квочка, да даже если бы не это, вряд ли эти двое оказали ему существенную помощь.

Впрочем, Млокен-Стив был не особо расстроен подобным поворотом событий и с удовольствием окунулся в водоворот званых завтраков, обедов и ужинов и рафинированную атмосферу аристократических салонов.

— Лэр, к вам пришли.

Млокен-Стив вздрогнул и рухнул с облаков на землю. На пороге солярия стояла горничная и откровенно пялилась на него. Стив покраснел и, схватив полотенце, торопливо обернул его вокруг бедер.

— М-м-м, кто?

— Он… с другим цветом лица и назвался довольно странным именем. Иентоуни, — и она брезгливо поджала губы. Млокен-Стив недоуменно пожал плечами — зачем это он мог понадобиться Энтони в такую рань, и, торопливо скользнув в валявшуюся рядом домашнюю накидку, которую леди преподнесла ему вчера вечером, поспешно направился следом за горничной.

Энтони ждал его в одной из многочисленных гостиных. Он был явно встревожен. Млокен-Стив пожал протянутую руку и озабоченно спросил:

— Что случилось?

— Берс пропал.

— Как?!

Энтони пожал плечами:

— Ну ты знаешь, после той игры он был сам не свой. Я даже опасался за его психику. С ним происходило что-то очень странное, и хотя я бы не рискнул назвать это любовью или чем-то в этом роде, потому что смешно влюбиться в того, кого никогда не видел и ничего об этом не знаешь, но… — Энтони запнулся и, тряхнув головой, что-то пробормотал себе под нос.

Млокен-Стив шагнул вперед и стиснул его плечо.

— Успокойся и постарайся мне внятно все объяснить.

Энтони сделал глубокий вдох и взял себя в руки.

— Ну, ты знаешь, что мы с ним на Танаке не расставались с первого дня. Я помогал ему контролировать свои эмоции… Ай, да что там, ты все знаешь. Так вот. Эти четыре дня он не выходил из номера, поскольку все время находился на грани транса и прекрасно представлял, чем это может кончиться. Ко вчерашнему утру я пришел к выводу, что, пожалуй, не обойтись без медикаментозного вмешательства. Я дал ему успокаивающее и снотворное и, когда он уснул, спустился вниз к аптечному пункту. Там я заказал необходимые медикаменты, но когда поднялся обратно в номер, то застал Берса бодрствующим и в крайне возбужденном состоянии. Когда он немного успокоился, то рассказал мне, что к нему приходила ЕЕ посланница. Я попытался его расспрашивать, но он замкнулся и впервые за эти дни спокойно уснул. Я было успокоился и решил, что кризис миновал, и поскольку за это время сам изрядно подрасшатал нервную систему, то принял дозу снотворного и тоже уснул. Вечером, как ты помнишь, была церемония награждения, с которой ты, как всегда, исчез довольно рано, — и он сделал многозначительную паузу, — так вот, когда за нами прибыл боллерт, чтобы отвезти в гостиницу, Берса тоже не оказалось на месте. И нет до сих пор.

Энтони замолчал. Млокен-Стив несколько мгновений размышлял над услышанным, потом заговорил:

— Ладно, жди меня здесь, я сейчас оденусь, попрощаюсь с хозяйкой… — И он, не закончив фразу, махнул рукой и выскочил из комнаты.

Горничной за дверью не оказалось, и Млокен-Стив, с трудом отыскав путь в спальню, торопливо оделся и ринулся по комнатам, надеясь наткнуться на хозяйку или хотя бы на кого-то из слуг. Ему повезло. Пройдя пару коридоров, он услышал знакомый нежный голосок, расплылся в улыбке и прибавил ходу. Он уже протянул руку к занавеси, закрывавшей арку двери, как вдруг случайно услышанный обрывок фразы заставил его замереть на месте.

… Варвар есть варвар, дорогая. Но я готова терпеть его вонь и запах изо рта, только бы его не перехватила эта сучка Энтерея. В конце концов, это ненадолго. Эстелиний, ну тот молодой шип-коммандер из штаба флота, с которым я спала летом, сказал, что к началу недели их уже отправят обратно в эту дыру, ну на Танаку. Так что еще два дня… Да… Да… О святые стихии… Нет, я даже подумываю подсунуть ему кого-нибудь из горничных, чтобы немного отдохнуть от этой вони… Ну что ты, дорогая, не стоит беспокоиться, я обойдусь своими силами…

Млокен-Стив почувствовал, как у него перехватило дыхание. Несколько мгновений он молча стоял за занавесью, потом тихонько повернулся и двинулся прочь от комнаты.

Когда вышколенный швейцар, украшенный седыми буклями, вручную отворял им наружные двери, Млокен-Стив вдруг остановился и, повернувшись в сторону горничной, которая стояла тут же с испуганно-расстроенным лицом, спросил:

— Госпожа, не подскажете ли, как мне добраться до дома леди Энтереи?

— Что? — не поняла та.

Млокен-Стив усмехнулся:

— Ничего, извините за беспокойство.

Существовала очень большая вероятность, что этот вопрос достигнет изящных ушек ее хозяйки. И изрядно испортит ей настроение.

* * *

Берс покинул торжественный обед по случаю чествования победителей чемпионата флота сразу после первой же перемены блюд. Его ухода никто не заметил. Он специально сел подальше от Энтони, рядом со Стивом, а тот после первого же тоста не обращал внимания ни на что, кроме своей смазливой соседки. За прошедшую неделю он успел побывать в постелях доброй дюжины дам из достаточно высокопоставленных семей, но, судя по белокурой головке соседки, ему впервые выпала возможность заняться чистокровной леди. Берс выскользнул на улицу, вызвал боллерт-автомат и, запрыгнув в него еще до того, как он успел окончательно остановиться, задал ему адрес припортового ресторанчика «Эбегантельс». Перед сегодняшним мероприятием он бегло ознакомился с путеводителем и был несколько удивлен, что та незнакомая леди назначает ему встречу в столь странном месте. Скорее, ей больше подошел бы «Дальсесиор». Но, возможно, она не хотела привлекать излишнее внимание, или в «Дальсесиор» просто не пускали варваров.

Он прибыл на место за полчаса до указанного срока. Заведение было очень похоже на бар дядюшки Сиранта, конечно с поправкой на столичный статус. Берс занял крошечный столик по диагонали от входа в зал, уплатил за два места, заказал себе пива и принялся ждать.

Ждать пришлось недолго. Когда голопроектор закончил демонстрацию выступления еще одной пары, которая, в отличие от принятого у дядюшки Сиранта репертуара, изображала что-то уж слишком извращенно непотребное, его будто что-то толкнуло в сердце. Берс резко вскинул голову. На пороге стояла юная и невероятно красивая девушка с черными волосами и растерянным лицом. Она была ослепительна, хотя если немного приглядеться, то становилось видно, что она попыталась скрыть или хотя бы немножко притушить свою красоту, используя достижения современной косметики, но ей это не удалось. Во всяком случае, когда она безмолвно возникла на пороге, по плотным рядам мужчин, сидящих за грязноватыми столиками, будто пронесся порыв ветра, развернувший все головы в сторону входа. Но Берса привлекла не ее красота. ЭТО БЫЛА ОНА! Он ни разу ее не видел, но в этот момент он знал абсолютно точно, что именно она находилась во время игры в императорской ложе. Берс почувствовал, что его прошиб пот. Черт возьми, он раньше никогда не испытывал ничего подобного! Ярость — да, сколько угодно. Раздражение, удовлетворение, злость — тоже. Правда, последние несколько лет он научился хорошо подавлять все эти чувства, давая себе волю только в редкие часы тренировок или с манекенами в тренажерном зале, но это… Рот пересох, сердце бешено колотилось о ребра, по всему телу прошло нечто вроде судороги, оставившей после себя покрытую мурашками кожу. Он чисто машинально представил, какие лошадиные дозы гормонов гуляют сейчас по его жилам, и слегка удивился своим реакциям. Организм явно готовился к чему-то необычному, и Берс осознал, что ожидает этого с каким-то затаенным страхом, но в следующее мгновение ему стало не до собственных эмоций. Откуда-то из-за спины девушки вывернулся какой-то мордоворот и грубо схватил ее. Берс почувствовал, как ярость бросила его вперед, и немного оторопел. Такого он не чувствовал со времени Битвы в поясе, вернее, даже раньше, во время Битвы в поясе он уже научился немного контролировать свои эмоции, а то, что он испытывал сейчас, шло из самой глубины его существа. Пожалуй, такое он испытывал только в юности, когда, заблудившись в лесу на Рождество, сцепился со стаей волков. Берс слегка испугался. Он знал, к чему это может привести. Вряд ли он сможет остановиться, прежде чем уничтожит всех находящихся в этом зале. Он стиснул зубы, торопливо сгреб со стола бокал и сделал большой глоток, добавив алкоголя в тот гормональный коктейль, которым был сейчас переполнен. При удаче алкоголь мог немного сбить настройку на убийство. А потом вскочил и, стиснув зубы, двинулся к НЕЙ.

Он сделал ошибку, подойдя вплотную. Запах пота и вонь изо рта мордоворота сыграли роль катализатора, и он почувствовал, что еле сдерживается. Берс остановился и, изо всех сил стараясь удержаться и не перешагнуть грань, после которой он уже не сможет себя контролировать, прошипел напряженным голосом:

— Убери руки от девушки.

Мордоворот вскинулся и, увидев перед собой всего лишь худого юношу, затянутого в форму курсанта Танакийской школы, ухмыльнулся и лениво процедил:

— Ну конечно, офицерик, раз ты говоришь, — а потом легонько кивнул.

Берс, почти полностью занятый упорной борьбой со своим состоянием, слишком поздно почувствовал что кто-то возник у него за спиной. В следующее мгновение его голова взорвалась от боли.

Берс очнулся от голосов. Некоторое время он просто лежал, приходя в себя, а потом попробовал пошевелиться. И тут же понял, что не может этого сделать. Он полежал еще немного, дожидаясь, пика сознание окончательно выплывет из темноты и мышцы, стянутые силовыми путами, начнут посылать в мозг импульсы боли, показывая, что перекрыты не только периферийные кровотоки, но и основные вены и конечности испытывают сильное кислородное голодание, а потом слегка напряг мышцы. Силовые путы впились в кожу. Боль сразу же усилилась, но Берсу было на нее наплевать. Сознание окончательно очистилось, голова была ясной, а где-то там глубоко, на самой грани сознания, ревело пламя чистой ярости. Берс немного удивился. Он очнулся сразу в состоянии боевого транса, такое с ним было впервые. Берс попытался сосредоточиться на голосах, хотя в таком состоянии его способность воспринимать что-то, не представлявшее для него непосредственной угрозы, резко падала.

— …сначала… лошадиную дозу денгреона… развяжут… оставят в этом помещении…

И в то же мгновение пришло понимание, что все, что произошло в баре и происходит сейчас, направлено против НЕЕ. Берс почувствовал, как полыхнула ярость, заполняя все его существо, он дернулся и попытался вырвать руки из силовых пут. Губы разомкнулись, хрустнув корочкой запекшейся крови, и из горла вырвалось хриплое:

— Убью…

Все находящиеся в комнате вздрогнули и обернулись в его сторону.

Несколько мгновений они в замешательстве смотрели на него, потом высокий красивый мужчина со светлыми волосами настоящего лорда брезгливо скривился и рявкнул на стоящего рядом изящного юношу:

— Ну чего уставился? Заткни рот этому животному.

Тот снова вздрогнул, бросил на говорившего обиженный взгляд, но промолчал. Потом вытащил из поясной кобуры парализатор и, сдвинув рычажок на максимум, направил ствол на Берса и несколько раз нажал на спуск. Берс почувствовал, как его мышцы снова поплыли и расслабились, но он знал, что это ненадолго. Берсерка в состоянии боевого транса сложно было остановить даже гигаваттным лазерным импульсом. Он сам видел, как во время атаки на канскебронский Системный разрушитель Траян получил в грудь такой импульс из оружейного блока такта,[8] что в образовавшуюся дырку можно было просунуть руку по локоть, но он пробежал еще сорок шагов, запрыгнул на галерею, оторвал такту голову и только после этого упал и умер, а парализатор…

Спустя пару минут Берс почувствовал, что снова пришел в себя. Глаза застилала красная пелена, а в голове ревел пожар. Берс напряг конечности и рванул их в сторону. Силовые путы заскрипели, утончились и лопнули, содрав изрядные куски кожи и мяса на запястьях, локтях и лодыжках. Стянутыми оставались только ступни. Берс резко выпрямился и, схватившись за обвивавшую ноги нить, свирепо рванул ее. Она лопнула с каким-то противным визгом. Он вскочил, заметив, что юноша пытается выхватить из кобуры парализатор и развернуть в его сторону, и прыгнул вперед. Голова юноши лопнула в его руках, как гнилая дыня, а потом все пошло уже помимо его сознания.

Берс опять осознал себя уже в середине комнаты. Он держал в руках обмякшее тело того мужчины с волосами лорда, а глаза торопливо пробегали вокруг. Все находящиеся в комнате, кроме двух связанных пленников, были мертвы. Он еще несколько мгновений прислушивался к своим ощущениям, но больше ничего враждебного не чувствовалось, и Берс позволил себе расслабиться. Отпустив мертвое тело, он повернулся в сторону девушки и увидел, что она сильно испугана. Он чертыхнулся:

— Ничего себе получилось первое свидание. — И виновато пробормотал: — Прости, я…

Девушка судорожно сглотнула и захлопнула рот.

— Не-е-ет, ничего, просто… — она запнулась, не зная, как пояснить, — ну я никогда не видела, как убивают людей. Я не представляла, что это может быть так, так… — и она замолчала. Берс сумрачно потупился. Похоже, он напугал ее столь сильно, что первое, что она сделает, когда выпутается из этой передряги, так это наберет максимальное расстояние между ним и собой. Что ж, этого следовало ожидать. Тут ему пришло в голову, что девушка все еще связана, и он торопливо склонился над телом мужчины-аристократа. Похоже, тот был здесь за главного, так что, скорее всего, кодировщик силовых пут находился именно у него, но в следующее мгновение его будто что-то толкнуло, он подпрыгнул и развернулся в сторону стены. Спустя секунду та рухнула, и сквозь тучи пыли внутрь ринулись какие-то фигуры в бронекостюмах странной сине-черной расцветки. Он мгновенно оценил обстановку и понял, что с голыми руками против этой армии ему не справиться. Если бы он хотя бы был один! Берс бросил на девушку отчаянный взгляд, но та почему-то не испугалась, а только поражение замерла и еле слышно прошептала:

— О темная бездна, как он мог!

Часть II. Принцесса.

1.

Сияние Садов Эоны возникло на горизонте сразу, как только боллерт перевалил через Хрустальный хребет. Когда машина по пологой дуге обогнула Рассветный пик, Эсмиель не выдержала и, перегнувшись через подлокотник, свесила голову с левой стороны. Волосы, несмотря на удерживающее прическу статическое поле, тут же съехали на щеку, но она не стала откидывать голову назад, а только приподняла руку и, слегка усилив деоэффект на ладони, придержала этот шелковистый водопад. Боллерт плавно снижал скорость, заходя на последний разворот. Внизу уже тянулся Тенистый лес, чарующе освещенный переливающимися, искристыми струями вечернего тумана, так что напыщенное брюхо боллерта, украшенное массивным гербом королевского дома, было хорошо видно гуляющим внизу гостям. Эсмиель представила стайки юных институток, воспитанниц его императорского величества Института благородных девиц, основанного вдовствующей императрицей Эренией триста сорок лет назад, парами чинно прогуливающихся перед сном по усыпанным светлячками аллеям Тенистого леса в сопровождении строгих классных дам и с жадным любопытством вглядывающихся в затененные боковые аллеи с тайной надеждой разглядеть целующуюся парочку или блестящие глаза воспитанников Пажеского корпуса, сбежавших из-под надзора классных дядек с аналогичной целью, и весело рассмеялась. Как давно это было!

К этому моменту боллерт завис над Поляной прибытия и начал мягко опускаться вниз. Эсмиель откинулась назад и, достав косметичку, прикосновением к сенсорной кнопке вызвала зеркальную плоскость, а затем принялась торопливо наводить так важные для любой женщины последние штрихи. Боллерт мягко коснулся ухоженной травы, и выскочивший из заднего служебного отсека охранник-гвардеец в полном парадном мундире распахнул дверку. Боллерт был снабжен полным комплектом автоматики, но, согласно дурацким установлениям дворцового протокола, в пределы Садов Эоны все, а особенно члены королевской фамилии, обязаны были прибывать в сопровождении челяди и почетного караула в мундирах императорских гвардейцев, на которых, согласно традиции, возлагались обязанности ливрейных слуг. Этого Эсмиель никогда не одобряла — зачем заставлять людей делать то, с чем прекрасно справляется автоматика? Но она была последней, чьим мнением по этому вопросу вздумал бы интересоваться лорд-мажордом. Поэтому Эсмиель решила не рисковать и хотя бы с формальной стороны соблюсти данное требование департамента двора и традиций. Но даже то, что она прибыла в сопровождении только одного гвардейца и всего лишь с одним слугой, который управлял полетом боллерта, уже было вопиющим нарушением этикета. Во всяком случае, не приходилось сомневаться, что дяди, тети, братья и сестрицы приволокли за собой целые полки слуг и охранников, основной задачей которых на все время бала являлось поглощение чудовищного количества закусок и пива.

Эсмиель торопливо убрала косметичку и, ловко спрыгнув на траву, кивнула гвардейцу:

— Спасибо, Смей, идите и развлекайтесь в свое удовольствие.

— Да, леди, благодарю, леди.

Гвардеец щелкнул каблуками и захлопнул дверцу. Вся охрана, состоящая при особах королевской крови, была приписана к какому-нибудь гвардейскому полку, но многие переступали порог родной казармы только единожды — в тот день, когда приносили присягу императору. Так что гвардейцами императора они являлись чисто номинально, на самом деле ревностно демонстрируя абсолютную лояльность настоящему хозяину или хозяйке. Впрочем, Эсмиель не сомневалась, что некоторые из них заложили душу дедушке Эйзелу, но от этого, как говорится, никуда не денешься.

Вскоре боллерт мягко приподнялся над травой и заскользил в сторону большого дворцового ангара. Эсмиель проводила его взглядом и повернулась в сторону широкой аллеи, освещенной мириадами крохотных огоньков, усыпавших ветки и листья обступивших ее деревьев. Откуда-то спереди неслась музыка и слышался многоголосый шум веселящейся толпы. Пожалуй, если строго придерживаться этикета, она прибыла слишком поздно, но пошел этот этикет в темную бездну. Такие балы всегда начинались с того, что одержимые матримональными планами матроны устраивали нечто вроде парад-алле для набравших за зиму соков и прибавивших в теле ненаглядных чад. Потом начинались сложные маневры по осторожному прощупыванию настроений потенциальных женихов и невест, а также их родителей, во время которых ненаглядные чада были вынуждены приглашать на танцы только «нужных» партнеров. Эсмиель, однако, надеялась, что это представление должно было уже завершиться и сейчас наступало время веселья. Девушка тряхнула головой, озорно стукнула каблуком о каблук, стряхивая прилипшую, листву, в очередной раз подумала, что ее костюм, представлявший собой изящные сапожки, узкие брючки, блузу с пенистым кружевным жабо и обтягивающую кокетливую курточку, скорее подходит для занятий верховой ездой, чем для столь пышного и роскошного мероприятия, как первый императорский бал этого сезона, потом весело рассмеялась, предвкушая реакцию собравшихся в зале людей, и двинулась по аллее танцующей походкой.

Огромные двери Павильона удовольствий были распахнуты настежь, и гигантский бальный зал, разделенный мерцающими аудиозавесами на три танцевальные зоны, был наполнен танцующими парами. Старшие гости в дальней зоне с достоинством выписывали сложные фигуры протокольных рыцарских танцев. Молодежь предпочитала более современную музыку. А некоторые озорные парочки быстро пересекали танцевальные зоны одну за одной, то врываясь в ритме бурной энгизы в чопорное пространство рыцарского танца, то вплывая величавой фигурой танца первого приветствия в неистовый грохот треггея.

Когда Эсмиель появилась на пороге и окинула огромный зал веселым взглядом, реакция мужской половины присутствующих была во многом рефлекторной, но абсолютно предсказуемой. Кавалеры успели изрядно принять на грудь, что в достаточной мере раскрепостило их инстинкты, а традиционные придворные платья, укрывавшие разгоряченную женскую плоть под десятками локтей тяжелой материи и облаками воздушных кружев, ласкали воображение, но отнюдь не глаза. Так что появление изящной женской фигурки, столь свободно демонстрирующей все преимущества современного спортивного стиля, невольно заставило всех присутствующих мужчин изобразить нечто, подобное стойке, более привычной для охотничьих собак. Эсмиель несколько мгновений понежилась на волне мужского восторга, заодно поймав с десяток ненавидящих взглядов профессиональных старых дев, впрочем, не только их одних, потом весело рассмеялась и двинулась через зал, грациозно покачивая бедрами. В этот момент со стороны буфета с напитками раздался хриплый рокочущий голос:

— Эсмиель, милочка, неужели это ты?

Постороннему показалось бы, что столь густой бас может принадлежать только мужчине, но девушка, услышав произнесенную фразу, остановилась и, удивленно всплеснув руками, повернулась к буфетной стойке:

— Святые стихии, леди Эноминера! Неужели вас снова допустили в наше стоячее болото?

Дородная пожилая матрона ухмыльнулась, затянулась сигарой, свернутой из тугих листьев рамотенского болотного тростника, и одобрительно кивнула.

— Ты отрастила неплохую попку, моя маленькая проказница, на нее реагируют даже такие мухоморы, как старый лорд Эстанзай. — Она снова затянулась и беспощадно добавила: — Хотя если тем песком, который из него уже просыпался, набить мешки, то можно построить такие дамбы, что пойма Сибра навсегда избавится от угрозы наводнений. — И она раскатисто расхохоталась. Эсмиель засмеялась вместе с ней.

Леди Эноминера представляла собой редкий экземпляр неостервозившейся старой девы. Впрочем, многие имели в отношении ее особое мнение, и, прямо скажем, у них были для этого все основания. В молодости она была настоящей красавицей, да и сейчас многие из тех, кого она называла «старыми козлами», при ее появлении начинали выпячивать грудь и подкручивать усы. Так что ее одиночество скорее было осознанным выбором, чем стечением обстоятельств.

Ходили слухи о какой-то романтической истории с женихом-офицером, погибшим в одной из пограничных стычек с канскебронами, или даже во время битвы при Тавории, клятвами вечной любви, десятком-другим дуэлей, на которых проливали кровь наследники самых известных фамилий, и всем тем, что обычно сопровождает такие истории, но, насколько все это было правдой, никто не знал. Во всяком случае, сейчас леди Эноминера была известна скорее благодаря своим шокирующе откровенным манерам. Во всех светских салонах шепотом рассказывалась история о том, что, когда прежний император, прославившийся своей бесцеремонностью, посмел как-то публично отпустить двусмысленность по поводу леди, да еще в ее присутствии, Эноминера, которая была в то время еще в самом соку, молча встала, подошла к императору и со всего размаху засветила ему пощечину. Император, который казнил самых высокородных аристократов и за меньшие прегрешения, на этот раз только неуклюже перевел все в шутку, а потом почти целую неделю не показывался в свете, ожидая, пока со щеки сойдет красный след от крепкой женской ручки, но применять в отношении леди Эноминеры какие-либо санкции не осмелился.

Эсмиель первый раз повстречала леди Эноминеру еще в то время, когда была воспитанницей его императорского величества Института благородных девиц. По какому-то недоразумению леди Эноминере было на некоторое время поручено исполнение обязанностей классной дамы. Кому в голову могла прийти абсурдная мысль о том, что манеры леди позволят ей продержаться хоть сколько-нибудь долго в чопорно строгой атмосфере сплоченного коллектива преподавателей и классных дам института, — не было ясно до сих пор. Ходили слухи о том, что это была идея самого императора Эзарра, рассматривающего сие назначение как некую забавную месть, но полной ясности не было. Во всяком случае, ее недолгое пребывание в стенах самого престижного женского учебного заведения в этом районе галактики не прошло незамеченным. Ее первое появление в классной комнате выглядело потрясающе. Когда новоиспеченная классная дама величественно вплыла в класс и окинула взглядом воспитанниц в строгих, длинных платьицах бесформенно-пуританского покроя, привычно скромно опустивших глаза и чинно сложивших руки у пояса, то тут же скривилась, презрительно сморщила нос и рявкнула:

— Ну что вы стоите как сухие, засоленные рыбины! Вы что думаете, молодые кавалеры будут употреблять вас к пиву?

Девочки от неожиданности вскинули головы и ошарашенно уставились на свою новую классную даму. А та окинула их внимательным взглядом и снова сморщилась от отвращения:

— Нет, ну натуральные засушенные рыбины! Я чувствую, что вашим молодым кавалерам в поисках невест придется совершать паломничество на самые дальние окраины империи, а может, и за ее пределы. — Тут она встретилась глазами с Эсмиель и запнулась, внимательно рассматривая девочку. — Впрочем, нет, не все здесь безнадежны. — Она быстро подошла к парте девочки и, взявши за подбородок, развернула ее лицо вверх. — Да, милочка, ты сможешь многих удивить и еще заставишь толпы мужчин побегать за собой. Только не позволяй этим рыбинам вытянуть из тебя твой жар.

И девочка почувствовала, как от этих слов у нее сладко закружилась голова. Спустя месяц леди Эноминера исчезла из института, но навсегда осталась в сердце Эсмиель.

— О леди Эноминера, я не думала, что у лорда-мажордома достанет смелости послать вам приглашение.

— Я тоже не думала, милочка. Если быть честной, я собиралась им подтереться, но потом подумала, что слишком давно тебя не видела, а ты вряд ли пропустишь это мероприятие. — Она последний раз затянулась своей чудовищной сигарой и отшвырнула ее в сторону, едва не засветив окурком в усы слишком близко придвинувшегося хлыща, с жадным интересом прислушивающегося к их беседе. — А с кем еще можно так славно поболтать? И вот я здесь.

— Я рада. — Эсмиель протянула руку и взяла с буфетной стойки слегка запотевший «тюльпан» с кеньори. — Вообще-то я не собиралась ехать, но приглашение было запечатано личной печатью кузена Эонея, и я рассудила, что не стоит игнорировать волю императора. К тому же он был самым меньшим занудой среди всех моих кузенов, так что даже ради этого мне стоит относиться к нему повнимательней.

У хлыща рядом округлились глаза, и он молниеносно исчез в толпе.

Леди Эноминера хмыкнула:

— Ты сейчас запустила изумительную сплетню, милочка. Спустя полчаса на тебя будет направлена вся ненависть мамаш потенциальных невест императора. — Она сгребла со стойки такой же «тюльпан» и, шумно отхлебнув, уточнила: — Да, пожалуй, и остальных мамаш тоже. То, что император обратил свое благосклонное внимание на особу со столь скандальной репутацией, означает, что их взгляды на воспитание годны разве что на удобрения, а кому нравится признавать свои ошибки? — Она на несколько мгновений задумалась и неожиданно закончила: — А еще это означает, что молодой Эоней имеет глаза и не боится ими пользоваться. Отрадный факт.

Они еще некоторое время поболтали, но Эсмиель уже не терпелось потанцевать, и леди Эноминера добродушно махнула рукой:

— Ладно уж, скачи, молодая кобылица. Вижу, не терпится повертеть хвостом перед разгоряченными молодыми людьми. Только береги нос, а то они, как правило, ужасно воняют во время… ПРОЦЕССА.

Вот так. Как хочешь, так и понимай. Эсмиель расхохоталась и, шагнув назад, тут же оказалась в плотной толпе молодых кавалеров, не рисковавших приближаться к ней во время ее беседы с леди Эноминерой, что, впрочем, было с их стороны совсем нелишней предосторожностью. Несмотря на несколько холодноватое отношение со стороны общества к самой леди, ее шутки с удовольствием повторялись во всех салонах. Она могла ославить так, что потом какой-нибудь щеголь полгода не мог показать носа ни в одном приличном салоне, чтобы не вызвать смешки присутствующих.

После трех мертилий и одного паруэта раскрасневшаяся Эсмиель вернулась к буфетной стойке передохнуть. Леди Эноминера встретила ее благосклонным кивком:

— А пожалуй, ты еще похорошела, хотя, как это у тебя получается, я никак не пойму. Еще семь лет назад ты заставляла этих воняющих мужиков при общении с тобой предусмотрительно надевать более прочные штаны. — Она привычно отхлебнула из бокала, — Кстати, за то время, пока ты развлекалась, я неожиданно получила убедительное доказательство того, что твоя история с печатью императора на приглашении похожа на правду. — С этими словами она передала девушке салфетку, на которой нервным почерком императора была нацарапана фраза: «Эй ты, потанцуем?».

Эсмиель рассмеялась, а леди Эноминера, извлекая из своего невероятных размеров ридикюля новую сигару, недоуменно заметила:

— Впрочем, меня несколько озадачила форма обращения.

— Ах это? Просто Эоней в детстве так ко всем обращался, а я сказала, что если он не может запомнить мое имя, то и я его тоже буду звать «Эй ты». — Она задумчиво покачала головой. — Странно, что он об этом вспомнил, это было почти десять лет назад.

Эноминера усмехнулась:

— Ты по-особенному действуешь на мужчин, моя милая. Вряд ли кто из них может позабыть хоть минуту из времени, проведенного рядом с тобой.

Эсмиель удивленно уставилась на леди:

— Вы это серьезно?

Но та снова усмехнулась и махнула рукой:

— Ладно, оставим, вон приближается твой сиятельный кавалер. — И, изобразив нечто, очень отдаленно напоминающее реверанс, тут же выдала: — Только не распускайте свои гены, ваше величество. Милочка, могу тебя предупредить, что от этой семейки можно ожидать серьезных пакостей, уж я-то знаю.

Эсмиель удивленно оглянулась. Оказалось, что за время разговора их успела взять в плотное кольцо ближняя охрана императора, а сам Эоней уже некоторое время стоял прямо у нее за спиной. Император расхохотался и, галантно предложив Эсмиель руку, изящным пируэтом увлек ее в центр зала, оставив за спиной довольную леди Эноминеру, несколько растерянную и шокированную свиту и лорда-мажордома с фиолетово-синим от ярости лицом.

Они прошли два круга в хорошем темпе, потом Эсмиель заметила, что Эоней немного запыхался, и увлекла его к завесе рыцарских танцев.

— Что-то вы стали быстро уставать, ваше величество. Совсем не следите за своим здоровьем, кузен.

Эоней с натугой усмехнулся и ворчливо пробормотал:

— Хотел бы я посмотреть на вас, кузина, после трех часов непрерывных атак легиона вошедших в раж матрон, возглавляемых самой леди Эомирен.

— О сир, тогда я вам сочувствую, — рассмеялась девушка.

Они выполнили еще несколько па танца благодарения и снова выскользнули за другую завесу.

Однако оказалось, что там танец кончился. Император взял ее за руку и галантно подвел к небольшому столику с пирожными. Гончие дедушки Эйзела тут же сноровисто отсекли толпу, предоставив молодым людям максимально возможное в этом столпотворении уединение.

— И все-таки, кузен, я в недоумении.

— А что вам не нравится?

Эсмиель озорно тряхнула волосами.

— Последний раз вы уделяли мне столько внимания лет десять назад, когда поймали меня на том, что я рассматриваю альбом с неприличными голографиями, который вы стащили из гвардейских конюшен, правда, тогда вы потратили это время на то, чтобы догнать меня и хорошенько оттаскать за косы.

Они весело расхохотались, потом Эоней несколько удивленно покачал головой:

— Слушай, я и забыл, как с тобой легко. Клянусь, я в полном восторге от своей идеи. — Он улыбнулся и, повернувшись к столику, развернул его обратной стороной. — Вот смотри, ореховые, как мне помнится, это были твои любимые.

Эсмиель тихонько ахнула:

— Кузен — ты прелесть! — И восторженно чмокнула его в щеку. Если бы кто-то из них был немного более внимательным к залу, то ему сразу бы бросилось в глаза, как после этого жеста по рядам разряженных гостей прошла судорога.

Спустя несколько минут они вновь закружились в вихре танца.

Обратно к буфетной стойке и леди Эноминере Эсмиель вернулась только часа через четыре. Эноминера флегматично раскуривала новую сигару. Когда Эсмиель обессиленно рухнула на изящный высокий табурет и, вцепившись в высокий тонкий стакан с соком, припала к нему, леди Эноминера одобрительно кивнула и невзначай заметила:

— Поздравляю, милочка, сегодня ты нажила еще одну сотню смертельных врагов. — Она затянулась и добавила: — И главные среди них — семейка Эомирен.

Девушка опустила стакан, перевела дух и, беззаботно тряхнув волосами, ответила:

— А, наплевать, без врагов жизнь слишком пресная, к тому же что они могут мне сделать?

Глаза леди Эноминеры вдруг неприятно блеснули:

— О девочка моя, никогда не стоит недооценивать своих врагов, как правило, это кончается очень печально.

2.

Боллерт лорда Эомирена прибыл в городской дом уже под утро. Старый лорд вылез первым, галантно подал руку жене и, небрежно кивнув присевшим в традиционном книксене дочерям, двинулся к дому. В холле он на мгновение остановился, отпустил руку жены и, коротким поклоном попрощавшись с домашними, прибывшими вместе с ним, сумрачно нахмурился и направился к гравилифту. Леди Эомирен проводила его тревожным взглядом, но не произнесла вслед ни слова. Муж и так был достаточно сердит, не стоило его раздражать еще больше. Поднявшись на второй этаж, он бросил взгляд на плотно прикрытые изолирующей мембраной двери кабинета и, мгновение помедлив, двинулся в сторону библиотеки. Для разговора с сыном стоило выбрать более нейтральную территорию.

Когда дверь библиотеки распахнулась и в нее просунулись пышные седые брыли прекрасно выучившего за пятьдесят лет верной службы привычки хозяина дворецкого, лорд сердито проворчал:

— В чем дело, Джеймисон? Я еще по дороге просил тебя найти лорда-наследника и передать ему, что я хочу его видеть.

Дворецкий отвесил привычный поклон и, торопливо проскользнув, поставил перед хозяином традиционный стакан грога, а затем с некоторой фамильярностью старого, любимого слуги слегка оттопырил нижнюю губу и сообщил:

— Я послал сообщить об этом Кубьена, но молодой хозяин не дал ему произнести ни слова и лишь изрядно обломал об него трость. Поэтому я посмел предположить, что лорду-наследнику следует дать время немного успокоиться, и потому сообщил ему о вашей просьбе только сейчас. Так что он должен быть с минуты на минуту.

Лорд все с тем же сердитым лицом отхлебнул грог и отпустил слугу. Потом посмотрел на холодную арку камина и протянул руку к пульту дистанционного управления, валявшемуся на журнальном столике. После пары прикосновений в камине вспыхнуло гудящее пламя, а массивное кресло плавно развернулось и пододвинулось ближе к горячим языкам огня. Несколько минут лорд в одиночестве наслаждался грогом и теплом очага, но потом дверь библиотеки с мягким шелестом распахнулась, и раздались тяжелые, шаркающие шаги. Лорд, повернув голову, уставился в помятое лицо, с нижней стороны окамленное уже изрядно отросшей за ночь щетиной. Наряду со всеми прочими достоинствами род Эомиренов славился своей волосатостью. Некоторое время отец и сын сумрачно разглядывали друг друга, потом младший не выдержал. Недовольно искривив губы, он открыл рот и, обдав отца густым перегаром, хрипло спросил:

— Вы звали меня, отец?

Лорд Эомирен еще несколько мгновений рассматривал наследника.

Современная молодежь частенько забывает о должном уважении к старшим, но семья Эомиренов всегда была щепетильна в вопросах воспитания, и подобный подход добавлял лорду немалую долю авторитета. Вот и сейчас его сын, известный в свете бонвиван и повеса, прибыл по первому же зову и скромно стоит перед его креслом, не осмеливаясь сесть, пока отец этого не позволит.

Если бы все молодые были столь же послушны… Лорд Эомирен вздохнул:

— Садитесь, сын. — Он сделал паузу, ожидая, пока тот исполнит его повеление, потом поставил стакан с остатками грога на небольшой столик и грозно спросил: — Что это взбрело тебе в голову, сопляк?

У лорда-наследника дернулась щека, он побагровел и, стиснув руки в кулаки, вскричал:

— Отец!..

Но лорд не дал ему продолжить:

— Молчать! Как надо надраться, чтобы при всех начать ломиться сквозь кольцо личной охраны императора, да еще во время, когда он с партнершей ведет танец предков!

— Отец! Эта тварь…

— Я сказал — молчать! — взревел глава семьи. — Кто ты такой, чтобы осуждать поступки императора?

— Но всем известно, что Элайна…

Старый лорд потерял остатки терпения и с размаху жахнул кулаком по массивному подлокотнику:

— Да заткнешься ты, наконец!

Эоменик осекся, но его глаза, обрамленные снизу синеватыми мешками, по-прежнему яростно сверкали. Лорд Эомирен перевел дух, протянул руку и, захватив стакан своими толстыми, волосатыми, похожими на сардельки пальцами, жадным глотком допил остатки грога. Пожалуй, после столь тяжелой ночи не следовало затевать такой бурный разговор, но за последнее время молодой лорд будто с цепи сорвался. До лорда доходили слухи, что он уже в открытую похвалялся своим положением императорского зятя, так что сегодняшнее поведение императора на балу могло подвигнуть лорда-наследника на крайне безрассудные поступки. Впрочем, и эту дикую выходку с личной охраной императора никак не назовешь разумной. Лорд раздраженно посмотрел на опустевший стакан и отшвырнул его в сторону. Стакан звонко ударился о полку с носителями и бесшумно покатился по толстому шемахскому ковру.

— Да будет тебе известно, что император никогда не давал согласия жениться на твоей сестре.

Эоменик изумленно уставился на него.

— Но все говорят… — И он снова осекся, поймав презрительный взгляд отца.

Некоторое время оба молчали, давая себе время успокоиться, потом лорд глухо продолжил:

— Тебе уже сорок два, а твоя голова по-прежнему занята только дуэлями, задиранием женских юбок и роскошными игрушками типа новой яхты или спортивного боллерта. Можно было бы догадаться, что женитьба императора в первую очередь событие политическое. Когда он объявит о помолвке, это будет означать, что влияние того дома, из которого будет происходить невеста, сильно возрастет. В этой игре не имеют значения ни личная привязанность, ни симпатии будущего жениха и невесты, только вес и влияние приобретаемых таким образом политических союзников. — Он сделал паузу, проверяя, насколько его непутевому отпрыску понятно все, что он говорил. Но по виду лорда-наследника можно было с некоторой уверенностью утверждать только то, что он внимательно слушает. — Так вот, сын, я уже на протяжении нескольких лет загоняю императора в ловушку, создаю ситуацию, при которой любая невеста, не принадлежащая нашему дому, принесет ему больше проблем, чем выгод. — Он усмехнулся: — Слухи о скорой свадьбе — часть моих усилий. — Лорд снова с тоской посмотрел на пустой стакан, валявшийся с другой стороны камина, и усмехнулся: — Молодой Эоней, конечно, неглуп, он все прекрасно видит. К тому же у него отличная наследственность. Его папаша — старый спрут Эзарр — был докой в этих делах, но пока все складывается в нашу пользу. И тут твоя дурацкая выходка! — Старый лорд презрительно стиснул губы, но сдержался и проворчал более спокойным тоном, чем собирался: — Ты что, считаешь, что она облегчает мою задачу?

Молодой лорд съежился под грозным взглядом отца, но потом гордо вскинул голову:

— Но почему он тогда…

— А вот это не твоего ума дела! — рявкнул лорд Эомирен. — Возможно, молодой Эоней решил меня поддразнить, у него тоже еще иногда ветер в голове гуляет. А возможно, ему показалось необходимым продемонстрировать перед кем-нибудь свою независимость от старого и выжившего из ума главы сената. Мало ли может быть причин?

Маркиз некоторое время помолчал, потом выдавил из себя:

— Все равно, он так на нее смотрел…

— Он смотрел на нее так, как смотрел бы любой мужик, еще не достигший возраста климакса, дурень! — рассерженно рявкнул лорд Эомирен и, плюнув на собственное решение, ткнул пальцем в кнопку вызова. Нет, надо иметь железные нервы, чтобы беседовать с этой молодежью, или хотя бы достаточный запас успокаивающего под рукой. К моменту, когда брыли дворецкого вплыли в библиотеку вслед за сервировочным столиком, на котором вместе с бутылкой любимого Эомиреном бренди был еще поднос с дымящимся кофейником, вазочкой икры и свежими тостами, лорд успел досадливо подумать, что, пожалуй, стоило бы приказать Джеймисону принести что-нибудь перекусить. Так что столь яркое воплощение дворецким его сокровенного желания немного повысило лорду настроение.

Но лорд-наследник был занят своими терзаниями:

— Но почему именно эту сучку, отец? Она ведет себя в обществе настолько вызывающе, что…

— Нет, ну и кретин! — возмутился старый лорд. — Ты что, не можешь немного напрячь свою подставку для ношения шляп? А кого еще? Она сирота и в политическом отношении ноль. Если бы он совершил все это с наследницей любого другого дома, то все могли подумать, что этот дом бросает вызов нашим планам. А зачем ему нужен конфликт среди великих домов? Его власть еще слишком слаба, чтобы он мог позволить себе пойти путем своего отца, ловко сумевшего подобным образом серьезно ослабить дома Энермеев и Эсантомарков. — Эомирен усмехнулся: — Впрочем, я его не виню. Если бы он этого не сделал, то покинул бы трон лет на пятьдесят-сто пораньше, и не по причине смерти от старости. — Тут он убрал усмешку с лица и закончил назидательным тоном: — Наша задача состоит в том, чтобы не дать его отпрыску поступить подобным образом с нашим домом. Ты понял, сын?

Тот молча кивнул, однако, судя по недовольному выражению лица, слова отца не смогли убедить его до конца, поэтому старый лорд насупился и рявкнул:

— Так ты понял?

Эоменик стиснул губы и с натугой произнес:

— Да, отец.

— И больше не будешь совершать никаких глупостей, не посоветовавшись со мной?

— Конечно, отец.

Лорд Эомирен недоверчиво покачал головой, но он слишком устал и проголодался, чтобы заново начинать столь тяжелый разговор. К тому же в семье Эомирен повторение никогда не было матерью учения, а молодой лорд уже успел доказать всему свету, что является истинным отпрыском этой славной фамилии. Со всеми ее достоинствами и недостатками. Так что лорд просто вздохнул и, положившись на благосклонность святых стихий, молча кивнул:

— Идите, сын, и постарайтесь впредь быть более благоразумным.

Лорд-наследник поднялся с кресла и, коротко поклонившись, вышел из библиотеки. Лорд недовольно крякнул и, взяв свежий тост, принялся намазывать икру на хрустящую корочку.

Когда лорд-наследник пинком распахнул дверь в свои апартаменты, молодой человек с нежным, даже несколько женственным лицом, одетый в мундир одного из гвардейских полков, суматошно вскочил с высокого, массивного кресла, в котором дремал, но, увидев, что это Эоменик, усмехнулся и, сладко потянувшись, жеманно произнес:

— Папашка настучал по попке? Говорил я тебе, милый, не стоит столько пить.

Маркиз свирепо оскалился и залепил говорившему увесистую пощечину.

— Молчи, чернь!

Тот отлетел обратно в кресло и обиженно вскрикнул:

— Ты что?

Молодой лорд грубо выругался и зло пнул массивную ножку стола. Гвардеец понял, что хозяин апартаментов не в духе, и притих. Если бы старый лорд видел всю эту сцену, то пришел бы в бешенство от того, что какому-то слуге могла даже в голову прийти мысль столь нагло вести себя в присутствии хозяина, но если бы он узнал причину этого, то, вероятнее всего, его хватил бы удар. Он был не прав, обвиняя сына в том, что у него до сих пор на уме задирание женских юбок, ибо за последние полгода вкусы маркиза несколько изменились. Но эти изменения вряд ли пришлись бы по вкусу лорду Эомирену.

Несмотря на то, что в окраинных провинциях или даже в метрополии в среде простолюдинов отношение к новым привязанностям молодого лорда было бы если не равнодушным, то вполне лояльным, для освященных веками традиций великих домов, общепризнанным ревностным хранителем которых был старый лорд Эомирен, они считались верхом падения.

Сил молодого лорда хватило на целых десять минут. В последнем исступлении, саданув кулаком по обитой шелком стене, он неудачно задел оттопыренным пальцем руки за стоящую у стены массивную вешалку в стиле династии Эрегоров, взвыл и, прижав руку к груди, шмякнулся в кресло рядом с гвардейцем. Некоторое время они молча сидели, потом Эоменик поднял глаза на юношу и, увидев его огорченное лицо, несколько мгновений смотрел на него, а потом покаянно покачал головой:

— Прости, Семиней, я не хотел тебя ударить. Просто я был слишком взбешен, чтобы осознавать, что творю.

Молодой человек еще несколько минут сохранял на лице недовольную мину, но потом, по-видимому, решил, что смешно требовать большего от наследника рода Эомирен, тем более что тот в порыве страсти частенько бывал намного более груб, и, перестав изображать обиду, дал волю своему любопытству:

— Ладно, но что такого сказал тебе папашка, из-за чего стоило так беситься?

— Заткнись! — снова вспыхнул молодой лорд, покоробленный фамильярным отношением своего любовника к главе дома Эомиренов, но сдержался и пояснил несколько сварливым тоном: — Дело не в нем. Я до сих пор не могу успокоиться, когда вспоминаю эту, эту… грязную дрянь. О, как она вертелась перед императором!

Молодой человек с нервным смешком спросил, изо всех сил стараясь не выдать своего беспокойства:

— Милый, уж не ревность ли это?

Эоменик вскинул на него изумленный взгляд:

— Ты думаешь, я способен изменить тебе? Тем более с женщиной?!

Семиней жеманно повел плечиком:

— А почему бы и нет? Я как-то видел ее достаточно близко, и мне кажется, подобная самка вполне могла разбудить твои… животные инстинкты.

Лорд-наследник задохнулся от возмущения:

— М-м-м-мерзость! Как ты мог даже представить такое?!

— Ну а тогда в чем дело? — облегченно усмехнулся молодой человек. — Что мешает нам немного отучить эту красотку лезть не в свое дело и заодно немного повеселиться?

Эоменик удивленно уставился на своего любовника, до сего момента никогда не проявлявшего инициативы в отношении подобных, достаточно опасных забав, а тот возбужденно, даже несколько наслаждаясь изумлением своего любовника, продолжил:

— У нее в охране служит мой троюродный братец — Смей. Грубиян и редкостная дубина. К тому же, судя по всему, он влюблен в нее по уши. Когда появляется у дядюшки в доме, так все разговоры только о ней. — Он возбужденно хихикнул: — Мы могли бы придумать очень славную шутку. Клянусь, после нее император вряд ли даже взглянет в ее сторону.

Молодой лорд несколько мгновений боролся с искушением, потом отрицательно мотнул головой:

— Нет, я обещал отцу больше не заниматься авантюрами.

Семиней с сожалением пожал плечами:

— Что ж, как хочешь, но зря, было бы славно.

Эоменик грустно усмехнулся.

— Ах ты, шалун.

Молодой человек кокетливо повел плечом.

— А толку-то, ты всю ночь ругался и буянил, хотя, клянусь святыми стихиями, мы могли бы провести хотя бы часть этого времени более приятно.

Молодой лорд рассмеялся, а Семиней, воодушевленный этой реакцией, вкрадчиво произнес:

— Хотя и сейчас еще не все потеряно. — И, протянув руку, погладил маркиза по толстым волосатым пальцам, все еще стиснутым в кулак.

Свои апартаменты лорд-наследник покинул только перед самым обедом.

Полная событиями ночь и бурное утро требовали дать телу хотя бы небольшой отдых, но в роду Эомиренов испокон веку рождались крепкие мужчины, и после короткого сна Эоменик чувствовал себя почти в порядке. К тому же отец не терпел, если кто-то из членов семьи, находящихся во дворце, не выходил к обеду. Когда Эоменик спустился в зал, все, кроме отца, были уже там.

По-видимому, отношение отца к его подвигам на балу стало известно всем, потому что младший брат, Экант, любимец матери и неисправимый подлиза, увидев его, насмешливо фыркнул и демонстративно отвернулся. Молодой лорд вспыхнул, но сестра Элайна успела торопливо шагнуть вперед и схватить его за руку:

— Оставь, Эоменик, ты же знаешь Эканта. — И, заметив, что эти слова все еще его не успокоили, поспешно добавила: — Я знаю, что ты сделал это из-за меня, и благодарю тебя.

Это было не совсем правдой, но Эоменик воспринял ее благодарность как должное и немного остыл.

Обед прошел в полном молчании, причем, к удивлению всех, лорд за все время обеда никак не продемонстрировал сыну свое раздражение. Так что когда все поднялись из-за стола, дурное настроение лорда-наследника заметно улучшилось, и жизнь стала казаться не такой черной.

После обеда Эоменик, чувствуя потребность хоть как-то вознаградить Семинея за невольную грубость, решил предложить ему поездку в самый роскошный универмаг столицы. Тот испытывал непреодолимое влечение к модным тряпкам, которого лорд-наследник, получивший традиционно суровое воспитание, никогда не понимал.

Семиней, узнав о планах своего любовника, пришел в полный восторг:

— Эоменик — ты мой кумир! А сколько я могу потратить?

Когда боллерт плавно опустился на посадочную площадку рядом с универмагом, Семиней молодцевато выскочил наружу и вытянулся во фрунт. Он был достаточно умен, чтобы представлять, чем грозит им обоим даже малейший намек на то, что между лордом-наследником великого дома и его охранником-гвардейцем существуют какие-либо иные взаимоотношения, кроме как между слугой и господином.

Поднявшись на этаж, обслуживающий лордов, Эоменик в присутствии лебезящего управляющего небрежным тоном отдал указания своему слуге и ленивым шагом направился в роскошный кафетерий. Судя по всему, ему предстояло провести здесь довольно много времени. Семиней никогда не мог удовлетворять свои пристрастия достаточно быстро.

Кафетерий был практически пуст. Несколько одиноких посетителей принадлежали к высшему чиновничьему слою, к которому любой лорд априори не мог испытывать ничего, кроме презрения, а уж тем более лорд-наследник дома Эомирен, так что шансы скоротать время за легкой беседой были равны нулю. Но делать было нечего, и Эоменик мужественно выдержал полтора часа.

Когда он наконец спустился к боллерту, Семиней встретил его с подозрительно загадочным выражением лица. Глаза его восторженно сверкали, и было видно, что ему не терпится поделиться какой-то новостью. Эоменика охватило тревожное предчувствие. Всю дорогу до дома он мучился сомнениями по поводу того, что же могло так развеселить Семинея, а когда они наконец очутились за плотно прикрытыми дверями его апартаментов, Семиней радостно рассмеялся и, залихватски швырнув свертки с покупками на пол, гордо вскинул подбородок и произнес:

— Я видел нашу роковую красавицу.

— Где?

Молодой человек шаловливо вскинул голову:

— Она примеряла костюмы для верховой езды.

Эоменик подался вперед.

— Она тебя не заметила?

Семиней злорадно усмехнулся:

— Еще как заметила! Мы были друг от друга на расстоянии вытянутой руки, и, клянусь темной бездной, вряд ли наша встреча доставила ей столько же удовольствия.

3.

На следующий день Эсмиель проснулась довольно поздно. Особых планов не было, а после вчерашнего буйного веселья все тело ломило. К тому же утро было серым, дождливым, и даже Трегги, ужасно породистый гончий лис, известный всему дому своим веселым нравом, только тихонько подошел, лизнул ее в щеку и мрачно удалился в свой любимый угол, где грустно растянулся, разбросав длинные, мощные лапы на пушистом ковре. Короче, день ни на что не годился, кроме как поплакать и потосковать о загубленной молодой жизни. Но плакать девушке решительно не хотелось. После вчерашнего вечера осталось сладостное ощущение какой-то приподнятости, даже счастья, какового ей уже очень давно не приходилось испытывать. А посему ей было решительно наплевать на погоду. За последние два года она уже привыкла сама формировать свое настроение. После того как Эсмиель покинула институт, изрядно попортив кровь преподавательницам своим неуемным характером и рано прорезавшейся самостоятельностью во взглядах и суждениях, она вдруг с удивлением обнаружила, что внезапно оказалась полностью предоставлена самой себе. Девушка рано осталась без родителей — мать умерла при родах, а отец, адмирал и командир эскадры, геройски погиб в битве при Тавории. Тетушка, назначенная императором опекуншей сироты, скончалась перед самым выпуском, так что после двенадцати лет неусыпного контроля она вдруг оказалась совершенно свободной от чьего-либо внимания. К этому прилагалась яркая красота и огромное богатство. То есть на нее внезапно рухнула голубая мечта любой юной девушки любого мира. А много ли на свете людей, которые смогут выдержать немедленное и полное воплощение собственно голубой мечты? Эсмиель выдержала, хотя и не без потерь. То, что делала Эсмиель, было бы вполне приемлемо, если бы она хотя бы внешне соблюдала приличия, ну, скажем, что ей стоило бы, отправляясь в путешествие по планетам-провинциям, взять в сопровождающие одну из родственниц или хотя бы женатого родственника — дядю или кузена. А выходка с участием в межорбитальных гонках, когда она почти две недели находилась одна в компании двадцати мужчин своего экипажа? Да мало ли чего можно вспомнить?!

Однако особых проблем у нее не было. Она не стала героиней ни одного скандала, не растратила капитал, не устраивала бурных оргий, и вся неприязнь по отношению к ней была вызвана скорее завистью молодежи и раздражением старших, чем какими-то более серьезными причинами. «Леди Эсмиель ведет себя неподобающим образом», и точка! И вот наконец похоже, в глухой стене отчуждения наметилась трещина.

Эсмиель спрыгнула с кровати и, быстро накинув на плечи длинный, прозрачный пеньюар, протанцевала в ванную комнату. Прежде чем принять душ, девушка скинула пеньюар и рубашку и долго рассматривала себя в зеркало. При этом у нее в ушах гудел нудный и противный голос институтской воспитательницы: «Эсмиель, как ты можешь быть такой бесстыдной, немедленно оденься, что подумают другие девочки, если увидят тебя в таком виде!» — и то, что все эти занудности вот уже четыре года не имели к ней никакого отношения, только прибавило ей хорошего настроения.

После скудного завтрака она на три часа заточила себя в тренажерный зал (ничего не поделаешь — расплата за вчерашние пирожные), из которого выползла совершенно обессиленная, но страшно собой довольная. Больше до обеда делать было решительно нечего, поэтому после душа она некоторое время повалялась в постели, просто наслаждаясь покоем. В голову лезли нескромные мысли по поводу кузена вперемешку с воспоминаниями о том гвардейском капитане, с которым она познакомилась на курорте. Эсмиель рассердилась на себя и, решительно поднявшись с постели, подошла к зеркалу. Еще раз окинув себя критическим взглядом, она показала язык своему отражению, а потом пробормотала, подражая голосом густому басу леди Эноминеры:

— Да, милочка, тебе уже двадцать четыре, пора бы уж и рожать. — И, не удержавшись, фыркнула, а потом быстро оделась и сбежала вниз.

К обеду принесли свежую почту. Когда горничная вывалила перед ней кучу конвертов, девушка изумленно распахнула глаза и весело рассмеялась. Похоже, после вчерашней ночи высший свет сделал вывод, что она заняла вакантное место нового увлечения императора, а потому большинство хозяек модных салонов спешили ухватить кусочек ее ставшего столь драгоценным времени и лечь костьми, но добиться от нее непременного посещения их блистательного заведения. Эсмиель принялась разбираться в ворохе посланий. Судя по их количеству, стена отчуждения, окружавшая ее последние, два года, рухнула окончательно, но девушку это сейчас совершенно не интересовало, она искала нечто другое. Ожидания ее не обманули, и в большом официальном почтовом конверте обнаружилось не менее официальное приглашение на завтрашнюю конную прогулку по аллеям Садов Эоны, однако на его обратной стороне знакомым нервным почерком было написано: «Эй ты, покатаемся?» Эсмиель издала победный вопль, отшвырнула остальные приглашения и, взлетев на третий этаж, ворвалась в свою гардеробную. Легким прикосновением отключив дезинфектор, она не стала дожидаться, когда деокомплекс приведет в норму воздух в гардеробной, и, морща носик от запаха озона, принялась лихорадочно перебирать свои костюмы для верховой езды. Спустя полтора часа Эсмиель укрепилась во мнении, что все, что у нее есть, не лезет ни в какие рамки и просто жизненно необходимо срочно обновить гардероб. Сердито отшвырнув последний из примеренных костюмов, девушка несколько мгновений колебалась между срочным вызовом своего портного и посещением магазина, но потом вызвала горничную.

Через сорок минут Эсмиель в сопровождении горничной уже торопливо выпорхнула из боллерта напротив распахнутых дверей самого шикарного универмага столицы. Прибытие ее боллерта, украшенного гербом королевского дома, естественно, не могло остаться незамеченным. Ее встретил сам старший управляющий. Противный дородный тип с крашеными волосами. Она прервала его бурное приветствие и резко приказала:

— Мне нужен костюм для верховой езды, что вы мне можете предложить?

Управляющий в приступе рвения от желания угодить столь высокородной особе буквально взвился на месте:

— О леди! Как раз сегодня у нас огромный выбор костюмов. Мы только что получили несколько эксклюзивных моделей с улицы Ремиоли. (На этой улице находились самые знаменитые и респектабельные Дома моделей империи.) Разрешите мне лично проводить вас. — И он умудрился одновременно чудовищным образом изогнуть свой позвоночник в умопомрачительно угодливом поклоне и в то же время сделать приторно-радушный жест в сторону арки VIP-гравилифта.

Спустя полтора часа непрерывных примерок девушка наконец отобрала пять костюмов, которые в общем-то заслуживали некоторого внимания, но главная трудность состояла в том, что для завтрашней прогулки ей нужен был только один из них. Она помучилась еще некоторое время, но так и не пришла к однозначному мнению, а посему не мудрствуя лукаво решила купить все пять и хорошенько подумать над этим вопросом уже дома. Отправив горничную вниз со свертками, Эсмиель оделась и, достав косметичку, собралась привести себя в порядок, как вдруг почувствовала, что в примерочной кто-то есть. Несколько мгновений она не обращала на это внимания, решив, что зашел кто-то из персонала, но вошедший почему-то молчал. Девушка замерла и медленно обернулась. Рядом с ней стоял молодой мужчина с холеным, немного женственным лицом, одетый в изящно пригнанный мундир одного из гвардейских полков, и сверлил ее злобным взглядом. У Эсмиель испуганно сжалось сердце, и она отшатнулась, но незнакомец был готов к этому. Он шагнул вперед и, схватив ее за волосы, зажал ей рот, потом притянул ее вплотную к своему лицу и, обдав перегаром, злобно прошипел:

— Не верти хвостом перед императором, сучка, а то ведь не так сложно попортить личико. — Произнеся это, он больно рванул ее за волосы и опрокинул на колени. Несколько мгновений насильник держал ее так, наслаждаясь страданием, написанным на ее лице, а потом снова, рванув за волосы, отшвырнул в сторону. Эсмиель откатилась к стене, больно стукнувшись локтем, но не вскрикнула, а замерла у стены, зажмурив глаза и оцепенев от ужаса. В примерочной еще несколько мгновений слышалось его распаленное дыхание, потом скрипнули сапоги, и все стихло. Когда она наконец собралась с духом и осмелилась открыть глаза, в комнате уже никого не было. Девушка обмякла, судорожно всхлипнула, потом приподнялась на дрожащих руках и села у стены, подтянув ноги и обхватив руками колени. Несколько мгновений она молча сидела с помертвевшим лицом, а потом спрятала голову в коленях и разрыдалась.

Домой она приехала совершенно больная. Верный Смей уловил, что хозяйка чем-то сильно огорчена, но спросить ни о чем не решился. Эсмиель охватил приступ горячей благодарности к нему и за искреннюю тревогу, разлившуюся в его глазах, и за то, что не нужно ничего объяснять. Но потом пришла мысль о том, насколько она, оказывается, одинока, если единственным человеком, который искренне тревожится за нее, является охранник-простолюдин. И на нее вновь накатила горечь. Ведь для леди совершенно невозможно поплакаться в жилетку охраннику.

Когда за кормой боллерта бесшумно захлопнулись массивные ворота усадьбы, Эсмиель откинулась на подушки, с удивлением осознав, что всю дорогу просидела забившись в дальний угол салона и напряженно согнувшись. Отослав недоумевающую и перепуганную горничную, она поднялась к себе в спальню и, забравшись в теплую постель, принялась тихонько плакать над своей беззащитной и загубленной молодой жизнью.

Однако на следующее утро Эсмиель поднялась, полная решимости. Этот насильник в примерочной впервые за долгие годы заставил ее почувствовать себя беззащитной, и ей совсем не понравилось это ощущение. И она с женской непосредственностью решила, что, поскольку ей нужен мужчина, который бы ее защитил, то никто не сможет выполнить эту роль лучше самого императора. А из этого следовало, что она должна сделать так, чтобы кузен Эоней влюбился бы в нее без памяти, для чего, как она не без оснований считала, у нее были все шансы. И Эсмиель принялась со всем своим жаром воплощать в жизнь это решение.

За два часа до назначенного времени, когда массаж, пиллинг и деованны были уже позади и специально приглашенная визажистка заканчивала наносить последние штрихи, Эсмиель почувствовала, что уже окончательно отошла от вчерашнего кошмара. Кто бы ни был тот человек, который столь нагло обошелся с ней в том магазине, он был всего лишь пешкой, а она сейчас готовилась ударить по его хозяину. И пусть он начинает молиться всем обитателям темной бездны.

Когда неизменный Смей молодцеватым движением распахнул дверцу ее боллерта и Эсмиель появилась в проеме двери, все невольно замерли, а в глазах кузена Эонея, до того что-то увлеченно обсуждавшего с лордом Эомиреном, полыхнуло восхищение. Несколько мгновений император, замерев, рассматривал ее, а потом, даже не извинившись перед собеседником, двинулся к ней.

— Кузина, вы сегодня еще более неотразимы, чем были на балу. Хотя я думал, что у меня есть все основания считать, что подобное невозможно, — произнес он, галантно подавая ей руку.

На что Эсмиель, улыбнувшись нарочито надменно на случай, если хозяин того типа из универмага находится здесь, гордо ответила: — В тот вечер я приехала в Сады Эоны только повеселиться, а сегодня собираюсь блистать, сир.

Император вскинул брови, а потом деланно недоуменно вздохнул:

— О леди, сегодня вы со мной почему-то более официальны, и это разбивает мне сердце. — Он поднес ее руку к своим губам. — Хотя должен признаться, что из желания видеть вас рядом я готов простить вам и большие прегрешения, но все же позвольте поинтересоваться: чем вызвана подобная перемена целей?

Эсмиель тонко усмехнулась и, мягко высвободив свою нежную ручку из рук императора, кокетливо произнесла:

— В этом виноваты только вы, кузен. Если раньше я была всего лишь одной из десятка ваших сестриц, причем не самой заметной, то вчерашней ночью вы обрушили на мои хрупкие плечи почти официальную придворную должность. — Она лукаво блеснула глазами и закончила: — Ведь, судя по бешеному количеству приглашений, которые я получила уже ко вчерашнему обеду, все считают, что я — ваше новое и весьма серьезное увлечение. А фавориткам приходится блистать, — и она весело и в то же время чарующе рассмеялась.

Император на несколько мгновений прикрыл глаза, а потом с улыбкой покачал головой и опять повторил:

— Вы неотразимы, леди Эсмиель. — Он снова поднес ее руку к своим губам и все с той же улыбкой закончил: — Ну что ж, кузина, тогда не будем никого разочаровывать. — И, повернувшись к заполнившим Поляну прибытия гостям, громко произнес: — Господа, прошу вас пройти в выводной дворик дворцовых конюшен, мы отправляемся немедленно.

Вскоре длинная кавалькада всадников покинула огромный императорский крытый манеж через гигантские двустворчатые ворота и неторопливым аллюром направилась вдоль северной опушки Тенистого леса в направлении Серебристых озер, широким полукольцом охватывающих Сады Эоны с северо-восточной стороны.

Впереди на двух подобранных в масть стройных нумийцах ехали император и леди Эсмиель.

Высочайше одобренный маршрут большой обеденной конной прогулки был опубликован заранее в ежедневном придворном вестнике, но тем, кто получил приглашение, не было нужды заказывать его распечатку. Ибо его красочная голограмма имелась на самом бланке приглашения. Впрочем, таких маршрутов было всего пять, так что многим из присутствующих они были достаточно хорошо известны и уже успели изрядно наскучить. Но для Эсмиель было внове обозревать местные красоты с высоты седла. Густые заросли семилистника внезапно уступали место диким скалам, с которых в небольшие прозрачные озера с ярко-голубой водой обрушивались рокочущие водопады, а за поворотом тропы вдруг обнаруживалась сбегающая с пологого холма роща стройных сосейер, тревожно шумящих маленькими, аккуратными кронами, вознесенными на огромную высоту.

Спустя час они выехали на поляну, уставленную небольшими столиками с кувшинами и вазами, наполненными фруктами и легкими закусками. Навстречу кавалькаде тут же бросились толпы грумов, которые сноровисто подхватили за уздцы разгоряченных лошадей и быстро вывели их за окаймлявший поляну кустарник. Эсмиель с разгоряченным от скачки лицом и сверкающими от возбуждения глазами ловко соскочила с лошади, слегка опершись на руку кузена Эонея, и, повинуясь приглашающему жесту императора, гордо проследовала к единственному столику, рядом с которым стояло два изящных деревянных раскладных стульчика. Остальным гостям предстояло разместиться на компактных силовых подушках, что выглядело, конечно, менее изящно, но с практической точки зрения было почти так же удобно. Когда девушка устроилась на стульчике, элегантно откинувшись на спинку, император с улыбкой протянул руку к небольшому серебряному блюду и, на мгновение задержав руку на крышке, с заговорщицким видом приподнял ее вверх. Эсмиель вытянула шею и… ахнула от восторга:

— О кузен, неужели вы все еще помните?!

Император рассмеялся:

— Если быть честным, то мне пришлось обратиться к эксперту.

Девушка непонимающе посмотрела на него.

— Ну, кузина, неужели вы забыли? Кто же еще может делать такие сливочные ягоды?

— Тетушка Нег! — ахнула Эсмиель.

Император кивнул с довольным видом:

— Да, это она. Тетушка уже давно ушла на покой и редко появляется на дворцовой кухне, но когда я вчера зашел к ней спросить о твоих любимых блюдах, она раскудахталась как наседка и тут же разожгла дровяную плиту, заявив, что ни один из нынешних поваров, использующих эти новомодные шипелки, не сможет приготовить их так, как тебе нравилось. — Он сделал паузу и добавил несколько задумчиво: — Оказывается, ты была любимицей очень многих, моя шаловливая кузина.

Но девушка уже не заметила этих задумчивых ноток, она вовсю уплетала любимое лакомство.

Когда они въехали под своды манежа, вечернее небо уже было усыпано гроздьями звезд. Несмотря на усталость, Эсмиель чувствовала себя на седьмом небе. А когда император с сожалением в голосе произнес: «Как жаль, что до конца месяца я буду слишком занят, чтобы уделить вам достойное внимание, кузина», — она пришла в полный восторг.

Когда боллерт, набирая высоту, сделал круг над Садами Эона, она снова, как и два дня назад, свесилась из окна и впервые почувствовала, что смотрит, возможно, на свое будущее жилище. Она все еще задумчиво смотрела назад, когда какой-то боллерт, вынырнув снизу, пронесся в такой близости от ее машины, что пилоту, для того чтобы уйти от столкновения, пришлось заложить достаточно крутой вираж. Но даже это досадное недоразумение не смогло испортить ее настроения. Она и не подозревала, что в пролетевшем мимо боллерте разговор шел именно о ней.

— Ну, что ты теперь скажешь, отец?

Тон лорда-наследника был на грани непочтительности. Лорд Эомирен насупился и судорожно сжал руками жезл спикера сената, который неизменно сопровождал его на протокольных мероприятиях. Несколько мгновений в боллерте стояла напряженная тишина, а потом старый лорд неохотно разлепил губы и процедил:

— Пожалуй, стоит подумать, что с ней делать, если она превратится в серьезную проблему. — Потом бросил на сына суровый взгляд и добавил: — Но только подумать, ты понял?

4.

— Прошу вас, милорд, император ждет.

Лорд Эйзел поднялся с одного из роскошных гнутых стульев с подлокотниками в стиле династии Энтомонеев, которыми была уставлена приемная императорского кабинета, отработанным жестом одернул мундир и неторопливо двинулся к огромной двустворчатой двери, краем глаза наблюдая, как на лицах дожидающихся приема сановников проявляется выражение нескрываемого облегчения. Тем, кто еще оставался в приемной, все-таки повезло больше тех, кто уже ее покинул. Поскольку первые находились в его присутствии намного меньше последних и мало интересовали лорда-директора. Эйзел усмехнулся про себя и, протянув руку, отворил дверь.

Когда огромная створка бесшумно захлопнулась за спиной, лорд Эйзел привычно склонился в протокольном поклоне, а потом, распрямившись, повел прямо перед собой цепким, внимательным взглядом. Огромный стол с большой интегрированной консолью, расположенный в самой середине кабинета, был пуст.

Лорд-директор повел глазами вдоль стен гигантского зала, где вполне свободно можно было разместить внутрисистемный рейдер средних размеров, который, собственно, и являлся императорским кабинетом, и почти сразу же обнаружил стройную фигуру императора. Эоней расположился в широком кресле, хотя, скорее, это был диванчик, которое располагалось в так называемой зоне отдыха, искусно устроенной у огромного панорамного окна в дальнем углу кабинета, шагах в сорока от рабочего стола, и был занят тем, что сосредоточенно наливал в два тонких, высоких фужера содержимое причудливой витой бутылки, которое, судя по цвету и форме емкости, являлось не чем иным, как знаменитым эсарнатским ликером. Рядом стояло еще одно такое же кресло. Дав лорду Эйзелу несколько мгновений, чтобы оценить обстановку и, возможно, посмаковать открывшееся его глазам зрелище, император поставил бутылку на стол и повернулся к посетителю:

— Ну, Эйзел, долго мне вас ждать?

Лорд-директор слегка искривил губы в едва заметной усмешке, переложил папку с распечатками и носителями в левую руку и быстрым шагом двинулся через кабинет к императору.

Когда лорд Эйзел после неизменного церемониального полупоклона устроился в кресле напротив и взял предложенный бокал, император небрежным жестом поднес фужер к лицу, набрал вино в рот, несколько секунд посмаковал букет, потом сделал глоток и поставил фужер на столик.

— Признайтесь, Эйзел, это демонстративное сидение в моей приемной не имеет какого-то иного смысла, кроме как доставлять вам удовольствие наблюдать потеющие от страха рожи моих чиновников. Или я не прав?

Лорд Эйзел согласно склонил голову:

— Вы абсолютно правы, ваше величество, но должен честно признаться, что и названная вами причина также не последний аргумент в пользу подобного времяпрепровождения. — Он сделал паузу, вежливо выслушав короткий смешок императора, и продолжил:

— Конечно, если расценивать его не как некое экзотическое развлечение, а, скажем, как возможность получить необходимую дополнительную информацию.

Император заинтересованно посмотрел на лорда-директора. Лорд Эйзел чуть пригубил бокал и, поставив его на край столика, пояснил:

— Видите ли, сир, как правило, люди, у которых есть причины опасаться излишнего внимания моего департамента, всеми силами стараются избежать нашей личной встречи. Это вызвано различными причинами, иногда и тайной, хотя и абсолютно глупой надеждой, что мои подчиненные не рискнут самостоятельно принять решения на арест чиновника достаточно высокого ранга, а я не захочу это сделать до тех пор, пока лично не выслушаю его объяснений.

— А эта надежда беспочвенна? Я слышал иное.

Эйзел пожал плечами:

— Ну, всегда бывают исключения. К тому же я стараюсь, чтобы наиболее известными были именно исключения. — Он остановился, дожидаясь нового вопроса императора, но тот молчал, и лорд-директор продолжил:

— Кстати, их опасения небеспочвенны, поскольку я имею немалый опыт личного общения, и в столь плотном контакте для них велика вероятность волей-неволей допустить ошибку и обратить мое внимание именно на то, что собираешься скрыть. — Он усмехнулся: — Но, как правило, это возможно только, если я сам не заинтересован во встрече, в противном случае меня избежать не очень-то легко.

Император усмехнулся и кивнул:

— Но почему вам так нравится моя приемная?

Лорд-директор развел руками:

— О, это идеальное место. Как правило, при подобных встречах у моих собеседников появляется опасение по поводу того, а нет ли в моей папке листочка тисненой бумаги с императорским вензелем, на котором напечатана его фамилия. А подобные мысли отнюдь не способствуют душевному спокойствию.

— И вы при каждом своем появлении встречаете интересующих вас людей?

Лорд-директор скромно улыбнулся:

— Ну, я ведь каждый вечер получаю один экземпляр вашего личного дневного распорядка, так что имею возможность выбрать день и час своего посещения.

Император скептически пожал плечами:

— Не понимаю, в чем проблема? Ведь вы можете просто вызвать их к себе. Думаю, что ваш кабинет произведет не меньшее впечатление, чем моя приемная.

Лорд Эйзел понимающе кивнул, как бы давая понять, что уловил, в какую игру захотелось поиграть его величеству.

— Это не совсем одно и то же, сир. Во-первых, проделываю это с теми, в чьей виновности пока до конца не уверен. Чтобы окончательно определиться, стоит ли затрачивать силы и средства моего департамента на отработку данной фигуры. А во-вторых, вызов ко мне даст ему время подготовиться, психологически настроиться на беседу со мной, а тут… — и лорд Эйзел сделал энергичный жест перед собственным лицом.

Император рассмеялся. Лорд-директор деликатно выждал пару мгновений, а затем присоединил к звонкому тенору Эонея свой уже несколько хрипловатый баритон. Успокоившись, они оба взяли фужеры и сделали еще по глотку, потом император небрежно спросил:

— Но ведь не это является основной причиной, не так ли? Насколько я помню, Эйзел, вы имеете неограниченный доступ к императору уже не менее двадцати лет, однако во времена моего отца вы ни разу не пытались устроить себе подобного развлечения, или я ошибаюсь.

Лорд-директор подобрался. Вот оно! Вот тот момент которого он ждал столько лет. Волчонок вырастил зубы и теперь собирается их показать. Что ж, момент выбран неплохо. На носу кризис, который может пустить под откос всю империю, и только молодой император владеет достаточной информацией и необходимой властью, чтобы его предотвратить. Пожалуй, если его величество сумеет правильно разыграть карты, то он выйдет из кризиса практически с той же властью, которую имел его отец. Только не ошибиться!

— Вы правы, ваше величество. Но… — Он сделал паузу, как бы давая понять, что то, что он должен сказать, не очень-то ему нравится, но затем решительно закончил: — В то время не было необходимости напоминать кому бы то ни было о том, кто владеет всей полнотой власти в империи…

Как лорд Эйзел и ожидал, император воспринял его заявление достаточно спокойно. И это спокойствие лучше любых слов подтверждало все предположения лорда-директора. Однако Эоней еще не закончил. Он с резким стуком поставил фужер на стол и, подавшись вперед, спросил:

— Эйзел, почему вы поставили на меня?

— Это логично, сир. Вы император.

Эоней искривил губы в улыбке:

— Ха! Все вокруг считают, что я держусь на троне лишь милостью лорда Эомирена. Да и то только потому, что он хочет женить на мне одну из своих раскормленных дочерей и обеспечить себе легальный доступ к неограниченной власти. — И он заговорил несколько ерническим тоном, явно цитируя чьи-то слова: — «Разве можно было ожидать чего-то путного от этого выкормыша последней игрушки старого Эзарра, к тому же зачатого им в то время, когда сам старик уже порядком впал в маразм, а его куколка и подавно всегда была тупа как пробка…» — Он резко оборвал фразу и, стиснув зубы, нервно дернул рукой. Стакан с остатками ликера упал на ковер, раздался глухой стук.

Некоторое время в кабинете стояла мертвая тишина, потом лорд-директор повернул голову и твердо посмотрел в глаза императору:

— Вы забываете, сир, что я знаю о вас намного больше, чем любой из…

Он запнулся, но император пришел ему на помощь:

— Любой другой член Тайного совета.

Лорд Эйзел благодарно кивнул и продолжил:

— В конце концов вы находились под наблюдением моего департамента с… — тут лорд-директор изогнул губы в хищной усмешке, — как раз с момента зачатия, а после того, как молодому принцу исполнилось четырнадцать, я стал уделять вам более пристальное внимание.

— И…

Лорд-директор выдержал драматическую паузу и твердо закончил:

— Я по-прежнему ставлю на вас, сир. Остальные члены Тайного совета слишком привыкли к тому, что вы по большей части молчите на заседаниях, и не замечают, что с того момента, как вы впервые почувствовали на своих плечах бремя власти, прошло уже более трех лет. — Он сделал паузу и твердо закончил: — Я всегда помню, чей вы сын, и верю в вашу породу, сир. И мне кажется, что, когда вы напомните это остальным, для многих прозрение окажется слишком горьким.

Эоней несколько мгновений пристально рассматривал лорда Эйзела, потом отвел взгляд и задумчиво кивнул. Некоторое время они молчали, потом император поднялся с кресла, подобрал с ковра стакан, взял бутылку, налил себе еще ликера и повернулся к собеседнику:

— Послушайте, Эйзел, я вижу, что вы давно были готовы к этому разговору. Почему же тогда вы никогда не затрагивали эту тему, даже намеком, даже подбором материалов в вашей папочке с распечатками?

Эйзел слегка напрягся: не может быть, чтобы император догадался… Но, вглядевшись в глаза Эонея, он с облегчением понял, что вопрос императора был совершенно искренним. Тот действительно был уверен, что принял решение абсолютно независимо. Во всяком случае, это решение.

— Я, конечно, способен на многое и гораздо лучше вашего величества разбираюсь во многих хитросплетениях большой политики и дворцовых интриг, но… Я считаю, что решения такого уровня должны приниматься только вами, и никем, кроме вас. Мое дело — дать совет, да и то, если вы об этом попросите, и быть готовым выполнить любое ваше повеление.

Эоней несколько мгновений в упор смотрел на лорда Эйзела, потом шумно вздохнул и опустил взгляд.

— Проклятье, Эйзел, я чувствую, что вы тоже дергаете за какие-то мои ниточки, но пока никак не могу понять, как вы это делаете. Возможно, со временем я разберусь… Впрочем, плевать, вы мне нужны, и то, что вы тоже каким-то образом делаете из меня марионетку, пока не вызывает у меня особого раздражения. Все пытаются делать это со мной, а вы хотя бы стараетесь быть более деликатным… — Он снова оборвал мысль и, кивнув скорее самому себе, чем собеседнику, отвернулся.

Эйзел, несколько ошеломленный последним заявлением, тихонько выпустил воздух меж зубов. Да, этот волчонок далеко пойдет. Несколько мгновений назад ему показалось, что сквозь зрачки этого юноши на него взглянул сам старый Эзарр.

Эоней неторопливо допил ликер, поставил фужер на стол и, вновь подняв глаза, улыбнулся:

— Ну что ж, Эйзел, займемся делами.

Лорд-директор с готовностью вскочил и проследовал за императором к его рабочему столу.

Когда император подписал последний указ, то поднял глаза на Эйзела и негромко попросил:

— Я бы хотел, чтобы вы поделились мыслями по поводу наших проблем, Эйзел. Скажем, сегодня вечером, после ужина. Кстати, почему бы и вам сегодня не поужинать со мной в Бирюзовом зале?

Лорд-директор почувствовал восторг. Только сейчас, по слегка изменившемуся тембру голоса императора, он понял, что во время всего этого состоявшегося за бокалом ликера разговора место их беседы было защищено тщательно настроенным подавителем. Нет, молодой Эоней поразительно быстро учился. Вряд ли соглядатаи Эомирена могли предположить, что во время столь заурядной встречи может произойти что-то, заслуживающее его более пристального внимания. И вот — не только время, но и место беседы было тщательно подготовлено императором. Поэтому Эйзел одобрительно и даже несколько торжественно, стараясь, чтобы Эоней не догадался о его выводах, склонил голову в протокольном поклоне и произнес:

— Да, сир, непременно.

После чего сложил листы в папку, подчеркнуто уважительно поклонился и покинул кабинет.

Когда за ним закрылась дверь, Эоней устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. То, что он должен был совершить, и притягивало, и страшило его, но сейчас император почувствовал, что страх как-то отошел на второй план. Ведь хотя он уже давно понимал, что приближающееся столкновение неизбежно, и уже не раз в мыслях представлял, как будут развиваться события, но именно после разговора с лордом-директором Эоней почувствовал, что время для размышлений и страхов кончилось. Он начал действовать.

Ужин скорее напоминал дружескую вечеринку. В свое время, сразу после коронации, лорд Эомирен предложил Эонею время от времени устраивать в Бирюзовом зале, который относился к личным апартаментам императора, нечто вроде полуофициального приема в виде полупротокольного ужина для высших чиновников различных министерств и департаментов, наместников провинций и губернаторов планет, мотивируя это тем, что таким путем его наиболее высокопоставленные подданные смогут побыстрее лично познакомиться с новоиспеченным императором и составят себе о нем самое благоприятное мнение. Истинная цель стала ясна буквально на первом же ужине. Эомирен вел себя за столом как хозяин дома, оставляя императору скорее роль молодого бедного родственника, чем благосклонного и радушного властителя. В результате чего среди высших чиновников империи вскоре утвердилась мысль, что молодой император и шагу не может ступить без одобрения властного спикера сената, а кое-кто продолжал пребывать в этом заблуждении до сих пор.

Однако с той поры прошло достаточно много времени, и лорд Эомирен мало-помалу утратил интерес к задуманному им мероприятию и перестал их посещать. Так что теперь эти ужины превратились скорее в некую отдушину, позволявшую императору без особых церемоний приглашать во дворец людей, которых ему захотелось увидеть. Постепенно сложился достаточно узкий круг постоянных участников этих ужинов, состоявший в основном из ровесников Эонея. Вероятно, лорд Эомирен в настоящее время не очень одобрял продолжение подобных ужинов, но, поскольку это было его личное предложение, крыть было нечем. В его глазах эти вечерние трапезы превратились в некую разновидность молодежной вечеринки, присутствие на которой, однако, не стоило ставить императору в вину.

На этот раз гостей было немного. Некоторые постоянные гости отсутствовали, но зато в зале кроме лорда-директора было еще несколько человек, которые явно не принадлежали к числу завсегдатаев. Окинув присутствующих внимательным взглядом, Эйзел с удовлетворением подумал, что, когда утром соглядатаи Эомирена доложат ему о составе сегодняшних гостей, тот будет землю рыть от желания узнать содержимое состоявшихся бесед. Но Эйзел не собирался давать ему для этого ни малейшего шанса. Сегодня вечером, перед самым ужином, и Бирюзовый зал, и все прилегающие к нему помещения были тщательно проверены специалистами, подобранными лично лордом-директором, а после этого в них были установлены специальные многофункциональные подавители. Конечно, столь беспрецедентные для невинной дружеской посиделки меры безопасности должны были сами по себе дать понять спикеру сената, что во время этого ужина произошло нечто чрезвычайное. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что все это было направлено против него, от кого еще нужно так прятаться в самом центре императорского дворца, но, по большому счету, будет уже поздно. В делах подобного рода главное — не потерять темп, выигрывает тот, кто опережает. К тому же у лорда Эйзела была подготовлена солидная наживка, вполне соответствующая тем представлениям об императоре, которые до сих пор питал спикер сената. Впрочем, лорд-директор не сомневался, что Эомирен в конце концов раскусит обман, но существовала очень большая вероятность того, что, когда это произойдет, что-либо исправить будет уже невозможно. Но главная неожиданность была впереди.

К концу ужина у лорда-директора появился еще один повод для восхищения императором. Молодой Эоней оказался лучшим психологом, чем сам Эйзел.

Сегодня вечером он собрал за одним столом людей, на которых собирался опереться во время предстоящего кризиса, но основной целью этого ужина было вовсе не выработка какого-то плана или какое-либо организационное оформление нового центра силы, а просто… сам ужин. Совместное поглощение пищи неким кругом людей, которым предстоит в будущем действовать вместе. Ибо еще с древнейших времен известно, что ничто так не сближает людей, как общая трапеза.

Когда довольные, но несколько озадаченные гости разошлись, император и лорд-директор прошли в малый домашний кабинет. Эоней зажег свет и включил личный подавитель. Он был собран и серьезен.

— Ну, Эйзел, что вы надумали?

Лорд-директор извлек из кармана пластинку носителя и с каменным лицом передал ее императору. Тот молча взял ее и углубился в изучение. Лорд Эйзел молча ждал. Император закончил знакомиться с принесенной информацией, хмыкнул, бросил на собеседника заинтересованный взгляд, потом снова принялся просматривать информацию еще раз. Спустя еще десять минут он отложил носитель в сторону и откинулся в кресле.

— Значит, идефикс лорда Эомирена в отношении моей женитьбы на одной из его дочерей становится его ловушкой?

Эйзел молча склонил голову. Император задумчиво кивнул:

— А леди Эсмиель отведена роль красной тряпки?

Лорд-директор улыбнулся уголками губ. Император усмехнулся:

— Что ж, древний философ Этромней называл это вероятностной воронкой. Лорд Эомирен благодаря своему статусу в обществе обладает гигантскими возможностями, но исходя из этого статуса он обязан реагировать на события достаточно ограниченным числом способов, и каждый из них ведет его к поражению. — Он сделал паузу. — Я знал, что вы гений, Эйзел, но это…

Лорд-директор понял, что это самый превосходный момент для того, чтобы выразить свое восхищение императором. Но император вдруг задумчиво произнес:

— Послушайте, Эйзел, как вы думаете, если нам действительно удастся перетянуть на свою сторону этих диких аборигенов с окраинной планетки и с их помощью разгромить канскебронов и заслуга леди Эсмиель в этом будет признана бесспорной, можно будет рассчитывать, что великие дома примут ее в качестве императрицы?

Лорд Эйзел, уже раскрывший рот для начала хвалебной, но вполне корректной фразы, замер и несколько мгновений неподвижно сидел, ошарашенно глядя на императора, сидящего перед ним с мечтательным выражением на лице. А потом тихо захлопнул рот.

5.

В это утро Эсмиель проснулась рано. Сквозь тонкую мембрану окна, задрапированного изнутри тяжелыми шторами из натуральной материи ручного плетения, пробивались косые солнечные лучи. Девушка еще некоторое время нежилась в постели, полуприкрыв глаза и вспоминая почти сказочные события последней недели. Все происходящее действительно казалось чудом. Еще неделю назад она была «несносной замарашкой» из детской сказки, отринутой светом, и, несмотря на то что любой мужчина в ее присутствии начинал сверкать глазами и выпячивать грудь, одинокой. И ни ее красота, ни ее богатство не могли этого изменить. И вдруг… Эсмиель счастливо вздохнула, потом вдруг припомнила, какое лицо было у леди Эстеринелы, салон которой она посетила вчера вечером, и весело расхохоталась.

Полгода назад леди Эстеринела во всеуслышание заявила, что не допустит, чтобы нога «этой неприличной девчонки» переступила порог ее салона. Эти слова ей потом не раз цитировали и те, кто старался остаться в ее глазах приятельницами, и те, кто, не скрываясь, демонстрировал ей свое презрение.

Поэтому когда после конной прогулки в их отношениях с императором возникла небольшая пауза и девушка как-то от скуки принялась рыться среди кучи приглашений, полученных ею после ежегодного императорского весеннего бала, и, к своему удивлению, обнаружила элегантный конвертик, украшенный радужно переливающимся голографическим вензелем леди Эстеринелы: то просто загорелась желанием увидеть реакцию этой высокомерной снобки на ее появление.

В салоне Эсмиель появилась в самый разгар вечера. Пока она поднималась по огромной мраморной лестнице (естественно, в столь престижном салоне не могло был и речи о гравилифте), хозяйке успели доложить о прибытии гостьи, и та поспешила лично встретить ее в холле. Вокруг леди Эстеринелы, возбужденно блестя глазами, толпились высыпавшие из зала многочисленные гости. Увидев девушку, вызывающе одетую в абсолютно неприемлемый для подобных посещений в приличном обществе, но столь любимый ею костюм для верховой езды, которая стремительно влетела в торопливо распахнутые лакеями помпезные двери, леди Эстеринела в первое мгновение чисто рефлекторно брезгливо поджала губы, но тут же опомнилась и немедленно натянула на лицо приторно сладкое выражение, после чего проворковала:

— О леди Эсмиель, я счастлива, что вы нашли время посетить мой салон!

Эсмиель, не удостоив хозяйку салона даже мимолетным взглядом, обогнула ее и остановилась на пороге зала. Постояв так несколько мгновений, она неторопливо обвела помещение прищуренным взглядом, некоторое время нарочито равнодушно попялилась на гостей, потом развернулась на каблучках и звонко произнесла:

— Прошу прощения, леди Эстеринела, но я сейчас на пороге вашего салона, и что вы собираетесь с этим делать?

Все замерли. Леди Эстеринела, прилагавшая огромные усилия, пытаясь сохранить на своем лице выражение радости и радушия, судорожно сглотнула, не в силах сообразить, что ответить. Девушка несколько мгновений наслаждалась произведенным впечатлением, потом торжествующе усмехнулась и неторопливым шагом двинулась к выходу. Остановившись на пороге, она повернула голову и небрежно бросила через плечо:

— Впрочем, я и не собиралась проходить дальше порога, — после чего быстро сбежала по лестнице к ожидающему ее боллерту, чуть не лопаясь от сдерживаемого смеха.

Однако сейчас она могла не сдерживаться. Отсмеявшись, Эсмиель почувствовала, что у нее начисто пропало всякое желание валяться в постели.

Однако для завтрака было еще очень рано. Прислуга, скорее всего, пока спала, и девушка, представив перед собой заспанное лицо горничной, решила, что подобное зрелище ее тоже не прельщает. Поэтому она гибким, грациозным движением соскользнула с кровати и, всунув ноги в домашние туфельки и накинув на плечи халат, выскочила из комнаты и сбежала по лестнице к бассейну, устроенному посредине зеленой лужайки. Бассейн был искусно стилизован под этакое небольшое озерцо с крошечным водопадом. Вскочив на резной каменный бортик, она на мгновение растерянно замерла, вспомнив, что совсем позабыла про купальный костюм, но потом рассмеялась и, скинув туфельки, халат и ночную рубашку, сиганула с бортика в изумрудную воду.

Стройное тело вошло в воду ловко и умело, почти без всплеска. И некому было заметить, как спустя пару мгновений на одном из могучих, раскидистых секвайнов, что рос шагах в сорока от бассейна, зашевелились мелкие веточки, и небольшой гоуглоб, почти невидимый под укрывавшим его нейтрализующим полем, мягко скользнул вниз вдоль величественного ствола и неторопливо поплыл над руслом небольшого ручейка.

Через пятнадцать минут худой человек, стоящий рядом с дешевым общественным боллертом, припаркованным в густых кустах, шагах в ста от забора усадьбы, воровато оглянувшись по сторонам, нагнулся и, протянув руку, подхватил медленно плывущий в его сторону гоуглоб. Кинув взгляд на индикатор заполнения, он удовлетворенно кивнул. Все получилось. Надо быть настоящим профессионалом, чтобы в век электронных носителей придумать шутку с использованием примитивного оптического носителя на основе соединений серебра, однако любой другой либо не смог бы работать в нейтрализующем поле, либо был бы мгновенно обнаружен охранными сенсорами, а так… похоже, у него в руках очень славный улов. Вот только надо хорошенько подумать, как наиболее безопасно обратить его в максимально возможное количество кредитов.

День для Эсмиель прошел достаточно скучно. Сразу после завтрака она отправилась к своей косметичке, конечно, можно было вызвать ее на дом, но дома девушке не сиделось. Кузен был сильно занят до конца недели и только вечерами мог позволить себе уделить полчаса на разговор по визифону.

Просматривая позже записи их разговоров, Эсмиель частенько задумывалась над тем, как развивается их роман. В ее чувствах к нему можно было отыскать уважение, восхищение, даже восторг, она была счастлива, когда говорила с ним, и с нетерпением ждала новых приглашений, но было ли это любовью?..

Пожалуй, нет. Потому что даже в самые романтические моменты где-то на заднем плане постоянно маячила мысль о том, что самым большим достоинством стоящего рядом с ней человека является то, что именно он лучше всего сможет защитить ее от всех опасностей этого мира.

Хотя и это было немало. Император во всех отношениях подходил под тот идеал человека, с которым бы она мечтала связать свою судьбу. К тому же, обдумав всесторонне все аспекты подобного брака, она пришла к выводу, что с радостью родила бы ему детей, а это тоже говорило в пользу ее решения.

Причем вполне возможно, что если бы ее жизнь текла по прежнему руслу, то в конце концов ей пришлось бы лечь в постель с гораздо более безразличным ей человеком. И вполне возможно, что этот человек даже не был бы ей мужем.

Впрочем, все еще могло измениться… но она совершенно не хотела думать об этом. К тому же где-то глубоко внутри сидел маленький червячок, оставшийся еще от той романтической дурочки, какой она была сразу после окончания института, шептавший ей, что, несмотря на массу преимуществ, этот брак все же никогда не станет тем, о чем она так горячо мечтала.

У косметички Эсмиель проторчала почти полдня. Сегодня она была приглашена на обед в дом лорда Экториана, который после того пресловутого весеннего бала внезапно вдруг вспомнил, что они как-никак родственники, да к тому же три его дочери почти ровесницы Эсмиель. Но девушка на него не обижалась. В конце концов, он был наиболее безобидным среди других родственников, чья дружная неприязнь к ней, как правило, выражалась намного более агрессивно. Во всяком случае, когда он после ее скандальной гонки на солнечных яхтах позвонил Эсмиель и сообщил, что по некоторым причинам они не могут больше принимать ее у себя, его голос звучал скорее виновато, чем презрительно или злорадно.

— Понимаете, племянница, у меня три девочки на выданье. И… — он растерянно развел руками, давая понять, что не хочет рисковать их репутацией. Впрочем, это, наверное, был самый вежливый монолог, который ей пришлось выслушать в те дни. Так что сегодня она не испытывала совершенно никаких недобрых чувств в отношении дядюшки Экториана, а скорее даже была рада поступившему приглашению, поскольку Эоней уже несколько дней с трудом выкраивал время для общения, да и то только поздно вечером, так что надо было чем-то заполнять длинные дни.

Родовое гнездо лорда Экториана находилось в Западном пригороде, который считался менее престижным, чем пригород под названием Большой Императорский парк, где располагалось большинство городских усадеб аристократии, в том числе и ее поместье. Боллерт Эсмиель подъехал к кованым чугунным воротам за десять минут до назначенного времени. В свете считалось не очень приличным приезжать до назначенного времени. Согласно неписаным, но общепринятым правилам, «гвоздю программы», роль которого, без всякого сомнения, предстояло играть девушке на сегодняшнем обеде, скорее полагалось слегка запоздать, но Эсмиель решила не изменять себе и, как обычно, наплевать на условности. Поэтому когда боллерт остановился у огромных двустворчатых резных дверей парадного входа и Смей в блистающей ливрее с полным апломба взглядом церемониальным движением распахнул дверцы, дядюшка Экториан только показался на верхней ступеньке лестницы и, тяжело сопя, начал торопливо спускаться вниз. Эсмиель с невольным раскаянием подумала, что, пожалуй, на этот раз стоило поступить, как принято, и, тут же забыв об этой мысли, вопреки всем традициям легко взбежала вверх по ступеням, остановив лорда Экториана еще на полпути к подножию лестницы.

— Дядюшка, я так рада вас видетьъ.

Престарелый лорд остановился и, отдуваясь, прижал руку к левой стороне груди, его лицо слегка сморщилось, но он тут же опомнился и торопливо растянул губы в улыбке:

— О леди Эсмиель, я счастлив, что вы нашли время… — И осекся, услышав веселый смех девушки.

— Дядюшка, ну перестаньте! Какая леди? Я все та же Эсмиель, которая так часто мешала вам подремать после обеда в вашем любимом кресле в библиотеке, и которую вы частенько поругивали за это и сажали на тот страшный черный кожаный диванчик. Или вы уже об этом не помните?

Старый лорд несколько мгновений пристально всматривался в ее лицо, потом усмехнулся в усы:

— Как же, помню, да только кто его знает?.. Я ведь и императора когда-то тоже катал на коленке «по кочкам, по ямкам», а теперь-то попробуй… — И он покачал головой и добродушно махнул рукой. — Ну пойдем, племянница. У меня целая передняя всяких гостей, которые уже шеи вывернули, дожидаясь, пока ты появишься в дверях. А младшие дочки так совсем… — И он снова махнул рукой, но на этот раз скорее сокрушенно. Эсмиель снова расхохоталась и, звучно чмокнув дядюшку в щеку, стала быстро подниматься по ступенькам.

Обед продолжался почти полтора часа. К концу этого времени девушка почувствовала, что еще пять минут, и все ее благие намерения не портить дядюшке мероприятие разлетятся в пух и прах. Святые стихии, она, конечно, предполагала, что ей на протяжении всего обеда придется поддерживать совершенно дурацкие разговоры на «приличные» темы, но Эсмиель явно переоценила уровень своего терпения.

— О леди Эсмиель, а что вы думаете о партии лорда-наследника Энторела с младшей внучкой леди Эминты…

— Семья Эсликер не столь знатна, но, в конце концов, они богаты…

— Лорд-наследник Эктан, конечно, не лучшая партия, но я удивляюсь, как им удалось зацепить даже его…

— Семейство Эктанов уже давно его обхаживает. Сначала они рассчитывали пристроить старшую, но теперь…

К первой перемене десерта Эсмиель почувствовала, что звереет. Однако лорд Экториан не дремал и вовремя пришел на помощь, деликатно воспользовавшись правом хозяина дома и на время перерыва перед десертом уведя ее в библиотеку.

Когда он прикрыл тяжелую двустворчатую дверь, Эсмиель наконец облегченно вздохнула.

— О темная бездна, неужели я когда-то тоже могла так увлеченно нести подобную чушь?!

Старый лорд, уже привычно устроившийся в своем столь памятном девушке любимом кресле, усмехнулся и неторопливо извлек из кармана табакерку героических размеров.

— Сказать по правде, ты начала болтать об этом намного раньше своих сверстниц. В том возрасте, когда еще считалось, что девочки об этом ничего знать не должны. Так что сейчас ты, скорее всего, просто переросла возраст, когда женщины считают подобные разговоры важным признаком взрослой леди, к тому же, по моим наблюдениям, большинство из них остается в этом возрасте навечно.

И они дружно рассмеялись.

Когда смех затих, дядюшка, кряхтя, повернулся и, протянув руку к маленькому столику, на котором стояло блюдо, укрытое салфеткой, с хитрой улыбкой стянул тонкий лоскут материи. Эсмиель ахнула:

— Тетушкина помадка!

Дядюшка усмехнулся, но на этот раз более грустно.

— Это Эмтара, моя младшенькая. Умница. Вся в мать. — Он ласково улыбнулся своим мыслям и повернулся к девушке: — В общем, я не был уверен, что твои вкусы остались прежними, но… Вот и попросил испечь.

Эсмиель прикусила губу. Тетушка умерла лет восемь назад. Как она могла забыть?! Девушка вскочила на ноги и, гибким движением скользнув к дядюшке, обняла его за шею:

— Простите, дядя. Я глупая и черствая.

Старый лорд сердито насупился:

— Вот еще. — Но потом не выдержал и снова улыбнулся: — Ничего, я уже достаточно стар и слишком многое повидал, чтобы считать, что все должны каждую минуту помнить о смерти моей старушки. — И он, нарочито сердито насупив брови, закончил гротескно-сварливым тоном: — Особенно такие симпатичные вертихвостки, как ты. — И они снова рассмеялись.

Дядюшка Экториан замолчал первым. Эсмиель, еще улыбаясь, отпустила его шею и, подойдя к окну, устремила наружу задумчивый взгляд.

— Ах, дядюшка, как жаль, что нельзя вернуть детство. Как бы я хотела, чтобы все опять стало, как раньше. Были бы живы папа, и мама, и тетушка, чтобы Эоней снова стал просто кузеном, а эти помадки — самой большой радостью. — Она вздохнула.

Старый лорд пристально смотрел на нее. На некоторое время в библиотеке повисла тишина, потом лорд Экториан негромко произнес:

— Значит, кузен… А ты не боишься?

Девушка вскинула подбородок так, что волна волос закрыла лицо, и с вызовом посмотрела на дядюшку. Но тот спокойно выдержал ее взгляд. Эсмиель опустила глаза.

— Я не знаю, дядюшка. Я еще слишком молода, и мне не с кем посоветоваться.

Старый лорд хмыкнул:

— До сих пор ты прекрасно обходилась без чьих-либо советов.

Девушка досадливо мотнула головой, вновь взметнув волну волос.

— Ай, это другое. — Она замолчала и задумчиво потерлась щекой о плечо. — До сих пор я была всего лишь одна из многих, пусть избранных, родовитых, но многих. Тем более что это от меня не зависело, я — леди по рождению. А сейчас… — Она вскинула взгляд на дядю и сказала, упрямо стиснув губы: — Я вдруг поняла, что, несмотря на всю мою браваду, я все-таки женщина. Я — слаба и беззащитна, а потому мне нужен мужчина, который бы меня защитил.

Лорд Экториан согласно кивнул и после непродолжительного молчания произнес:

— А кто сможет защитить тебя от него самого?

Эсмиель удивленно уставилась на него. Старый лорд смотрел на нее абсолютно серьезно.

— Вспомни, девочка, у его отца было восемь жен, и только три из них пережили его. Три последних. — Он сделал паузу и, отведя глаза, тихо продолжил:

— Которых он просто… выгнал, потому что к тому времени был уже достаточно силен, чтобы не обращать внимания на недовольство их домов. А те, что были раньше…

В кабинете повисла напряженная тишина, затем лорд Экториан продолжил:

— Я был членом Тайного совета во время Второго конфликта с канскебронами. Об этом мало кто знает, поскольку в те времена Тайный совет еще был действительно тайным. И я знаю, почему умерла вторая жена Эзарра… Ее отравили.

Девушка ахнула, а дядюшка безжалостно закончил:

— И я знаю, что не только ее одну. — Он повернулся к Эсмиель. — А когда я сейчас смотрю на молодого императора, то вижу его отца. Он очень похож на него, и, судя по тому, чем делятся со мной некоторые мои старые приятели, не только внешне, девочка.

Эсмиель несколько мгновений ошеломленно смотрела на него, потом судорожно сглотнула.

— Я… не знала, дядюшка.

Тот кивнул:

— Я предполагал. — После чего сделал паузу и тихо закончил: — Эзарр терпеть не мог становиться зависимым. Я думаю, что его сын способен понять это чувство… больше, чем кто бы то ни было. А существует ли зависимость большая, чем у супругов, тем более когда один из них — император?

Они немного помолчали, потом лорд Экториан тяжело вздохнул и улыбнулся, впрочем, улыбка вышла довольно жалкой:

— Ладно, девочка, пойдем к гостям, а то мы уже столько времени находимся наедине, что они могут начать думать что-то совсем уж неприличное.

Улыбки обоих по поводу этого покушения на шутку получились несколько натянутыми.

Когда боллерт племянницы скрылся из виду, старый лорд поднялся в свой кабинет и уселся в кресло, уставя взгляд на темный экран монитора связи. Его ожидание было вознаграждено всего пару минут спустя. Монитор пискнул, лорд Экториан поспешно коснулся пальцем сенсора ответа, старомодно выполненного в виде резной лошадиной головы, по экрану побежали какие-то полосы, и спустя мгновение на темном фоне возникло стилизованное изображение чьей-то головы, лицо было обозначено несколькими размытыми пятнами, которые при некотором воображении можно было бы принять за рот, нос и глаза. Хозяин кабинета кивнул и слегка усмехнулся, не сомневаясь, что его собеседник прекрасно различит его гримасу, и начал тихим, спокойным голосом:

— Я поговорил с ней, мой друг, как вы и просили. — Дядюшка Экториан сделал паузу. — Должен вам сказать, что она осталась той же славной девочкой, что и была. Хотя, конечно, слишком самоуверенной. — Он покачал головой. — Я не хотел, чтобы у нее были слишком уж большие неприятности, — и он бросил на экран выразительный взгляд.

Голова на экране молча склонилась в жесте согласия. Старый лорд несколько мгновений помолчал, потом продолжил:

— А что касается вашего вопроса… мы говорили на эту тему… Она умная девочка и, я думаю, в конце концов примет правильное решение. Впрочем, если у вас трудно со временем, ее можно немного подтолкнуть в правильном направлении, но… — Он сделал паузу и, подчеркивая голосом важность своей последней мысли, закончил: — Не перегните палку.

Голова на экране снова кивнула, и спустя мгновение изображение исчезло.

Лорд Экториан еще некоторое время разглядывал черный экран, словно пытаясь увидеть то, чем его собеседник собирается подтолкнуть его племянницу к принятию верного решения, а потом, так и не придя ни к какому мнению, отвернулся. Что ж, там посмотрим. За свою долгую жизнь лучше всего он научился ждать. И вообще, смешно даже предполагать, что у лорда Эйзела не найдется возможностей выложить перед малышкой Эсмиель достаточно веский аргумент.

6.

Буря разразилась на следующий день. Сразу семь публичных информационных сетей поместили на своих рекламных драйверах статические изображения новой фаворитки императора в непотребно обнаженном виде. Да что там говорить об общедоступных информационных сетях, если из пяти элитарных аристократических журналов, до сих пор выходящих на листовых носителях и распространяемых за гигантские деньги очень ограниченному кругу подписчиков, два тоже не удержались и посмаковали подробности.

Первой Эсмиель позвонила леди Эстеминера. Когда раздался ее звонок, девушка, как нарочно, отправилась поплавать в бассейне. Поэтому на звонок ответила горничная. Выслушав ее слова о том, что молодая леди не может подойти, поскольку в настоящий момент освежается в домашнем бассейне, леди Эстеминера злорадно сверкнула глазами и, мстительно поджав губы, произнесла:

— И, как обычно, в полном неглиже. — Она сделала многозначительную паузу и закончила голосом, полным яда: — Впрочем, возможно, вашей молодой хозяйке нравится, когда ее интимные места рассматривают все, кому не лень, даже простолюдины! — После чего презрительно искривила губы, возмущенно вскинула подбородок и резким жестом хлопнула по клавише отключения.

Когда растерянная горничная передала хозяйке содержание столь странного разговора, Эсмиель, которая уже выбралась из бассейна и, завернувшись в халат, грелась на утреннем солнышке, потягивая коктейль из соков, несколько мгновений раздумывала над ее словами, потом повернулась к горничной и напряженным голосом приказала:

— Принеси переносной терминал!

Горничная окинула хозяйку испуганным взглядом и торопливо метнулась к дому. Она вернулась спустя пару минут. Эсмиель нетерпеливо выхватила у нее тонкую пластинку терминала, нервно откинула верхнюю крышку, торопливо пробежала пальцами по клавишам и… Несколько мгновений она беспомощно смотрела на появившееся изображение, потом отвернулась и сморгнула, почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы. О темная бездна, ну почему… почему жизнь так жестока к ней? Девушка протянула руку и, нажав на клавишу, перелистнула страницы. О святые стихии, они не ограничились одним изображением! Она перелистнула еще несколько страниц, потом уронила руки, со всхлипом вздохнула и обессиленно откинулась на шезлонге. Эти подонки специально выбрали наиболее соблазнительные кадры и расположили их так, что она выглядела как какая-нибудь профессиональная шлюха со скабрезных порносерверов для простолюдинов. Если это увидит Эоней, он немедленно отвернется от нее. Терминал медленно соскользнул с коленей и упал в траву, крышка захлопнулась, и он отключился. Некоторое время Эсмиель тихонько плакала, но потом снова послышались осторожные шаги горничной. Эсмиель торопливо вытерла слезы ладошкой. Не хватало еще распускать нюни при слугах. Горничная тихонько выглянула из-за кустов. Эсмиель слегка отвернула лицо, изо всех сил стараясь удержать слезы. Горничная торопливо подошла к ней и, испуганно поклонившись, произнесла:

— Прошу прощения, леди, но вам постоянно звонят. Я… не знаю, что говорить.

Девушка тихонько охнула, представив вереницу родственников и знакомых, заливающих ее волной фальшивого возмущения и деланного соболезнования, которые во время разговора будут жадно рассматривать ее и злорадно поблескивать глазами, и эта картина неожиданно заставила ее разозлиться. В конце концов, почему она должна чувствовать себя виноватой? Разве она сама захотела, чтобы ее изображение в таком виде появилось на общественных серверах? И перед кем чувствовать вину? Перед светом, который, вместо того чтобы выступить на защиту чести леди королевского дома, бросился смаковать ее страдания? Ну уж нет! Эсмиель фыркнула и, повернувшись к горничной, отрывисто заговорила:

— Всем, кто еще позвонит, сообщай, что леди с удовольствием ознакомилась с утренней прессой и… — Она судорожным вдохом набрала в легкие воздуха и свирепо рявкнула: — ОТПРАВИЛАСЬ КУПАТЬСЯ В БАССЕЙНЕ!

Горничная ошеломленно выпучила глаза и, ахнув про себя, опрометью кинулась к дому. Эсмиель глубоко вздохнула и, подняв терминал, снова вышла в публичный сервер. Несколько мгновений она с каким-то мазохистским удовольствием перелистала все свои фотографии, потом зло оскалилась и, прищурив глаза, обвела домашний парк напряженным взглядом. В ее воображении сами собой вспыхнули несколько сцен, изображающих то, что она сделала бы с этим папарацци, попади он ей в руки, но Эсмиель уже достаточно успокоилась, чтобы понимать, что все это возможно только в мечтах. Пожалуй, единственное, что действительно стоит сделать немедленно, это принять меры для предупреждения повторений подобных случаев. Она резко вскинула руку и нажала клавишу на браслете. Спустя несколько мгновений кусты у угла дома затрещали, и у бассейна появился Смей. Эсмиель несколько мгновений жгла его презрительным взглядом, а потом развернула терминал и свирепым голосом спросила:

— Ну и как это понимать?

Смей несколько мгновений рассматривал изображение, потом побагровел и повернул к ней свое лицо, на котором ярко горело отчаяние.

— Леди, я…

Эсмиель раздраженно махнула рукой, готовая сорваться на крик, но отчаяние Смея было столь явно и так глубоко, что вместо планируемой взбучки она вдруг начала его успокаивать:

— Ай, оставь. Не хочу сказать, что это доставляет мне удовольствие, но не стоит посыпать голову пеплом. Просто постарайся узнать, как это было сделано, и прими меры к тому, чтобы ничего подобного больше не повторилось. Ладно?

Тот только кивнул, не в силах произнести ни слова, и, повернувшись, опять ринулся напролом через кусты. Эсмиель поморщилась, подумав о поломанных ветках декоративного кустарника, но потом удивилась, что после всего произошедшего она еще может думать об этих вещах, потом усмехнулась, вспомнив, с каким рвением Смей ринулся выполнять ее приказание, удовлетворенно кивнула и вновь развернула к себе терминал. Можно было только догадываться, какие цели ставил перед собой тот, кто оплачивал эти снимки, но одна из них была абсолютно ясна. Он хотел отшатнуть от нее императора.

Девушка хищно усмехнулась. Ну уж нет, этого она никому не позволит! Что бы там ни говорил вчера дядюшка Экториан, кузен Эоней для нее лучшая партия.

Она задумалась на несколько секунд, пытаясь спланировать предстоящий разговор, но в мыслях царила легкая паника, поэтому девушка решила положиться на судьбу, глубоко вздохнула и быстрыми нажатиями набрала номер личных покоев императора.

Кузен Эоней ответил практически немедленно. Сразу после ежегодного императорского весеннего бала ее личный номер и идентификационный код ее терминалов были занесены в коммутатор дворца, и поэтому она имела возможность связаться с императором напрямую, минуя приемную и канцелярию.

Когда изображение императора появилось на экране, девушка только успела набрать в грудь воздуха, как тот раздраженно заговорил:

— В чем дело, кузина, я уже полчаса пытаюсь дозвониться до вас и не могу этого сделать. Единственное, чего я добился, так это странная фраза вашей прислуги, что леди с удовольствием ознакомилась с утренней прессой и отправилась купаться в бассейне. Вам что, мало скандала?

Эсмиель поперхнулась, но тут же торопливо заговорила:

— Простите, сир. Это я приказала горничной так отвечать, но я не предполагала, что вы будете звонить.

Эоней скривился:

— При чем тут это? Ваше имя последнее время связывают со мной… Я думал, вы более благоразумны.

Эсмиель вздрогнула:

— Но, сир…

Император поджал губы и непреклонно вскинул голову.

— Леди, вы должны немедленно покинуть столицу. Я знаю, у вашего отца есть домик в охотничьих парках в предгорьях Нальп. Уезжайте туда и оставайтесь там, пока здесь…

Эсмиель, сначала слегка ошарашенная тоном и натиском кузена, при этих словах вдруг снова почувствовала злость. Она стиснула губы и выпалила:

— Нет, сир.

— Что-о-о-о? — глаза императора округлились.

Девушка упрямо вскинула голову.

— Сир, вы можете лишить меня своей благосклонности, титула или даже приказать гвардейцам заточить меня в замок Нергар, но я не оставлю столицу по своей воле. — Она сверкнула глазами и с жаром воскликнула: — Я слишком долго училась не обращать внимания на презрение света, чтобы теперь позволить ему втоптать меня в грязь.

Император несколько мгновений изумленно смотрел на нее, а Эсмиель, с вызовом смотря ему в глаза, горько усмехнулась и вновь заговорила:

— Если ваше величество больше интересуют сплетни в салонах и курительных комнатах, чем справедливость в отношении одной из ваших подданных, я готова приложить все усилия, чтобы больше не доставлять вам никаких беспокойств.

Эоней несколько смешался:

— Кузина, я понимаю ваше возмущение, но…

Девушка зло рассмеялась:

— Ах, сир, сначала вы обращаетесь со мной как с дешевой шлюхой из простонародья, а теперь начинаете извиняться. Я никогда не была первой и не заслуживаю второго. Разберитесь в том, что вы хотите от меня, ваше величество, или давайте благополучно завершим наши милые воспоминания. — Она замолчала.

Император смотрел на нее, детским жестом прикусив губу. Эсмиель грустно покачала головой и отключила терминал. Несколько мгновений она сидела, глядя на темный потухший экран, а потом прошептала:

— Ты сошла с ума, Эсмиель, так говорить с императором… — Потом вздохнула и, вскочив на ноги, быстро направилась к дому.

Как ни странно, к завтраку она почти успокоилась. В общем, Эсмиель уже приходилось переживать не один подобный скандал, например, почти сразу после выпуска из института, когда пресса смаковала подробности ее путешествия в провинцию, или потом, после участия в гонках яхт, когда она выступила с чисто мужским экипажем, хотя, стоит признаться, на этот раз все выглядит намного более разнузданно. Ну что ж, наверное, когда-то должно было дойти и до этого, и, коль скоро она не собиралась менять свой образ жизни, ей просто следовало быть к этому готовой. Вот только император…

День прошел относительно тихо. Горничная исправно отвечала на звонки дежурной фразой, и они как-то быстро практически сошли на нет. Во всяком случае, теперь раздавалось не более пяти звонков в час. А после обеда девушка даже рискнула пару раз самостоятельно подойти к экрану. Леди Эстер и леди Энринера были несколько растерянны, не обнаружив ее в разорванных одеждах и с головой, посыпанной пеплом, и быстро отключились, после чего звонки практически прекратились. Видимо, последние абоненты оказались достаточно расторопны, чтобы быстро распространить сведения о том, что леди Эсмиель совершенно не подавлена, а спокойна и даже несколько насмешлива. А подобное душевное состояние было для остальных совершенно неинтересно. Так что когда вечером снова раздался сигнал визифона, она даже немного удивилась. Но когда на экране появилось лицо императора, она вспыхнула и как-то внутренне ощетинилась. Неужели опять начнутся разговоры о том, чтобы ей покинуть столицу?

— Добрый вечер, сир.

Эоней склонил голову.

— Добрый вечер, кузина. — Он замолчал.

Эсмиель видела, что он изо всех сил старался выглядеть спокойным и уверенным, но, несмотря на это, на его лице можно было обнаружить признаки и некоторой растерянности. Молчание затягивалось, девушка спокойно смотрела на него. Император повел плечами, поежился и, вздохнув, выпалил:

— Э-э, кузина, я хочу пригласить вас сопровождать меня на финальную встречу чемпионата императорского кубка флота по болу… — Тут он разозлился на себя и, вскинув голову, закончил тоном, несколько не соответствующим произнесенному тексту: — Встреча состоится послезавтра вечером. Я пришлю за вами боллерт к четырем после полудня.

Эсмиель вспыхнула:

— Извините, сир, но меня еще никто не приглашал на свидание таким тоном.

Эоней несколько растерялся, но потом упрямо поджал губы:

— Вы отказываете императору?

Девушка чуть не ляпнула «да!», но потом сдержалась и медленно покачала головой:

— Нет, сир. Просто мне хотелось бы, чтобы вы разговаривали со мной как с женщиной, а не как с провинившимся адмиралом.

Император несколько мгновений недоуменно смотрел на нее, потом не выдержал и расхохотался. Эсмиель удивленно взирала на хохочущего императора, потом тоже прыснула. Вскоре хохотали оба.

Когда смех немного утих, оба почувствовали, что мир восстановлен. Эоней утер выступившие слезы и спросил:

— Простите, кузина, но вы первая женщина, которая так меня отчитала. Даже маменька… Ох, не могу. — Он снова чуть не хихикнул, но сдержался. — Ну так как? Вы принимаете мое приглашение?

Эсмиель глубокомысленно закатила глаза к потолку:

— У меня есть время подумать?

— Нет, — Эоней скорчил сердитую рожу, — у вас ни на что нет времени, кроме как ответить «да», причем я намерен добиваться подобного ответа, пользуясь всеми преимуществами своего положения.

Девушка деланно обреченно вздохнула:

— В таком случае разве у меня есть возможность сопротивляться?

И они снова рассмеялись.

На следующий день ровно в четыре пополудни боллерт с императорским гербом въехал в ворота. Несколько десятков гоуглобов, каждый из которых счел своим долгом попытаться обмануть ревностную бдительность Смея и сделать хотя бы одну попытку проникнуть за забор, заметив императорский герб, немедленно бросились врассыпную. Департамент двора и традиций, как и ведомство дедушки Эйзела, крайне жестко реагировали на попытки несанкционированного вмешательства в жизнь императора.

Эсмиель уже ждала на пороге. После вчерашнего сюрприза она наконец поддалась благоразумным побуждениям и решила, что не стоит испытывать судьбу. Поэтому на этот раз ее одежда выглядела более традиционно: длинное платье со стоячим воротником, шляпка, вуаль и перчатки до локтей. Все это словно было призвано компенсировать вчерашнее публичное неглиже. А возможно, чисто психологически так оно и было. Во всяком случае, во время предыдущих скандалов она поступала именно так, как ей вчера предлагал император. Забивалась куда-нибудь в глушь и пережидала шум. Но теперь отступать было поздно. Поэтому когда рослый лейб-гвардеец выпрыгнул из заднего отсека и отточенным жестом распахнул створки дверей, девушка вздохнула, как перед прыжком в воду, гордо вскинула голову и шагнула внутрь.

К императорскому манежу, на большой арене которого вот уже почти двести лет происходили все финалы чемпионата императорского кубка флота, она подъехала почти одновременно с боллертом императора. Когда они приблизились к парадному императорскому подъезду, машина, которую Эоней только что покинул, еще не успела тронуться с места. Император, окруженный немногочисленными сановниками, среди которых Эсмиель успела узнать лорда Эомирена и еще нескольких членов сената, отчего у нее под сердцем потянуло холодком, заметил приближающийся боллерт и повернулся в его сторону. Судя по их спокойному виду, никто из свиты даже не подозревал, КТО находится в остановившемся боллерте.

Когда лейб-гвардеец откинул порожек и, молодецки отдав честь, вытянулся у распахнутой двери, Эсмиель стиснула губы, поправила вуаль и, гордо выпрямившись, шагнула наружу.

Первая реакция была абсолютно предсказуема. Во рту лорда Эомирена могло бы разместиться гнездо большого тупоклюва, а стоявшие рядом рисковали обжечься о его побагровевшую физиономию. Остальные выглядели не лучше.

Император бросил на них быстрый взгляд, усмехнулся краешком губ и, шагнув вперед, предложил ей руку. Эсмиель оперлась на нее и, гордо вскинув голову, прошествовала вперед рядом с императором, изо всех сил стараясь не сбиться с шага. Они успели отойти шагов на десять, прежде чем лорд Эомирен успел опомниться и сзади раздался его полный ярости голос:

— Ваше величество, как это понимать?

Эоней резко остановился, развернулся и воткнул в взбешенного лорда холодно-яростный взгляд. Стоявшие рядом сановники, в большинстве своем начинавшие при его отце и еще достаточно хорошо помнившие императора Эзарра, невольно отшатнулись. Настолько выражение глаз молодого Эонея напоминало бешеный взгляд его страшного отца. У Эомирена слегка потускнел цвет лица, а в горле что-то булькнуло. Император разлепил губы и, медленно выговаривая слова, произнес:

— О чем это вы?

Председатель сената опомнился и упрямо набычил голову.

— Вы должны помнить, что по неписаной традиции в этот вечер императора может сопровождать…

— Ха! — Император вызывающе усмехнулся. — Я не особо склонен следовать столь замшелым традициям. — Он остановился и многозначительно закончил: — Если, конечно, меня не вынудят им последовать. — После чего повернулся и преувеличенно вежливо обратился к Эсмиель: — Прошу вас, леди.

Девушка поджала губы и едва не вырвала руку, но сдержалась и, напряженно выпрямив спину, двинулась вперед. Эоней просто несносен. Как он мог! Император уловил ее состояние, наклонившись к ее ушку, тихо спросил:

— Вы снова сердитесь, кузина?

Эсмиель дернула плечом:

— А вы как думаете, кузен? Как может чувствовать себя девушка, которую используют в качестве инструмента для оказания давления на придворных?

Эоней слегка смешался, потом зло сощурил глаза и сердито прошептал:

— Как мне кажется, кузина, вашей вины в том, что творится вокруг вашей особы, ничуть не меньше, чем моей.

Оба замолчали, чувствуя, что еще пара таких фраз — и хрупкое согласие между ними может рухнуть. Все так же молча они прошли входную мембрану и поднялись на эскалаторе прямо к резным парадным дверям императорской ложи, открываемым едва ли пять-шесть раз в течение года. У самых дверей кузен подхватил ее под руку и помог подняться по ступенькам. Эсмиель фыркнула, как рассерженная кошка, но руки не убрала.

Императорская ложа была расположена прямо напротив причала мобильных комментаторских кабин, сбоку от левого углового трансляционного экрана.

Когда они пересекли линию двери, в ложе вспыхнул мягкий свет, и тут же снизу послышался приглушенный гул. Это зрители, заметив свет в императорской ложе, вскочили с мест и стоя приветствовали императора. Тот сделал шаг вперед, наступил на красный круг одной из трансляционных точек и величественно поднял руку над головой. Девушка осталась на месте. Прозрачные мембраны, которые ограждали императорскую ложу, были устроены так, что видимой снаружи становилась только та фигура, которая стояла в одной из трансляционных точек, причем ее действительное положение в ложе и то, которое было видно из зала, не имели между собой ничего общего, так что снаружи казалось, будто император находится в ложе в полном одиночестве. Впрочем, о подобных свойствах мембраны было известно практически всем, и видимое одиночество императора никого не обманывало. Эсмиель окинула взглядом трибуны. Сегодня стадион был почти пуст, но на этом матче и не могло быть много зрителей, поскольку приглашения на финал императорского кубка по одной из незыблемых традиций могли получить только члены благородных фамилий и очень влиятельные представители низших сословий. А посему почти все присутствующие на трибунах гордо демонстрировали окружающим сверкающие золотистые локоны. Девушка подумала, сколько же из них сейчас ломают головы над вопросом: кто кроме императора находится в ложе и есть ли там она сама? И усмехнулась своим мыслям.

Император опустился в роскошное кресло. Эсмиель присела на соседнее и принялась разглядывать интерьер ложи. Ложа была достаточно просторна, искусно отделана деревом и бронзой, а в углу был установлен стилизованный под деревянный комод кухонный терминал. И, как того требовали традиции, здесь не оказалось даже намека на всякие новомодные штучки типа силовой мебели. Несколько минут, пока свита устраивалась на ранее закрепленные за ними или свободные места, в ложе раздавались скрипы и стуки, но потом все затихло. Император, воспользовавшись суматохой, склонил голову в ее сторону и тихо спросил:

— Вы все еще сердитесь, кузина?

Эсмиель молча пожала плечами, но так и не успела решить, что ответить, поскольку в этот момент снизу, со стороны игрового поля, поплыла музыка, и арки выходов засветились мягким, переливающимся светом. Сановники, некоторое время сохранявшие тишину, снова задвигали креслами и принялись приглушенными голосами обсуждать шансы команд. Какой-то старый лорд, в котором Эсмиель с трудом узнала бывшего мажордома дворца, возбужденно забормотал, пришептывая и пришлепывая губами:

— Конечно, кубок возьмет академия, тут и думать нечего.

К нему тут же присоединился хор убежденных голосов. Еще бы, члены команды его императорского величества Академии флота выглядели прямо-таки любимчиками судьбы. Высокие, великолепно сложенные атлеты, увенчанные золотыми кудрями чистокровных аристократов. Среди этого моря золота выделялись только двое черноволосых простолюдинов. Но они отличались от остальных только цветом волос, в остальном повторяя прекрасные атлетические формы своих соратников по команде. Академия по-прежнему оставалась заповедником аристократии, и можно было только догадываться, какие неимоверные усилия приложили родители этих двоих парней, чтобы пристроить сыновей в столь закрытое заведение. Они шествовали по площадке с некоторой ленцой будущих победителей, окидывая насмешливым взором своих неказистых соперников. Среди их соперников-танакийцев не было ни одного отпрыска знатного рода, а один из игроков резал глаз своей абсолютно черной кожей, что явно выдавало его колониальное происхождение. Эоней отвернулся от девушки, некоторое время рассматривал появившиеся команды, потом откинулся назад и спросил:

— Насколько я помню, танакийцы впервые за всю свою историю добрались до финала?

Но Эсмиель уже не слышала, что ему ответили. Она не отрываясь смотрела на игрока, который шел предпоследним в шеренге игроков, одетых в желто-черную форму танакийцев. Он был белокож и черноволос, но его сходство с остальными этим и ограничивалось. Этот… молодой человек мог бы показаться уродливым, поскольку был прямо-таки болезненно худ, костист и немного сутулился. Его мышцы скорее напоминали угловатые булыжники, упрятанные под кожу, а движения вызывали ассоциацию с рысканием больного бешенством пса, но главным, что привлекло ее внимание, было то, как он смотрел на соперников. В его глазах мрачно светилось предвкушение схватки и спокойная уверенность бойца, который не мог ее проиграть. Эсмиель вдруг почувствовала, как кожа у нее меж лопаток покрылась мурашками. Она скосила глаза. Сзади продолжалось неспешное обсуждение счета, с которым «…академия вышибет этих танакийцев». Эсмиель саркастически усмехнулась, снова бросила взгляд на странного игрока и вдруг неожиданно для себя громко произнесла:

— Сегодня выиграют черно-желтые.

В ложе повисла удивленная тишина, а девушка вздрогнула. Потому что в тот момент, когда она произнесла эти слова, тот игрок вдруг резко повернулся и, прищурив глаза, пронзительно уставился на императорскую ложу. Между ними было почти шестьсот шагов, целая трибуна зрителей и односторонне прозрачная защитная мембрана, но Эсмиель почему-то была уверена, что он смотрит именно на нее. И еще она с каким-то возбуждающим страхом поняла, что он знает о том, что она об этом знает.

7.

Утром леди Эноминера обычно вставала достаточно поздно, а это означало, что она поздно и ложилась. Впрочем, ее вечера вряд ли показались бы особо интересными или хотя бы насыщенными. Чаще всего они были заполнены носителями с мелодрамами, скабрезными сплетнями и беседами с теми, кого теперь можно было назвать приятельницами. Хотя большинство из них раньше, как правило, были одними из самых ярых ее недоброжелательниц. Временами, правда, леди Эноминеру приглашали на светские рауты, хотя, как правило, не самые модные и престижные, но даже такие вечерние развлечения были редки. Чаще всего ее приглашали на рауты богатых торговцев и промышленников из простолюдинов, по большей части игнорируемые сливками аристократии, и присутствие леди королевской фамилии тешило их самолюбие. Леди Эноминера относилась к этому спокойно и даже иногда придерживала свой острый язычок. В конце концов, они вносили разнообразие в ее чрезвычайно скучную жизнь.

В этот вечер она, как обычно, грелась у камина, закутавшись в любимую старую шаль. Конечно, для того чтобы установить необходимую температуру в комнате, ей достаточно было всего лишь притронуться к пульту и задействовать конвекторы, но все эти новомодные штучки никогда не смогут создать такого комфорта и уюта, который дает огонь в камине и старая шаль. Сегодняшний вечер был скучноват, но безмятежен. Приятельницы-сплетницы не подавали признаков жизни, а поскольку приглашений не было уже больше двух недель, то за это время мелодрамы успели изряно поднадоесть. Поэтому сейчас Эноминера просто сидела и смотрела на огонь. На душе было тихо и покойно. Скорее всего, она даже незаметно соскользнула в некую полудрему, потому что когда в левом верхнем углу монитора внутренней связи замерцал сигнал вызова, это не сразу дошло до ее сознания. Когда она наконец заметила огонек, то сначала ей даже захотелось сделать вид, что она его не видит, в надежде, что настойчивый собеседник устанет ждать ответа. Но сигнал продолжал мерцать с неприятной настойчивостью. Сантлея, экономка, уже почти шестьдесят лет избавлявшая Эноминеру от всяческих бытовых забот, знала, что она дома, и подобная настойчивость означала, что эта невероятно ворчливая особа считает информацию, которую собиралась сообщить, достаточно важной. Из этого следовало, что никакие уловки не сработают. Поэтому леди Эноминера недовольно поморщилась, сварливо пробормотала:

— Эта старая метелка стала совсем несносной. — И, нехотя протянув руку, прикоснулась пальцем к сенсору включения. На рауте у одного промышленника она видела комплексные модули, управляемые голосом или жестом, но хотя, по его словам, эти штучки были созданы почти сто лет назад, они до настоящего времени не имели одобрения департамента двора и традиций, а потому их использование в домах аристократов считалось неприличным. Впрочем, леди достаточно привыкла к своему старому пульту и не имела ничего против того, чтобы продолжать им пользоваться.

На экране вспыхнуло изображение экономки, которая взирала на свою госпожу с сердитым выражением лица.

— Прошу простить, леди, но к вам гостья. — Она сурово поджала губы и ядовито добавила: — Я предупреждала ее, что сейчас не слишком приличный час для визита, но… — и она выразительно повела бровями.

Эноминера усмехнулась. Мало кто подозревал, что ее столь широко известная свобода манер дома уравновешивалась истовым консерватизмом экономки. Сантлея умела так осадить свою хозяйку, что после очередной стычки леди Эноминера несколько дней отчаянно подлизывалась к своей экономке.

Впрочем, нет худа без добра, поскольку подобная приверженность древним традициям приводила к тому, что на людях экономка не позволяла себе никаких вольностей, а была чопорно-благообразна. Однако сейчас Эноминера была слишком сердита, чтобы сдерживаться:

— И кто это столь срочно желает видеть мои тучные телеса, Сантлея?

В ответ на эту фразу, совершенно, с ее точки зрения, недостойную для истинной леди, экономка искривила губы в негодующей гримасе и исчезла с экрана. На экране возникло юное девичье лицо. Увидев гостью, леди Эноминера ахнула.

— Добрый вечер, леди, я…

Эноминера не дала ей закончить.

— Святые стихии, девочка моя, вот уж кого не ожидала увидеть! — Она рассмеялась: — Ну чего же ты стоишь, давай неси сюда свою роскошную попку. У меня найдется для нее свободное кресло.

Лицо девушки озарила слабая улыбка, но в глазах по-прежнему читалось смятение, она быстро кивнула и моментально исчезла с экрана. Затем на экране появилось лицо Сантлеи. Экономка бросила на хозяйку убийственный взгляд, укоризненно-неодобрительно покачала головой и сердитым голосом произнесла:

— Я позабочусь о напитках, пирожных и фруктах, — после чего чопорно поджала губы и отключилась.

Когда экран потух, леди Эноминера еще несколько мгновений задумчиво смотрела на потемневшую поверхность, потом покачала головой и поплотнее закуталась в шаль. Девочка явно была не только растеряна, но и чем-то сильно возбуждена, глазки сверкают, щечки горят… Да и сам факт того, что ей срочно понадобился ее совет (а зачем еще молодой фаворитке императора навещать старую каргу вроде нее в столь поздний час?), говорил сам за себя.

Значит, слухи о том, что у нее размолвка с императором из-за тех скандальных снимков, имеют под собой намного более надежную почву, чем Эноминера предполагала вначале. Странно. Молодой Эоней никогда не казался ей столь консервативным. В конце концов, подобными снимками полны серверы даже самых добропорядочных семейных журналов для простолюдинов, и можно быть стопроцентно уверенным, что большая часть мужчин-аристократов являются подписчиками гораздо более скандальных изданий. Правда, до сего момента еще ни разу, ни один журнал не посмел опубликовать подобные снимки чистокровной леди. Но это уже скорее проблемы дядюшки Эйзела, а не Эсмиель, и уж кто-то, а Эоней должен был бы это понимать.

Девушка ворвалась в библиотеку как снежный буран. Она не останавливаясь пролетела через всю комнату, затормозила у окна и, резко развернувшись, уставилась на хозяйку дома отчаянным взглядом. Какое-то время в библиотеке висела напряженная тишина, потом леди Эноминера негромко произнесла:

— Что случилось, милочка?

Эсмиель судорожно вздохнула и, обхватив себя за плечи, так резко вскинула голову, что грива ее чудесных волос, уложенных в великолепную высокую прическу, на мгновение даже выплеснулась за пределы статполя и обдала лицо, шею и плечи девушки мягкой волной.

— О темная бездна, если б я знала! — Тут ее губы задрожали, и она, резко остановившись в противоположном углу комнаты, дрожащим голосом продолжила: — Эноминера, что мне делать?

Хозяйка дома усмехнулась:

— Ну, во-первых, сядь. Я не очень люблю разговаривать с ожившим тайфуном, а кроме того, это не очень полезно для моих шейных позвонков. — Она сделала паузу, получая удовольствие от реакции девушки.

Она ошарашенно смотрела на Эноминеру, потом нервно пробормотала:

— Прости. — И, сделав шаг, рухнула в стоящее рядом кресло.

Леди Эноминера одобрительно кивнула и продолжила тем же спокойным тоном:

— А во-вторых, тебе стоит успокоиться и пока плюнуть на обоих. — Она сделала паузу и вкрадчиво добавила: — Ведь твоя проблема именно в этом, не так ли, милочка?

Эсмиель всхлипнула:

— Не знаю. Ах, Эноминера, я ничего не знаю. — Она сделала паузу и тихо добавила: — Даже того, кто он такой.

Леди Эноминера улыбнулась. В десятку! Судя по всему, девочка наконец-то дозрела до полноценного приступа любовной лихорадки. Что ж, она давно знала, что с ее психикой это неизбежно. Этой глупенькой надо радоваться, что подобный приступ произошел с ней сейчас, до того как она вляпалась в столь опасный брак с молодым Эонеем. Но в настоящий момент ей, конечно, не до этого.

— Вот что, девочка моя, если тебе просто надо выговориться, что ж, — хозяйка усмехнулась, — я давно заметила, что мои ключицы очень располагают, чтобы на них поплакаться, так что я в твоем распоряжении. Но если тебе нужен мой совет, — она сделала многозначительную паузу, — тогда постарайся хотя бы слегка обуздать свои гормоны и внятно изложить мне свои затруднения.

Эсмиель со всхлипом вздохнула, но в этот момент дверь библиотеки распахнулась, и на пороге появилась Сантлея, толкающая перед собой сервировочный столик с напитками и пирожными. Эноминера улыбнулась:

— А пока принимайся за пирожные. Когда в дело пойдет желудочный сок, тебе станет легче справиться с остальным.

Эсмиель окинула поднос рассеянным взглядом и послушно протянула руку к корзиночке.

Когда она расправилась с последним пирожным, то слегка успокоилась.

Леди Эноминера удовлетворенно кивнула и ехидно прищурилась:

— Вот теперь я вижу, насколько ты выбита из колеи. — И, поймав несколько озадаченный взгляд девушки, пояснила: — Если такая кошечка, как ты, начинает лопать пирожные, забыв о калориях, то может означать только одно — у тебя действительно серьезные проблемы.

Эсмиель слабо улыбнулась:

— Ах, леди, мне не до шуток. — Она замолчала и задумалась.

Эноминера не прерывала ее. Если хочешь что-то узнать у женщины, никогда ее не прерывай. Если ей не мешать, то она в конце концов выложит все сама.

— Я не знаю, как все объяснить, но… — Эсмиель осеклась, но Эноминера благожелательно пришла ей на помощь:

— Попробуй по порядку.

Девушка сосредоточенно кивнула и, набрав полную грудь воздуха, начала:

— Вчера утром, после того как на каждом углу появились эти дурацкие фотографии, я позвонила кузену Эонею…

Когда девушка закончила, обе собеседницы некоторое время сидели в полной тишине, осмысливая рассказ. Судя по виду девушки, она впервые за сегодняшний вечер несколько упорядочила свои чувства и мысли, что, впрочем, пошло ей на пользу. Во всяком случае, она больше не выглядела такой возбужденной и ошарашенной, как раньше. Леди Эноминера, вздохнув, покачала головой:

— Да, милочка, в общем я, конечно, ожидала от тебя некоторых безрассудств, но такого… — Она фыркнула. — Неизвестный простолюдин из самой дерьмовой флотской школы… Возможно, даже варвар… Да еще явно не красавец… — Леди изумленно-насмешливо воззрилась на девушку: — Ты уверена, что, — она пошевелила пальцами в воздухе, — не напутала с дозировкой?

Эсмиель недоуменно смотрела на нее, потом вспыхнула и возмущенно сверкнула глазами:

— Терпеть не могу подобной дряни!

Эноминера успокаивающе вскинула руку.

— Ладно, милочка, не сверкай на меня глазами. В конце концов, это могло произойти и без твоего желания. Отец молодого Эонея не брезговал подобными штучками.

До девушки не сразу дошло, что собеседница имеет виду, а когда она разобралась, о чем речь, то стиснула губы и решительно мотнула головой:

— Нет, Эоней не мог… — Потом осеклась и добавила менее уверенным тоном: — К тому же именно он все время находился рядом со мной. Так что если… То я бы должна была, скорее, отреагировать на него.

— Не скажи, милочка, — усмехнулась леди Эноминера, — старый император также не раз прокалывался на подобном, все зависит от психосовместимости… — Тут она сделала паузу и задумчиво добавила: — Хотя я никогда не слышала, чтобы препараты действовали на таком расстоянии, да еще когда один из объектов не видит другого. — Она на несколько мгновений замолчала, потом решительно добавила: — Вот что, милочка, если ты не против, я попытаюсь побольше разузнать о тех… яйцах, которые так на тебя подействовали.

Девушка тихонько вздохнула:

— А что делать мне?

Леди Эноминера задумчиво покачала головой:

— Ну, самое разумное для тебя было бы засунуть свою попку в какую-нибудь укромную дырку и некоторое время сидеть не высовываясь, но… — Эноминера окинула ее насмешливым взглядом, — если столь горячие молодые дурочки начнут поступать разумно, этот мир перевернется. Так что я тебе дам только один совет — попытайся им воспользоваться: до нашей следующей встречи держись подальше от этого странного типа.

Эсмиель вздохнула.

— Я попробую. — Она некоторое время помолчала, потом снова заговорила каким-то трагическим голосом: — О леди, я не могу передать, как это было! Я чувствовала его каждую секунду, каждый шаг, рывок, удар буквально обрушивались на меня. — Она тряхнула головой и, вскинув руку, прикусила палец, чтобы не расплакаться.

Эноминера насмешливо хмыкнула:

— Ну-ну, милочка, не начинай заново, а то ты, пожалуй, и кончишь в этом кресле от одних воспоминаний. — Она задумчиво отвела глаза. — Да, пожалуй, мой совет пропадет втуне. — Леди задумалась. — Вот что, девочка моя, пожалуй, тебе стоит пожить у меня, пока ты хотя бы немного не придешь в норму. Во всяком случае, когда твои гормоны потянут тебя на безрассудные поступки, у тебя будет хотя бы гипотетическая возможность добраться до гравилифта и доползти до моей спальни. Хотя, глядя на тебя, даже последнему идиоту стало бы ясно, что если ты решишься на какое-нибудь сумасбродство, то сами святые стихии не смогут тебя удержать.

В библиотеке установилась тишина, потом лицо девушки второй раз за вечер озарила слабая улыбка:

— Спасибо, леди Эноминера.

Хозяйка дома ободряюще кивнула и, протянув руку к монитору внутренней связи, вызвала экономку:

— Сантлея, наши гостевые комнаты еще не совсем забиты мусором и пылью?

Экономка невозмутимо повела плечом:

— Они в полном порядке, леди.

— Тогда проводи нашу гостью в синие апартаменты. — Леди повернулась к гостье: — Иди отдохни, и позволь старой метелке подумать над твоими проблемами.

Девушка тихонько вздохнула, вымучено улыбнулась и, поднявшись с кресла, направилась к дверям.

Когда за спиной девушки закрылась дверь, леди Эноминера некоторое время сидела неподвижно, уставившись в одну точку, потом ее рот искривился в хищной усмешке, и в следующее мгновение она расхохоталась. О темная бездна, неужели это проклятое семя Эзарра наконец-то попалось! По библиотеке разносились раскаты истерического смеха.

Когда от хохота закололо в боку, леди Эноминера резко оборвала смех и, со всхлипом проглотив забившую рот слюну, обвела библиотеку совсем невеселым взглядом. Потом хрипло вздохнула и, откинувшись на спинку кресла, прикрыла глаза. В памяти вновь возник тот столь памятный для нее день.

Энтоней был троюродным племянником Эзарра. И очень многие считали его любимцем всесильного императора. Поэтому никого не удивило, когда император объявил, что не только будет лично присутствовать на церемонии выпуска его императорского величества Академии военного флота, но и останется на торжественный обед. Именно тогда он и увидел ее… Они с Энтонеем познакомились за семь месяцев до того дня, на осенней императорской охоте.

Ее отец погиб, когда ей только исполнилось четырнадцать, а мать хотя и происходила из самой древней ветви, но вошла в семью отца вопреки воли родных и после его смерти не захотела принять решение семьи и войти в дом другого мужа. Так что несмотря на то что они были достаточно богаты, никто из тех, кого ее мать считала ровней себе, не воспринимал юную Эноминеру подходящей партией, а тех, кто настойчиво добивался ее руки, мать не воспринимала как достойных женихов. Поэтому Эноминера достаточно редко появлялась в свете. По существу, осенняя охота и ежегодный императорский весенний бал были единственной отдушиной для девушки. А все остальное время ее единственными товарищами были лошади, собаки и старый сетевой терминал.

Никто и не подозревал, что молодая леди из родовитой семьи лихо рыскает по сети, умудряясь обходить самые серьезные пароли, будто заправский хакер. И это в то время, когда во многих семьях аристократов общение с компьютером считалось для молодых чем-то неприличным. Так что к моменту той нечаянной встречи она уже давно созрела для первой юношеской любви.

Когда Эноминера галопом подлетела к запорошенному снегом охотнику, вылетевшему из седла, и со смехом спросила: «Что случилась, молодой человек, перепутали седло с креслом боллерта?» — охотник на мгновение замер, потом, фыркнув, отер снег с лица и ответил красивым глубоким голосом:

— Наверное, со стороны это выглядит именно так, но, сказать по правде, я просто слишком увлекся. — Он сделал паузу, обдав ее жаркой волной, прямо-таки выплескивающейся из его ярко-синих глаз, от которой у Эноминеры сладко закружилась голова, и добавил: — А откуда взялись вы, леди? Я и не подозревал, что в этом лесу водятся столь прелестные лисички.

Она влюбилась сразу. Мать отнеслась к появлению в доме Энтонея благосклонно. Еще бы, он изрядно потешил ее самолюбие и позволил утереть нос всем недоброжелателям. Все шло к тому, что спустя некоторое время после выпуска она станет женой Энтонея. Но на выпуске академии ее увидел император…

— …Леди!

Леди Эноминера вздрогнула, очнувшись от воспоминаний, и ненавидящим взглядом уставилась на стоящую перед ней экономку. Несколько мгновений она буравила взглядом Сантлею, но потом опомнилась и отвела взгляд.

— Чего тебе?

Экономка испуганно сглотнула:

— Извините, леди, я никак не могла дозвониться вам и потому пришла сама… Ванна готова, леди.

Эноминера вздохнула и, вымучив улыбку, сказала:

— Спасибо, Сантлея… Можешь идти, я сегодня сама справлюсь. — Она сделал паузу и спросила: — Как наша гостья?

— Уже легла, леди.

Эноминера кивнула и жестом отпустила Сантлею. Некоторое время она сидела в кресле, потом покачала головой. Нет, ну что за глупость. Именно в тот момент, когда у нее появился шанс отомстить за смерть Энтонея, она вдруг вздумала слететь с катушек. Пожалуй, ей следовало позволить канскебронам вмонтировать ей в мозг контроль баланса гормонов.

8.

Лорд Эомирен приехал домой мрачнее тучи. Когда он вылез из боллерта, лейб-гвардеец у ступенек, мгновенно уловив настроение старого лорда, вытянулся в струнку и со всем возможным усердием стал изображать из себя статую, пока лорд не поднялся по ступеням и не скрылся в дверях, и только после этого позволил себе облегченно выдохнуть. Любому в охране было известно: когда старик столь взбешен, ему не стоит попадаться под руку.

Старый дворецкий, спустившийся в холл, еще когда поступил сигнал с наружных ворот, торопливо шагнул к нему, но лорд раздраженно махнул рукой, давая понять, что ему сейчас ни до чего нет дела, и, на мгновение остановившись, окинул взглядом холл, а потом, грузно ступая, двинулся в сторону тщательно задрапированного тяжелыми занавесями гравилифта, чем вызвал у дворецкого натуральный столбняк. Лорд Эомирен недаром слыл ярым ревнителем традиций, в приверженности к которым его частенько заносило. А что касается этого гравилифта, установленного лет триста назад для одного очень престарелого члена их семейства, то он являлся для лорда настоящей душевной болью. По его глубокому убеждению, это устройство для лентяев не имело права на существование в столь древнем доме, но… убрать его означало выставить себя перед всеми уже не ярым, а, скорее, карикатурным ревнителем традиций. Поэтому лорд Эомирен просто решил для себя, что этот механизм в его доме не существует, и вел себя соответственно. До сего дня. Поднявшись к себе в кабинет, лорд Эомирен тщательно затворил двери, обвел комнату подозрительным взглядом и извлек из внутреннего кармана тонкую пластинку носителя. Вытянув руку перед собой, он несколько мгновений разглядывал ее, потом положил ее на стол и некоторое время молча сидел, словно решая, просмотреть ли содержание еще раз или поступить с носителем как-то по-другому, потом вздохнул и, приложив ладонь к холодной поверхности стола в определенном, на первый взгляд ничем не выделяющимся месте, заставил раскрыться створки небольшого кабинетного сейфа. После этого смахнул носитель рукавом и некоторое время неподвижно сидел, уставившись в одну точку. Потом снова тяжело вздохнул и, протянув руку к пульту связи, надавил клавишу вызова и сипло пролаял:

— Джеймисон, лорд-наследник дома?

— Да, лорд.

— Пусть придет.

Дворецкий молча склонил голову и исчез с экрана. Лорд запоздало подумал, что еще стоило бы приказать принести ужин, но только досадливо поморщился. Не до того.

Эоменик появился через несколько минут. Когда тяжелая, резная дверь кабинета распахнулась, старый лорд окинул сына пронзительным взглядом. Тот, явно не ожидая подобного, на мгновение смешался, но тут же взял себя в руки и принял позу почтительного внимания.

— Отец?..

Лорд поджал губы. С Эомеником последние несколько недель явно происходило что-то странное. Он стал слишком раздражительным и пугливым, и если насчет первого лорд Эомирен особо не волновался, поскольку мужчины рода Эомиренов испокон веку отличались необузданностью нравов, то второе начинало его беспокоить. Трусость — чувство, недостойное мужчины вообще, а наследника славы Эомиренов особенно. Впрочем, то, что лорд-наследник последнее время чем-то испуган, было ясно только старому лорду. Для всех остальных дело, скорее, обстояло наоборот, поскольку за последние две недели Эоменик успел подраться на трех дуэлях и дожидался ответа на еще два вызова. Но у мужчин рода Эомирен страх всегда проявлялся по-особенному. И во многом благодаря этому их предки сумели вывести род к вершинам власти. Лорд горько усмехнулся. Сегодня вечером он, похоже, наконец-то узнал, что происходит с его наследником, хотя до сих пор не мог поверить в это.

— Вы звали меня, отец?

Старый лорд хмуро кивнул:

— Садись, сын.

Тот послушно присел. Они помолчали некоторое время, потом отец негромко заговорил:

— Что с тобой происходит, Эоменик?

Тот было вскинулся:

— Что вы имеете в виду, отец? — Но, натолкнувшись на тяжелый взгляд лорда, осекся и после некоторой паузы злобно пробормотал: — Вы сами знаете, отец. Эта… тварь… — Он злобно стиснул зубы.

Лорд Эомирен несколько мгновений сидел в кресле, старательно отводя глаза и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не зарычать или не выкрикнуть сыну в лоб вопрос, на который он так страшился получить утвердительный ответ.

Наконец он вздохнул:

— Значит, ты все еще не можешь успокоиться после бала в Садах Эоны?

Видимо, Эоменик уловил что-то в его голосе и поэтому бросил на отца затравленный взгляд. В кабинете снова на несколько мгновений установилась напряженная тишина, потом лорд Эомирен заговорил почти нормальным тоном:

— Ты был прав, сын, прав, а я ошибался. С ними обоими надо что-то делать… — Он оборвал фразу. Эоменик вскинул голову и изумленно уставился на него, не сразу поняв, о чем идет речь. Потом до него дошло, что отец говорит об императоре, и он облегченно выпустил воздух меж стиснутых зубов. Лорд Эомирен молча смотрел на лицо сына, на котором явственно нарисовалось облегчение, и чувствовал, как внутри снова разгорается гнев. Каким бы абсурдом это ни выглядело, даже после того как он дважды просмотрел носитель, где-то внутри все еще теплилась частичка надежды, что все это чудовищная провокация старой сволочи Эйзела, столь рьяно лизавшего зад молодому выскочке, но теперь… Теперь все сомнения ушли, и он точно знал, что его сын…

Лорд не смог даже мысленно закончить эту фразу и прикрыл глаза.

— Отец… У меня есть некоторые мысли в отношении этой стервы. Если вы желаете, я готов…

Старый лорд вскинул руку:

— Нет, сын…

Эоменик осекся. А лорд, с трудом справившись с голосом, продолжил уже более спокойным тоном:

— Я не хочу ничего об этом знать. Я слишком часто встречаюсь с молодым Эонеем и его сторожевым псом Эйзелом, чтобы быть абсолютно уверенным в том, что они ни о чем не догадаются. Так что, если ты хочешь что-то предпринять, — это твои мысли и твое дело, сын. Только поторопись. Эта… шлюха с каждым днем набирает все больше власти.

Лорд-наследник удивленно воззрился на отца, но тот не дал ему возможности задать хотя бы один вопрос.

— Иди, сын, иди. Я хочу немного поработать.

Эоменик встал и, коротко поклонившись отцу, двинулся к выходу. У дверей он на мгновение замер, обернулся, но лорд Эомирен уже включил терминал и сидел, мрачно уставившись на экран, поэтому лорд-наследник только удивленно покачал головой и вышел из кабинета.

Когда за сыном закрылась дверь, старый лорд не выдержал и, жахнув кулаком по подлокотнику кресла, выругался грязно и витиевато. Особого облегчения это не принесло, но это было единственное, что он мог себе позволить. О темная бездна, как он мог быть столь слеп! И кто открыл ему глаза…

Лорд Эомирен откинулся на спинку и скрипнул зубами, припомнив, как сегодня утром на экране терминала в его рабочем кабинете, расположенном в левом, самом старом крыле здания императорского сената, возникло лицо секретаря, на котором было написано некоторое замешательство.

— Господин спикер, лорд-директор департамента стратегических исследований просит вашей аудиенции.

Эомирен крякнул. Вот уж не ожидал. За последние полгода старая лиса Эйзел, который и раньше изображал из себя честного служаку, практически полностью отошел от дел и подчеркнуто, даже демонстративно ушел в тень сопляка Эонея. Так что его внезапное появление в приемной спикера сената можно было считать явлением, по меньшей мере, неожиданным. Впрочем, возможно, у молодого волчонка взыграли гены, и он наконец решился показать зубы и урвать побольше власти, и Эйзел прибыл сюда совсем не по своей инициативе, или, вернее, не только по своей. Лорд Эомирен ухмыльнулся. Что ж, он давно был к этому готов.

— Пусть зайдет, — бросил он секретарю и добавил: — И на всякий случай установи внешнее поле подавления.

Когда за спиной лорда Эйзела закрылась дверь кабинета, лорд Эомирен погасил экран терминала и, прикоснувшись к клавише пульта, накрыл входную дверь мембраной силового поля. Лорд-директор окинул взглядом сероватую поверхность мембраны и искривил уголки губ в легкой усмешке:

— Внушительная предосторожность, милорд.

Эомирен усмехнулся в ответ:

— Не хочу, чтобы твои собственные подчиненные услышали, как ты выкидываешь белый флаг, Эйзел.

Тот оценил шутку и спокойно устроился в кресле напротив. Некоторое время они молча рассматривали друг друга, потом Эомирен тихо произнес:

— Как давно мы не встречались вот так, тет-а-тет, Эйзел.

Лорд-директор молча кивнул. Они еще немного помолчали, потом спикер сената, усмехнувшись, спросил:

— Ну, что ты хочешь мне сказать?

Старый лис искривил губы в грустной улыбке и произнес:

— Прости, но, похоже, белый флаг придется выкинуть тебе.

Лорд Эомирен криво усмехнулся:

— Для этого вам с молодым сосунком придется подождать еще лет сорок.

Лорд Эйзел вздохнул и, раскрыв тоненькую папочку, которую принес с собой, достал небольшой черный квадратик, потом окинул собеседника каким-то жалостливым взглядом и осторожно положил носитель на стол прямо перед сложенными руками лорда Эомирена. Тот вдруг почувствовал, что у него похолодело между лопатками. Спикер сената находился на вершине политического Олимпа уже не один десяток лет и за это время успел весьма усовершенствовать нюх. Поэтому сейчас он точно знал, что старая лиса Эйзел не блефует. На этом носителе было нечто, что могло его уничтожить. Лорд Эомирен хрипло спросил:

— Что это?

Лорд Эйзел пожал плечами:

— Посмотри.

Спикер сената протянул мгновенно вспотевшую руку к носителю и притронулся к точке активации. Над столом тут же возникло изображение. Две пары глаз рассматривали вспыхнувшую картинку, потом лорд Эомирен зарычал и, схватив носитель, с ревом швырнул его в угол.

— Ложь! Клевета!! Провокация!!! Вы поплатитесь за это! Я выверну наизнанку ваши…

Спикер бушевал на протяжении почти получаса. Лорд-директор все это время спокойно сидел, откинувшись на спинку кресла. Наконец лорд Эомирен прохрипел последнее ругательство и рухнул на подушку своего седалища, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Лорд Эйзел выждал еще несколько мгновений, потом наклонился вперед и спокойно спросил:

— Ты закончил?

Тот смерил его злобным взглядом и разинул рот, собираясь что-то сказать, но на этот раз лорд-директор не собирался предоставлять ему такую возможность.

— Я сожалею, Эомирен, что мне пришлось показать тебе эти снимки, но не стоит начинать сначала. Ты прекрасно знаешь, что это не провокация. Мы с тобой слишком опытны, чтобы играть в подобные игры между собой. Так что успокойся, и давай поговорим.

Лорд Эомирен несколько мгновений сидел набычившись, но потом выдохнул, так ничего и не сказав. Его собеседник одобрительно кивнул и, протянув руку к небольшому резному шкафчику, стоящему у самого стола, налил тоника из кувшина и передал стакан хозяину кабинета. Тот выпил, несколько раз рыкнул, прочищая горло, и заговорил почти спокойно:

— Что я должен сделать, чтобы эти кадры не увидели свет? Публично объявить о своем уходе в отставку?

Лорд Эйзел отрицательно качнул головой:

— Нет. — Он усмехнулся. — Если бы я хотел отправить тебя в отставку, то ты увидел бы это, — он кивнул на носитель, — одним из последних. — Лорд-директор усмехнулся: — Сказать по правде, я рассматривал такую возможность. Тем более что столь скандальный уход надолго деморализовал бы всех твоих сторонников в сенате и палате народных представителей. Так что подобный вариант развития событий искушал меня довольно долго. — Он сделал паузу. Хозяин кабинета снова побагровел и набычился, но гость не дал ему разойтись. Он вскинул руку и быстро заговорил: — Я хочу, чтобы ты остался.

Лорд Эомирен задохнулся от удивления:

— Что ты сказал?

Его собеседник молча смотрел на него. Спикер тяжело вздохнул, потом хрипло спросил:

— Ваши условия?

Лорд-директор откинулся на спинку кресла и, уперев в хозяина кабинета жесткий взгляд, негромко заговорил:

— Не наши, Эомирен, а мои. О том, что лежит перед тобой, пока знают только трое: я, ты и агент, собравший эту информацию. Вернее, — лорд Эйзел демонстративно вскинул к глазам руку с компом, оформленным под антикварные ручные часы, — уже двое.

Лорд Эомирен слегка шевельнулся, а его глаза зло сверкнули.

— И что же ты хочешь за то, чтобы это, — он брезгливо кивнул подбородком на носитель, — больше никто никогда не увидел?

Лорд Эйзел усмехнулся:

— Ты снова не угадал, Эомирен, я начинаю думать, что слухи о твоем великолепном чутье изрядно преувеличены.

— Что ты имеешь в виду?

Лорд-директор поднялся и прошелся по кабинету, остановившись у громоздкого антикварного комода с огромным неотшлифованным осколком астероидного сапфира. Несколько мгновений он рассматривал его, потом повернулся к лорду Эомирену:

— Знаешь, Эомирен, я ведь, в отличие от тебя, не глава дома, и ни один мой сын не имеет никаких шансов стать во главе какой-то ветви… — Он замолчал, рассматривая лицо собеседника, на котором полыхала смесь удивления, недоумения, озлобленности и нетерпения. Лорд Эйзел вздохнул и продолжил:

— Что же я могу оставить в наследство своим сыновьям?

Лорд Эомирен нетерпеливо произнес хриплым голосом:

— Тебе нужны деньги?

Его собеседник саркастически улыбнулся:

— Последние несколько минут ты демонстрировал поразительную тупость, Эомирен.

Тот немного смутился, но тут же зло рыкнул:

— Так что тебе нужно?

Лорд-директор посерьезнел и тихо произнес:

— Я хочу оставить сыновьям сильную империю.

Несколько мгновений после этого в кабинете висела изумленная тишина, потом спикер покачал головой:

— Вот уж не думал, что на протяжении стольких лет лордом-директором департамента стратегических исследований является альтруист.

Лорд Эйзел усмехнулся:

— Ты произнес это слово так, будто плюнул.

— Да! — рыкнул лорд Эомирен. — Я никогда не верил альтруистам!

Лорд-директор сузил глаза и негромко, но так, что у спикера мурашки пошли по коже, произнес:

— Теперь тебе придется поверить одному из них.

Они замолчали, потом лорд Эйзел негромко продолжил:

— Если бы я доложил императору эту информацию, от тебя уже летели бы ошметки. Но Эоней еще слишком молод. Им нужно управлять, и ты один из тех, кто нужен мне для этой роли. — Он помолчал и продолжил, четко выговаривая слова: — Я предлагаю тебе размен фигур и потерю качества, Эомирен, но ты остаешься на доске.

— Не понял?

Эйзел усмехнулся:

— Разберись. До того, как я доложу обо всем императору, у тебя есть четыре дня. Ты слишком давно балансируешь на вершине, чтобы не найти выход из этого положения.

Лорд-директор склонил голову в легком поклоне и, повернувшись на каблуках, вышел из кабинета.

Лорд Эомирен очнулся от воспоминаний и в бессильной ярости сжал кулаки.

Уже почти семьсот лет, со времен первого Танакийского мятежа, дом Эомиренов не был так близко к тому, чтобы рухнуть и не подняться. Нет! Так не будет!

Лорд Эомирен глухо зарычал и бросил бешеный взгляд в сторону двери. В этот момент она бесшумно распахнулась, и на пороге появился дворецкий. Когда он наткнулся на взгляд лорда, то вздрогнул и, побледнев, испуганно прижался к косяку.

— Мой лорд, я…

От звука его голоса Эомирен очнулся и, отведя взгляд, махнул рукой:

— Успокойся, Джеймисон, я просто… — Он сделал неопределенный жест рукой и, помолчав, спросил: — Где Экант?

Дворецкий отлипнул от косяка и произнес дрожащим голосом:

— Молодой господин только что вернулся с конной прогулки и сейчас в душе.

— Пусть зайдет. И что там у тебя?..

Дворецкий робко сделал несколько шагов вперед и, раскрыв папку, достал носитель.

— Надо утвердить некоторые счета и… — Он осекся, поймав ненавидящий взгляд лорда, направленный на носитель.

— Убери, зайдешь потом, — пробормотал он.

Дворецкий проворно захлопнул папку и задом-задом выскользнул из кабинета. Бесшумно затворив за собой дверь, он привалился к стене и облегченно перевел дух. Похоже, наступали тяжелые времена, он уже много лет не видел лорда в столь дурном расположении духа. Впрочем, это уже были не его заботы. Джеймисон вытянул из кармана платок, утер вспотевшее лицо, потом вздохнул и, торопливо перебирая ногами, отправился выполнять приказание.

Когда дворецкий скрылся за дверью, лорд Эомирен гневно рванул ворот придворного мундира, который так и не удосужился переодеть, и вновь грубо выругался. Может быть, это помогло, а может, то, что он наконец переступил страшную черту, сделавшую его предателем собственного сына, однако гнев постепенно начал утихать, уступая место стыду и бессильной злобе. Лорд некоторое время просто сидел в кресле, тяжело дыша, а потом сделал несколько глубоких вдохов и протянул руку к терминалу связи. У него оставалось не так много времени до кульминации своего позора, и, чтобы не быть уничтоженным, необходимо было использовать каждый оставшийся час максимально эффективно.

Когда в последний раз за этот вечер распахнулась дверь кабинета и на пороге появился младший сын, лорд уже почти успокоился. Повернувшись к нему, он ласково улыбнулся и, кивнув на кресло напротив, тихо произнес:

— Садись, сын.

Юноша бросил на него испуганный взгляд. Дворецкий рассказал ему, что отец сильно гневается, а он встречает его с благостным выражением лица и говорит непривычно ласковым тоном. Экант осторожно присел на краешек кресла.

Лорд Эомирен несколько мгновений смотрел на сына, размышляя над тем, что следует ему рассказать, потом криво усмехнулся и начал:

— Я хочу, чтобы ты завтра на некоторое время покинул столицу. — Он помолчал и добавил: — Вместе с матерью и сестрами. — И, поймав удивленный взгляд сына, посерьезнел и жестко закончил: — Поскольку вскоре нам предстоят трудные времена и все идет к тому, что именно тебе достанется тяжкое бремя наследника дома Эомиренов.

9.

Этим утром Эсмиель почувствовала, что еще день добровольного затворничества — и она сойдет с ума. Леди Эноминера звонила ей каждый вечер, подробно рассказывая о том, что она предприняла за день и что удалось узнать. Девушка вежливо улыбалась и забрасывала старшую подругу тучей вопросов, на которые та почти всегда не могла дать вразумительного ответа. В конце концов во время очередной беседы леди Эноминера покачала головой и озабоченно произнесла:

— Не знаю, милочка, вокруг этого варвара столько тумана, что меня одолевают сомнения, а не торчат ли у него из-за спины усы старого стервеца Эйзела.

Эсмиель растерянно повела плечами:

— Но… что же мне делать? — Она вскинула на собеседницу свои огромные глаза: — А может, мне обратиться к Эонею?

Леди Эноминера скривилась в презрительной усмешке.

— Как ты себе это представляешь, милочка? — И она ернически заговорила: — «Ваше величество, помогите мне отыскать мужика, который сумел так возбудить мои гормоны, что я уже неделю и думать о вас забыла!».

Эсмиель удивленно смотрела на нее, потом нервно рассмеялась:

— Да, вы правы, это глупо. — Она всплеснула руками. — Но что же делать, что делать? Я должна наконец узнать…

— Что? — резонно спросила Эноминера. — Почему крепкий, здоровый мужчина сумел обратить на себя внимание женщины, находящейся в возрасте деторождения? Для этого, милочка, тебе полезнее вызвать популярные файлы императорской Медицинской академии и не забивать мне голову всяческими бреднями. А если нет… — Она замолчала, потом спросила несколько другим тоном: — Что ты сказала молодому Эонею?

— Я-а-а… просто плохо себя чувствую.

Леди Эноминера насмешливо вскинула бровь. Эсмиель покраснела:

— Я понимаю, что это глупо, но мне просто больше ничего не пришло в голову. — Она вздохнула и тихо закончила: — Да и сейчас не приходит.

— Ну это, милочка, не мои проблемы. Если ты готова очертя голову ринуться на поиски этого варвара, то сначала определись, что тебе от него нужно и нет ли возможности получить это где-нибудь поближе и за более разумную цену.

— О леди! — девушка удивленно уставилась на собеседницу.

Та усмехнулась:

— Что, не ожидала? Пойми, любой твой поступок сейчас может так оттолкнуть от тебя императора, что, если вдруг этот твой варвар окажется пустышкой, ты навсегда потеряешь возможность восстановить отношения. А в их роду не было мужчин, которые способны прощать. Стоит твой дикарь столь блестящих перспектив? — Она покачала головой и, больше ничего не говоря, исчезла с экрана.

Девушка несколько мгновений смотрела на рассеивающуюся дымку погасшего экрана, потом тихо опустила голову и замерла.

Леди Эноминера задумчиво смотрела на то место, где секунду назад еще сияло изображение Эсмиель, потом отняла руку от клавиши прерывания связи и наморщила лоб. Что ж, она сделала этой дурочке все приличествующие предупреждения, но та, судя по столь трагической физиономии, крепко сидела на крючке. А посему можно было особо не волноваться. Скорее взорвется ядро галактики, чем хорошенькие молодые дурочки начнут прислушиваться к голосу разума. Эноминера удовлетворенно кивнула и снова протянула руку к клавишам вызова.

На следующий день леди Эноминера позвонила неожиданно рано. Эсмиель только успела вылезти из бассейна и как раз собиралась сесть за завтрак, как вдруг в оранжерею влетела горничная с переносным терминалом. Леди Эноминера окинула ее скептическим взглядом, заставив Эсмиель покраснеть и торопливо запахнуть халат, хмыкнула, а потом торжественно произнесла:

— Ну, милочка, я наконец-то узнала, кто он. Он действительно варвар, с какой-то новой колонии. Его имя Оулек, но в школе все знают его по прозвищу Берс. — Она сморщила нос. — Фу, ну и кличка, будто у собаки. — Но, поймав взгляд Эсмиель, рассмеялась: — Ну-ну, не злись, я тебя просто поддразнила. Так вот, сегодня вечером должна состояться церемония вручения кубка, на которой, естественно, будет присутствовать император…

— Я знаю, — торопливо кивнула девушка, — я там буду.

— Не перебивай, — нахмурилась леди Эноминера, — а что касается твоего присутствия, то я бы тебе не советовала там появляться. На церемонии будет туча народу. Танакийцы произвели фурор, так что на этой неделе они самые модные гости всех светских салонов, и нашим светским львицам не мешает даже то, что они все поголовно простолюдины и варвары. А эти трое — твой предмет и его земляки — так вообще нарасхват. Ну-ну, не дуйся, из всех троих в роли молодого жеребца выступает только один, и он не имеет к тебе никакого отношения. — Она окинула Эсмиель насмешливым взглядом и продолжила: — Так что подумай, неужели ты сможешь скрыть свое состояние под прицелом стольких внимательных глаз?

Девушка растерянно повела плечом:

— Но…

— Не волнуйся. Похоже, не ты одна попалась на крючок. Сегодня утром я послала к твоему варвару одну из своих молоденьких горничных с запиской, в которой предупреждала, что с ним хочет встретиться одна молодая леди, которая наблюдала их триумф. Когда девочка вернулась, на нее было приятно посмотреть. Похоже, этот тип действует на женщин, как капсула денгреона на горноматку.

Эсмиель вспыхнула. Эноминера рассмеялась:

— Ладно, не сердись. Ты так живо реагируешь, что грешно упускать момент. Так вот, девочка сказала, что твой варвар, прочитав записку, так вскинулся, что она чуть не упала на месте. Короче, сразу после церемонии он улизнет с торжественного обеда и будет ждать тебя в ресторанчике «Эбегантельс».

— А где это?

Леди Эноминера недовольно нахмурилась.

— Нет, ну вы посмотрите. Такая старая метелка, как я, всю неделю бегает высунув язык и пытается устроить этой смазливой стервочке тайное свидание, а когда мне это удается, она еще и недовольна?

— О леди! Я…

Эноминера рассмеялась:

— Ладно уж. А где эта забегаловка — посмотришь по карте, по-моему, где-то в районе космопорта. — Она искривила губы в улыбке: — Неужели ты рассчитывала, что он пригласит тебя в «Дальсесиор»?

Эсмиель впервые за эти дни весело рассмеялась. Леди Эноминера одобрительно кивнула и отключилась.

Когда с экрана исчезло изображение девушки, Эноминера несколько мгновений задумчиво смотрела на слегка мерцающую поверхность, потом набрала уже ставший привычным за эту неделю личный номер лорда-наследника дома Эомирен. После краткого разговора, состоявшегося, как обычно, без включения экрана и через исказитель голоса, она откинулась на спинку кресла и удовлетворенно кивнула. Что ж, все шло своим чередом, вот только было немного жаль эту юную дурочку. Ну да ее саму никто не пожалел. А упускать такой момент — столкнуть лбами Эонея и Эомирена — и расколоть верхушку лордов на две враждующие половины — она не собиралась.

Готовиться к вечерней встрече Эсмиель начала еще с полудня. Она долго ломала голову по поводу того, как отвертеться от запланированной поездки с Эонеем, но к полудню окончательно отчаялась и просто позвонила секретарю и попросила передать его величеству, что, к сожалению, сегодня вечером она не сможет сопровождать императора, страстно надеясь, что тот отнесет это на счет ее пресловутого плохого самочувствия. Впрочем, сейчас ей было совсем не до этого. Поэтому, переговорив с секретарем, она ринулась в гардеробную и принялась судорожно перебирать платья. Судя по адресу, кафешка была изрядной дырой, и надевать туда шикарные туалеты и драгоценности не стоило, но и выглядеть как пугало она тоже не собиралась. Так что надо было подобрать что-то среднее. До вечера она переворошила кучу нарядов и даже послала горничную в ювелирный магазин за недорогим изумрудным гарнитуром, но все равно к моменту выхода из дома все еще пребывала в мучительных сомнениях. Впрочем, вся эта суета помогала немного отстраниться от мыслей о том, что должно было произойти в маленьком ресторанчике у космопорта. Наконец она встала перед зеркалом, последний раз окинула себя скорее не придирчивым, а испуганным взглядом, поправила парик, который должен был скрыть ее золотые кудри настоящей леди, и, глубоко вздохнув, двинулась навстречу судьбе.

Ресторанчик действительно оказался дырой. Когда Эсмиель выбралась из общественного боллерта и оказалась перед небольшой лесенкой, закрытой истерзанной акустической мембраной, из-за которой прорывались звуки громкой музыки, то чуть не задохнулась от густой смеси пота, дрянного алкоголя и сладковатого дыма курительных палочек. Несколько мгновений она стояла, яростно сражаясь с желанием бросить все и, запрыгнув обратно в боллерт, умчаться домой, но когда обернулась, то боллерта уже не оказалось. Эсмиель глубоко вздохнула и шагнула вперед.

Зал ресторанчика был плотно заполнен людьми, которые, судя по их внешнему виду, предпочитали не напрягаясь существовать на социокредит, оставаясь в самом дерьме. И ресторанчик полностью соответствовал их вкусам.

Стены обшарпаны, музыкальный автомат издает звуки, которые можно было назвать музыкой с большой натяжкой, а под потолком висел густой полог дыма.

Девушка растерянно остановилась и тут же почувствовала, что кто-то больно стиснул ей ягодицу, а над ухом, пахнув густым перегаром, раздался хриплый голос:

— Ты посмотри, какая цыпочка. Похоже, сегодня нам не придется скучать.

Эсмиель подпрыгнула и, развернувшись, влепила нахалу пощечину, вернее, попыталась влепить, потому что владелец руки, оказавшийся бритым мускулистым типом с лицом, изуродованным огромным шрамом, перехватил ее руку и, расхохотавшись, еще больнее стиснул ягодицу.

— Ты смотри, а курочка с норовом.

Он быстро отпустил руку и, перехватив ее за волосы, запрокинул ей голову и притянул ее лицо вплотную к своей вонючей пасти. Эсмиель дернулась, но тип держал крепко, так что пасть все приближалась. Девушку обдало густой волной вони изо рта, и она почувствовала, что ее сейчас вырвет от отвращения, но в это мгновение откуда-то сбоку раздался негромкий, но какой-то нечеловечески уверенный голос:

— Убери руки от девушки.

Тип, держащий Эсмиель, вздрогнул и слегка отстранился. Девушка, получив некоторую свободу, скосила глаза. ЭТО БЫЛ ОН! Тот самый варвар. О темная бездна! Хорошо же она выглядит на этом первом свидании… Она дернулась, чувствуя себя жареным цыпленком на вертеле. Тип несколько мгновений смотрел на худого юношу в форме курсанта Танакийской школы, потом усмехнулся и лениво произнес:

— Ну конечно, офицерик, раз ты говоришь… — И он кивнул кому-то за спиной варвара. По-видимому, тот почувствовал неладное, но обернуться не успел. Ему на темечко опустилась литровая бутылка какого-то пойла. Тип ухмыльнулся, глядя, как тело в черной форме оседает на пол, потом буркнул: — Вниз его. — И, повернувшись к Эсмиель, лениво произнес: — Ну так на чем мы остановились, цыпочка?

Девушка увидела, как вонючая пасть снова начала приближаться к ее лицу, и в тот момент, когда жесткие, растреснутые губы коснулись ее, Эсмиель потеряла сознание.

Сознание возвращалось медленно. Некоторое время девушке чудились голоса, которые говорили на каком-то непонятном языке, потом значение отдельных слов начало всплывать в памяти, и наконец она уловила смысл целой фразы:

— …пробуждение для нее будет не очень приятным.

Другой голос, ответивший первому, показался ей странно знакомым:

— Что ж, значит, такова ее судьба. — И говоривший коротко рассмеялся. В это мгновение Эсмиель его узнала. Первым побуждением было закричать и позвать на помощь, но тут же пришло понимание, что разговор шел именно о ней и говоривший не протестовал против того, как здесь обращаются с леди. Это испугало ее еще больше. Значит, эти типы не просто привязались к смазливому личику, невесть как оказавшемуся в припортовой забегаловке. Тот тип ждал именно ее. А это означало, что та грубость была только прелюдией, самое страшное еще впереди. Девушка почувствовала, что у нее холодеют ноги.

— О леди, вы уже очнулись?

Эсмиель открыла глаза. Над ней склонился лорд-наследник дома Эомиренов.

Несколько мгновений он рассматривал ее с явно видимым удовольствием, а потом снова заговорил:

— Я чувствую, вам страшно и одиноко, леди. — Он дурашливо покачал головой. — Не волнуйтесь. Я позаботился о том, чтобы рядом с вами были знакомые лица. — И он, протянув руку, схватил ее за волосы и приподнял ей голову, развернув в сторону дальней стены. Только в этот момент девушка осознала, что ее руки и ноги стянуты силовыми путами, но в следующую секунду ей стало не до того. В углу, скрючившись, лежал варвар, опутанный такими же силовыми путами, его голова была вся в крови, а сам он был без сознания. Но это было еще не все. У самых дверей два крепких мордоворота держали обмякшее тело верного Смея, руки которого были стянуты силовыми наручниками. Девушка сдавленно вскрикнула. Эоменик с довольной ухмылкой сказал:

— Ну что ж, все действующие лица выведены на сцену. Хотите знать либретто нашего балета? Тем более что все произошедшее здесь завтра появится на страницах самых популярных серверов для мужчин и станет достоянием миллионов. — И, не дожидаясь ответа, самодовольно продолжил:

— Сначала вашему верному псу вколют лошадиную дозу денгреона, потом вас обоих развяжут и оставят в этом помещении, а затем…

В этот момент раздался резкий хруст. Варвар в углу зашевелился и, повернув залитую кровью голову, разлепил губы. Все замерли. Лицо варвара почти мгновенно налилось кровью, приобретя почти синюшный оттенок.

— Убью…

Это слово было произнесено почти шепотом, но все находящиеся в комнате вдруг почувствовали, что их прошиб холодный пот. Эоменик вздрогнул и рефлекторно втянул голову в плечи, но тут же опомнился и, высокомерно вытянув шею, повернулся в сторону варвара. Тот был по-прежнему стянут путами, скрючен, но это, похоже, не имело для него особого значения. Его лицо больше не дергалось, а пылало в сумраке багровым огнем. Глаза же горели жаждой убивать. Лорд-наследник дома Эомиренов несколько мгновений героически пытался выдержать этот взгляд, но потом отвернулся и, машинально вытерев мгновенно вспотевший лоб, накинулся на стоящего рядом с испуганным видом Семинея:

— Ну чего уставился? Заткни рот этому животному.

Тот обиженно вскинулся, но, наткнувшись на бешеный взгляд Эоменика, счел за лучшее заткнуться и не перечить. Окинув варвара опасливым взглядом, он вытащил из поясной кобуры парализатор и, сдвинув рычажок на максимум, повернул ствол в его сторону и несколько раз нажал на спуск. Варвар дернулся и обмяк. Эсмиель вздрогнула и отчаянно взвизгнула:

— Что вы делаете?! Вы же убьете его…

— Молчи, дрянь!

От удара Эоменика ее голова резко отлетела назад, а на лопнувшей губе выступила кровь. Лорд-наследник брезгливо поморщился и, скривившись, вытер руку от капелек ее крови, а потом повернулся к туго связанному Смею.

— Ну что, пес? Что ты чувствуешь в момент исполнения своих самых заветных желаний? Ведь ты давно хотел воткнуть этой сучке! — Он хохотнул. — Как же ты мучился, когда вынужден был сдерживать свои животные чувства!

Тот молча буравил аристократа ненавидящим взглядом. Эоменик снова искривил губы в издевательской улыбке и, кивнув двум мордоворотам, произнес каким-то торжественным тоном:

— Развяжите его, но держите крепче. — Потом повернулся к Семинею и приказал: — Неси дозатор с денгреоном.

Смей дернулся и хрипло прорычал:

— Не-е-ет.

Но Эоменик только довольно осклабился. Эсмиель широко распахнула глаза и надсадно прошептала внезапно севшим голосом:

— Ты не посмеешь…

Лорд-наследник дома Эомиренов самодовольно усмехнулся:

— Не веришь? Что ж, похоже, ты будешь приятно удивлена. — Он растянул губы в гнусной усмешке. — Кроме того, буду рад тебе сообщить, что после твоего слуги с тобой поразвлекаются и эти кретины, — он кивнул в сторону своих подручных. — Могу тебя заверить, что без денгреона они будут не в пример более изобретательны.

От тона, каким это было сказано, девушка почувствовала озноб и, не в силах смириться с предстоящим, задергалась в своих путах. Но все было напрасно. В это мгновение появился Семиней. Он протянул дозатор своему господину и отвернулся, брезгливо поджав губы. Эоменик ухмыльнулся и, повернувшись к Смею, поднес микрораструб дозатора к яремной вене и… вздрогнул от резкого звука, раздавшегося из угла комнаты, где еще мгновение назад неподвижным бревном лежал варвар. Затем глаза старшего сына лорда Эомирена изумленно расширились. Варвар, несколько минут назад получивший чудовищный парализационный заряд, не только не был парализован, но и… каким-то образом сумел разорвать мономерные силовые путы. Запястья, локти и лодыжки его были в крови, но свободны, а последняя оставшаяся целой нить, стягивающая колени, растянулась в его руках до прозрачного состояния и вот-вот готова была лопнуть. Эоменик мгновение изумленно пялился на эту картину, потом взвизгнул:

— Семиней!..

Но было уже поздно. Последняя нить с громким хлопком лопнула, и фигура варвара, еще мгновение назад скрючившаяся в углу комнаты, вдруг будто бы размазалась вдоль стены и исчезла. Первой с каким-то странным гулким звуком лопнула голова Семинея, уже почти успевшего извлечь из кобуры парализатор, затем настала очередь троих бандитов, которые, хрипя и судорожно вскинув руки к разбитым гортаням, медленно заваливались на спину, а потом пришел черед и Эоменика. Эсмиель оцепенело смотрела, как сбоку от маркиза выросла фигура в залитом кровью черном мундире, и в следующий момент голова маркиза, суетливо выставившего куда-то совершенно в другую сторону руку с кинжалом, резко дернулась назад и к плечу и с громким треском повисла. А потом в комнате установилась полная тишина. Варвар быстро повернул голову, окинув комнату взглядом бешено пылавших и сузившихся глаз, и, не обнаружив больше живых противников, расслабился и выпустил из рук тело Эоменика. Оно как-то странно упало вниз, будто из него исчезли все кости. Варвар повернулся к Эсмиель, и его лицо тут же приняло виноватое выражение:

— Прости, я…

Девушка судорожно сглотнула и захлопнула рот.

— Не-е-ет, ничего, просто… — она запнулась, не зная, как пояснить, — ну, я никогда не видела, как убивают людей. Я не представляла, что это может быть так, так… — И она замолчала. Варвар смущенно хмыкнул и потупился, как будто его похвалили за удачные стихи или прекрасный удар в боле. Потом спохватился и суетливо склонился над телом лорда-наследника, роясь по карманам в поисках кодировщика силовых пут. Эсмиель машинально посмотрела на его руки, заляпанные какими-то серыми клочками, и вдруг поняла, что это мозги Семинея. Девушка почувствовала, что ее сейчас вырвет. О темная бездна!

В это мгновение пол под ногами дрогнул, и в следующую секунду рухнула дальняя стена. Варвар подпрыгнул и резко развернулся, но сквозь тучу пыли уже лезли угловатые фигуры в громоздких бронекостюмах, поблескивающих сине-черными разводами цветов элитной спецкоманды департамента стратегических исследований. И Эсмиель вдруг отчетливо осознала, что означает этот факт. Она крепко зажмурила глаза и со стоном пробормотала:

— О темная бездна, как ОН мог?

Часть III. Земля.

1.

Лорд Эйзел вышел из кабины гравилифта, быстро пересек небольшую приемную, как обычно удостоив секретаря легким кивком, и, отворив левую половину высокой двустворчатой двери, вошел в свой кабинет. Два крупных гончих лиса, великолепные образчики благородной самтарайской породы, лежащие свернувшись кольцом у массивного, но скупо украшенного кресла, грациозно поднялись на ноги и с достоинством проследовали к хозяину. Лорд Эйзел потрепал их за холки, затворил за собой дверь и замер на пороге, окидывая стены кабинета внимательным взглядом. Закончив осмотр, он сделал лисам жест рукой, отправляя их на свое место, и, слегка расслабившись, шагнул вперед. Его кабинет отличался подчеркнутой убогостью обстановки. Многие находили в столь яром аскетизме некую манерность, другие просто считали, что он слегка не в себе, а среди молодых сотрудников департамента в ходу была несколько романтическая версия подобных наклонностей шефа, но основная причина аскетизма была чисто функциональной. Перед тем как он стал лордом-директором департамента стратегических исследований, император Эзарр за три года сменил на этом посту пятерых. Как минимум трое из них поплатились за длинный язык. А двое остальных за то, что сделали из этого выводы. Один вздумал использовать возможности своего департамента для того, чтобы оградить себя от любопытства императора, а другой просто начинал свой рабочий день с того, что, зайдя в кабинет, включал детектор. Как оказалось, это были не те выводы, которые одобрял император. На протяжении первых десяти лет службы император имел возможность знать о каждом его вздохе. Конечно, потом, постепенно, лорд Эйзел осторожно ликвидировал всех «жучков», поставленных, впрочем весьма неумело, личной охраной императора. Но все равно, несмотря на то что Эзарр уже несколько успокоился в отношении лорда-директора своего самого всемогущего департамента, в его кабинете время от времени появлялись новые устройства-шпионы. Эйзел, правда, подозревал, что это, скорее, была инициатива лорда Энтономаха, начальника личной охраны императора, но решил не рисковать. Если даже это и было так, то тот до самого конца так и промучился сомнениями — то ли лорд Эйзел действительно так истово лоялен императору, то ли он каким-то образом знает о «жучках», но предпочитает, не трогая их, блестяще исполнять эту роль. И хотя все говорило в пользу последнего предположения, лорд Энтономах никак не мог понять, что же за аппаратуру использует лорд Эйзел для обнаружения шпионских устройств. Это недоумение особенно явно проявило себя в последние месяцы жизни старого императора. Старина Энтономах не мог даже предположить, что основными устройствами, которые позволяли лорду-директору определять наличие и место расположения «жучков», были шерстинки лисьего меха. Одним из талантов, позволивших младшему сыну боковой линии побочной ветви одного из великих домов занять столь высокий пост, была невероятно цепкая память. И каждый раз, перед тем как покинуть кабинет, лорд Эйзел на несколько мгновений задерживался на пороге и, включив свет на полную мощность, окидывал кабинет внимательным взглядом, обращая особое внимание на группки шерстинок, находящиеся на уровне двух локтей от пола. Это было почти на ладонь выше лисьих холок, так что любое изменение отпечатавшегося в его мозгу рисунка рыжеватых шерстинок показывало, что в его отсутствие в кабинете кто-то был.

А поскольку короткая лисья шерсть покрывала толстые ворсовые обои достаточно плотным слоем, то при некоторой сноровке и имеющемся богатом опыте можно было достаточно точно определить и место закладки очередного «жучка».

В настоящее время, конечно, необходимости ни в чем подобном уже не было. Вряд ли сегодня в империи найдется человек, который рискнет установить шпионские устройства в его кабинете и хотя бы отдать приказ об этом. Не говоря уже о том, что в настоящее время это невозможно технически. Сразу после смерти Эзарра Эйзел практически одновременно организовал отставку лорда Энтономаха, переформирование его службы в один из отделов собственного департамента и оснастил не только кабинет, но и весь блок, в котором он находился, всеми необходимыми техническими системами, гарантирующими полную и абсолютную конфиденциальность. Но привычка настолько въелась в кровь, что он по-прежнему при входе в кабинет останавливался на пороге и окидывал взглядом рисунок лисьих шерстинок на обоях.

Лорд Эйзел опустился в громоздкое кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза. О темная бездна, он почти провалился! Впрочем, это «почти» также висело на волоске и при определенном развитии событий вполне могло исчезнуть. Но кто мог подумать, что этот варвар сможет разорвать СИЛОВЫЕ ПУТЫ! А то, как он расправился со всеми своими врагами… Лорд-директор сокрушенно вздохнул. О темная бездна! Операция была рассчитана буквально по секундам, и ее результаты уже были включены в сложную многоходовую партию, которая должна была спасти империю. Лорд Эомирен должен был быть не просто нейтрализован, а полностью подчинен, свадьба императора с леди Эсмиель должна была стать абсолютно невозможной, а император, пережив период отчаяния, свойственного любому человеку его возраста после столь чудовищного крушения своих самых сладких мечтаний, должен был полностью сосредоточиться на подготовке империи к войне. И вот на тебе! Император, отодвинув в сторону государственные дела, изображает у ног леди Эсмиель юношу, охваченного любовным безумием, а эта юная стервочка корчит из себя невинную жертву. Лорд Эомирен после гибели сына теперь практически неуязвим для подготовленных обвинений. Более того, по некоторым косвенным признакам можно было сделать вывод, что он собирается выдвинуть обвинения против варвара в убийстве лорда-наследника. И если бы у него возникли хоть малейшие предположения, что лорд Эйзел каким-то образом заинтересован в этом варваре, то он, вне всякого сомнения, только поторопился бы. Короче, все висело на волоске.

Лорд-директор глубоко вздохнул и склонился над терминалом. Что ж, за свою долгую жизнь он выпутывался из намного более сложных ситуаций. В конце концов, искусство любого игрока в высокую политику как раз и характеризуется тем, как он умеет обращать в свою пользу абсолютно безнадежные ситуации.

Сколько великолепных игроков, умело рассчитавших блестящие комбинации, рухнуло с вершины потому, что в их тщательно разработанные планы вмешался самый могущественный из всех возможных игроков — его величество случай.

Лорд-директор не принадлежал к их числу, он умел держать удары судьбы, и все же… Лорд Эйзел болезненно сморщился. Слава святым стихиям, что варвар не стал сопротивляться и сейчас надежно укрыт в тюремном блоке здания департамента. Это дает некую возможность для маневра. Во всяком случае, следует оценить, насколько он заинтересован именно в этом варваре и как отреагируют его земляки, если тот все-таки будет казнен. Он нажал клавишу и вызвал секретаря:

— Синкорай, группа жандера Эстола должна быть у меня через двадцать минут.

— В полном составе, лорд? Росмитр Коконай только сегодня утром прибыл из командировки на Таварр…

— Мне нужны все.

Секретарь молча склонил голову и исчез с экрана.

Но провести совещание не удалось. Только все вызванные офицеры успели расположиться за столом, как раздался сигнал вызова и, когда лорд-директор нажал кнопку доступа, на экране возникло невозмутимое лицо секретаря:

— Лорд, эскорт императора только что проследовал через парадные ворота департамента.

Лорд Эйзел несколько мгновений осмысливал сказанное, потом повернулся к офицерам:

— Господа, у вас есть что-нибудь, что, по вашему мнению, мне необходимо знать немедленно?

Росмитр Коконай чуть подался вперед, но, наткнувшись на вопросительный взгляд лорда-директора, сдержался и отрицательно мотнул головой. Лорд Эйзел почувствовал, что у молодого росмитра службы внешней информации есть нечто, что жжет ему пятки, но его пятки тоже были подпалены приближающимся императором, поэтому он не стал настаивать и сделал жест, что все свободны.

Император ворвался в приемную, как порыв ледяного ветра. Лорд-директор едва успел натянуть простой придворный мундир без знаков различия и выскочить из кабинета, как широкие двери приемной распахнулись, открывая взору лифтовый холл, забитый малой свитой и личной охраной. Эйзел тут же склонился в придворном поклоне, но император только нервно дернул рукой.

— Оставьте, Эйзел. — И, кивнув начальнику эскорта, двинулся мимо лорда-директора в его кабинет. Остальных мягко, но уверенно отсек секретарь, заявив, что если кабинет лорда-директора департамента стратегических исследований не является местом, в котором император может чувствовать себя в абсолютной безопасности, значит, такого места в империи нет и вообще быть не может.

Войдя внутрь, Эоней бросил раздраженный взгляд на вскочивших лисов, которых лорд Эйзел тут же успокоил условным жестом, и, стянув с рук тонкие лайковые перчатки, швырнул их на стол и повернулся к хозяину кабинета:

— Ну, Эйзел, как вы можете все это объяснить?

Лорд-директор молча сохранял предупредительную позу. Император скривился:

— Оставьте, меня уже тошнит от вашей показной почтительности. Вы выказываете мне демонстративные знаки почтения, а сами за моей спиной творите все, что вам вздумается. — Он горько усмехнулся. — И в конце концов оказывается, что я всего лишь фигура на доске для игры в клетки, которой вы двигаете так же, как и остальными.

Лорд Эйзел вскинул голову:

— Это не так, сир, и вы об этом прекрасно знаете, ибо в ином случае вас бы не было в этом кабинете.

Лорд-директор отвел взгляд. Но, несмотря на это, у императора осталось впечатление, что поединок взглядов проиграл именно он. Через некоторое время император глухо заговорил:

— Я не знаю, что думать, Эйзел. Я как-то привык к тому, что вы не совершаете ошибок, но то, что происходит сейчас… — он мотнул головой и отвернулся.

Лорд Эйзел выдержал паузу и негромко произнес:

— Вы не правы, сир. Я тоже совершаю ошибки, и за свою долгую жизнь я наделал их очень много. Просто за это время я научился тому, что не всякая ошибка ведет к катастрофе и… не каждая катастрофа является полной и окончательной.

Император вскинул голову и в упор посмотрел на Эйзела:

— И что же вы мне посоветуете?

— Смотря по поводу чего, — вкрадчиво произнес лорд-директор. — Если вы собираетесь направить свои силы на восстановление своего реноме в глазах леди Эсмиель, то… — он развел руками, — а если вы все-таки собираетесь сосредоточиться на том, чтобы не стать ПОСЛЕДНИМ императором, то… — И он резко оборвал свою речь, давая Эонею время припомнить их разговор в Садах Эоны и осмыслить его слова.

Император криво усмехнулся, шагнул вперед и, опустившись на кресло, повернулся к лорду-директору:

— Только так: или — или?

Лорд Эйзел заговорил настойчивым тоном:

— Поймите, сир, мы находимся на пороге великой войны. Сейчас для вас, для всей империи, как никогда, важно иметь на троне лидера объединенной нации. А как вы думаете отреагирует большинство великих домов, если вы объявите о помолвке с леди Эсмиель? Даже если не принимать во внимание скандальную репутацию, основными достоинствами юной леди являются красота и благородство происхождения, так что даже при самом благоприятном развитии событий, на которое мы, как вы понимаете, совершенно не можем рассчитывать, эта свадьба ничем не упрочила бы ваши позиции.

Император склонил голову на грудь и некоторое время напряженно размышлял над его словами, потом вскинул голову и в упор посмотрел на лорда Эйзела:

— Значит… Элайна?

Лорд-директор молчал. Император стиснул кулак и горько усмехнулся:

— Что ж, Эйзел, спасибо за урок.

Они помолчали еще некоторое время, потом император поднялся и, смерив лорда-директора спокойным, но несколько высокомерным взглядом, повернулся и двинулся в сторону выхода. На пороге он остановился и бросил через плечо:

— Я жду вас завтра с утра у себя в кабинете.

Когда дверь за императором захлопнулась, лорд Эйзел сделал несколько глубоких вдохов и опустился в свое кресло, все еще хранящее тепло от тела императора. В этом кабинете было сказано намного больше того, что произнесли губы собеседников, и большинство из этого было слишком опасным для лорда-директора, слишком опасным…

Группу жандера Эстола он собрал только через полтора часа. Но стоило офицерам занять прежние места за его столом, как снова раздался сигнал вызова. Лорд Эйзел криво усмехнулся. Как всегда, то пусто, то густо. Сейчас посетители пошли косяком. Он повернулся к экрану, и, еще до того как на темной поверхности возникло лицо Синкорая, лорд-директор понял, что знает, о ком он сейчас услышит.

— Вот что, мальчики, оставайтесь на местах. С этим посетителем я разберусь в другом месте.

Лорд Эомирен прибыл в сопровождении трех членов сената, и лорду Эйзелу не надо было особо напрягать извилины, чтобы догадаться, кто это может быть.

Лорды Эстанзай, Эклон и Эртоканай. Верные псы департамента двора и традиций. Слишком старые, чтобы вести собственную игру, и слишком пропитанные ядом политики, чтобы совсем от нее отказаться. Лорд Эомирен заметил его первым. Гордо вскинув подбородок, он набрал в рот воздуха, но сказать ничего не успел.

— Рад, что вы здесь, лорды, — негромко произнес лорд-директор, — один из моих личных агентов наткнулся на информацию, порочащую честь одного из великих домов, и я сам собрался послать за вами, поскольку не рискую взять на себя ответственность и единолично принять решение.

Лорд Эомирен захлопнул рот и удивленно уставился на старого лиса. После смерти Эоменика все собранные на него материалы превратились в хлам.

Согласно древней традиции, умерший был священен, и в отношении нарушителя этой традиции сенат мог и, скорее всего, настоял бы на эдикте. Эти престарелые псы хотели быть уверены в том, что после их смерти на свет не появится ни кусочка той грязи, которой были полны их бурные биографии. А эдикт… О, эдикт был много хуже смерти. Это было наказание всего рода. Все потомки как по мужской, так и по женской линии исключались из хартии, а родословная ветви изымалась из архивов. Даже ребенок в любой семье лордов знал об этом.

— Итак, прошу.

Лорд Эомирен заколебался. Старый лис не мог так поступить со своей семьей и все же…

— Прошу прощения, лорды, поскольку эта информация вызывает сомнения даже у столь достойного лорда, как Эйзел, я думаю, что с этой информацией стоит быть осторожными. — Он сделал многозначительную паузу. — Возможно, мне стоит…

Лорд Эстанзай тут же уловил, откуда дует ветер, и выступил вперед:

— О конечно, лорд спикер. Мы считаем, что, исходя из явно видимой деликатности данного вопроса, наиболее целесообразно, чтобы вы предварительно ознакомились с сутью имеющейся у лорда-директора информации.

Лорд Эомирен кивнул, а в его брошенном на лорда Эстанзая взгляде мелькнула признательность. Но в следующее мгновение он вновь посуровел и, набычив голову, двинулся вслед за лордом Эйзелом.

Они уединились в одной из допросных комнат. Лорд Эомирен тяжело опустился на стул и упер в Эйзела яростный, ненавидящий взгляд:

— Что на этот раз?

Лорд Эйзел покачал головой.

— Ох, Эомирен, неужели ты до сих пор ничего не понял?

Они молча сверлили друг друга взглядами, потом Эомирен глухо прорычал:

— Эдикт…

Лорд Эйзел мотнул головой:

— Ты не сможешь доказать. — Он усмехнулся: — Неужели ты так и не понял, почему сразу столько серверов поместили записи леди Эсмиель в столь неприглядном виде? Не побоявшись ни совета лордов, ни твоего замшелого сената?

Лорд Эомирен ошарашенно уставился на него:

— Так это твоя… Но… Император…

Старый лис скривился:

— Ты так и не понял, глупец. Мы больше не властелины этой галактики, как все время считали, и даже не единственные властители в том маленьком кусочке спирали, которым владели раньше. Речь идет о выживании. — Он наклонился вперед и, обдав лорда Эомирена жаром своего дыхания, прошептал: — Не путайся у меня под ногами, старый дурак, со своими бабскими, матримониальными планами, а то я уничтожу не только тебя, но и весь твой дом.

И когда он произнес последнее слово, то понял, что совершил ошибку. Никто никогда не говорил ТАК с Эомиренами. Лорд Эйзел окинул взглядом побагровевшую физиономию спикера сената и выругался про себя. Усталость последних нескончаемых суток сыграла с ним злую шутку. Он сделал попытку хоть как-то спасти положение:

— Послушай, Эомирен, император по моему совету решил серьезно подойти к вопросу брака…

Но Эомирен закусил удила:

— Эомирены никогда не нуждались в подачках!.. И запомни, Эйзел, ты ответишь за все. И только попробуй встать на моем пути! — Он запнулся, переполненный яростью, и, вскочив на ноги, устремился к выходу.

Когда тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, лорд-директор тяжело обмяк. Что происходит? Он делает одну ошибку за другой, причем создается впечатление, что чья-то злая воля раз за разом скидывает ему самый паршивый расклад. Империя неудержимо катится к краху, а он ничего не может с этим поделать. Лорд Эйзел стиснул кулаки и негромко произнес в наручный коммуникатор:

— Синкорай…

— Лорд?

— В какой камере сидит этот варвар?

Пауза.

— В двести седьмой, лорд. Приказать привезти?

Лорд Эйзел грузно поднялся.

— Не надо.

Он вышел из допросной, дошел до гравилифта и остановился перед шахтой, запоздало припомнив, что в его кабинете терпеливо ждут вызванные им люди жандера Эстола, но потом устало махнул рукой и шагнул вперед. Спустившись на один этаж, остановился перед дверями двести седьмой камеры. Охрана, вызванная секретарем, уже стояла у камеры. Старый лис окинул их рассеянным взглядом и приказал:

— Остаться здесь.

— Но, лорд… — подался вперед начальник охраны.

— Росмитр, — негромко произнес лорд Эйзел, — насколько я осведомлен, вы, как и все охранники этого блока, видели записи ареста этого подследственного.

Начальник охраны хотел что-то сказать, но сдержался и приложил к дешифратору пластинку ключа. Слова были не нужны. Он прекрасно понял, что имел в виду лорд-директор. Этого, вздумай он напасть, не смог бы остановить и батальон охраны. Старый лис усмехнулся и, когда тяжелая дверь ушла в стену, шагнул в камеру.

— Здравствуй, сынок. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о своей планете.

2.

Млокен-Стив метался по отведенной им комнате общежития академии, будто пойманный лев по клетке, а Энтони сидел у окна и смотрел наружу ничего не видящим взглядом. Берс пропал. Хуже всего было то, что они не могли даже предположить, куда он мог деться. До сих пор за ним не числилось подобных выходок, и это настораживало больше всего. К тому же, как они выяснили, прибыв в общежитие, сразу после того как Энтони бросился на поиски Берса, все командование танакийцев срочно куда-то вызвали. А через час в блок, отведенный танакийцам, влетел взъерошенный и, уму непостижимо, трезвый старина Сампей, тут же развивший бурную деятельность по розыску расползшихся по барам, ресторанам, салонам и спальням леди и их служанок курсантов.

К вечеру удалось собрать практически всех. Кроме Берса. Но уже с обеда откуда-то появились слухи о странном происшествии в районе, прилегающем к грузовому космопорту, и о том, что какого-то танакийца забрали гончие лисы дедушки Эйзела. Впрочем, слово «какого-то» собеседники Энтони и Стива произносили, отводя глаза. Ближе к полуночи в расположении появился адмирал.

В отличие от остальных, он не стал играть в прятки и сразу же вызвал к себе обоих землян.

Когда Энтони и Стив вошли в кабинет, отведенный начальнику Танакийской его императорского величества высшей школы пилотов, адмирал Эсмиер нервно мерил шагами роскошный шемахский ковер. Резко повернувшись в сторону вошедших курсантов, адмирал движением подбородка оборвал доклад Энтони и кивнул в сторону передвижного бара, уютно устроившегося в углу, рядом с солидным кожаным холлом, и двинулся к нему первым. Налив в три стакана густого танакийского ромейа, он взял один из них и бросил на курсантов требовательный взгляд. В другое время они должны были бы чувствовать себя польщенными, но сейчас… Подобное развитие событий пугало. Энтони скрипнул зубами и, метнув на Стива отчаянный взгляд, залпом опрокинул стакан. Потом со стуком поставил его на столик и в упор посмотрел на адмирала.

— Сколько?

В глазах адмирала мелькнуло удивление:

— Что?

— Сколько человек он убил и были ли среди них высокопоставленные особы?

Адмирал Эсмиер удивленно покачал головой:

— Вообще-то я ожидал, что вы будете задавать несколько другие вопросы, но… — Он усмехнулся: — Впрочем вы знаете своего друга намного лучше, чем я. — Он сделал паузу, потом продолжил:

— С вами хотят встретиться люди, которые имеют очень, я подчеркиваю, очень большое влияние на принятие решений в… — Он запнулся и оборвал себя, помолчал и тихо закончил: — И от того, насколько вы будете с ними откровенны, зависит судьба вашего земляка.

Энтони медленно кивнул:

— Мы готовы.

Адмирал пожевал губами.

— Мне очень жаль, но, похоже, даже при самом благоприятном исходе вам будет необходимо как можно скорее покинуть пределы империи.

Энтони слегка искривил губы в улыбке.

— Заверяю вас, у нас нет более горячего желания, чем только что произнесенное вами.

Адмирал бросил на курсантов несколько странный взгляд. Так говорить с ним не позволяли себе даже его ближайшие подчиненные. Впрочем, судя по событиям последних суток, от этих варваров можно было ожидать и более странных поступков.

— Идемте, нас ждут.

В кабинете начальника академии кроме него самого их ждали еще двое. Оба были одеты в одинаковые придворные мундиры без знаков различия, оба были приблизительно одного возраста, но отличались друг от друга, как хрустальный кубок от пластиколевого стакана из бара дядюшки Сиранта. Во всяком случае, Энтони и Млокен-Стив почувствовали это именно так. То ли потому, что Берс за время их совместной жизни сумел каким-то образом передать им часть своей интуиции, то ли им просто бросилось в глаза, что все находящиеся в кабинете, даже адмирал Эсмиер, ведут себя в его присутствии как коммандер-капитан Сатромай в присутствии самого Эсмиера, но они оба не сговариваясь повернулись к грузному мужчине, расположившемуся в дальнем углу и немного в стороне от остальных, и четко отдали честь. Тот в ответ склонил голову и, усмехнувшись, повернулся к адмиралу Эсмиеру:

— Твои мальчики неплохо держатся, не так ли?

Адмирал поджал губы и, бросив на собеседника встревоженный взгляд, все же нашел в себе силы пошутить:

— Ну, первый удивил вас немного больше, чем они.

Мужчина снова усмехнулся и устремил на землян испытующий взгляд.

По-видимому, осмотр заставил его изменить свои первоначальные планы, и он сразу взял быка за рога:

— Молодые люди, мне нужен ваш совет.

Земляне переглянулись.

— Мы все внимание, лэр, — негромко произнес Энтони.

Мужчина слегка подался вперед и негромко начал:

— Ваш друг попал в неприятную переделку. — Он сделал паузу, ожидая реакцию землян, но оба хранили молчание, и мужчина продолжил:

— Он убил несколько человек. Насколько я мог понять, он достаточно много умеет в этой области, — он усмехнулся, — и дай бог. Мне всегда нравились мальчики, которые умеют быстро решать возникшие проблемы. — Тут мужчина посерьезнел и продолжил более напряженно: — Вся проблема в том, мои мальчики, что один из этих свеженьких трупов является лордом-наследником могущественного дома. — Он сделал многозначительную паузу и закончил напряженным голосом: — Наши законы предусматривают за подобный поступок смертную казнь. — И мужчина замолчал.

Млокен-Стив подался вперед, но, почувствовав, как его руку стиснула ладонь Энтони, замер на месте. Энтони сделал шаг вперед.

— Мне кажется, вас зовут лорд Эйзел, лэр? — негромко произнес Энтони.

Мужчина удивленно вскинул брови и покосился на адмирала Эсмиера. Но тот выглядел не менее пораженным.

— А это означает, — продолжил Энтони, — что мы — фигуры в какой-то очень большой политической игре.

После этих слов в кабинете повисла напряженная тишина. Лорд Эйзел покачал головой:

— Это не те слова, которые я ожидал услышать от…

— …варваров с одного из диких миров или сопливых гардемаринов из самой занюханной школы флота, — иронично закончил за него фразу Энтони и тут же продолжил: — Хотя я думаю, что больше всего вас интересует именно наша планета. Видимо, так называемый мир с канскебронами вот-вот должен рухнуть, и вам позарез нужен кто-то, кто сможет оказать вам помощь в вашей войне.

Адмиралы, находящиеся в кабинете, испуганно уставились на лорда-директора. Слухи о войне в последнее время усилились, но такие слухи ходили волнами все двести лет, пока империя жила рядом с канскебронами.

Впрочем, каждый из них невольно задавал себе вопросы, почему это вдруг так странно совпали призыв резервистов, частичная мобилизация торгового флота и интенсивность учений, но старался не очень акцентироваться на возможных ответах. Лорд-директор слегка вздрогнул, но он был слишком сильным игроком, хотя и не ожидал столь сильного удара от этих… собеседников. Он тут же взял себя в руки и произнес с деланной усмешкой.

— Вы все больше меня удивляете. Я бы хотел видеть в нашем флоте побольше таких офицеров.

Энтони усмехнулся про себя. Знал бы этот лорд, что столь четкий анализ обстановки сделал бывший траппер одного из лесных куклосов с северо-востока Канады. Пожалуй, это ударило бы по его самолюбию больше, чем сложившаяся ситуация. В конце концов Энтони, хотя бы формально, был гардемарином флота его величества. Энтони слегка склонил голову, как бы благодаря за такую оценку, и закончил:

— Я не могу обещать, что вам удастся каким-то образом уговорить, втянуть или заставить нас влезть в вашу войну, но… я готов поклясться чем угодно, что, если с головы Берса упадет хоть один волос, вы обязательно увидите нас против вас.

Лорд Эйзел усмехнулся:

— Вы хотите сказать, что ваше руководство способно выступить на стороне канскебронов только из-за…

Энтони искривил губы в улыбке:

— Не руководство. — Он покачал головой. — Как мало вы о нас знаете! — Он замолчал, пристально глядя на них. — Скажите, лэры, когда Берс занимался тем, что обеспечивал вас свежими трупами, вас ничего не удивило в его поведении?

Лорд Эйзел подался вперед и процедил:

— Допустим.

— Так вот, — Энтони многозначительно усмехнулся, — он такой не один. Сказать по правде, если бы не он и ему подобные, Земле вряд ли удалось бы так долго выстоять. Мы называем их берсерками. И если они решат, что ваши действия заслуживают наказания, то их не смогут остановить ни наше руководство, ни ваш флот, ни даже канскеброны, если им вдруг вздумается выступить на вашей стороне, во всяком случае, пока хоть один из берсерков останется в живых.

Начальник академии побагровел:

— Да как вы смеете…

Но его тут же прервал негромкий голос лорда Эйзела:

— Помолчите, Эонтер.

В кабинете повисла напряженная тишина. Лорд Эйзел встал и подошел к другому офицеру в придворном мундире, который все это время молча просидел в углу со скучающим видом около устройства, похожего на малогабаритный, переносной, многофункциональный пульт. Бросив взгляд на экран, лорд повернулся и, подойдя к Энтони, испытующе посмотрел на него.

— Не знаю, насколько все то, о чем вы говорите, правда, но я вижу, что вы сами в нее верите. — Он помолчал и сухо произнес: — Я посмотрю, что можно сделать для вашего друга. — После чего повернулся и вышел из кабинета.

Начальник академии и второй офицер, который за время разговора тоже не проронил ни слова, последовали за ним, а адмирал Эсмиер задержался и, повернувшись к гардемаринам, внимательно посмотрел на них. Потом покачал головой и также исчез за дверью. Несколько мгновений в пустом кабинете стояла тишина, потом вдруг Энтони расхохотался. Млокен-Стив недоуменно уставился на него:

— Ты что?

— Ох, не зря его называют старым лисом.

— Кого?

— Лорда Эйзела, — и Энтони кивнул в сторону закрывшейся двери кабинета.

Млокен-Стив все так же недоуменно уставился в ту же сторону, потом снова перевел взгляд на Энтони. Тот уже немного успокоился и насмешливо посмотрел на друга:

— Ты понял, чем был занят второй офицер?

— Нет.

— Он отслеживал наши ответы по полиграфу, или как там у них это называется. Старому лису не хватало информации, и он захотел лично припереться в академию, чтобы получить ее, так сказать, из первых рук. Нет, ну силен мужик. — Энтони уважительно покачал головой и двинулся в сторону двери. — Ладно, пошли. Мне кажется, что с Берсом будет все в порядке.

Они уже вышли из гравилифта и подходили к дверям своей комнаты, когда из-за спины Энтони раздался озадаченный голос Млокен-Стива:

— Слушай, а откуда ты все это знаешь?

Энтони остановился и, повернувшись, насмешливо посмотрел на друга:

— Угадай с трех раз.

Следующие несколько дней прошли в напряженном ожидании. Через два дня после посещения академии лордом-директором департамента стратегических исследований танакийцев погрузили на орбитальный «шаттл» и отправили на орбитальную крепость Тенсор, висящую на геостационарной орбите прямо над столицей. Но там все и застряли. Танакийцев поселили в отдельном блоке, в который был полностью запрещен доступ гарнизона, кроме узкого круга высшего командования. Сначала это вызвало некоторое озлобление, на землян стали бросать косые взгляды, никому не нравилось, что гардемаринов флота его величества так ограничивают в правах из-за какого-то варвара. Но довольно быстро выяснилось, что гарнизон станции укомплектован ярыми болельщиками бола, которым снобизм «академиков» уже успел набить изрядную оскомину. И младший состав гарнизона проявил блестящую изобретательность, стараясь донести до танакийцев свой восторг. Так что раздражение по отношению к землянам мгновенно сменилось привычным восторгом. Но тем было не до этого. О Берсе по-прежнему не было никаких известий.

Однажды утром их вызвал адмирал Эсмиер. Когда за посыльным, который сообщил об этом, захлопнулась дверь, Энтони откинулся на спинку диванчика, на котором сидел, и удовлетворенно сказал:

— Что ж, это только подтверждает мои предположения.

— Почему?

Энтони покачал головой, будто удивляясь недогадливости друга:

— Причины, по которым начальника школы так долго держат вдали от вверенного ему учебного заведения, должны быть достаточно вескими. Я не говорю о том, что здесь уже вторую неделю торчат без дела два десятка курсантов, половина из которых с выпускного курса.

Млокен-Стив напряженно размышлял над его словами, потом пробурчал:

— Ну тебя, с твоими загадками. — Он некоторое время помолчал, потом спросил: — Слушай, а кем ты был в Защите?

Энтони усмехнулся:

— Капелланом. — И, поднявшись на ноги, двинулся в сторону двери, бросив через плечо: — Пошли. Несмотря ни на что, не стоит заставлять адмирала ждать слишком долго.

Когда он стояли на площадке гравилифта, Млокен-Стив задумчиво произнес:

— Странно…

Энтони молча смотрел на него. Млокен-Стив продолжил:

— Мне казалось, что раньше ты был совсем не таким.

— А каким?

Млокен-Стив пожал плечами и усмехнулся:

— Ну, раньше ты был с адмиралом гораздо более почтительным.

— Вот уж нет. — Энтони улыбнулся. — Просто раньше я старался быть более… незаметным, а теперь в этом нет ну абсолютно никакой необходимости.

— Мы все старались быть незаметными, — возразил Млокен-Стив, на что Энтони ответил жутко ехидным голосом:

— Ага, особенно вы с Берсом.

С этими словами он вышел из гравилифта.

Кабинет, отведенный адмиралу, был даже немного больше того, который он оставил в школе. Адмирал был не один. Рядом с его столом в обширном кресле, обитом потертой кожей, сидел человек в рабочем комбинезоне с нашивками шлюп-коммандера. Адмирал молча выслушал доклад и, коснувшись сенсора, активизировал рядом со своим столом два силовых сиденья.

— Садитесь.

Земляне сели. Адмирал повернулся к шлюп-коммандеру:

— Знакомьтесь, шлюп-коммандер Сарайтай.

Шлюп-коммандер приподнялся и слегка наклонил голову жестом, в котором не только сквозило уважение к адмиралу, но и чувствовался некий налет высокомерия. Адмирал между тем продолжил:

— Под началом шлюп-коммандера состоит адмиралтейский курьер. — Он сделал паузу, бросив на Энтони многозначительный взгляд, и продолжил:

— Поскольку мы все равно застряли на некоторое время на этой орбите, я решил не терять времени и продолжить занятия. С завтрашнего дня вам предстоит начать тренировки в пилотировании адмиралтейского курьера. Этот тип корабля вам еще незнаком, — и он замолчал.

Энтони отреагировал с некоторой заминкой:

— Есть, лэр.

Адмирал кивнул:

— Шлюп-коммандер Сарайтай будет вашим инструктором.

— Да, лэр.

— О деталях договоритесь с инструктором, — и адмирал сделал жест, разрешающий им удалиться.

Они, трое, успели отойти от дверей кабинета адмирала шагов на двадцать, когда шлюп-коммандер остановился, и, прислонившись плечом к стене, достал коробку с курительными палочками и, сунув одну в рот, поднес открытый огонь к ее противоположному концу. Млокен-Стив уставился на него, вытаращив глаза.

Он впервые видел, как офицер флота травится этим дешевым наркотиком для простолюдинов. Сарайтай выпустил изо рта причудливый клуб дыма, напоминающий колечко, сплюнул сквозь зубы и небрежно бросил через плечо:

— Через час после подъема быть у седьмого швартовочного блока одиннадцатого причала. — После чего пошел вперед, не удостоив землян даже мимолетного взгляда.

Когда его несколько сутулая спина скрылась в проеме лифтовой шахты, Млокен-Стив недоуменно повернулся к Энтони:

— Что за странный тип?

Тот пожал плечами:

— Не удивлюсь, если они все такие.

— Кто?

— Пилоты курьеров.

Млокен-Стив помолчал пару минут, раздумывая над его словами, потом понял, что ничего не уяснил.

— Почему?

Энтони усмехнулся:

— Я вижу, ты ничего не знаешь об адмиралтейских курьерах?

Млокен-Стив разозлился:

— Слушай, ты, мистер Загадочность! Я уже устал от этого вороха неожиданностей, которые свалились на мою шею за последние полмесяца, а тут еще ты… Не надо доводить меня до белого каления, а то я, того и глядишь, стану берсерком похлеще Берса… — Тут до него дошел получившийся каламбурчик, и он сначала запнулся, потом несколько озадаченно посмотрел на ухмыляющегося Энтони, нахмурил брови, но не выдержал и тоже расхохотался.

Они прибыли на место за две минуты до назначенного времени и… полтора часа шатались по входной камере под бдительным оком непонятно почему находящегося здесь часового. Шлюп-коммандер появился внезапно. От него несло перегаром, густым запахом курительных палочек и дешевыми женскими духами. Он окинул гардемаринов мутноватым взглядом, рыгнул и буркнул:

— А, пришли, ну, давайте за мной. — После чего он двинулся к огромной рубчатой бронедвери, кивнув на ходу часовому.

Млокен-Стив проводил его ошарашенным взглядом и повернулся к Энтони.

Тот усмехнулся:

— Пошли, нас пригласили.

Когда они переступили высокий комингс, Млокен-Стив пробурчал себе под нос:

— Я думаю, что с таким инструктором мы не слишком преуспеем.

— Ошибаешься, — живо отозвался Энтони и, поймав зло недоуменный взгляд Стива, сжалился над ним и пояснил: — Понимаешь, пилоты курьеров считаются лучшими пилотами флота. Элита.

Млокен-Стив удивленно покачал головой:

— Маленькие, невооруженные корабли…

— А тебе никогда не приходило в голову, почему мы прекрасно знаем характеристики любого класса и типа кораблей нашего флота, не говоря уж о флоте противника, а о курьерах нам не известно ничего, кроме силуэтов и как на них реагирует идентификатор? И нам даже не намекнули о технике и особенностях их пилотирования.

— Ну… А действительно? — озадаченно пробормотал Млокен-Стив.

Энтони многозначительно усмехнулся:

— Просто это самые быстрые корабли во Вселенной. Во всяком случае, в том ее клочке, который мы немного знаем.

3.

К десяти часам утра начальник орбитальной крепости Тенсор был уже на грани истерики. Во всяком случае, он прекрасно осознавал, что если не принять каких-то срочных мер, то дело вполне может обернуться тем, что после встречи императора у парадного трапа в центральном шлюзе вместо рапорта его просто пошлют куда подальше. Для того чтобы представить вероятные последствия сего действия, не нужно было обладать особым воображением. Однако те меры, которые он мог бы предпринять лично, сулили не лучшее завершение, ибо начальник был в таком состоянии, что рюмкой явно не обойтись, а если встречать императора едва держась на ногах, то в конечном итоге он оказался бы там же, где и в первом случае, но уже без единой толики морального удовлетворения.

Все это пришло на ум адмиралу Эктонеру, когда он быстрым шагом взбегал по наклонному пандусу на третий, шлюпочный уровень. В самом конце пандуса адмирал прибавил шаг и, свернув за угол, чуть не налетел на двоих десантников, уже втиснутых в тесные и густо покрытые галуном парадные мундиры, которые сосредоточенно раскатывали тяжеленную ковровую дорожку.

Адмирал попытался затормозить, но он набрал слишком большую скорость, а потому смог только лишь слегка замедлиться и выиграть мгновение для того, чтобы сделать нелепый прыжок в сторону и замереть в дурацкой позе, ухватившись за выступ газоанализатора и держа на весу левую ногу. Это оказалось последней каплей. Адмирал свирепо взвыл и, отведя назад болтающуюся в воздухе ногу, со всего маху засветил ближайшему из десантников по обтянутому парадными рейтузами заду.

Орбитальная крепость Тенсор была построена около ста двадцати лет назад и до сих пор оставалась одним из самых крупных орбитальных объектов, висящих в небе над столицей. В свое время она представляла из себя несокрушимую скалу, которая могла бы обломать зубы целому флоту вторжения. Однако с той поры она ни разу серьезно не модернизировалась. Все, что досталось на ее долю за прошедший век с небольшим, — это замена изношенного оборудования да еще произошедшее лет пятьдесят назад частичное перевооружение, во время которого были заменены орудия противодесантного комплекса, поскольку промышленность прекратила производство снарядов старого калибра. Так что к настоящему моменту крепость представляла собой скорее нечто вроде ярко сияющего огнями елочного шара, чем грозную боевую единицу. И поскольку высшее командование также понимало это, крепость Тенсор постепенно стала считаться местом почетной ссылки. Здесь дослуживали свой век те, кто от службы уже ничего не ждал, но и увольняться тоже не собирался, а также отпрыски благородных семей, которые поступили во флот, повинуясь семейной традиции. Тем более что между крепостью и столицей ежедневно курсировал орбитальный «шаттл», так что многие умудрялись, отстояв суточную вахту, успеть к ужину в бордовый зал «Дальсесиора», а на следующий день, позавтракав на террасе в «Конгоно», прибыть обратно к вечернему разводу. Адмирал Эктонер смотрел на подобные шалости сквозь пальцы. Он был как раз из тех, кто упустил свой шанс подняться выше, и его назначение было именно почетной ссылкой. Так что адмирал действовал по принципу: «Живи сам и давай жить другим», зная, однако, меру. Он имел все основания надеяться, что спокойно доживет на своей должности до полной адмиральской пенсии. И вот на тебе…

Все началось неделю назад. Сначала в крепость по специальному приказу адмиралтейства были доставлены несколько десятков танакийцев. Адмирал был прекрасно осведомлен об их репутации, хотя с выпускниками сей альма-матер сталкивался нечасто. Но одно их присутствие на борту вверенной ему крепости уже являлось изрядным раздражающим фактором. Проконтролировав размещение гостей, которыми командовал этот образцово-показательный Эсмиер, адмирал сплюнул между ног, отгоняя посланцев темной бездны, и молчаливо возопил святым стихиям озаботиться тем, чтобы эти непрошеные гости побыстрее отбыли к себе домой. Как же, жди. Вся прошедшая неделя была цепью мелких неприятностей. Сначала пришел дурацкий приказ адмиралтейства, предписывающий оказать всемерное содействие этому несносному Эсмиеру. Потом одна из барж снабжения снесла мачту адмиральского причала. Потом драка между нижними чинами, причиной которой послужили результаты финального матча на первенство флота по болу. Но самое страшное началось вчера вечером. Еще днем адмирал собирался сразу по окончании послеобеденного построения спуститься в столицу: один старый приятель праздновал присвоение очередного чина и по сему поводу устраивал дружескую попойку, а ему самому не очень-то хотелось околачиваться на борту крепости в то время, когда здесь же обретается этот служака Эсмиер. Но его с самого утра мучили какие-то странные предчувствия, а когда вдобавок ко всему началась почечная колика, он с каким-то странным облегчением отказался от казавшейся столь благоприятной перспективы, позвонил «вниз» и извинился.

Позволив эскулапам заткнуть себя на полчаса в медкамеру и выслушав нудные причитания главврача, он укрылся в своей каюте и стал готовиться к худшему. Ближе к вечеру ввалился главный инженер и доложил, что полетел сердечник главного реактора второго автономного блока, да и первый блок тоже дышит на ладан, а перед самым ужином перед светлыми очами адмирала возник шеф-повар с докладом о том, что консервированный соус «пронколо» из только что поступившей партии продуктов попорчен грибком. Но поставщик был старым приятелем адмирала, с которым он к тому же имел кое-какие личные дела, поэтому, уточнив, что все остальное из этой партии вроде бы годно к употреблению, Эктонер наорал на повара и приказал оставить его в покое и больше не тревожить всякими дурацкими докладами. Наконец когда по ангарам, кубрикам и коридорам крепости громкоговорители разнесли сигнал отбоя и адмирал, переодевшись в пижаму, сидел в своей каюте и читал с экрана последний выпуск журнала «Бега и скачки», в дверь громко постучали. У Эктонера засосало под ложечкой. Вот оно… По окончании рабочего дня он принципиально отключал терминал связи у себя в каюте, обставленной тяжелой, антикварной мебелью, отчего адмирал имел возможность иногда потешить себя иллюзией, представив, что он не болтается в нескольких тысячах миль над столицей, а приятно устроился в одном из кабинетов своего обширного столичного дома. А на робкую попытку своего первого старшего помощника напомнить ему, что это противоречит инструкции, адмирал заявил, что не может даже предположить ситуацию, при которой распоряжения не могли бы подождать пять минут, пока он не оденется и не прибудет на командный уровень. Он поднялся и, на ватных ногах прошлепав к двери, отворил ее. На пороге стоял вестовой.

— Что? — сипло спросил Эктонер.

Вестовой испуганно сглотнул и, выпучив глаза, проорал:

— Лэр, кодограмма из императорского дворца. Кодировщик просил сообщить вам, что она зашифрована адмиральским кодом, лэр.

Адмирал побледнел и привалился к притолоке. Вестового качнуло к нему, но он не решился дотронуться до дородного адмиральского тела рукой, а потому только подпер его плечом. Спустя некоторое время адмирал осознал, что в его дебелую грудь уперлось что-то твердое, и, опустив голову, посмотрел в глаза вестового. Столь близкое присутствие низшего чина рядом со своей особой мгновенно привело адмирала Эктонера в сильную ярость, и он, грубо оттолкнув вестового, заорал:

— Вон!.. Чернь!.. Помет горноматки!.. Вон!

Когда дробный грохот каблуков оборвался у гравилифта, адмирал утер рукой выступивший пот и отдышался. Что ж, чему быть — того не миновать.

Адмирал Эктонер был уже в том возрасте, когда самооценка становится достаточно близка к реальности, за исключением, конечно, клинических случаев, как у этой старой рухляди лорда Эстанзая, так что он трезво оценивал свою пригодность к роли начальника крепости. Он был слишком ленив, трусоват, и если бы не вспышки ярости, в той или иной мере присущие любому лорду, слава о его, скажем так, не слишком большой решимости была бы намного более громкой, чем теперь. Слава богу, что в тех местах, где он служил, и не требовалось особой храбрости. Скорее, служебное рвение, послушание и услужливость. Хотя именно так и создаются безупречные послужные списки. Но с прибытием этих танакийцев все пошло кувырком.

Когда адмирал появился на командном уровне, там чувствовалось необычное оживление. Эктонер окинул взглядом обширное помещение командного бункера и нахмурился. Кроме дежурной смены бункера здесь толкалась по крайней мере половина дежурных по палубам и изрядная часть дежурных огневых расчетов. Впрочем, отсутствие состава дежурной смены на положенном месте уже давно не считалось на Тенсоре серьезным проступком. Во всяком случае, при Эктонере. Но сейчас адмирал был несколько раздражен этим обстоятельством. Адмирал двинулся по верхней галерее к рубке кодировщика. Тот уже заметил адмирала Эктонера и буквально пританцовывал у своей бронедвери, стараясь ничем не выдать своего нетерпения, которое, однако, так и перло наружу. Адмирал еще больше нахмурился. О темная бездна, ну почему именно сейчас, когда ему так нужно спокойствие, все так и стараются вывести его из себя!

Тяжелая дверь копировочного отсека плотно перекрыла люк и тут же подернулась серой пеленой изолирующей мембраны. Адмирал достал носитель с личным адмиральским кодом и, кивнув кодировщику, вставил его в считыватель. Кодограммы, зашифрованные адмиральским кодом, выдавались только в виде распечаток. Адмирал почувствовал, что от волнения его прошиб пот, но взял себя в руки и протянул дрожащие пальцы к ленте пластика. Прочитав текст, адмирал зло выругался сквозь зубы и вопреки всем инструкциям швырнул полоску на стол и, хлопнув по деактиватору мембраны, выскочил из рубки. Кодировщик немного подождал, а потом осторожно взял полоску пластика двумя пальцами и осторожно отбросил ее в приемник уничтожителя, бросив быстрый взгляд на ее содержание. Когда до него дошел смысл увиденной фразы, у него перехватило дыхание. Он успел прочитать всего шесть слов, но КАКИХ. Эти слова были:

«…завтра император намерен посетить крепость Тенсор…».

И вот на протяжении уже двенадцати часов личный состав гарнизона тер, мыл, драил и распихивал по углам всякий хлам, которого оказалось такое количество, что Эктонера просто оторопь брала. А до того момента, когда нога императора ступит на палубу адмиральского причала, оставалось все меньше и меньше времени.

Отведя душу хорошим пинком и слегка остыв, адмирал поднялся к себе в каюту и, выудив из шкафчика початую бутылку Танакийского рома, сделал большой глоток. Будь что будет, но без этого небольшого допинга все обернется еще хуже. С сожалением посмотрев на бутылку, Эктонер удержал себя от второго глотка и поставил бутылку на место. В этот момент со стороны дверного монитора раздался сигнал. Адмирал обернулся и скривился. Еще и этот! Монитор показывал сухощавую фигуру адмирала Эсмиера. Эктонер раздраженно дернул щекой и нехотя надавил на клавишу. Дверь отошла в сторону. Эсмиер на мгновение задержался на пороге, бросив на Эктонера проницательный взгляд, а потом шагнул вперед, огляделся по сторонам и тонко улыбнулся:

— Ты всегда умел хорошо устраиваться, Эктонер.

Начальник крепости раздраженно искривил губы, но сдержался и ответил довольно спокойно:

— У каждого свои достоинства, Эсмиер. У меня сейчас совершенно нет времени рассуждать на отвлеченные темы, так что чем я могу тебе помочь?

Эсмиер кивнул:

— Да, конечно. Я понимаю. — Он раскрыл тонкую папку, которую держал в руках и достал из нее тонкую, пластиковую полоску кодограммы. — Вот ознакомься. Я связывался со школой, когда пришла эта кодограмма, и мне показалось, что будет лучше, если я занесу ее тебе лично.

Эктонер едва заметно поморщился. Эта полоска лишний раз напомнила ему, что на борту крепости находится еще один человек, имеющий доступ в бункер кодировщика, что выглядело несколько нелепо, поскольку этот человек сейчас стоял перед ним.

Ознакомившись с кодограммой, он раздраженно смял ее в кулаке.

— Ну и как ты себе все это представляешь? Куда смотрит руководство департамента стратегических исследований? Разместить арестованного, во-первых, отдельно от других, во-вторых, не привлекая внимания, а в-третьих, еще и максимально изолировав его от гарнизона крепости? И все это в тот момент, когда в крепость пребывает сам император! — И он скрипнул зубами, еле сдержав резкое слово. Допускать подобные выражения в отношении старого лиса было равнозначно совать голову в петлю.

Эсмиер молча пожал плечами. Эктонер некоторое время напряженно размышлял, потом поднял глаза на собеседника:

— Но почему сейчас? Именно когда прибывает император?

Эсмиер скептически поджал губы.

— Это знают только святые стихии. Возможно, разгадка кроется в требовании не привлекать внимание. В той суматохе, что постоянно крутится вокруг императора, можно спрятать десяток арестантов, а это, вероятно, достаточно высокопоставленное лицо. Впрочем, кто может угадать, что задумал старый лис?

Эктонер сумрачно кивнул, потом его лицо осветилось от внезапно вспыхнувшей мысли:

— Послушай, а может…

Адмирал Эсмиер насмешливо сморщился:

— Ты думаешь, что император не захочет еще раз посетить доблестных победителей чемпионата флота? Ведь есть какая-то причина тому, что мы до сих пор торчим на орбите столицы, хотя могли бы уже две недели назад спокойно отбыть домой.

— О темная бездна, пожалуй, ты прав. — Губы Эктонера сложились в скорбную складку.

Они помолчали, потом вдруг Эсмиер предложил:

— Впрочем, кое-чем я могу тебе помочь. Тебе предписано изолировать арестованного от гарнизона станции, а о моих орлах ничего не сказано. Я мог бы выделить караул.

Эктонер радостно посмотрел на него. Это решение в какой-то мере делило ответственность между ими обоими, и потому, несмотря на очевидную бессмысленность, было воспринято им с некоторой благодарностью.

— Отлично! Вот только куда его поместить?

Адмирал Эсмиер пожал плечами:

— Мне кажется, это не должна быть гарнизонная гауптвахта, иначе старый лис не акцентировался бы на требовании не привлекать внимание, но в то же время это должно быть помещение, которое постоянно охраняется часовым. Иначе уж что-что, а внимание этому месту будет обеспечено.

Эктонер задумался. Бункер кодировщика? Абсурд. Оружейный склад? Тоже.

Остальные помещения также представлялись совершенно неподходящими для размещения арестанта, разве что…

— А если в седьмом швартовочном блоке?

В глазах у Эсмиера мелькнуло какое-то странное выражение, но Эктонер так и не успел понять, что оно означает. Командир танакийцев пожал плечами:

— Решать тебе. Я пришлю коммандер-капитана Сампея к твоему коменданту для инструктажа.

Императорская яхта ошвартовалась у адмиральского причала именно в то мгновение, которое было указано в кодограмме. Адмирал Эктонер нервно огладил выутюженный мундир из натуральных волокон, стиснул руки в перчатках, окинул нервным взглядом почетный караул и выровненные в нитку шпалеры выстроенного гарнизона и, слегка выкатив глаза для наглядной демонстрации преданности и служебного рвения, уставился на медленно распахивающиеся ворота шлюза.

— Смирно! Равнение на-а-а средину! На караул!

Взгляд адмирала остекленел, и он, вскинув руку в отработанном годами службы молодцеватом жесте, на деревянных и одновременно ватных ногах двинулся к приближающемуся молодому человеку в элегантном придворном мундире без знаков различия. Император прибыл в крепость Тенсор.

Свита императора была неожиданно представительной. При персоне самодержца имели честь пребывать не только та скандальная особа, являющаяся, по мнению света, самым невероятным увлечением молодого Эонея, но и лично лорд-директор департамента стратегических исследований, пять членов сената во главе со своим спикером и полный состав Совета лордов, а также толпа аристократов и чиновников рангом поменьше. После неторопливого обхода и довольно нудного торжественного обеда император удалился в отведенные ему апартаменты, и адмирал Эктонер смог наконец слегка перевести дух. Он только вышел из душа, когда включенный монитор двери (надо быть полным идиотом, чтобы в присутствии императора потакать своим сибаритским привычкам) подал сигнал. На пороге переминался комендант. Адмирал раздраженно скривился, но сдержался и впустил посетителя:

— Ну что еще?

— Лэр, э-э-э… Арестованного разместили, караул выставлен.

Адмирал нахмурился. За всей этой суетой он совершенно выпустил из головы того арестованного.

— Прекрасно, и что же?

— Он танакиец, лэр?

— Что-о-о-о?

Комендант съежился. Не хватало еще стать объектом легендарного приступа адмиральского гнева, но его спас очередной сигнал монитора. Адмирал свирепо дернул головой в сторону дверного монитора и оторопел. На пороге стоял гвардеец в форме личной охраны императора.

— Лэр адмирал, император срочно требует вас к себе.

— А… Э… — Эктонер растерянно уставился на гвардейца, но быстро взял себя в руки и, бросив свирепый взгляд на коменданта, тихо прорычал: — С этим разберемся позже, а пока не забивайте мне голову всякой ерундой. Свободны. — И метнулся к громоздкому, антикварному шкафу для одежды, куда только полчаса назад убрал свой парадный мундир.

Спустя несколько минут он уже поспешно входил в апартаменты императора.

Император был не один. Вместе с ним находились старый лис и лорд Эомирен.

Выслушав несколько скомканный доклад адмирала, император кивнул на стул и негромко спросил:

— Я думаю, вас мучает вопрос, почему я столь внезапно принял решение посетить вашу крепость. — Он сделал паузу и внимательно посмотрел на адмирала, а потом вдруг продолжил вроде бы безотносительно к начальной фразе: — Сегодня вам доставили одного арестанта, я надеюсь, он под надежной охраной?

— Э-э… Так точно, сир, — несколько оторопело рыкнул адмирал, лихорадочно соображая, не сделал ли он чего-то не так, и кляня про себя Эсмиера.

— Это и есть та причина, по которой я прибыл в вашу крепость, — пояснил император и, насмешливо поглядев на титанические усилия начальника крепости понять, в чем тут дело, снисходительно сказал: — Этот человек совершил тяжкое преступление — убийство лорда-наследника великого дома, и, как утверждает лорд-директор департамента двора и традиций, казнь за такое преступление непременно должна совершаться в императорской крепости, а Тенсор — это ближайшая к столице крепость. — И, заметив, что подобное объяснение, скорее, окончательно сбило адмирала с толку, пояснил: — Мы прибыли сюда для совершения казни, адмирал.

4.

Млокен-Стив выглянул из-за угла. Коридор был пуст. Он броском преодолел тамбур и замер за воздуховодом, напряженно уставившись на Берса. Тот несколько мгновений молча постоял на месте, а потом повернулся к другу:

— Возвращайся назад. Энтони понадобится помощь.

Млокен-Стив возмущенно вскинул голову, но, наткнувшись на спокойный взгляд Берса, скрипнул зубами:

— Ну, как знаешь. — Он помолчал и добавил безнадежным тоном: — Ты помнишь, смена Энтони заканчивается через полчаса… Если, конечно, до них раньше не дойдет, что опасно танакийцу доверять охранять танакийца.

Берс молча кивнул и двинулся дальше по коридору. Млокен-Стив стиснул кулаки и, резко развернувшись, быстро зашагал в обратную сторону.

Все происходящее представляло собой смесь удачных случайностей и невероятных совпадений, либо… во всем этом были задействованы такие силы, о которых не очень-то хотелось думать. И сейчас из-за Берса все было на грани катастрофы.

Сегодня утром их вместе с тремя другими гардемаринами, выбранными, вероятно, из-за того, что они происходили тоже с глухих окраин, вызвал старина Сампей и сообщил, что они назначаются в караул, которому будет поручено охранять какого-то важного арестанта.

— А что это за арестант, лэр? — спросил Энтони.

Старина Сампей пожал плечами:

— Не знаю. Его предписано максимально изолировать от гарнизона крепости, поэтому лэр Эсмиер согласился оказать помощь адмиралу Эктонеру и выделить караул из состава наших курсантов.

— Но, лэр коммандер-капитан, скоро на Тенсор прибудет сам император! — встрял один из танакийцев.

Старина Сампей недовольно посмотрел на него:

— Кто тебе сказал? — Но потом понял, что отрицать все равно бесполезно, и, усмехнувшись, заявил: — Первую смену будут стоять варвары. Прибывает же наш император.

После краткого инструктажа комендант лично выставил Энтони на пост и отвел остальной состав караула в отведенное им помещение. Все гардемарины были переодеты в обыкновенную повседневную форму, поэтому, воспользовавшись достаточно свободными нравами, царящими в крепости, весь свободный состав караула тут же потихоньку улизнул посмотреть на церемонию встречи императора. А поскольку Млокен-Стива, который должен был заступать на пост только в третью смену, тоже снедало любопытство, он, забежав проведать Энтони, рванул за ними.

Император прибыл в сопровождении пышной свиты, но особого впечатления на Млокена-Стива не произвел. Так, юный типчик с властными манерами и несколько капризным изгибом губ. А вот юная особа рядом с ним была действительно хороша. Он даже рискнул проследить ее до апартаментов, где она разместилась. Впрочем, все это было абсолютно бесполезно. Млокен-Стив прекрасно понимал, что даже при самых благоприятных условиях он вряд ли сможет заинтересовать особу, пользующуюся благосклонностью самого императора. Когда он, наконец, решил пойти проведать Энтони, то еще при приближении к бронированным дверям седьмого швартовочного блока Млокен-Стив почувствовал, что здесь что-то неладно. Энтони на посту не было, а тяжелая, бронированная дверь была приоткрыта, и оттуда доносились приглушенные голоса. Млокен-Стив на мгновение замер и бросил взгляд на рычаг ревуна тревоги, раздумывая, не вызвать ли подмогу, но затем решил не торопиться и сначала посмотреть, в чем дело. Осторожно подобравшись к двери, он заглянул в щель. Его глаза широко распахнулись, и он, рывком распахнув дверь, шагнул вперед.

— Привет, Берс. Тебя выпустили? — Он стиснул друга в объятиях. — Как ты нас нашел?! Мы первую неделю отчаянно путались во всех этих лифтах, галереях и переходах.

Берс слегка усмехнулся:

— Мне не пришлось этого делать, Стив.

Тот недоуменно уставился на него. Энтони пояснил с горькой усмешкой:

— Берс и есть тот арестант, которого нам поручили охранять. Его привезли сюда для казни.

Когда Млокен-Стив немного пришел в себя, Энтони обратился к нему:

— Стив, помоги мне с ним справиться. Я говорю ему, что нам надо немедленно вскрывать переходную галерею адмиралтейского курьера, а он твердит, что не может идти, пока не повидается с какой-то бабой…

Берс так сверкнул на него глазами, что Энтони осекся, а Млокен-Стив подался вперед и негромко спросил:

— Уж не ту ли, что прибыла вместе с императором?

Берс стиснул руки:

— Ты знаешь, где ее найти?

— ЭТУ — да, но ты уверен, что она именно та, кто тебе нужен?

Берс пожал плечами:

— Не совсем. Но я чувствую, что она находится где-то рядом, и к тому же она была вместе с императором в императорской ложе во время финального матча. Вряд ли он за такое короткое время резко сменил вкусы.

— Тогда пошли.

Энтони раздраженно вскинул руки:

— Нет, это невероятно! Благодаря какой-то умопомрачительной цепи случайностей нам представилась возможность вытянуть из петли твою худую шею, а ты готов пустить все псу под хвост из-за дурацкого желания поболтать с какой-то… леди.

Берс, уже подошедший к двери, полуобернулся и бросил через плечо:

— Не случайностей. — И, резко отвернувшись, исчез за дверью.

И вот теперь Млокен-Стив двигался в сторону седьмого блока одиннадцатого причала, оставив Берса одного в начале коридора, ведущего к апартаментам той леди, расположенным в самом центре крепости Тенсор.

Берс направился к роскошным резным двустворчатым дверям и попал в обширный и высокий холл, предваряющий апартаменты той леди, которую Млокен-Стив видел сегодня рядом с императором.

Внутри холла было сумрачно. Он сделал несколько шагов, как вдруг его окликнул грозный голос:

— Стой!

Берс резко обернулся. Из-за тяжелой портьеры, скрывавшей одну из дверей, вышел гвардеец.

— Что тебе нужно?

Берс пригляделся.

— Мы уже встречались. Смей.

Тот вздрогнул и всмотрелся повнимательней.

— Ты?! — Он несколько мгновений боролся с охватившими его чувствами, потом глухо произнес: — Уходи.

— Я должен поговорить с твоей госпожой.

— Нет! — Смей вскинул голову. — С тех пор как ты возник в ее жизни, все пошло наперекосяк.

— А может, наоборот?

Смей недоуменно уставился на него. Берс пояснил:

— Может, именно сейчас все становится на свои места?

— Нет!!!

Несколько мгновений в холле стояла напряженная тишина, потом Берс негромко произнес:

— Ты знаешь, что мне ничего не стоит перейти через тебя, но я прошу… Позволь мне поговорить с твоей госпожой.

— Нет.

Берс покачал головой:

— Недавно кто-то уже попытался заставить ее сделать так, как казалось правильным им самим. Ты хочешь им уподобиться?

Смей вспыхнул:

— Как ты смеешь?!

— Это ты смеешь, — резко оборвал Берс. — Кто ты такой, чтобы решать за нее?

Смей стиснул губы. Берс пожал плечами:

— Прости. — И он двинулся вперед. Обойдя Смея, который не отодвинулся с пути, но и не сделал попытки его задержать, Берс подошел вплотную к двери и негромко постучал. Из-за двери послышался знакомый голос, от которого у Берса снова полыхнуло в груди:

— Это ты, Смей? Войди.

Берс мгновение помедлил, потом резко отворил дверь и шагнул вперед.

Она сидела на небольшом канапе в уютной домашней позе, подобрав босые ноги, и рассеянно листала какой-то журнал. Берс замер. Девушка о чем-то задумалась и не сразу повернула к нему свое лицо. Но когда это произошло, она мгновение непонимающе смотрела на него, а потом глаза ее расширились, и она замерла. Берс хрипло произнес:

— Это не Смей, извини.

Девушка сглотнула и тихо прошептала:

— Ты?!

Берс двинулся вперед и опустился на ковер.

— Прости, но я должен был найти тебя, ведь мы так и не смогли ни о чем поговорить в прошлый раз. — И он замолчал, не в силах говорить дальше.

Девушка отложила журнал и, зябко поведя плечами, обхватила их руками.

— Не знаю, наверное, нам не надо больше встречаться, и я должна была просить тебя немедленно уйти, но… я не могу. Ты здесь, рядом, и я не могу от этого отказаться.

Берс кивнул:

— Я тоже.

Они посмотрели друг на друга, и девушка жалобно произнесла:

— Мы же ничего друг о друге не знаем.

Берс отрицательно мотнул головой:

— Я знаю о тебе все, что мне необходимо знать. — Он добавил: — Да и ты знаешь обо мне столько же. Только ты пока боишься доверять этому знанию.

Они снова помолчали. Потом девушка протянула слегка дрожащую руку, прикоснувшись к его лицу. Когда пальцы дотронулись до его кожи, она замерла, а потом ласково провела ими по его щеке.

— О святые стихии, ты настоящий! — Она вымучено улыбнулась. — Прости, но иногда мне приходила в голову мысль, что ты просто мое видение.

Берс усмехнулся:

— Нет, я живой.

Они снова помолчали. Потом Берс собрался с духом и начал:

— Прости, у меня мало времени. — Он запнулся, но справился с собой и продолжил:

— Меня привезли сюда для того, чтобы казнить.

— Что?!! — она вскинула руку ко рту.

— Но даже если бы не это, на мне долг перед моим миром. Я должен покинуть пределы империи.

Ее прекрасное лицо исказилось мукой:

— Нет…

— Я предлагаю тебе поехать со мной.

Произнеся эти слова, он перевел дух. Девушка растерянно отвела глаза.

Какое-то время они молчали. Потом она с натугой произнесла:

— Но я не могу вот так, сразу… бросить все… и вообще… — Она замолчала.

Берс немного помолчал, потом гибким движением поднялся на ноги:

— Прости, но это единственная возможность. Решение, которое ты сейчас примешь, определит твою судьбу на всю оставшуюся жизнь.

Берс резко повернулся и, тихо произнеся: «Прощай», — двинулся к двери.

Его остановил напряженный голос девушки:

— Сколько у меня времени?

Берс полуобернулся:

— Оно уже давно кончилось. Мы можем рассчитывать только на удачу.

— Но я же должна собраться, отдать необходимые распоряжения, наконец, хотя бы получить аккредитивы.

Берс мотнул головой:

— Это лишнее. — Он слегка раздвинул губы в легком подобии улыбки: — К тому же в моем мире пока слишком мало возможностей потратить твои деньги, а после твоего поступка обратный путь для тебя, скорее всего, так же будет закрыт.

Она заколебалась.

— А если я попрошу императора…

Берс перебил:

— И ты думаешь, он выполнит эту твою просьбу?

Девушка замолчала. Берс протянул руку.

— Иногда поступки, которые кажутся верхом безрассудства, на деле оказываются единственно верными. — Он сделал паузу и твердо произнес: — Меня зовут Олег.

Она помедлила, потом грациозно соскользнула с дивана и подошла к мужчине.

— Я знаю, что совершаю самую большую глупость в своей жизни, но… Мое имя — Эсмиель.

И Берс решительно распахнул двери.

* * *

Император в ярости пнул тяжелое резное кресло, и оно с грохотом опрокинулось.

— Как?! Как это могло произойти?

Перед ним навытяжку стояли адмиралы Эктонер и Эсмиер, а рядом примостился сам старый лис. Император окинул их свирепым взглядом и снова двинулся поперек обширного кабинета, расположенного в глубине предоставленных ему апартаментов. Дойдя до края ковра, он резко обернулся и рявкнул:

— Ну, что же вы молчите?

Лорд Эйзел слегка склонил голову:

— Простите, сир. Я уже начал подробное расследование, и, как только будут получены первые результаты, я немедленно уведомлю вас.

Эоней вскинулся:

— Мне плевать на результаты, Эйзел! Мне нужны беглецы. Именно их наличие и будет мерилом вашего старания и вашей компетентности.

Лорд Эомирен, в отличие от них троих сидевший несколько в стороне с оскорбленным выражением лица, сквозь которое, однако, внимательный взгляд мог уловить признаки удовлетворенности, при этих словах встрепенулся и, окинув императора тревожным взглядом, произнес решительным тоном:

— Вы правы, сир, они не должны уйти безнаказанно. Я думаю, необходимо приказать пограничным гарнизонам немедленно выслать патрули с приказом открывать огонь…

— Нет! — Император кинул на лорда Эомирена раздраженный взгляд и твердо произнес: — Они нужны мне только живыми.

Император подошел к своему столу и опустился в кресло. Окинув взглядом всех присутствующих, он произнес усталым голосом:

— Ладно. Все, кроме лорда Эйзела, могут быть свободны.

Спустя несколько мгновений суматохи у дверей кабинет опустел. На этот раз молчание продлилось намного дольше. Они сидели в сгустившемся полумраке кабинете и думали. Наконец император не выдержал:

— Ты сможешь поймать их, старый лис?

— Даже я — нет, — ответил Эйзел.

Император криво усмехнулся:

— Ты ответил так, чтобы у меня не было искушения перепоручить это кому-то другому, не так ли?

Лорд Эйзел ответил вопросом:

— Вы ведь до сих пор влюблены в нее, сир?

— Но я же согласился с необходимостью, Эйзел, — устало произнес император, — мне просто хотелось, чтобы иногда, ненадолго, необходимость уступала любви.

— Это иллюзии, ваше величество. Любовь либо одерживает верх, обрушивая необходимость, либо умирает и превращается в яд. Я не хочу для вас ни того, ни другого, поскольку обломки вашей необходимости могут погрести под собой нас всех.

— И что же мне, делать?

Старый лис усмехнулся:

— У вас есть империя, сир. Оставьте этому варвару его любовь.

Император вздохнул:

— Что ж, ты можешь быть доволен.

Лорд Эйзел покачал головой:

— Не знаю, сир. Эти варвары пугают меня. Мне казалось, что я достаточно их изучил. При всем том, что мы для них приготовили, во всей нашей империи вряд ли найдется хотя бы несколько человек, которые могли бы столь решительно воспользоваться нашими заготовками, не будучи проинформированными о них. А им… им всегда удается намного больше того, что я считаю возможным от них ожидать. — И он замолчал.

Император медленно кивнул:

— А что нам делать с лордом Эомиреном?

Лорд-директор пожал плечами:

— Мне кажется, ничего, сир. Я думаю, он более чем удовлетворен. Он избавился и от угрозы позора, и от предмета вашего внимания и думает, что я сильно ослабил свои позиции в ваших глазах. Я возьму на себя смелость дать совет вашему величеству не стараться особо разубеждать его в этом.

Император кивнул, но потом стиснул кулаки и напряженно прошептал:

— И все-таки, Эйзел, я никогда тебе не прощу, что ты ее проглядел.

Лорд Эйзел молча склонил голову. Он сам прекрасно знал это, но «никогда» слишком долгий срок, чтобы быть столь категоричным. В это мгновение в дверь постучали, и тут же на пороге возник адмирал Эктонер.

— Сир, прошу прощения, срочное сообщение из адмиралтейства.

— Что там?

— Адмирал Эсингей сообщает, что флоты канскебронов предприняли атаку на Эстормай, Тасурру, Сангей и несколько новых колоний. А возможно, не только на них. Данные продолжают поступать.

Глаза императора расширились. Пока Эктонер докладывал, в кабинет просочились люди. Некоторое время все молча стояли, оглушенные этим сообщением, потом император наконец сфокусировал взгляд и направил его на адмирала Эсмиера.

— Что вы можете сказать по этому поводу, адмирал?

Тот сделал шаг вперед.

— Прошу прощения, сир. Но, похоже, это война, большая война, и что самое плохое, судя по этому сообщению, они чувствуют себя в силах атаковать практически по всей границе. — И он замолчал.

Император расхохотался.

— Нет, ну почему во всех сериалах героя провожает на смертную битву безудержно рыдающая красавица? Эйзел, как ты мог допустить, что я оказался в таком дерьме?!

5.

Утро было прохладным. Эсмиель приоткрыла глаза и посмотрела на мужа сквозь густые ресницы. Олег еще спал, и во сне его некрасивое худое лицо приобрело какую-то детскую мягкость. Губы слегка приоткрылись, и он выглядел таким милым, домашним и родным, что у нее невольно навернулись слезы на глаза. Она зажмурилась и выскользнула из-под одеяла. В сенях она, поеживаясь, натянула через голову простое платье и душегрейку мехом наружу, сунула ноги в легкие чувяки, сшитые из шкуры молодого козленка, и, тихонько отворив дверь, выскользнула на улицу. Дядюшка Иззекиль уже встал. Он стоял у ограды и, опершись на верхнюю жердь, посасывал трубочку, в которой пока не было табака. Дядюшка свято соблюдал правило не курить до завтрака. Над горами вставало солнце, но пока его пылающий лик еще не открылся во всей своей красе, и только розовые облака и верхушки гор, блестевшие расшитыми мириадами ярких огней снеговыми шапками, показывали, что солнце уже покинуло свою ночную постель и стремительно ворвалось в этот дикий, но прекрасный мир. Девушка восхищенно замерла на пороге. Она нигде прежде не встречала такую красоту. Бросив последний взгляд на еще укутанный синеватым сумраком глубокий лог, начинавшийся сразу за воротами усадьбы, тихо скользнула вниз по ступенькам. Ее легкие шаги дядюшка услышал, когда она подошла совсем близко. Окинув ее одобрительным взглядом, он растянул усы в добродушной улыбке:

— Ну что? Сегодня опять попробуешь?

Эсмиель тряхнула распущенными волосами и рассмеялась. Дядюшка Иззекиль покачал головой и проворчал:

— Волосы-то прибери, — после чего повернулся и двинулся в сторону хлева.

Матушка встретила их ласковым мычанием. Эсмиель, у которой в это чудесное утро не было совершенно никакого страха, ласково погладила ее по теплой морде. Эсмиель на мгновение счастливо зажмурилась, а потом гибким движением скользнула вдоль крутого коровьего бока. Дядюшка Иззекиль уже поставил деревянное ведро и маленькую скамеечку и насмешливо наблюдал за ней. Когда Эсмиель заняла свое место, он озабоченно склонился над ней, пощупал вымя и наставительно произнес:

— Ты, главное, не бойся. Ей небольно. Вот вроде как тебе, если твой-то как следоват титьку тебе сожмет.

От такого сравнения Эсмиель сначала широко распахнула глаза, а потом звонко расхохоталась. Но когда в толстое деревянное дно с глухим стуком ударили первые струи теплого молока; она почувствовала себя совершенно счастливой.

То, как они покинули крепость Тенсор, девушка помнила довольно смутно.

Они быстро шли по коридорам крепости. Он держал ее за руку, время от времени мягко увлекая за собой или, наоборот, слегка придерживая. Эсмиель чувствовала, как ее всю колотит, но от его руки волнами шло какое-то спокойствие, и мало-помалу ее стала охватывать уверенность, что этот абсолютно сумасшедший поступок кончится не так страшно, как она могла себе представить. Они вынырнули из очередной шахты гравилифта, и тут он отпустил ее руку. Эсмиель невольно отметила, как изменилась его фигура. Буквально мгновение назад выглядевшая худой и нескладной, она молниеносно превратилась в некое подобие сжатой пружины или натянутой тетивы охотничьего лука. Олег повернулся к ней, ласково улыбнулся и, знаком показав, чтобы она сохраняла молчание, исчез. Оставшись одна, Эсмиель почувствовала, как ее тут же начинает покидать вся ее решимость. Девушка вжалась в холодную металлическую стену и в панике спросила себя, что она здесь делает.

К счастью, ее одиночество продолжалось недолго. Олег возник столь же стремительно и незаметно, как и исчез. Он взял ее за руку и тихо произнес:

— Пошли, путь открыт.

Когда она переступила высокий порог рубчатой бронедвери, ее глазам открылась странная картина. Вдоль стен длинного переходного коридора лежало несколько тел в форме десантников гарнизона крепости Тенсор, а у дальнего конца нервно пританцовывал на месте один из танакийцев, в котором она смутно припомнила одного из игроков Танакийской команды, блиставших на поле в финальном матче по болу. Увидев их, он, казалось, ничуть не удивился и только закричал:

— Быстрее! Похоже, сейчас сюда слетится туча народу. Я думаю, сейчас нас рассматривают на доброй дюжине охранных мониторов.

Олег кивнул и вдруг подхватил ее на руки и стремительно бросился вперед. Она уцепилась за его шею и зажмурила глаза, стараясь не смотреть на валявшиеся вокруг тела, но перед самой дверью все-таки нашла в себе силы спросить:

— Ты убил их всех?

Олег мотнул головой.

— Нет, в этом не было необходимости. Они все живы.

Этот ответ она встретила с большим облегчением.

В тесной рубке на пилотском кресле сидел третий участник их сумасшедшей авантюры. На нем был обычный повседневный комбинезон, но сквозь разодранную куртку виднелась знакомая Танакийская форма. Однако главным, что сразу же бросилось бы в глаза любому, была его кожа густо-коричневого, почти черного цвета, на фоне которой ослепительно блестели белые зубы. Он повернул к ним блестящее от пота лицо и тут же принялся нервно стучать по клавишам. Как только они втиснулись в рубку, он подобрал губы, явно собираясь сказать что-то резкое, но, бросив взгляд на лицо Олега, оставил эту мысль и снова отвернулся к пульту. Олег мягко, но властно усадил ее в кресло и молниеносно пристегнул ремнями, пробормотав под нос:

— Здесь есть гравикомпенсатор, но от греха… — после чего скользнул в соседнее кресло.

Сидевший за пультом чернокожий монстр бросил взгляд через плечо и надавил последнюю клавишу. Корабль вздрогнул. Несколько мгновений Эсмиель чувствовала, как ее желудок приподнялся вверх и пытается выдавить содержимое через горло, но потом все прошло. Пилот облегченно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.

— Есть отрыв. Я опасался, что они заблокируют пусковую трубу. — Он повернулся к Олегу и, обнажив в улыбке свои белоснежные зубы, спросил: — Ну, Берс, командуй, куда теперь?

Олег сосредоточенно кивнул:

— Давай курс восемьсот пятьдесят, но особо не разгоняйся, все равно, пока они опомнятся, мы успеем выйти из зоны действия перехватчиков.

Чернокожий пилот, покосившись на Эсмиель, смущенно пробормотал:

— Прошу прощения, мэм, сейчас будет немного неудобно, — после чего снова надавил какую-то клавишу.

Следующие несколько часов для Эсмиель слились в одно сплошное мучение.

Судя по всему, гравикомпенсаторы этого странного маленького кораблика не были рассчитаны на подобное ускорение, поэтому ей казалось, что у нее на груди, голове, руках и ногах устроилась плотная толпа каких-то маленьких, но очень тяжелых зверьков, которые свернулись калачиком и заснули, даже не подозревая о том, как ей тяжело. Хотя остальным эта тяжесть, по-видимому, не доставляла особых неудобств. Они достаточно свободно переговаривались и даже вставали с кресел и ходили по рубке и куда-то за ее пределы. Эсмиель тоже несколько раз о чем-то спросили, но она не чувствовала в себе сил даже для того, чтобы просто качнуть головой. Несколько раз Олег, который уже перебрался на пилотское кресло, вставал со своего места и, кивнув чернокожему, опускался на пол рядом с ее креслом, а потом клал на ее лоб свою прохладную и жесткую руку. Это приносило ей облегчение, но ненадолго, потому что через какое-то время тот чернокожий что-то натужно говорил ему и Олег покидал ее и снова садился в кресло пилота. Несколько раз после этого их начинало изрядно болтать, но по большей части тяжесть была постоянной и ровной. Наконец, спустя несколько часов, все это кончилось.

Это произошло внезапно. Тяжесть, к которой она уже успела по-своему привыкнуть, вдруг просто исчезла, и в то же мгновение Олег вскочил с пилотского кресла и, шагнув к ней, взял за руку. Некоторое время они просто молчали, потом Олег прошептал:

— Вот и все. Теперь им нас не достать. — И он смущенно улыбнулся. — Прости, но я старался…

— Ну, мэм, вы молодец, — влез чернокожий и тоже улыбнулся.

— Точно, — подтвердил тот, что ждал их в коридоре, возникнув у кресла с подносом в руках, — никогда бы не подумал, что столь нежная леди, как вы, может выдержать столько при двух… э-э-э, больше чем трех с половиной «жэ». — И он галантно поклонился и, опустившись на колено, подал ей высокий стакан с каким-то горьким, но, как потом выяснилось, бодрящим питьем. — Мы все вами восхищаемся, мэм.

Она с трудом ухватила стакан и выпила его содержимое мелкими глоточками, а потом обессиленно откинулась на спинку и, обведя их страдальческим взглядом, жалобно спросила:

— Скажите, а что такое мэм?

Путь до его мира на адмиралтейском курьере занял всего две недели, и за это время они ближе узнали друг друга. На кораблике оказались две небольшие каютки, в которых были по две откидывающиеся койки, расположенные одна над другой. Когда Эсмиель впервые улеглась на отведенном ей жестком ложе и наконец получила возможность без помех подумать над тем, что произошло, то от всего случившегося ее просто оторопь взяла. Но постепенно на душе, наоборот, стало как-то тихо и покойно. Ушло напряжение, исчез какой-то подспудный страх. Однако девушка была слишком измучена длительной перегрузкой, чтобы размышлять об этом достаточно долго, и поэтому быстро уснула.

Ребята оказались очень милыми. Они старались угодить ей, и к тому же в них не было ни следа того подсознательного раболепия, которое всегда чувствуется в простолюдинах, когда они общаются с лордами и леди. И это скрашивало мелкие неудобства, вызванные полным отсутствием косметики, смены белья, даже такой мелочи, как портативный деодоратор и носовые платки. В конце концов Эсмиель самой сделалось смешно. Это ж надо — такая высокородная леди, а выскочила из своих покоев в одном халате поверх пеньюара, будто какая-то служанка к дружку, поджидающему ее у садовой калитки.

Олег словно околдовал ее. Первое время она просто молча сидела рядом с ним в каюте или в пилотской рубке, держала его за руку, если была такая возможность, либо просто смотрела на него, наслаждаясь странным ощущением, какое дарило ей это рукопожатие или ласковый взгляд. Потом они начали разговаривать. У курьера оказался достаточно мощный многофункциональный компьютер и медотсек с сильным гипноаппаратом, да и ее происхождение сыграло роль. Азы их языка она усвоила достаточно быстро. Остальное было делом практики и желания. Однажды она спросила его:

— Скажи, а почему твои друзья зовут тебя Берс?

Он смущенно пожал плечами:

— Ну, нас всех так называют.

— Кого?

И он рассказал. Немного путаясь, сбиваясь и краснея. Когда он закончил, она впервые обняла его и притянула его голову к своей груди.

— Бедный мой.

Он замер. Впрочем, она тоже. До сих пор они даже ни разу не поцеловались, и каждый шаг навстречу большей близости вызывал у нее какой-то странный затаенный восторг.

— Знаешь, возможно, то, что мы… Ну, так реагировали друг на друга, как-то связано с этой твоей особенностью.

Он кивнул:

— Я знаю.

И то, как он это произнес, показало ей, что он знает о предмете разговора намного больше ее. И еще она почувствовала, что углубляться в эту тему пока не время.

Они вынырнули в обычное пространство над самой эклиптикой как раз в районе пояса астероидов. Млокен-Стив рассчитал курс, который должен был вывести их к Земле по наиболее пологой траектории. А спустя два дня они наконец вышли на связь с лунной базой. До посадки оставалось несколько часов.

Последние три часа перед посадкой Эсмиель пребывала в страшном волнении. Она проклинала свою безалаберность и, выгнав всех из жилого отсека, сосредоточила усилия на том, чтобы с помощью скудного набора лечебной косметики и рассчитанного на мужские запросы гигиенического блока хоть немного привести себя в порядок. Результат ее усилий привел девушку в отчаяние, а мысль о том, что она предстанет перед обитателями этого нового мира, который отныне должен стать ей родным, в самодельном платье, изготовленном из халата и пеньюара с помощью молекулярного соединителя, буквально приводила ее в бешенство. Дружный хор мужских голосов, утверждающих, что она великолепно выглядит, только усугублял ситуацию. И когда наконец стих вой маневровых двигателей, Эсмиель почувствовала, что ее охватывает паника. Берс убрал руки с пилотского пульта и негромко произнес:

— Вот мы и дома. — Потом отстегнул ремни, встал с пилотского кресла и, подойдя к ней, наклонился и прикоснулся губами к ее виску. — Пойдем, все будет хорошо.

И эта неожиданная трогательная нежность вдруг успокоила ее. Она улыбнулась ему, встала и решительно двинулась к выходу.

К ее удивлению, ангар был почти пуст. Их встречали только трое мужчин и одна женщина. Все четверо были в грубых рабочих комбинезонах, своей подчеркнутой функциональностью явно выдающих канскебронские корни. Высокий седой мужчина, рядом с которым стоял Энтони, покинувший корабль раньше их, шагнул вперед и протянул Олегу руку:

— Рад, что вам удалось вырваться. Алукен-Соломон Кан сообщил нам, что не смог связаться с вами, потому что вы находитесь в столице, а ждать становится слишком опасно. Так что мы уже и не надеялись. — Он улыбнулся и закончил: — Бродяга должен прибыть через пару недель, мы выслали им навстречу Мерилин.

Потом отпустил руку и повернулся к Эсмиель. Мгновение он восхищенно рассматривал ее, потом щелкнул каблуками, подхватил ее руку и, склонив голову, запечатлел на ее запястье изысканный поцелуй.

— Чрезвычайно рад вас приветствовать, леди Эсмиель. Меня зовут адмирал Навуходоносор.

Судя по выражению лиц присутствующих, до сего момента за адмиралом Навуходоносором ничего подобного не наблюдалось. Эсмиель грациозно присела и ответила на земном языке с милым легким акцентом:

— Благодарю вас, лэр адмирал.

Тот зарделся от удовольствия.

— Мы приготовили вам апартаменты. Надеюсь, ваше пребывание в нашем мире будет для вас приятным.

Она улыбнулась и согласно кивнула, бросив на Берса несколько удивленный взгляд. Похоже, этот адмирал рассматривал ее прибытие как некий полуофициальный визит важной особы. Но Олегу лучше было знать, что делать.

Между тем адмирал повернулся к стоящей за его спиной женщине:

— Это мисс Рюрик, она будет вашей сопровождающей во время… визита. — Он окинул взглядом комбинезон женщины, которую он представил как «мисс Рюрик», и снова повернулся к Эсмиель: — Прошу простить, по-видимому, вы желаете отдохнуть с дороги. Мисс Рюрик покажет ваши апартаменты, а я, к своему глубокому сожалению, вынужден вас покинуть. — И он еще раз продемонстрировал па-де-де с щелканьем каблуками и целованием ручки, к заметному удовольствию присутствующих. После чего удалился вместе с Энтони.

Когда прямая фигура адмирала растворилась в сумраке слабо освещенных переходов, женщина в комбинезоне шумно перевела дух.

— Ну, слава богу, официальная часть закончена. — И, шагнув вперед, порывисто обняла Олега. — Здравствуй, братик, я бешено по тебе соскучилась.

Эсмиель, немного успокоившаяся после отбытия адмирала, вдруг осознала, что основная часть церемонии еще впереди. А женщина подошла к Эсмиели и, бесцеремонно взяв ее за плечи, развернула к себе и восхищенно цокнула языком:

— Нет, ну это невероятно. И что такая красавица могла в тебе найти? — Она повернулась к Олегу: — Нет, ну как был урод, так уродом и остался. А подишь ты… — И, заметив, что Эсмиель несколько шокирована подобным обращением, весело рассмеялась: — Ой, прости, милая, мы тут все немного тронутые, но зато с нами весело. Меня зовут Ольга.

Когда они уже шли по одному из затемненных коридоров, Олег полуобнял ее за плечи, отчего у нее сладко сжалось сердце, и прошептал:

— Ну вот ты и познакомилась с моей боевой сестренкой.

Она бросила на него удивленный взгляд и, оглянувшись, снова посмотрела на «мисс Рюрик».

Та усмехнулась:

— Ну и как я тебе. — Она вдруг наклонилась к ней и, заговорщицки подмигнув, прошептала: — Сказать по правде, когда наш черный капеллан сообщил, что Берс подцепил какую-то деваху, я сильно обеспокоилась. Он у меня рохля в этом деле. Но как только я тебя увидела, то сразу поняла, что все в порядке, — и она слегка хлопнула Эсмиель по ягодице, — уж такая-то красотка, как ты, могла бы в случае чего найти себе мужичка получше, и если ты все-таки рванула с моим братцем, значит… — она сделала выразительный жест рукой, — втрескалась в моего стервеца по уши. И это хорошо. Иначе его ни одна баба не выдержит, — и она звонко расхохоталась.

Эсмиель, которая с некоторым страхом слушала эту тираду, неожиданно для себя почувствовала, что у нее вдруг стало как-то легко на душе, и она тоже весело рассмеялась.

Берс вдруг затормозил и, повернувшись к сестре, недоуменно произнес:

— Насколько я помню, жилые помещения на втором уровне. Куда мы идем?

Его сестра хитро прищурилась и ехидно произнесла:

— А ты что, братик, собирался зажать свадьбу?

— Свадьбу?

— Ну да, или как там это называется в вашей империи. — Она повернулась к Эсмиель и закончила еще более ехидным тоном: — Ты знаешь, когда мне раньше говорили, что мужчины от любви резко глупеют, я, дура набитая, не верила. А оказалось — чистая правда.

Этот вечер запомнился ей на всю жизнь. В небольшой зал, расположенный на нижнем уровне лунной базы, набилось несколько сотен человек. Вернее, постоянно там сидело человек семьдесят, остальные все время толкались рядом, некоторые исчезали и вновь появлялись. Больше всего это напоминало какой-то странный абсурдный сон. Под столы были приспособлены бронеплиты, положенные на квадратные контейнеры для перевозки каких-то сыпучих грузов. На этих странных столах консервированные продукты и вскрытые бортовые пайки причудливо соседствовали с необычными блюдами, оказавшимися домашними деликатесами. Некоторые из них были нарезаны прямо на промасленной бумаге или упакованы в странные стеклянные емкости. А когда откуда-то прикатили круглую емкость, сделанную из дерева, ее появление встретили восторженным гулом. Не успели ее вскрыть, как откуда-то появилось великое множество сосудов, сосудиков и плошек из пластика, металла и стекла, в которые тут же потекла пенящаяся янтарная струя. Эсмиель тоже преподнесли емкость, наполненную жидкостью из бочки, и после первого же глотка она почувствовала, что все страхи и волнения потихоньку отступают, а остается всего лишь чистая, незамутненная радость. Все вокруг стали ужасно милыми, а больше всего ее радовало то, что в дальнем углу, прямо под стеллажами, воодушевлено наигрывал простенькие, незатейливые мелодии сборный оркестрик из пяти банджо, двух гармоней, семи гитар и импровизированной ударной установки, собранной на скорую руку из всякого хлама. Впрочем, как называются все эти необычные музыкальные инструменты, она узнала намного позднее.

Эсмиель и Олег забились в уголок, отгороженные от всей этой суеты Ольгой и Млокен-Стивом, и у девушки даже закралась надежда, что про них потихоньку забудут, но не тут-то было. Когда основная суматоха немного улеглась, на пороге зала появился Энтони в странном длиннополом одеянии, встреченный бешеным свистом, ревом и бурными аплодисментами. Ольга, улыбаясь, взяла за руки Эсмиель и Олега и повела их навстречу Энтони.

Девушка почувствовала, что у нее похолодели ноги. По-видимому, Энтони заметил это. Он подмигнул ей, а потом наклонился к ее уху и прошептал:

— Думаю, всю свою жизнь ты представляла свою свадьбу немного иначе, но посмотри вокруг не глазами, а сердцем. Разве это не то, о чем может мечтать любая женщина?

И Эсмиель последовала его совету. Когда она повернулась к Олегу, ее глаза сияли, и она, улыбнувшись, твердо ответила Энтони:

— Да.

6.

Ольга закинула тугой мешок в кабину семиместного «шаттла» и с грохотом захлопнула задний люк. Эсмиель поправила прядь, выбившуюся из-под ленты, и, шагнув вперед, обняла дядюшку Иззекиля.

— Спасибо. За все.

Тот скривился в попытке удержать слезу, но потом все-таки не выдержал и закряхтел. У Эсмиель тоже запершило в горле.

— Ну вот, началось, — подвела резюме Ольга, — слушай, я заметила, что ты как-то по-особенному действуешь на мужчин. Вот уж никогда бы не подумала, что дядюшка Иззекиль… — и она удивленно покачала головой.

Спустя пять минут «шаттл» уже превратился в маленькую точку в бездонном голубом небе.

Когда ферму дядюшки Иззекиля уже невозможно было разглядеть, Эсмиель оторвалась от толстого пластиколевого иллюминатора и откинулась на спинку кресла.

Они с Берсом прилетели к дядюшке Иззекилю на следующий день после той удивительной свадьбы. Эсмиель показалось даже, что к моменту их отлета свадьба все еще продолжалась, но она довольно смутно помнила последние несколько часов, да и сам момент отлета. От всего этого вечера у нее осталось только ощущение легкости и какого-то забытого, детского ощущения счастья, памятного ей по тем временам, когда еще были живы мама и отец, а кузен Эоней был еще сутуловатым, ехидным подростком и самым большим удовольствием было стащить вместе с ним и другими мальчишками целое блюдо сладких сливочных ягод из-под самого носа тетушки Нег и, забравшись на чердак, наесться ими до отвала. Она опомнилась только уже в маленьком «шаттле», стремительно несущемся куда-то сквозь мерцающую звездную ночь.

Рядом сидел Олег, ее голова лежала на его плече, плечи ощущали приятную тяжесть его руки, а впереди, над спинкой пилотского кресла, покачивалась тугая коса Ольги. Эсмиель почувствовала, как ее губы сами собой складываются в счастливую улыбку; прижавшись к мужу, она сладко задремала.

Они приземлились в кромешной тьме и, как ей показалось, в самой гуще какого-то первобытного леса. Он ничем не напоминал с детства знакомые ей тропинки Тенистого леса, со всех сторон окружавшего Сады Эоны. Во всяком случае, они свободно носились там и днем и ночью, а здесь Эсмиель, сделав первый десяток шагов, умудрилась поцарапать плечо, больно удариться пальцем ноги о выступающий корень и влезть головой в какую-то паутину. Она не выдержала и тихонько взвизгнула. Раздался стремительный хруст, и она почувствовала, как вокруг нее сомкнулись руки мужа, мгновенно отгородившие ее от всех страхов и опасностей этого мира. От невидимого в ночи «шаттла» послышался насмешливый голос Ольги:

— О боже, не успели приземлиться, а я уже должна деликатно отворачиваться.

Берс что-то смущенно буркнул, а потом вдруг подхватил жену на руки и понес сквозь ночь. Эсмиель обхватила его за шею, прижалась щекой к комбинезону и, зажмурив глаза, чуть не замурлыкала от счастья.

Лес внезапно кончился, и она почувствовала, как легкий ветерок принялся игриво перебирать растрепанные пряди ее роскошных волос. Через некоторое время Олег поставил ее на землю и негромко произнес:

— Вот мы и пришли.

Эсмиель открыла глаза и удивленно уставилась на выступающую в темноте громаду дома с высокой крышей, как бы вырастающего из скалы, причудливо источенной веками непрерывной работы ветра. И дом и скалу почти совершенно опутывали какие-то вьющиеся растения, так что дом казался не сотворенным руками человека, а больше напоминал неотъемлемую часть этой скалы. В это мгновение со стороны дома вспыхнул яркий луч и послышался хриплый ворчливый голос:

— А коль пришли, так заходите, нечего на пороге стоять.

Берс смущенно хмыкнул.

— Это… ну…

Из-за спины послышался голос Ольги:

— Этого старого и несносного типа зовут дядюшка Иззекиль, и для нас с Олегом он самый близкий человек на свете. — Она выступила вперед и, швырнув на землю контейнеры, которые держала в руках, обняла говорившего и ласково произнесла: — Ну здравствуй, старый ворчун.

После легкого ужина, состоящего из домашнего сыра, хлеба, топленого молока и соленых грибов, дядюшка Иззекиль, сильно напоминавший более жилистый, седой и дочерна загорелый вариант лорда Эстанзая, к немалому удивлению, недобро зыркнул на Эсмиель и ворчливо заявил:

— Вы вот что, молодые, а ну шасть в верхнюю светелку. Я со своей сударушкой поговорить желаю, — и демонстративно развернулся к Ольге.

Когда за ними закрылась простая деревянная дверь, Эсмиель на мгновение замерла на пороге, увидя громоздкую кровать с деревянными спинками и двумя башнями подушек. Олег остановился у порога, смущенно отводя глаза. Несмотря на то что всю дорогу до Земли они провели в одной каюте, самой большой близостью, которую он себе позволил, было несколько робких поцелуев, будивших в ней скорее нежность, чем страсть. Но сейчас она вдруг почувствовала нечто совершенно противоположное. Эта кровать заставила ее совершенно отчетливо осознать, что именно здесь и сейчас она станет женщиной и женой Олега. И один взгляд на него еще раз доказал ей, что это именно то, чего она хочет. Он стоял у порога такой знакомый и уже немножко ставший привычным, но она почувствовала, что от его вида ее бросило в жар, сердце затрепетало. С Олегом тоже происходило что-то необычное. В свете фонаря было заметно, как его лицо побагровело, потом побледнело, губы приоткрылись, а по всему телу прошла странная дрожь. Эсмиель медленно подняла руки и, проведя пальцами по застежкам, позволила платью упасть под ноги, а потом медленными движениями стянула белье, оставшись перед ним совершенно нагая. Олег несколько мгновений смотрел на нее горящим взглядом, а потом отшвырнул фонарь и с глухим рыком прыгнул к ней. Последнее, что она смогла осознать, была волна восторга, которая смела все остальные чувства и накрыла ее с головой.

Ольга улетела утром, когда она еще спала. Эсмиель разбудили яркие лучи солнца, прорвавшиеся через малюсенькое оконце. Проснувшись, она некоторое время лежала, зажмурив глаза и пытаясь вспомнить, почему у нее столь хорошо на душе. Казалось, болит каждая жилочка, каждая косточка. И когда она вспомнила, то широко распахнула глаза и радостно засмеялась.

Олега рядом не было. Эсмиель повалялась некоторое время, разглядывая комнату, стены и потолок из толстых деревянных плах, вдыхая запах смолы и чистого полотна, а потом услышала голоса. Она вскочила на ноги и, как была, нагая подскочила к окошку. Олег и дядюшка Иззекиль, обнаженные по пояс, подцепляли ворохи травы чем-то вроде большой вилки и закидывали на огромную кипу, уже наваленную меж вкопанных в землю деревянных стволов. Дядюшка Иззекиль отложил свою большую вилку, отошел в сторону, подхватил с земли глиняный кувшин и, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков. Потом поставил кувшин на землю и, облокотившись на верхнюю жердь хлипкой ограды, некоторое время смотрел, как Олег ловко закидывает наверх последние ворохи сухой травы.

— И как это тебя угораздило, парень?

Олег воткнул свое орудие труда в кипу травы и, подойдя к старику, присел на ограду рядом с ним. Некоторое время они молчали, потом Олег пожал плечами:

— Она тебе не нравится?

Дядюшка Иззекиль сердито насупился, достал изогнутую деревяшку, проделал с ней какие-то странные манипуляции, а потом зажег огонек, поднес его к толстому концу деревяшки, глубоко затянулся и выпустил клуб дыма.

— Ничего не скажешь, хороша баба, только вот толку с нее. Это ж натуральная подруга для развлечений.

Олег хмыкнул:

— Она же не из канскебронов. Но если пользоваться их терминологией, она скорее принадлежит к линии Контролеров.

— Ну-ну, — сварливо пробурчал дядюшка Иззекиль, — жди-жди. Знаю я таких дамочек, все одно их подлая натура верх возьмет. Ну не может баба устоять, когда на нее все мужики так смотрят. А с этой еще хуже. Ежели баба семьей да скотиной занята, так у нее на гулянки и времени почти нету, а эта, по всему видать, ничего делать не умеет.

Эсмиель отшатнулась от окна и, отойдя к кровати, опустилась на нее и задумалась. Этот старик прав. Она в этом мире как новорожденный ребенок, а даже в ее мире ноша жены не очень-то легка. Что уж говорить о планете, где столь причудливо перемешались мощные орбитальные крепости и примитивные инструменты для перегрузки сухой травы.

Следующую неделю она старательно запоминала, как хозяйничает дядюшка Иззекиль. Вода из ямы в земле, облицованной деревом, огонь от горящего дерева в странном кирпичном очаге. Деревянная бадья и теплый хлеб из замешенного руками теста. Этот мир и пугал, и странным образом притягивал ее. Она научилась мыть посуду в холодной воде, от которой спустя минуту начинало ломить руки. Дядюшка Иззекиль, возвращаясь с Олегом откуда-то с лесных пустошей, недоверчиво окидывал взглядом горку чистой посуды, белье, развешанное на веревке во дворе, полные ведра на лавке рядом с печкой, чистый пол. И однажды вечером, подойдя к Олегу, смотревшему на великолепный закат, заговорил:

— Пожалуй, я того, ошибся насчет твоей-то…

Эсмиель, как раз выносившая помойное ведро, замерла на месте и, осторожно поставив ведро на землю, прижалась к стене. Олег помолчал, а потом, обняв старика за плечи, негромко произнес:

— Она — лучшая. И знаешь, когда я почувствовал, что она — моя, в этом меньше всего было виновато то, как она выглядит.

— Ну-ну, — Эсмиель показалось, что в голосе дядюшки Иззекиля промелькнули смущенные нотки, но он тут же исправился и сварливо закончил: — А все одно она коров боится.

На следующий день Эсмиель встала на рассвете и, тихонько спустившись по лестнице, возникла перед кустистыми бровями дядюшки Иззекиля. Тот удивленно воззрился на нее и сварливо проворчал:

— Ну чего тебе?

Эсмиель протянула руку к ведру и решительно произнесла:

— Я хочу научиться доить вашу корову.

* * *

От воспоминаний ее отвлек голос Ольги:

— Смотри, здесь был Нью-Йорк. Один из самых больших городов нашей планеты.

Эсмиель сфокусировала взгляд на огромной пустоши, покрытой свежей лесной порослью, явно выделявшейся своей низкорослостью на фоне окружающего леса. Ольга, поймав ее удивленный взгляд, пояснила:

— Канскеброны. Это их метод достижения того, что они называют Обращением.

Она замолчала, потом продолжила с горькой складкой у рта:

— Мои предки жили далеко отсюда, на другом континенте, и когда-то соперничали с теми, кто жил здесь… Но от наших городов осталось то же самое. Канскеброны уничтожают все, что может напомнить людям о том, чем они были раньше. Архитектуру, музыку, историю, моду, привычки и суеверия, праздники, даже язык. Если бы мы смирились, то все закончилось бы за три-шесть поколений. Сначала умерли бы все те, кто помнил, как все было раньше, до канскебронов, а потом те, кто слушал их рассказы. И потом мы уже ничем не отличались бы от тех шести сотен миров, обитателей которых мы называем канскебронами.

— Шести сотен? — удивленно переспросила Эсмиель. — У нас в империи считают, что их не больше ста восьмидесяти.

Ольга усмехнулась:

— Их ровно шестьсот двенадцать, и мы знаем координаты их всех. Может, их останавливает именно это наше знание. Насколько я знаю, их Контролеры впервые столкнулись с берсерками именно на Земле и пока относятся к ним очень осторожно. Когда во время Битвы в поясе мы сумели выйти на контакт с их Высшими контролерами, то предупредили их, что если они еще раз рискнут попытаться покончить с Землей, то им придется иметь дело с берсерками в каждом из своих миров.

Эсмиель задумчиво кивнула. Некоторое время они молчали, а потом Ольга встрепенулась:

— Ладно, чего это я все о грустном. Знаешь, какую вам оборудовали квартиру на лунной базе?

И они погрузились в оживленное обсуждение интерьера нового дома Эсмиель.

На лунную базу они прибыли спустя семь часов. Олег, отбывший «наверх» еще два дня назад, встретил ее прямо в ангаре. Пока Ольга, насмешливо фыркая, смотрела на трогательную сценку встречи, в ангаре появились Энтони и Млокен-Стив.

— Нет, ну надо же, — восхитился Млокен-Стив, — будто год не виделись. А от этих ехидных дамочек с лунной базы такого в жизни не дождешься. Я, пожалуй, вернусь в империю поискать себе жену, тем более что я так и не пообщался с одной из кандидаток по имени Энтерея.

Услышав это имя, Эсмиель прыснула.

— А что, ты ее знаешь? — обеспокоенно поинтересовался Млокен-Стив.

— Не очень хорошо, — ехидно сообщила Эсмиель, — я не принадлежу к тому полу, которым она столь активно интересуется.

— Да-а-а? И что же, ее интерес привел к какому-то практическому результату?

Эсмиель притворно вздохнула:

— Пока нет, похоже, она еще накапливает статистический материал.

Этот ответ был встречен бурным хохотом, а Млокен-Стив нарочито серьезно почесал затылок и произнес, задумчиво растягивая слова:

— Пожалуй, мне стоит немного отложить визит.

Спустя полчаса они с Олегом добрались до своей квартирки. Олег отворил дверь и, пропустив ее вперед, остановился на пороге. Эсмиель медленно обвела взглядом комнатку и повернулась к мужу:

— Сколько ты еще побудешь со мной?

Она знала, что он, Энтони и Млокен-Стив должны были стать преподавателями на курсах, где они будут передавать остальным офицерам земного флота все то, чему научились в Танакийской школе. И располагаться эти курсы будут на какой-то дальней базе в поясе астероидов. Однако решение откладывалось, потому что куда-то затерялись некие Бродяга и Мерилин, посланные за остальными обучавшимися в империи. Берс пожал плечами:

— Не знаю. Мы смогли провести вместе целый месяц, потому что ребята искали Бродягу и Мерилин. Но три дня назад пришло сообщение, что они объявились и сегодня днем будут здесь, так что вполне возможно, у нас еще есть неделя.

Она задумчиво кивнула:

— И все-таки я не понимаю, почему мне нельзя отправиться с тобой.

Берс шагнул к ней и, обняв за плечи, поцеловал в висок.

— Прости. Но так будет лучше.

Она вздохнула:

— Извини. Мой папа был адмиралом, и я помню, как мама… — Тут у нее на глаза навернулись слезы, но она тут же взяла себя в руки: — Прости, я не буду тебе помехой.

Он склонился чуть ниже и прошептал:

— Никогда, — и сжал ее в своих объятиях.

Спустя несколько минут она высвободилась и выскользнула из комнаты в кухонный блок, на ходу бросив:

— Ой, ты же, наверное, голоден. Я привезла гостинцы от дядюшки Иззекиля. Сейчас разогрею.

Олег рассмеялся:

— Особо не старайся. Сегодня мы приглашены на ужин к адмиралу Навуходоносору.

Она фыркнула:

— Я не сказала бы, что вы испытываете к нему особое уважение.

Олег пожал плечами:

— Ну, он сам во многом виноват. Раньше, при канскебронах, он был Контролером второго уровня, а когда вступил в Защиту, то взял себе только одно имя, полностью отказавшись от старого. У нас это как-то не принято. Практически все, кто вышел из куклосов, носят двойное имя, как, например, Млокен-Стив.

— А ты?

— Я — другое дело. Я — «дикий», мы родились и выросли вне куклосов. У нас нет имени, данного нам канскебронами. К тому же он до сих пор ведет себя и говорит, как Контролер канскебронов. И потом, у него есть одна не очень разумная идея, о которой, как он думает, никто не догадывается. — Олег усмехнулся: — Адмирал полагает, что Земля может каким-то образом на особых условиях добровольно присоединиться к Благословенному Единению.

Эсмиель удивленно вскинула брови:

— Но почему тогда он ваш адмирал?

Олег пожал плечами:

— Он хорошо ведет дело с производственными Контролерами Карибской и Средиземноморской промышленных зон, да и управленец он высокого уровня. Так что он на своем месте. К тому же в военной области его полномочия ограничены: на случай начала боевых действий вводится пост командующего, а в мирное время все наиболее серьезные решения требуют одобрения Совета Защиты.

В этот момент появилась Эсмиель с тарелкой дымящегося мяса, политого винным соусом и посыпанного зеленью, и Олег, втянув носом запах, невольно запнулся и сглотнул. Она радостно рассмеялась и, поставив тарелку, задумчиво произнесла:

— Ты знаешь, я никогда не подозревала, что это такое наслаждение — кормить любимого мужчину.

Олег уже изрядно уполовинил тарелку, когда динамик над дверью зашипел и оттуда донесся веселый голос:

— Берс, Мерилин на грунте.

Олег замер, чуть не подавившись, потом отложил вилку и, вскочив на ноги, торопливо вытер рот рукой.

— Пойдем.

— Куда?

— На ангарный уровень. Ребята прибыли.

И они торопливо выскочили из своей квартирки.

На ангарном уровне было многолюдно. Эсмиель удивленно окинула взглядом огромную камеру, вырубленную в скале, и недоуменно спросила:

— Корабль доставят сюда?

Олег улыбнулся и покачал головой:

— О нет, Мерилин сюда не влезет.

— Так это корабль зовут Мерилин? А Бродяга — тоже корабль?

Улыбка Олега стала загадочной:

— Увидишь.

Она смерила его подозрительным взглядом, а потом рассмеялась:

— И меня пытаются убедить, что до встречи со мной ты ни разу не улыбнулся. Как же, ты только и скалишь зубы.

В это мгновение из швартовочного тоннеля показались первые из прибывших, и толпа встречающих взорвалась восторженным ревом. Их закружило, затолкало.

С Олегом обнимались, хлопали по спине, элегантно прикладывались к ручке Эсмиель, сверля любопытными взглядами. Она успела немного устать, как вдруг откуда-то из-за спины раздался восторженный рев, перекрывший все другие голоса:

— Ба, Берс, ну наконец-то ты вернулся, дружище!

Эсмиель оглянулась и… оцепенела.

Над ней нависал всей своей чудовищной фигурой с торчащими из черепа кронштейнами с прицельными устройствами и сенсорами знакомый по тысячам ролевых постановок, сериалам и хроникам с мест боев — такт. Самый страшный из солдат-канскебронов. В тот момент, когда она уже готова была завизжать от ужаса, сзади послышался спокойный голос Олега:

— Привет, Роланд, ужасно рад тебя видеть.

7.

Эсмиель поставила точку и вернулась к началу файла. В общем, с орфопроверкой программа могла бы прекрасно справиться и без ее участия, но она еще не очень хорошо знала язык, чтобы упускать такую возможность усовершенствоваться.

— Уже закончили, леди?

Она оглянулась. Алукен-Соломон Кан стоял у нее за спиной и, держа в руке чашку с дымящимся чаем из смеси зверобоя и можжевелового листа, вглядывался в экран.

— Да… сэр. Осталось провести орфопроверку последнего текстового файла, и можно отправлять в архив.

Соломон Кан удовлетворенно согласился и зевнул, поспешно прикрыв рот рукой.

— Ох, простите, леди.

Эсмиель понимающе кивнула. Вся их группа работала по десять-двенадцать часов, а Алукен-Соломон Кан и того больше, так что его зевок был вполне понятен.

Соломон Кан поставил чашку на столик и с чувством произнес:

— С вами приятно работать, леди. Сказать по правде, я слишком мало знаю об отношениях в среде аристократов, а без понимания привычек и традиций высшего управляющего клана все мои анализы годны разве что на туалетную бумагу. — Тут он снова спохватился и повторил: — Ох, простите, леди.

Эсмиель снова кивнула и повернулась к монитору. Ее руководитель взял чашку и отошел в сторону.

Олег улетел в пояс больше года назад. Почти неделю она отвлекалась тем, что благоустраивала жилище, знакомилась с подругами Ольги и изнуряла себя в тренажерном зале. Сила тяжести, привычная для землян, была более чем в полтора раза выше, чем в ее мире. Еще на курьере Олег настроил для нее компенсаторные браслеты, но ей хотелось стать здесь совершенно своей, а для этого в том числе требовалось снять с запястий и лодыжек эти тонкие, едва заметные пластинки. Ольга помогла ей разработать систему тренировок и подобрать коктейль стимуляторов, но все это занимало едва четыре-шесть часов из длинных земных суток. Все остальное время ее мыслями владел Олег. А он был далеко. И за весь год появился на лунной базе только три раза. Когда она вспоминала об этом, то ее сердце радостно трепетало. Она никогда не представляла, что можно испытать восторг, просто вдыхая терпкий запах мужского пота или проснувшись ночью оттого, что тяжелая мужская рука навалилась ей на грудь и мешает дышать. Так что к концу первой недели его отсутствия она не выдержала и, за полночь, ввалившись к Ольге, прямо с порога потребовала подобрать для нее какую-нибудь работу. Та несколько мгновений рассматривала Эсмиель, а потом усмехнулась:

— Ну, это не проблема. Работа для тебя уже давно есть. Только никто не верил, что ты захочешь ею заниматься. — Она сделала паузу и добавила: — Кроме меня, конечно.

Так она появилась в группе Алукена-Соломона Кана. Бывший представитель Земли занимался систематизацией того вороха сведений, который успел насобирать на Таварре. Причем то, что касалось правящего клана, наиболее сильно пестрело белыми пятнами. Сказать по правде, он был бы рад любому помощнику, информации было много, а рабочих рук не хватало, но Эсмиель оказалась для него просто находкой.

Сегодня она закончила работу рано. Надо было успеть в тренажерный зал.

Ее успехи в занятиях были столь велики, что два месяца назад Ольга начала гонять ее в поле тяготения, даже несколько повышенном по отношению к полю тяготения Земли. Впрочем, в этом была немалая заслуга Энтони, подобравшего какой-то сумасшедший коктейль из стимуляторов и ускорителей обмена веществ.

Во всяком случае, Эсмиель чувствовала, как у нее округлились и отвердели мышцы.

Поднявшись на гравилифте на жилой уровень, она направилась к своему тренажерному залу. Вдруг сзади раздался громкий голос:

— Ты смотри какая киска!

Судя по всему, это относилось к ней, но от того, как это было произнесено, Эсмиель не испытала ни толики положительных эмоций. Сзади послышался топот, а потом она обнаружила рядом с собой возбужденного типа с блестящими черными глазами, полными чувственными губами и гривой роскошных вьющихся волос. Он был одет в укороченный рабочий комбинезон, расстегнутый на груди и обнажавший мускулистую грудь, крепкие плечи и руки, покрытые бронзовым загаром.

— Послушайте, принцесса, почему я вас раньше никогда не видел?

Эсмиель продолжала молча идти. Она не привыкла к такому обращению. Не говоря уже об империи, даже здесь в течение всего года Эсмиель чувствовала, что окружающие относятся к ней как-то по-особенному. Сначала она не обращала на это внимания, по привычке отнеся подобное отношение к обычному преклонению простолюдинов перед аристократкой, да еще столь высокородной, как она. Но однажды, после нескольких случаев, до нее дошло, что ее происхождение, как и все прежние заслуги, тут никого не интересует. С этой стороны она ничем не отличалась от тех же тактов или других бывших членов Единства, которые были выходцами с доброй полусотни планет. И это вызвало шок. Сначала ее поразил сам факт того, что ее смеют ровнять с какими-то канскебронами или даже с Измененными![9] Потом она заинтересовалась. Но, несмотря на все ее усилия, раскрыть причину этого ей так и не удалось. Ольга же на прямой вопрос только загадочно усмехнулась и свела все к неуклюжей шутке по поводу ее незаурядной внешности.

Тип между тем не отставал:

— Боже мой, королева, как вы холодны! Неужели вы не снизойдете до бедного трубадура, очарованного вашей красотой, и не подарите ему хотя бы одну улыбку?

Эсмиель раздраженно поджала губы. Это начало надоедать. Особых проблем она не предвидела. Все это время они с Ольгой тренировали не только мышцы, и после года подобных спаррингов у нее не было особых сомнений, что она сумеет справиться с этим хлыщом, но начинать первой не хотелось. Тип зло блеснул глазами и сделал третью попытку:

— Богиня, скажите мне только имя, и я исчезну во мраке подлунных переходов, чтобы обливаться слезами неразделенной любви и молить богов даровать мне возможность хотя бы еще раз, издали, узреть вашу божественную красоту.

— Эй, Край, а не отвалить бы тебе подальше? — раздался впереди голос Ольги.

Тот живо притормозил и удивленно присвистнул:

— Ого, Валькирия! Прошу прощения, мэм, я не знал, что у вас такие знакомые.

Ольга усмехнулась:

— Так-то лучше. Еще раз увижу тебя рядом со своей невесткой — яйца оторву.

У типа округлились глаза, и он сдавленно прошептал:

— Это — жена командующего?!

Эсмиель затормозила на пороге и резко обернулась, но тип уже торопливо двигался по коридору в обратную сторону. Она повернулась к Ольге:

— Что это значит?

— Что? — невозмутимо спросила та.

— Почему он назвал меня женой командующего?

— Ай, не бери в голову. Это старая история. Пошли, уже давно пора начать тренировку.

— Не увиливай!

Ольга усмехнулась:

— Вот теперь я верю, что твои родственники правят вашей империей уже несколько тысячелетий. — Она помолчала, но, поняв, что от ответа отвертеться не удастся, вздохнула и объяснила: — По-моему, Олег говорил тебе, что на время боевых действий назначается командующий?

Эсмиель кивнула.

— Ну так вот. Он был командующим флотом во время Битвы в поясе.

Эсмиель удивленно округлила глаза:

— Но… как же так? Ведь он был курсантом… То есть у нас, в Танакийской… — Она ошеломленно замолчала, а потом нервно рассмеялась: — Нет, ну прямо планета приключений. Выходит, я считала, что вышла замуж за курсанта, а на самом деле стала женой адмирала.

Ольга снова усмехнулась:

— Что поделать, милая, придется соответствовать.

Эсмиель метнула на нее дерзкий взгляд:

— Ну и как?

— Пока хорошо, — серьезно ответила Ольга.

Они еще немного помолчали, а потом Эсмиель спросила:

— А почему он назвал тебя Валькирией?

— Это позывной.

— Позывной?

Ольга кивнула.

— Значит, ты тоже пилот?

— Да.

— Военный?

— Да.

Эсмиель замолчала, напряженно размышляя над тем, что узнала в последние несколько минут, а потом снова повернулась к Ольге и твердо спросила:

— Значит, ты тоже берсерк?

Ольга отвела глаза и неопределенно пожала плечами.

— Ну, пилоты атакаторов не только берсерки…

— Не увиливай.

Ольга хмыкнула и, подняв глаза, спокойно сказала:

— Да. — Потом помолчала и негромко спросила: — И что теперь?

Эсмиель пристально рассматривала ее, а потом тряхнула головой и улыбнулась:

— Ничего. Я думаю, что нам уже давно пора начать тренировку.

После тренировки, когда они вымылись в душе и уже стояли в сушке под струями теплого воздуха, Ольга сама вернулась к этой теме:

— Понимаешь, Олега не зря все называют Берсом. Он был первым, кто смог научиться ЭТО контролировать. Сейчас мы имеем сведения о нескольких сотнях случаев проявления нечто подобного нашим способностям в куклосах, но все, кто продемонстрировал их, были уничтожены, канскеброны не терпели того, что казалось им генетическим отклонением. А среди «диких» было много таких, кто испугался своих особенностей и ушел от людей или, наоборот, скатился на животный уровень. Стал вести себя как этакий главный самец прайда, а Олег… Он оказался тем, кто смог научиться себя контролировать, и помог научиться этому многим другим. — Она замолчала.

А потом, когда они уже оделись и шли по коридору, она снова вернулась к этой теме:

— Знаешь, похоже, для нас с Олегом первопричиной была наша генетическая структура. Среди наших предков были люди, которых в бою охватывало боевое безумие. Летописи говорят, что в таком состоянии им не были страшны ни раны, ни усталость. Они были предками наших князей, бояр, дружинников. — И, спохватившись, что Эсмиель не знает, что обозначают эти слова, пояснила:

— Ну это так назывались древние воины и правители. В то время, когда еще сражались мечами и копьями. Именно их и называли берсерками. А мы… Мы — нечто другое. Хотя у нас тоже все начинается с боевого безумия. — Она остановилась, а затем произнесла: — Потому и уничтожили тех из нас, кто появился в куклосах. Они оказались одни и не знали, что делать со своим даром.

Эсмиель медленно кивнула, а спустя пару минут задумчиво произнесла:

— Вы еще очень молоды. Я бы никогда не осмелилась назвать людей, которые сражались мечами и копьями, своими предками. Это было столь давно.

Когда они уже подходили к ее дому, Эсмиель вдруг повернулась к Ольге и неожиданно твердо произнесла:

— Ты должна научить меня управлять атакатором.

— Что? — растерялась Ольга.

— Я имею диплом пилота, — живо заговорила Эсмиель, — я участвовала в гонках яхт для любительских экипажей. Мне нужно этому научиться, чтобы, чтобы… — Тут она не сумела подобрать подходящий аргумент и просто взмолилась: — Ну пожалуйста, Ольга! Я же не собираюсь участвовать в этих ваших дурацких боях.

Ольга расхохоталась:

— Ну, ты все больше меня удивляешь, девочка моя. — Она задумчиво покачала головой. — Братик мне задницу надерет, ну да ладно. Как только окончательно научишься обходиться без этих своих браслетиков, я тебя покатаю, и если не передумаешь, то… — Она усмехнулась, заметив, как у Эсмиель восторженно блеснули глаза. — Не торопись, всего лишь попрошу для тебя допуск на тестирование. Я думаю, Уимон меня поддержит.

Эсмиель восторженно взвизгнула. Уимон был командиром Мерилин, чудовищного Системного разрушителя канскебронов, Контролер которого перешел на сторону землян, и другом Олега. Эсмиель вспомнила, как вечером того же дня, когда Мерилин прибыла на лунную базу, Уимон появился у них в комнате с букетом каких-то странных, но очень красивых цветов. Галантно преподнеся ей букет, он смущенно улыбнулся:

— Поздравляю, леди. Очень рад, что нашего сумрачного друга наконец-то научили улыбаться. — Он повернулся к Олегу: — Извините, Роланд не сможет прийти. Ты же знаешь, мы так задержались, потому что пространство кишмя кишит кораблями канскебронов, и пришлось идти длинным маршрутом, чтобы не нарваться на слишком большие силы неприятеля, которые Мерилин не смогла бы уничтожить до того, как они передали бы информацию. Так что у него много забот с обслуживанием систем Защиты.

Эсмиель вздохнула про себя. Вся эта история с обслуживанием систем Защиты ее абсолютно не обманула. Дело было в ней. Во время первой встречи она так и не смогла полностью преодолеть свой страх, и Роланд, по-видимому, счел за лучшее не испытывать сегодня ее храбрость еще раз.

Вечер прошел просто великолепно. Уимон оказался отличным парнем с потрясающим чувством юмора. Они мгновенно и как-то совершенно незаметно перешли на «ты».

— Знаешь, до этой метаморфозы с Берс… с Олегом все говорили, что если нас с ним перемешать, а потом снова сделать двух человек, то у каждого оказалось бы юмора как раз в меру, а так… — и он заразительно расхохотался.

Они беззаботно болтали обо всем. У Уимона была удивительная способность очень легко и понятно говорить о самых сложных вещах. А его короткие и юморные характеристики были чрезвычайно точными.

— Понимаешь, все наши проблемы в первую очередь проистекают от чувства собственной неполноценности.

— Неполноценности! — Эсмиель изумленно уставилась на него. — Но вы же победили канскебронов! Одни! Даже империя была вынуждена уступать им много раз. Да вы знаете, что большинство из тех, кто пытался поднять восстание против них, не смогли продержаться и пары недель. Только Терминум смог выдержать полгода, и вы еще говорите о чувстве неполноценности. Чушь!

Уимон, улыбаясь, покачал головой:

— Не в этом дело. Понимаешь, когда мы снова отвоевали свою планету, внезапно выяснилось, что мы на ней стали чужими. У нас обрубили корни. Мы выросли воспитанными, как будущие члены Единения канскебронов или как дикие лесовики, а тут вдруг оказалось, что на нас свалилась умопомрачительная по сложности задача изображать самостоятельную цивилизацию. Тут-то мы и попались.

Эсмиель задумчиво кивнула:

— Могу тебя понять.

Уимон улыбнулся:

— Ты удивительно быстро все понимаешь.

Спустя некоторое время Эсмиель задумчиво спросила:

— Знаешь, что меня удивляет больше всего? Что после стольких лет пребывания под властью канскебронов вы так много знаете о своих предках.

Уимон рассмеялся:

— Ну, эффективность канскебронов несколько преувеличена. А может быть, дело в том, что до сих пор они не сталкивались ни с чем подобным. Понимаешь, до самого момента атаки на Земле существовало множество различных государств, каждое из которых усиленно соперничало с другими. А поскольку мы успели все-таки достигнуть уровня, при котором основным оружием становится информация, то эти государства прилагали огромные усилия для создания защищенных информационных сетей и всяких других глупостей типа дублирования информации на случай уничтожения противником главной базы данных и того подобного. Так что, когда канскеброны посчитали, что планета очищена и готова к Обращению, осталось еще множество бункеров, командных пунктов и всяких других укрытий, которые были под завязку набиты и оружием и информацией. Именно «дикие» и смогли создать Защиту.

Он хитро прищурился.

— Впрочем, это сыграло с нами и хорошую шутку. Так как теперь считается, что наши предки знали все, и если нам требуется авторитетное мнение по какому-либо вопросу, мы просто залезаем в сеть и с благоговением осведомляемся, что там думали предки по данному вопросу. Кстати, то же произошло и с именами. Сейчас на Земле и в космосе слоняются толпы Джорджей Вашингтонов, Авраамов Линкольнов, Наполеонов, Иисусов Христос, Будд, Иосифов Сталиных и еще черт-те кого, так что канскебронские имена снова выходят на первый план, а то так легко и запутаться, — он ехидно сморщился. — Можешь быть уверенной, что странные манипуляции адмирала Навуходоносора в твоем присутствии тоже выкопаны где-то в сети. — И он весело рассмеялся.

В тот вечер он ушел от них очень поздно.

* * *

На следующий день после разговора с Ольгой Эсмиель прискакала на работу в приподнятом настроении. Но оказалось, что за ночь произошли события, которые повернули ее жизнь в совершенно другом направлении. Только она переступила порог рабочего зала, как ей навстречу поспешно бросился Алукен-Соломон Кан. Он был чем-то сильно возбужден.

— Как хорошо, что вы пришли, леди. Со мной только что связался адмирал Навуходоносор. Сегодня ночью в систему вошла эскадра из трех кораблей. Они вышли с нами на связь. Это эскадра империи, и командует ей адмирал Эсмиер.

Эсмиель удивленно округлила глаза:

— Начальник Танакийской школы?

— Да. Они должны прибыть на базу всего через четыре дня. Насколько мне известно, командующий эскадрой заявил, что прибыл с дипломатической миссией. Так что адмирал Навуходоносор немедленно хочет видеть вас и меня. Ему надо посоветоваться и уточнить некоторые детали протокола.

Адмирал ждал их в своем парадном кабинете с огромным окном, за которым над черным лунным пейзажем висел сверкающий голубой шар Земли. Это было единственное окно, имеющееся на лунной базе за пределами зон отдыха. Когда Эсмиель вошла в кабинет, адмирал, стоящий у окна, резко развернулся и, быстрым шагом подойдя к ней, уже привычно щелкнул каблуками и поцеловал руку.

— Рад вас видеть, леди. — Он сделал широкий жест в сторону стола, за которым сидело еще четверо. — Прошу.

Эсмиель грациозным движением развернулась к столу, и тут у нее слегка екнуло сердце. Но на этот раз она отреагировала намного более сдержанно, чем при первой встрече. Во всяком случае, поздоровалась она достаточно спокойно:

— Добрый день, Роланд. Рада приветствовать тебя, Уимон. Ольга, Энтони, счастлива вас видеть.

Роланд, Уимон и Энтони поднялись и вежливо поклонились ей, а Ольга ласково кивнула. Адмирал подвел ее к единственному в кабинете роскошному креслу, стоящему немного в стороне от большого стола, и, усадив ее, прошествовал к своему месту, гордо вскинув голову. Устроившись, он окинул присутствующих орлиным взором и, придав лицу солидно-озабоченное выражение, начал:

— Итак, господа… — Он запнулся и, бросив в сторону Эсмиель извиняющийся взгляд, поправился: — Прошу прощения, и леди, конечно. Нам с вами предстоит обсудить, что мы должны предпринять в связи с приближением эскадры империи. Леди Эсмиель и господин… Соломон Кан готовы предоставить нам всю известную им информацию, необходимую для выработки правильного решения. — И он снова посмотрел на Эсмиель, как бы ожидая от нее подтверждения своих слов. Она молча приспустила ресницы.

Первым заговорил такт:

— Здесь только четверо членов Совета Защиты.

Уимон живо развернулся к нему:

— Ну, с этим-то ничего не поделаешь. Большая часть членов Совета торчит вместе с командующим да-а-алеко за пределами орбиты Плутона. На полевых маневрах. И пока они вернутся, все уже так или иначе разрешится само собой. А времени ждать нет. — Он усмехнулся: — Во всяком случае, у них всегда остается возможность выразить свое неудовольствие.

Такт пожал плечами и промолчал. Ольга подалась вперед и, глядя на Эсмиель, спросила:

— Меня интересует одно. Стоит ли рассматривать эту эскадру как угрозу?

Роланд удивленно посмотрел на нее:

— Эту эскадру? Нам?!

— Ну, они могли не особо хорошо представлять наши силы, — пояснил Уимон, — а для атаки на слабо защищенную систему подобной эскадры вполне достаточно. Ольгу интересует мотив, а не возможности.

Энтони скептически поджал губы:

— Не думаю. Во всяком случае, наш побег показывает, что они не захотели портить с нами отношения даже ценой обострения внутренней ситуации.

— Почему вы так уверены? — встрял адмирал.

— Потому, сэр, что если бы им было на нас абсолютно наплевать, то они могли попытаться взять всех троих и выжать из нас интересующую их информацию, а если бы их ничего не ограничивало, то просто отпустили бы Берса с миром. Может быть, тайно, но без всех этих сложностей с нарочитым побегом.

Эсмиель изумленно уставилась на него. Ей казалось, что они действительно бежали. Энтони поймал ее взгляд и усмехнулся:

— О нет, леди. Вы — бежали по-настоящему. Они рассчитывали на то, что Берс уйдет один.

Все невольно посмотрели на Эсмиель. У адмирала при этом был такой вид, будто его только что огрели оглоблей по затылку. Обстановку слегка разрядил Уимон:

— Итак, мы можем считать, что они направляются к нам с мирными целями.

Эсмиель поджала губы:

— Возможно, эта цель — я.

— Вы? — адмирал Навуходоносор посмотрел на нее. — Но… почему?

— До того как встретить моего мужа, я была в довольно доверительных отношениях с императором, и… скажем так, уехала не попрощавшись.

На некоторое время в кабинете установилась полная тишина, а потом раздался рокочущий голос Роланда:

— Если позволите, леди, во время встречи я буду рядом с вами. Не думаю, что в этом случае у них возникнут какие-то глупые мысли, даже если до того эти мысли казались им чрезвычайно умными.

Эсмиель вдруг почувствовала, что совершенно перестала его бояться.

— Спасибо, Роланд. Я не думаю, что в этом есть особая необходимость. Я принадлежу к королевскому дому, и вряд ли адмирал Эсмиер рискнет применить по отношению ко мне какие-либо насильственные действия. Разве что по прямому приказу императора. А я сильно сомневаюсь, что он отдал такой приказ. Но я буду очень рада, если во время встречи ты будешь рядом со мной, потому что я сама ужасная трусиха.

8.

— Есть касание, лэр, есть плотный контакт. Разрешите заглушить двигатели?

Адмирал Эсмиер молча кивнул и, встав с командного кресла, повернулся к капитану:

— Прошу вас связаться с представителями местных властей и запросить разрешения выйти из корабля.

Капитан недоуменно уставился на адмирала. Этот лорд и до того демонстрировал странную вежливость с аборигенами этого окраинного мирка, и капитан с трудом мог объяснить это какими-то непонятными дипломатическими тонкостями, но спрашивать у варваров разрешения на выход из корабля — это, право, уж слишком. Поймав удивленный взгляд капитана, адмирал усмехнулся про себя. Если бы этот капитан мог ознакомиться хотя бы с официальным рейтингом троих выходцев из этого мира, которые год назад столь скандально исчезли из империи, он не был бы столь самоуверен. А впрочем, возможно, его и это не проняло бы. Подобные ребята всегда являлись надежной опорой империи, в первую очередь из-за своего консерватизма, одним из краеугольных камней которого было мнение, что «варвар — это варвар, и ничего больше».

Слава богу, он достаточно вышколен, чтобы исполнить прямой приказ, не задавая лишних вопросов. Адмирал повернулся к лорду Эстанзаю:

— Не соблаговолите ли пригласить леди Эноминеру, уважаемый лорд?

Лорд Эстанзай величественно склонил голову и, повернувшись, направился к двери, ведущей в жилой блок, пряча на ходу обеспокоенный взгляд. Леди Эноминера вполне могла быть несколько недовольна его появлением на пороге своей каюты. Во всяком случае, когда он в начале полета попытался быть с этой престарелой перечницей достаточно галантным, она грубо расхохоталась и презрительно выдала ему в лицо:

— Ну что ты тут изображаешь, старый мерин, у тебя уже давно все яйца отсохли! — И это в присутствии всех офицеров экипажа…

Разрешение на выход из корабля было получено практически немедленно, но пока вся делегация привела себя в порядок, прошло около получаса. Адмирал уже в который раз подивился, почему старый лис сформировал его посольство в таком странном составе. Во всяком случае, у него не было ни одного профессионального дипломата, а персонал департамента колоний и внешних территорий был представлен только техническими специалистами.

Он вспомнил, как спустя два месяца после происшествия в крепости Тенсор, когда служебное расследование в отношении его уже близилось к завершению и перспектива обвинения в государственной измене вырисовывалась все явственнее, в адрес комиссии по расследованию пришла кодограмма, подписанная лично императором.

Она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Кодограмма сообщала, что лорд адмирал Эсмиер за особые заслуги перед империей награждается орденом Второго круга первой степени, что являлось совсем уже невероятным, поскольку было равноценно пожизненному пэрству. Кроме того, комиссии предписывалось «… немедленно по выяснении всех обстоятельств откомандировать лорда адмирала Эсмиера в личное распоряжение императора». В таких условиях даже просто продолжение расследования являлось прямым вызовом императору. Члены комиссии все поняли правильно, и вечером того же дня он вместе с комиссией специальным «шаттлом» отбыл во дворец, оставив адмирала Эктонера в глубокой прострации.

После короткой аудиенции, во время которой председатель комиссии торжественно доложил императору, что с адмирала Эсмиера сняты все обвинения, его встретил в коридоре гвардеец и попросил следовать за ним.

Спустя десять минут блуждания по затененным по случаю войны коридорам императорского дворца гвардеец привел его к высокой двустворчатой двери, как и все здесь, украшенной традиционной резьбой в стиле Эморена III. А впрочем, возможно, и более поздней, в конце концов, он был адмиралом, а не чиновником департамента двора и традиций, чтобы столь хорошо разбираться в стилях резьбы. В следующее мгновение ему вдруг стало смешно. Ну что за дурацкие мысли перед встречей с самим старым лисом, а в том, что за этой дверью его будет ждать именно он, Эсмиер даже не сомневался.

К его удивлению, старый лис был не один. Лорд Эйзел сидел в центре, за столом, над которым висело ярко освещенное пятно. Подобный тип светильников не слишком одобрялся департаментом двора и традиций, но старому лису было глубоко наплевать на их одобрение. Кроме него адмирал заметил в полумраке еще одну неясную фигуру, но Эсмиер так и не успел определить, кто это мог быть. Лорд-директор департамента стратегических исследований сразу же указал ему на кресло перед собой. Адмирал молча сел. Это была не первая их встреча, и оба знали, что один признает главенство другого, а другой признает право младшего быть с ним несогласным. И присутствие в кабинете незнакомца ничего в их отношениях не меняло.

— Итак, Эсмиер. Я выполнил свою часть наших договоренностей.

Адмирал склонил голову, изображая нечто вроде выражения благодарности.

— Как и я свою, лорд.

И оба снова замолчали. Эсмиер скосил глаза в сторону неподвижной фигуры. Поза расслабленная, даже несколько вальяжная. Не похоже, чтобы это был какой-нибудь чиновник департамента или охранник. По-видимому, лорд Эйзел заметил что-то на его лице, потому что когда он начал говорить, в его голосе чувствовалась некоторая поспешность:

— Мне вновь нужно ваше самообладание, ваш ум и преданность императору.

Адмирал искривил губы в улыбке:

— Для того чтобы вновь подвергнуть мою честь испытанию, подобному тому, что я только что прошел?

Старый лис откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на адмирала. А потом вдруг неожиданно спросил:

— Что вы знаете о положении на фронте?

Адмирал пожал плечами:

— Не мне вам говорить, что последние полтора месяца я имел очень ограниченный доступ к достоверной информации, — он тонко усмехнулся, — если, конечно, не считать за таковую сообщения информационных агентств.

Лорд Эйзел кивнул и нажал несколько кнопок на встроенном пульте. Над столом вспыхнула объемная карта миров империи, лорд-директор произвел еще несколько манипуляций, и большая часть империи исчезла, а Пограничье увеличилось и заняло весь объем.

— Эстормай, Тасурра, Сангей, Орман, Эсгент и еще пять колоний поменьше уже захвачены. Бои на поверхности, конечно, еще продолжаются, но канскеброны установили жесткую блокаду, через которую нам не удается даже наладить надежную связь, не говоря уж о снабжении. Третья и одиннадцатая эскадры, успевшие подтянуться к Эсгенту, потеряли почти две трети своего состава. И мы еще можем сказать, что нам повезло. Если бы император согласился с предложением адмиралтейства и разрешил третьей эскадре сосредоточиться у Ормана, оставив у Эсгента только одиннадцатую, — мы потеряли бы обе.

Эсмиер едва сдержал изумленный возглас. Судя по тому, что ему только что сообщил лорд Эйзел, силы канскебронов оказались гораздо большими, чем те, что указывались в аналитических справках разведуправления флота. Старый лис бросил на него проницательный взгляд:

— Итак, адмирал, ваш анализ?

— Я не могу… вот так, со слуха. Слишком мало данных. Надо посмотреть сводки…

Старый лис фыркнул:

— Знаешь, сынок, ты уж прости, что я так тебя называю, но я немного старше тебя. Так вот, за мою долгую жизнь я усвоил одну простую истину. В тот момент, когда данных становится достаточно, внезапно оказывается, что сделать ничего уже нельзя, — и он выжидательно посмотрел на Эсмиера. Адмирал почувствовал, что старый лис не отстанет, и, слегка разозлившись, заговорил:

— Вам ведь требуется правда? Ну так получайте. Для более точного анализа необходимо уточнить структуру и соотношение потерь, тактику канскебронов, уже задействованные силы и предполагаемый состав последующих эшелонов и резерва, но если с начала компании не произошло очень существенных перемен, я могу только подтвердить свой анализ, переданный его величеству полтора месяца назад. — Он сделал паузу и закончил: — Сражения в пространстве — губительны, планеты, не защищенные планетарными крепостями, флот удержать не сможет, рекомендую широкое использование пассивных оборонительных систем, минных объемов и резкое ограничение полетов гражданских кораблей. А все разговоры о затруднениях торговли, нарушениях конституционных прав и ограничениях свободы перемещений считать государственной изменой.

Фигура в углу комнаты шевельнулась. Лорд Эйзел бросил взгляд в ту сторону и, саркастически усмехнувшись, произнес:

— Похоже, ваш меморандум к его величеству не попал. Ну да ладно, я с этим разберусь. А как вы оцениваете наши шансы на получение помощи?

— От кого? — адмирал скривился. — Все союзники, скорее, начнут выть и требовать защиты имперского флота, чем смогут оказать нам хоть какую-нибудь помощь, вернее, они уже это делают, не так ли?

— Вы абсолютно правы, — усмехнулся старый лис, — но я говорю не о тех, кто имеет с нами Коронный договор. — Он остановился и затем вкрадчиво произнес: — Что вы думаете о том мире, три представителя которого учились в вашей школе?

Адмирал удивленно воззрился на лорда Эйзела.

— То есть? Один мир?! — спросил он удивленно.

— Я говорю абсолютно серьезно.

Адмирал криво усмехнулся:

— Извините, мой лорд, но это… невозможно. — Он закончил фразу существенно мягче, чем собирался, несколько испугавшись того, что мог произнести. За последнюю неделю у него изрядно расшатались нервы, и этот разговор тоже был не особо спокойным, так что он едва не сорвался. Не следует забывать, с кем он говорит. Но старый лис между тем не отвел требовательного взгляда, и адмиралу пришлось продолжить: — Я несколько раз беседовал с… тем молодым человеком, который доставил нам столько неприятностей. Он был достаточно скрытен, предпочитая описывать быт и природу, но из того, что я узнал, можно сделать вывод, что у них нет серьезного флота. Несколько десятков атакаторов. Конечно, я был бы не прочь иметь побольше подобных пилотов, но… их надо еще обучить нашей тактике, они должны набраться боевого опыта… Тем более что в больших сражениях все дело решают крупные корабли.

Лорд Эйзел покачал головой:

— Позволь, я тебе немножко расскажу об их системе. Пятьдесят шесть лет она находилась под властью канскебронов, а потом они подняли восстание, разгромили оккупационную эскадру, захватили Базовый системный разрушитель[10] и вышибли канскебронов из своего дома. А когда те попытались сунуться, как следует надрали им задницу, попутно разнеся на атомы еще парочку Системных разрушителей. Ну как, вы продолжаете считать, что такие бойцы ничего не решают?

Адмирал был настолько ошеломлен свалившейся на него информацией, что осмелился задать старому лису глупейший вопрос:

— Это проверенные сведения?

Лорд-директор усмехнулся:

— Это мои сведения. Вам нужны еще какие-нибудь гарантии?

Адмирал сглотнул:

— Простите, лорд.

Некоторое время в кабинете стояла тишина, потом адмирал глухо спросил:

— И что требуется от меня?

Старый лис посерьезнел:

— Я хочу, чтобы вы поработали дипломатом.

— Вы хотите, чтобы я заставил их вступить в войну?

Лорд Эйзел поморщился:

— Я не думаю, что их можно как-то заставить сделать то, что им не хочется делать. Вы должны найти способ сделать их нашими союзниками, я подчеркиваю — союзниками. Впрочем, я почти не сомневаюсь, что они рано или поздно решатся вступить в войну, поскольку выглядят достаточно умными, чтобы понять, чем им грозит прямое противостояние с канскебронами, если они останутся в одиночестве, но… — Старый лис печально улыбнулся: — К тому времени, как они решат это сделать, для империи уже может быть поздно.

Они помолчали. Потом адмирал негромко спросил:

— Но почему я?

— Потому что только у вас есть немного шансов справиться с этим делом. Обычная дипломатия здесь не сработает, они слишком недоверчивы, а вы знакомы с представителями их руководства.

— Руководства?

Лорд Эйзел поморщился:

— Послушайте, адмирал, у вас же прекрасные способности аналитика, неужели вы до сих пор считаете, что эти трое были просто курсантами?

Адмирал несколько мгновений помолчал.

— Но после того, что мы чуть не совершили с одним из них…

— Неужели вы думаете, что они ничего не поняли? Почему тогда этот молодой человек оставил в живых весь караул, который приволок этот недоумок-комендант?

Адмирал Эсмиер задумчиво склонил голову.

— Значит, вы считаете, что у меня есть шансы?

— Почти нет, — честно ответил старый лис, — но почти. Я пошлю с вами леди Эноминеру, по-моему, она была наиболее близка с леди Эсмиель. И для солидности кого-нибудь из сената. Но сразу предупреждаю — не надейтесь на договор. Скорее всего, сначала у вас получится набрать или заманить нескольких охотников. — Он криво усмехнулся каким-то своим мыслям. — Впрочем, все, что я вам говорю, есть вот в этом меморандуме. — С этими словами лорд Эйзел извлек из внутреннего кармана тонкий квадратик носителя и подвинул к Эсмиеру. — Тут все имеющиеся у меня сведения о планете. Немедленно приступайте к их изучению. Кроме того, в ваше распоряжение будут предоставлены результаты анализов моих социопсихологов и их предложения. Но помните, в конечном итоге что делать и как поступать, решать вам. Так что если вы захотите спустить все это в мусоросжигатель — можете свободно это сделать. Но вы должны выдать результат.

Адмирал молча кивнул и взял носитель.

— Сколько у меня времени на подготовку?

Старый лис бросил быстрый взгляд в сторону молчаливой фигуры и ответил почти без задержки:

— Я думаю, что могу дать вам на подготовку как минимум три-четыре месяца. Все равно сенат раньше не раскачается, но по окончании этого срока вы должны быть в полной готовности вылететь в течение суток.

Когда он покидал кабинет, то у самого порога бросил быстрый взгляд в сторону той неясной фигуры, которая молча просидела в своем углу все время разговора. Неужели его предположение верно и при их разговоре присутствовал сам император? Этого он не знал до сих пор.

* * *

— Лэр адмирал, может быть, вы соблаговолите приказать открыть шлюз и мы наконец выйдем из корабля?

Ехидный голос лорда Эстанзая грубо оборвал воспоминания адмирала. Он вздрогнул, вскинул голову и кивнул:

— Благодарю вас, лорд Эстанзай. — После чего повернулся в сторону выхода и, слегка приподняв голову, негромко произнес: — Открыть шлюз.

Пластальная плита медленно и как-то даже величественно поползла вверх.

Он глубоко вдохнул, будто собираясь броситься в воду, как вдруг из спрятанного в ухе динамика послышался панический возглас капитана:

— Адмирал, здесь такты!

Эсмиер замер. Неужели старый лис ошибся и эта система захвачена канскебронами? В наушнике бесновался панический голос капитана, а он напряженно смотрел на прямоугольник входа, образовавшийся поднявшейся плитой шлюзовых ворот. За те несколько секунд, что прошли после сообщения капитана, такты уже должны были ворваться внутрь корабля, но в проеме пока не наблюдалось никакого движения.

— Капитан?

— М-м… лэр? — В голосе капитана слышались панические нотки.

— Что делают такты?

Последовала короткая пауза, потом раздался изумленный возглас, и следом растерянный голос капитана:

— Такт один. Он стоит на месте, а рядом с ним… Лэр, я бы сказал, что там особа, очень похожая на леди Эсмиель.

Адмирал усмехнулся. Что ж, скандальная известность юной леди принесла свои плоды. Леди Эсмиель играла большую роль в его планах, но он не думал, что встреча с ней произойдет так скоро. Можно было предположить, что, узнав о прибытии кораблей империи, леди попытается оказаться от них на максимально возможном расстоянии и адмиралу придется прилагать огромные усилия, чтобы заставить ее выбраться из своего убежища, но… Что ж, тем лучше. Он глубоко вздохнул:

— Значит, так, капитан. Во-первых, прекратите панику. Не знаю, что там делает этот такт, но, похоже, он не собирается на нас нападать, а во-вторых, если еще раз заметите что-нибудь неожиданное, больше не поднимайте такой суматохи. У меня разбежалась почти вся делегация.

Большую часть делегации удалось собрать только через пятнадцать минут.

Эсмиер сгорал от нетерпения и едва себя сдерживал. Однако выходить на первую встречу в таком состоянии было чревато неприятностями, поэтому он поднялся в свою каюту, сделал себе инъекцию легкого транквилизатора и, спустившись, решил двигаться с теми, кого успели найти.

Их встречали четверо. Такт, так перепугавший капитана, высокий представительный мужчина, леди Эсмиель и… его чернокожий курсант. Он держался в этой компании достаточно уверенно и, скорее всего, имел более высокую должность чем просто переводчик. Похоже, старый лис, как всегда, оказался прав. Адмирал уверенным шагом подошел к представительному мужчине, стоящему несколько впереди остальных, и, четко отдав честь, представился:

— Адмирал Эсмиер. Я имею честь возглавлять дипломатическую миссию империи, направленную к вам с целью установления более тесных отношений.

Мужчина шагнул вперед и, сделав какой-то жест, означавший, по-видимому, тоже отдание чести, произнес с некоторым акцентом:

— Адмирал Навуходоносор. Рад приветствовать вас в наших пределах.

Вечером после торжественного ужина, прошедшего в несколько напряженной обстановке, вызванной тем, что с одного края стола, рядом с леди Эсмиель, находился такт, а на другом изображал из себя неизвестно что лорд Эстанзай, к адмиралу подошла какая-то молодая женщина и с легким акцентом, немного отличающимся, правда, от акцента адмирала Навуходоносора, передала ему приглашение от леди Эсмиель. Она хотела встретиться с ним в своей квартире.

У адмирала екнуло сердце. Похоже, анализы лорда Эйзела были достаточно точны. Правда, он ожидал, что это приглашение последует не раньше чем на второй-третий день после первой встречи или чуть позже. Но раз события так ускорились — следовало сразу брать быка за рога.

Когда он переступил порог ее жилища, леди Эсмиель, одетая в скромный, строго функциональный комбинезон, тут же поднялась с небольшого дивана и сделала шаг ему навстречу. По ее напряженному взгляду адмиралу стало ясно, что девушка сильно обеспокоена.

— Адмирал, вы прилетели за мной?

Эсмиер отрицательно покачал головой:

— Прошу прощения, леди Эсмиель, я чрезвычайно рад встретиться с вами. А что касается вашего вопроса, то, насколько я знаю об этом деле, — нет.

— Тогда что же? — она зло усмехнулась. — Уж не думаете ли вы, что здесь поверили сказке о желании империи установить с Землей более тесные контакты?

— И тем не менее это правда, леди. Я думаю, до вас не доходят вести с родины. У нас война, леди, и война, которую мы, похоже, проигрываем.

— Что-о-о? — она растерялась. — Но… как?

Адмирал горько вздохнул:

— Все именно так. Нам отчаянно нужны союзники. Мы надеемся убедить ваших друзей в том, что если канскеброны уничтожат нас, то и они тоже будут обречены, но… я не знаю, насколько нам это удастся. По нашим прогнозам, они слишком осторожны, чтобы сразу же пойти нам навстречу, к тому же мы ничего не знаем об их менталитете, традициях и многом другом, что могло бы нам сильно помочь или, наоборот, свести на нет все наши усилия. — Он сделал паузу и, окинув ее проницательным взглядом, вкрадчиво добавил: — Конечно, мы слишком многого от вас требуем, но если бы вы смогли хоть немного поделиться с нами тем, что узнали об этом мире…

Эсмиель настороженно посмотрела на него:

— Я вышла замуж, лэр адмирал.

Это была ожидаемая новость. Странно было предполагать что-то иное после столь безумного побега. Расследование показало, что леди Эсмиель покинула свои покои, не взяв ни платка из своих личных вещей.

— Поздравляю, леди.

Она кивнула.

— И я хочу, чтобы мой будущий ребенок родился в этом мире.

Эсмиер уважительно склонил голову.

— Насколько я могу знать, император склонен уважать ваше решение.

После этого ответа девушка немного расслабилась. Они некоторое время помолчали, потом она спросила:

— Адмирал, могу я просить вашего разрешения для леди Эноминеры посетить меня в неофициальной обстановке?

Адмирал склонил голову в вежливом поклоне.

— Леди, вы для меня навсегда останетесь членом королевского дома, и ваша воля — закон. Вы можете увидеть леди Эноминеру в любое время, когда пожелаете.

Эсмиель благодарно улыбнулась:

— Благодарю вас, адмирал.

Когда Эсмиер вернулся на корабль, на душе у него было достаточно скверно. Судя по всему, первый раунд удался. Психологи старого лиса предполагали, что, когда леди Эсмиель до конца осознает опасность, угрожающую родному миру, и уверует в собственную безопасность, она не сможет остаться в стороне. И то, что она успела выйти замуж, только усиливало вероятность того, что ее муж последует за своей супругой. А лиха беда начало. Но именно это заставляло его чувствовать себя грязным подонком.

9.

Эсмиель остановилась у самой кромки трапа и повернулась к Ольге. Та напряженно смотрела на нее.

— По-моему, ты делаешь большую глупость. По крайней мере, тебе стоит дождаться Олега или хотя бы переговорить с ним.

Эсмиель печально качнула головой:

— Я не могу. Я так по нему соскучилась, что стоит мне увидеть его, как я не выдержу и… останусь.

— И это будет самым разумным, — проворчала Ольга.

— Ах, перестань. — Эсмиель вытерла глаза. — Знаешь, когда он звал меня с собой, то произнес такие слова: «…на мне долг перед моим миром». Так вот, на мне тоже.

Ольга покачала головой:

— А ты уверена, что их слова — чистая правда?

Эсмиель ничего не ответила, а только грустно усмехнулась. Ольга досадливо поморщилась. Надо же, дура, нашла что ляпнуть. Все, что сообщили имперцы, уже не один десяток раз проверено и перепроверено. Во всяком случае, в отношении хода боевых действий. Они еще несколько минут молча стояли рядом друг с другом, потом Эсмиель тихо произнесла:

— Пора. Последние члены экипажа поднялись на корабль полчаса назад.

Ольга молча шагнула вперед и прижала ее к себе.

— Знаешь, я не такой сильный сенситив, как Олег, но… Я чувствую, что тебе угрожает какая-то опасность, и очень большая. Однако… в конце концов все будет хорошо.

Эсмиель утерла слезы, на мгновение прижалась щекой к жесткой ладони Ольги и, резко отвернувшись, не оглядываясь, начала быстро подниматься вверх по трапу. Спустя несколько мгновений ее гибкая стройная фигурка исчезла в темном провале люка. Ольга еще пару секунд напряженно сверлила взглядом густой сумрак, потом так же резко, как Эсмиель, отвернулась и вышла из ангара. Дверь внутреннего шлюза еще не успела закрыться за ее спиной, когда вокруг корабля взметнулась плотная мембрана стартового шлюза и ангарный лифт начал быстро поднимать укутанный серо-черной пеленой корабль к стартовой шахте.

Взлет прошел нормально. Спустя десять минут после того, как корабль вышел на разгонную, в дверь отведенной Эсмиель каюты тихонько постучали.

— Да-да?

— Прощу прощения, леди, это капитан Сенимпер.

— О капитан, прошу вас.

Дверь отворилась, и капитан шагнул внутрь. Он оказался юным, красным от смущения пайлот-коммандером с сияющими от восторга глазами. Звучно брякнув каблуками (общение с адмиралом Навуходоносором явно не пошло ему на пользу), он четко отдал честь и, кашлянув, чтобы придать голосу больше солидности, спросил:

— Прошу прощения, леди, но, как капитан, я должен лично проконтролировать, чтобы все было в порядке. — Он запнулся, еще больше покраснел, но тут же сердито насупил брови и продолжил:

— Нет ли у вас каких-то жалоб, просьб, пожеланий? Клянусь святыми стихиями, я сделаю все, что в моих силах, чтобы немедленно их удовлетворить.

Эсмиель улыбнулась:

— О нет, капитан, все прекрасно. Очень рада с вами познакомиться.

Капитан отчаянно пытался придумать причину того, чтобы еще немного задержаться, а Эсмиель, тщательно спрятав насмешливую улыбку, наблюдала за юным офицером. Наконец она сжалилась над ним:

— Не желаете ли чаю?

— Что? — не понял офицер.

Эсмиель терпеливо пояснила:

— Это местный напиток. Мы завариваем его из смеси сушеных листьев одного растения. Но обычно к ней добавляют еще кое-какие травки. — Она повернулась и, быстро расшнуровав баул с вещами, достала потертую жестяную банку, походя удивившись своему «мы завариваем». — Это принято пить с вареньем. — И, не дожидаясь вопроса, объяснила: — Специально приготовленными ягодами с сахаром. — Она достала еще одну баночку и заговорщицки подмигнула капитану. — Признаюсь, что это мой первый опыт, так что будьте снисходительны.

Лицо капитана несколько вытянулось. Столь высокородная леди и… варенье. Не хватало еще, чтобы и ягоды собирала тоже она. Он и не представлял, насколько был близок к истине.

Пока чай настаивался в серебряном чайнике, они с капитаном негромко беседовали. Вернее, говорил капитан, Эсмиель больше слушала. Положение на фронте, дешевые сенсации, отголоски придворных сплетен и тому подобное.

Несмотря на то что война развивалась для империи крайне неудачно, центральные провинции и тем более метрополию она еще почти не затронула.

Только развлекательные каналы потрясли своей мошной и запустили в производство новые патриотические сериалы, а те, что были не столь богаты, сдули пыль с сериалов времен Первой войны, да еще появились новые шлягеры-однодневки на эту тему. Все было, как всегда. Но среди офицеров флота уже ходили тревожные слухи. Хотя разгромленные эскадры отвели на переформирование в дальние сектора, за прошедший год успели просочиться косвенные слухи о потерях, да и количество резервистов, получавших назначения на базы переформирования, трудно было скрыть.

— Так что, леди, похоже, дела пока идут не совсем хорошо, но, — тут он приободрился и принял позу, которую считал более приличествующей своему положению капитана, — империя знала и худшие времена и не раз сталкивалась с сильными противниками. Где они теперь? А империя жива.

В этот момент дверной монитор подал сигнал. Эсмиель наклонилась и хлопнула по клавише двухсторонней связи, на экране монитора вспыхнуло изображение леди Эноминеры.

— Привет, милочка. — Она заметила капитана. — О, я вижу, ты не скучаешь. Наш капитан оказался первым в шеренге желающих занять твое внимание. Впрочем, от мужчины, еще не вступившего в возраст климакса, трудно было ожидать чего-то иного. Тем более если он обладает здесь кое-какой властью.

Капитан тут же покраснел. А Эсмиель рассмеялась:

— Не обращайте внимания, капитан. Леди Эноминера всегда выражается подобным образом, так что вам придется либо привыкнуть к этому и не обращать внимания, либо не попадаться ей на глаза.

Дверь с легким шуршанием отворилась, и леди Эноминера шагнула внутрь, на ходу заявив:

— Дурной совет, милочка. К моей манере никто не может привыкнуть, и уж тем более до сих пор никому не удавалось не обращать на меня внимания, если, конечно, я сама этого не желала, и, — тут она фыркнула, — хотела бы я посмотреть на члена команды этой лоханки, который попытается не попадаться мне на глаза. Тем более если он капитан.

Она без приглашения шмякнулась на диван и проворчала:

— Что за дурацкая идея посетила лорда Эсмиера! Отослать нас в империю на паршивом крайдере, в котором самая большая каюта не на много превышает размером дворцовую мышеловку.

Лицо капитана снова поглотила яркая волна. На этот раз от обиды за свой корабль. Он набычился и произнес срывающимся голосом:

— Это очень хороший корабль, леди. И вы прекрасно знаете, что переговоры еще не закончены и адмирал не может отправить флагман, потому что разместить делегацию на двух остальных кораблях эскадры нет никакой возможности.

— Вот-вот, — продолжала ворчать леди Эноминера, — и я о том же. Этот старый дурак Эстанзай занял своей сухопарой задницей апартаменты из семи комнат, а у меня даже нет нормальной ванной. Только какая-то дурацкая ширма с душем. Я не говорю уж об этих сменах для приема пищи. Это что же, если я соберусь немного задержаться и посмаковать часок ваш отвратительный компот или горький кофе, меня тут же за шкирку выкинут из-за стола, чтобы освободить седалище, столь уютно нагретое моим объемистым задом, для какого-нибудь вашего бомбардира?

Капитан оторопело уставился на леди Эноминеру, а Эсмиель захохотала как сумасшедшая. Леди Эноминера еще несколько мгновений сохраняла суровое выражение лица, а потом смягчилась и махнула рукой:

— Ладно, капитан, не пугайтесь. Эта юная сумасбродка права, к моей манере надо привыкнуть.

Капитан сглотнул и пробормотал:

— Э-э-о… если у вас есть просьбы, то у меня… то есть я готов… — И осекся, окончательно запутавшись в том, что собирался сказать.

— Ладно уж, — Эноминера добродушно махнула рукой, — идите, молодой человек, и займитесь своими делами. Отпускаю вас с миром.

Когда дверь за смущенным капитаном закрылась, леди Эноминера повернулась к Эсмиель и несколько сморщилась:

— Тебе не кажется, что он слишком юн для капитана?

Эсмиель молча пожала плечами.

За прошедшие несколько недель, в течение которых леди Эноминера почти переселилась в маленькую квартирку девушки на лунной базе, они успели наговориться так, что слегка надоели друг другу. Но, несмотря на это, их по-прежнему тянуло друг к другу.

— Прости, что я влезаю не в свое дело, но с чего ты собираешься начать по прибытии?

— Наверное, со встречи с императором.

Леди Эноминера удивленно вскинула брови:

— А ты изменилась, милочка. Прежняя кошечка, скорее всего, забилась бы в одно из своих дальних поместий или как минимум сидела бы тихо как… мышка, ожидая, пока все не разрешится само собой. — Она окинула Эсмиель внимательным взглядом: — Впрочем, прежняя кошечка никогда не решилась бы отправиться обратно в пасть льву.

Эсмиель усмехнулась:

— Львы едят только тех, кто с этим соглашается. Понимаете, на Земле живут сильные люди, которым было глубоко наплевать на цвет моих волос и стоящую за этим череду моих высокомерных предков. Конечно, я могла быть просто… женой. Мне простили бы, ведь я иноземка. Но я хотела стать своей.

Эноминера насмешливо покачала головой:

— А это возможно?

— Здесь — да. Сегодня население Земли представляет собой странную смесь выходцев с десятков планет: Измененных — из числа канскебронов и самих землян. Да и сами земляне тоже представляют из себя странный союз двух очень далеких друг от друга культур — уроженцев куклосов и «диких». Если вспомнить, что в среде уроженцев куклосов существует четкое разделение кланов, а большинство «диких» попыталось сохранить повседневные привычки и традиции своих предков, разделенных на отличающиеся друг от друга государства, культуры и расы, то невольно задумываешься, как весь этот конгломерат людей до сих пор не развалился. — Она взяла чашку с чаем с крохотного столика.

Эноминера смотрела на нее. Эсмиель сделала глоток и, поставив чашку, продолжила:

— Знаете, что держит их вместе?

Леди Эноминера медленно покачала головой:

— Просто здесь никого не интересует, какие у тебя были предки и какие у тебя волосы, цвет кожи, рост и торчат или не торчат у тебя из черепа сенсоры или штекеры подключения. — Она снова сделала паузу и жестко закончила: — Здесь ты стоишь ровно столько, сколько стоишь ты сам. — Она замолчала.

Леди Эноминера молча сидела, уставившись в одну точку, потом поджала губы и тихо произнесла:

— Раньше ты мне об этом не говорила.

Эсмиель молча пожала плечами:

— Ну, до сих пор мы вели беседы, приличествующие настоящим леди, хотя и в вашей манере. А леди никогда не обсуждают подобные темы. Это привилегия мужчин. Во всяком случае, в империи.

Эноминера покачала головой:

— Пожалуй, мне стоит подумать над этим, — с этими словами она резко поднялась и покинула каюту девушки, оставив ее в большом недоумении.

Следующую неделю Эсмиель мало кто беспокоил. Эсмиель тоже не теряла времени зря. Еще в группе Алукена-Соломона Кана она начала работать над анализом внутренней структуры взаимоотношений в среде аристократии, и то, что она смогла открыть для себя, в первый момент ее поразило. Их группа пользовалась методиками исследований, принятыми канскебронами, а те рассматривали любую социальную группу в качестве некоей стаи, сообщества низших животных, одержимых простейшими инстинктами. Сначала девушку коробил такой подход, но чем дальше она проникала в глубь вопроса, тем более поразительными для нее оказывались выводы. Все совпадало. Этими благородными и родовитыми отпрысками сотен поколений правителей все так же двигали инстинкты продолжения рода, поиска пищи, они, как примитивные животные, метили территорию, охраняли детенышей, впрочем безжалостно жертвуя ими, если этого требовали более сильные инстинкты, и надо всем этим довлел инстинкт самосохранения. Вначале это открытие привело ее в отчаяние. Но Алукен-Соломон Кан заметил ее состояние и как-то вечером, когда она немного задержалась, подошел к ней со своей неизменной чашкой с чаем.

— Я вижу, что вас что-то гнетет, леди?

Он был одним из тех немногих, кто по-прежнему называл ее леди, но единственный среди них, кто вкладывал в это изначальный смысл.

Эсмиель грустно усмехнулась:

— Печально сознавать, что все, что ты делала и собираешься сделать, предопределено вовсе не твоей собственной волей, а чем-то, доставшимся тебе даже не от твоих благородных предков, а… скорее, от амеб. Они ведь тоже хотят есть и умеют размножаться.

Старый траппер смерил ее насмешливым взглядом:

— Значит, вас это оскорбляет?

— А вас нет?

Он пожал плечами:

— А почему это должно оскорблять? Разве оскорбительно слышать ушами, дышать легкими, смотреть глазами просто от того, что так же поступают и животные? — Он усмехнулся: — Впрочем, можно пойти путем канскебронов и попытаться видеть искусственно развитыми и оснащенными сенсорами участками мозга или нарастить себе лишнюю пару рук. Но вот только что от этого изменится? — Соломон Кан сделал паузу, давая ей время немного осмыслить его слова, и мягко продолжил:

— Поймите, леди, изначальные побуждения не так уж и важны. Важны поступки. Припомните, много ли среди них тех, за которые вам действительно стыдно? Мы отличаемся от животных тем, что не всегда следуем этим инстинктам. В особенности тогда, когда они приходят в противоречие с тем, что позволяет нам считать себя людьми. Просто одни так делают чаще, другие реже. И не стоит стричь всех под одну гребенку. Люди разные, и да воздастся каждому по делам его.

Эсмиель задумчиво потерлась щекой о плечо.

— Но… Что может сделать один человек?

— Ну почему один? Я думаю, таких много.

— Но я никогда…

Алукен-Соломон Кан усмехнулся:

— А кто вам сказал, что аристократия действительно состоит из лучших представителей вашей империи? — Он вздохнул. — Когда-то давно, больше тысячи лет назад, на Земле жил император, который выразил свое жизненное кредо так: «Делай, что должно, — случится, чему суждено». К сожалению, он едва ли не единственный среди них, кто достоин уважения. — И он, отхлебнув из чашки, отвернулся и отошел в сторону.

Эсмиель потом долго размышляла над его словами, но так и не смогла прийти ни к каким определенным выводам. Хотя, к ее удивлению, после этого разговора она почти совершенно успокоилась. Так что сейчас Эсмиель была занята тем, что пыталась просчитать свои действия на основе того, что узнала, и это было достаточно увлекательным делом.

На исходе недели леди Эноминера наконец снова соизволила возникнуть на пороге ее каюты.

— Ах, милочка, ты ведешь слишком затворническую жизнь, и я почувствовала сильное желание проверить, а не исчезла ли ты тайком с корабля?

Эсмиель отложила карманный комп и рассмеялась:

— О нет. Хотя, признаюсь, временами на меня накатывает такое желание.

Леди Эноминера бросила взгляд на комп и неодобрительно покачала головой:

— Все портишь глаза? Прямо скажем, недостойное занятие для истинной леди. Вот у тебя уже круги под глазами от этого.

Эсмиель усмехнулась:

— Поскольку я снова готовлюсь окунуться в нашу ядовитую дворцовую муть, то должна быть во всеоружии.

Эноминера покачала головой и лукаво усмехнулась:

— Собираешься опять вскружить голову императору?

— О темная бездна, только не это. — Эсмиель кивнула в сторону компа. — Я как-то просчитала, чем могла кончиться моя семейная жизнь, и ужаснулась результатом.

— И чем же? — заинтересованно спросила Эноминера.

Эсмиель горько усмехнулась:

— Моей смертью. Причем не позже чем через пять-семь лет. Скорее всего, меня отравили бы. Либо по приказу императора, либо с его молчаливого согласия. Я — пустышка. Я не принесла бы ему ни особого богатства, ни усиления влияния, ни союзников, поэтому в тот момент, когда его первоначальный интерес ко мне окончательно бы остыл, все закончилось бы достаточно быстро и без особых проблем.

Эноминера молча окинула ее сузившимися глазами, а потом разлепила искривленные судорогой губы:

— Ты очень изменилась, моя милая. Я сумела понять кое-что из этого, будучи лет на сорок старше, чем ты сейчас. А ведь большинство леди уходит в могилы, так и не успев ничего понять. — Она помолчала, а потом произнесла жестким голосом: — В таком случае, дорогая, ты должна согласиться со мной в том, что империя должна быть уничтожена.

Эсмиель вздрогнула и ошалело уставилась на леди Эноминеру, но произнести ничего не успела. Корабль вздрогнул и заскрипел. Будто чьи-то гигантские руки захватили его и попытались слегка согнуть. Девушка вскочила на ноги и, бросив взгляд на испуганную Эноминеру, быстро произнесла:

— Идите в каюту, леди, и попытайтесь надеть скафандр, — после чего подскочила к своему шкафчику, молниеносно облачилась в свой и исчезла за дверью.

В тот момент, когда Эсмиель ворвалась в рубку, крайдер еще раз тряхнуло.

— Что происходит, капитан?

Тот резко развернулся на голос, не совсем осознав, кто это посмел отвлечь его в такой момент. Но в следующее мгновение он увидел Эсмиель и слегка побледнел.

— Леди, я… Что вы здесь делаете? — Тут он заметил, что она уже в скафандре, и, вспыхнув, тут же заорал: — Сигнал метеоритной опасности! Всем надеть скафандры!

За его спиной началась суета, а коридоры заполнил рев баззеров тревоги.

Капитан перевел дух и уважительно произнес:

— Вы сориентировались первой, леди.

— На лунной базе регулярно проводят учебные тревоги, лэр капитан. Но вы не ответили на мой вопрос.

Тот вздрогнул, покраснел и сдавленно произнес:

— Я не знаю, леди. Похоже, нас атакуют. Но кто и зачем, я не знаю. Они ведут огонь из-за пределов дальности надежного обнаружения, и я, хоть убей, не могу понять, как им удается попадать в нас. Причем так аккуратно. Они почти подавили нашу систему прицеливания, практически не задев корпус.

В этот момент один из сидящих за пультом офицеров издал сдавленный крик. Капитан резко повернулся. Белесая муть, которой сбитые с толку сенсоры корабля заполняли середину экрана, внезапно исчезла, открыв глазам величественное зрелище гигантского Системного разрушителя канскебронов, окруженного кораблями прикрытия. Эта сила была способна размолотить полнокровную эскадру, а одинокий крайдер, вздумай он сопротивляться, был бы для нее не большей проблемой, чем муравей для слона. Все оцепенели.

Некоторое время в рубке стояла мертвая тишина, а потом капитан громко сглотнул и пробормотал омертвевшими губами:

— И… что теперь?

Эсмиель несколько мгновений смотрела на экран — из всех присутствующих только она одна воочию видела раньше нечто подобное, когда знакомилась с Мерилин, а потом глухо произнесла:

— Делай, что должно, — случится, чему суждено.

Капитан резко развернулся и уставился на нее. На его щеки начал возвращаться румянец. Он низко поклонился и тихо произнес:

— Благодарю вас, леди.

Следующая фраза была произнесена уже громким и твердым голосом:

— Корабль, к бою!

Часть IV. Война.

1.

Энтони мчался по длинному коридору, напрягая все свои силы. В этот момент оставалось только пожалеть, что на всей территории лунной базы сохранялся обычный, земной уровень гравитации. Ведь будь иначе, он смог бы двигаться гораздо быстрее. Впрочем, не только он…

Берс прилетел вчера вечером. Почти два месяца он вместе с Первой эскадрой болтался в межзвездном пространстве за несколько световых лет от системы, используя Бродягу в качестве корабля-матки. Империя мало чему смогла их научить в области планетарной обороны или обороны системы, но эскадренный бой в пустоте или атака на систему… До сих пор угроза Берса бросить берсерков в атаку на планеты канскебронов оставалась больше гипотетической, но теперь она начала обретать вполне реальные очертания. Так что первый год воплощения масштабной программы переподготовки флота Земли завершился достаточно успешно. Во всяком случае, об этом говорили все полученные рапорты. Однако, глядя на лицо Берса, можно было предположить, что произошло нечто ужасное. Когда он показался из люка атакатора, на него страшно было смотреть. Первая эскадра во время маневров находилась в режиме радиомолчания, а когда, перед тем как войти в систему, вышла на связь, Энтони позаботился, чтобы Берсу пока ничего не сообщали. Но, по-видимому, он как-то все узнал. Выбравшись из кабины с привычной грацией раздраженного леопарда, он, демонстративно не смотря в их сторону, окинул ангар тяжелым, сумрачным взглядом, потом сделал несколько шагов вперед, остановившись рядом с платформой лифта, на которой несколько дней назад стоял имперский курьер, постоял, всматриваясь в шершавую плиту, будто рассматривая что-то видимое только ему одному, и только после этого повернулся к ним. Наткнувшись на его взгляд, Роланд покраснел и набычился, Уимон вздрогнул, а Ольга побледнела и стиснула губы. Как отреагировал он сам, Энтони так и не понял. Он помнил только, что, когда яростный взгляд Берса полоснул по нему, Энтони почувствовал, что ему больше всего хочется втянуть голову в плечи и дать деру. Когда Берс подошел поближе, Энтони невольно вздрогнул. Лицо друга скорее напоминало вырубленную из черного дерева ритуальную маску бога смерти. Берс хрипло спросил:

— Когда она улетела?

— Неделю назад, — произнесла Ольга. — Она сказала: «Когда он звал меня с собой, он произнес такие слова: „…на мне долг перед моим миром“. Так вот, на мне тоже».

Берс свирепо оскалился:

— О черт. А вы-то куда смотрели?!

Мужчины промолчали. А Ольга с вызовом вскинула голову:

— Она — свободный человек. К тому же ее родине угрожает опасность, и она считает, что может помочь. Кто вправе помешать ей в этом? Разве ты сам не поступил бы так же на ее месте?

— Я — знаю, на что иду, а она нет.

— А если бы даже не знал, разве это тебя бы остановило? — упрямо спросила Ольга.

Лицо Берса горестно сморщилось, и он тихо произнес:

— Ты не понимаешь. Над ней темный полог!

Все вздрогнули, а Ольга сдавленно прошептала:

— Ты не можешь этого знать. Берсерк чувствует полог, только когда он над ним.

Берс полоснул ее взглядом и тихо произнес:

— Неужели ты до сих пор не поняла? Она — это я.

Ольга несколько мгновений сверлила его напряженным взглядом, а потом закрыла глаза и тихо прошептала:

— О черт, что же мы натворили?

— Я почувствовал, что что-то происходит около двух недель назад, — заговорил Берс, — но учения были в самом разгаре и меня не было кому заменить. Назад мы мчались как сумасшедшие, но я чувствовал, что не успеваю, не успеваю предотвратить это… — он вскинул голову, — но, пожалуй, могу успеть все исправить.

Энтони окинул его встревоженным взглядом:

— Что ты задумал, Берс? Похоже, у нас на носу большая война, а ты собираешься пуститься в какую-то авантюру…

Ольга схватила его за руку и больно стиснула ее, призывая к молчанию, а сама тихо спросила:

— Ты… видишь?

— Не совсем… — выдавил Берс. — Неясно, но я должен пойти за ней. Хотя дело не только в ней. — Он скрипнул зубами и, побагровев, рявкнул: — Я не знаю! — потом полоснул Энтони злым взглядом и коротко приказал: — Завтра к девяти часам приготовить курьера.

Ольга шагнула вперед:

— Я лечу с тобой.

Тот бросил на нее раздраженный взгляд, но потом в его глазах появилось что-то вроде понимания, и он молча кивнул.

Утром Энтони появился в ангаре без пяти девять. Задержала незапланированная встреча с адмиралом Эсмиером. До последней минуты, пока адмирал Эсмиер не появился в его каюте и не уселся в кресло напротив, при этом старательно пряча глаза, он еще надеялся, что предчувствия его обманули. Однако первые же слова адмирала рассеяли всякую надежду:

— Прошу прощения, господин Энтони. Но я должен с прискорбием сообщить, что крайдер, на котором летела леди Эсмиель, подвергся нападению сильной эскадры канскебронов. Последнее сообщение, полученное нами по стандартному коду, гласило, что они ведут бой с превосходящими силами противника. Это сообщение поступило сегодня в час ночи по местному времени, после чего связь прервалась.

Энтони стиснул кулаки. Несмотря на то что после вчерашнего разговора с Берсом он уже был готов к чему-то подобному, однако поэтому даже не предполагал, что развязка наступит столь быстро. И желание Эсмиель поехать на родину и их согласие на ее поездку, которое, впрочем, ничего не решало, стало казаться преступной глупостью.

— Благодарю вас, адмирал.

Эсмиер кивнул и поспешно заговорил:

— Если мистер Реорок, один или с друзьями, сочтет необходимым… Я готов немедленно предоставить корабль в его распоряжение… — Он запнулся, увидев, как изменилось лицо Энтони. А тот сидел словно громом пораженный. В следующее мгновение Энтони, прыгнув вперед и схватив адмирала за горло, сдвинул руки и злобно зашипел:

— А ведь ты собирался сделать именно это, чертов ублюдок! Все эти разговоры о войне, договоре и все прочее просто туман, который ты напускал, чтобы мы не почуяли твоих истинных намерений.

Адмирал задергался и захрипел:

— Что вы делаете?.. Я дипломат… Я неприкосновенен…

Энтони зло ощерился и, достав из кобуры лучевик, приставил ко лбу Эсмиера.

— А мне плевать! Ты скажешь мне правду или будешь валяться здесь с простреленной головой. Твои подлые начальнички слишком много сил положили на то, чтобы втянуть нас в войну на вашей стороне, и вряд ли они будут поднимать шум из-за еще одного мертвого лорда.

Адмирал изменился в лице и перестал вырываться. Энтони отшвырнул его в угол и коротко рявкнул:

— Ну!

Эсмиер медленно поднялся, одернул мундир и, смерив Энтони ненавидящим взглядом, пролаял:

— Я ни о чем не жалею, варвар. Я спасаю свой мир, и в этой битве нет места слабости. Мы слишком долго занимались самообманом, возвеличиванием самих себя, и теперь нам приходится дорого платить. Я знаю одно — я выиграл, и вы уже вступили в войну на нашей стороне, чем бы ни закончились эти переговоры. — И он гордо вскинул голову и деревянным шагом направился к выходу, но на пороге он остановился и повернул к Энтони лицо, похожее на скорбную маску. — Если бы вы представляли себе, что такое честь, то поняли бы, что я заплатил за свой успех намного большую цену, чем кто-либо другой. И без всякой надежды на то, что кто-нибудь оценит мой труд.

Когда Энтони влетел в ангар, у десятого причала, который занимал курьер, клубилась небольшая, но изрядно возбужденная толпа. Курьер стоял на месте, но ни Берса, ни Ольги не было видно. Он торопливо окинул взглядом толпу, а потом поймал за рукав знакомого техника.

— Где Берс? Что случилось?

Тот усмехнулся:

— Курьер был готов к сроку, но когда он с сестрой собирался подняться в рубку, по громкой связи объявили приказ адмирала Навуходоносора о запрещении всех стартов до особого распоряжения. Валькирия связалась с диспетчерской, и оттуда сообщили, что адмирал особо предупредил в отношении их полета. Пока она ругалась с диспетчерской, Берс двинулся в сторону адмиральского лифта. Так что когда Валькирия опомнилась, Берса уже и след простыл. — Он сделал паузу и, хохотнув, закончил: — Так что я думаю, теперь у нас уже нет адмирала. Вряд ли Берса что остановит, когда он в таком состоянии.

Энтони заскочил за поворот и вбежал в приемную адмирала, чуть не налетев на его секретаря. Ольга сидела за терминалом и, включив тот на внутреннюю связь, напряженно всматривалась в экран. Энтони перепрыгнул через консоль и, слегка толкнув Ольгу плечом, буркнул:

— Адмирал еще жив?

Ольга молча повернула экран в его сторону.

— …нет, сэр, — Берс говорил тихим спокойным голосом, — вы до сих пор ломаете голову над тем, кто мы есть, берсерки, и чего от нас можно ждать. — Он замолчал, глядя прямо в глаза адмиралу.

Тот несколько мгновений сопротивлялся этому странному и страшноватому взгляду, потом не выдержал и отвел глаза.

— Я попробую вам объяснить, — продолжил Берс. — Когда перед вами возникает проблема, то вы, как любой нормальный человек, имеете два варианта ее решения. Во-первых, если у вас есть время, то вы сначала попытаетесь получить о ней максимально возможную информацию. На основе этой информации вы сделаете определенные выводы и в соответствии с ними начнете поиски решения. Найдя это решение, а вероятнее всего даже несколько вариантов решений, вы рассмотрите их, имея в виду наибольший эффект при наименьших затратах и минимуме вредных последствий, и только затем выберете выгодный вариант и произведете необходимые действия. Я понятно излагаю?

Адмирал, не убирая руку с кобуры, осторожно кивнул.

— Во-вторых, — продолжил Берс, — если этого времени нет, либо вы не обладаете способностями к анализу, то вы принимаете решение немедленно на основе уже имеющейся информации и вашего личного опыта. — Он сделал паузу и на этот раз демонстративно бросил взгляд на руку адмирала, лежащую на кобуре. Тот немедленно отдернул руку. На экране было видно, что его верхняя губа тут же покрылась испариной.

Берс еле заметно кивнул и снова заговорил:

— И в том, и в другом случае ваше решение может быть верным полностью, частично либо совершенно неверным. Все зависит от ситуации, ваших способностей и вашего опыта.

Он замолчал. Адмирал несколько мгновений напряженно ждал продолжения, а потом осторожно кивнул. Берс посмотрел на адмирала, отчего испарина у того уже покрыла все лицо, а потом медленно закончил:

— Мы, берсерки, обладаем тем, что наиболее часто проявляется в виде боевого транса. Но боевой транс — это всего лишь видимая часть наших способностей. Мы называем их Проникновением, или ощущением Рисунка. Их глубинный смысл заключается в том, что, используя Проникновение, мы всегда ЗНАЕМ, как решить возникшую проблему практически в тот момент, когда она обнаруживает свое присутствие. А часто даже раньше. То есть наше действие иногда следует гораздо раньше, чем у обычных людей, а иногда даже и нам самим становится ясно, что возникла какая-то проблема. — И он процитировал чьи-то слова, выделяя их голосом: — «… Я знаю, куда ударит меч врага, еще до того, как он его подымет…».

Берс замолчал. Адмирал некоторое время обдумывал его слова, потом поднял глаза на собеседника и осторожно спросил:

— И что же?

Берс ответил столь же спокойным тоном:

— Ничего. Просто я должен вас предупредить, что если вы не согласитесь санкционировать то, что я прошу, я все равно поступлю так, как считаю нужным, несмотря на любые ваши приказы. Потому что знаю, что так надо.

Адмирал снова помолчал некоторое время, а потом, очевидно почувствовав по тону, что Берс не собирается убивать его немедленно, нервным движением вытащил платок и торопливо вытер пот. Потом шумно выпустил воздух и с усилием произнес:

— Вы не имеете права бросать Землю в такой момент. Нам нужен командующий. Вы хотите решать свои семейные проблемы, забыв, что над нами нависла угроза новой войны?

Берс слегка улыбнулся:

— Адмирал, вы можете удивиться, но я знаю, что мои семейные проблемы напрямую связаны с исходом этой войны.

— А… вы уверены в этом? — спросил адмирал.

Энтони присвистнул. Похоже, адмирал Навуходоносор совсем потерял голову. Обвинить берсерка во лжи…

Пусть даже косвенно. Впрочем, его можно понять. Остаться без Берса в то время, когда Земля стремительно скатывается к новой войне… Берс слегка побагровел, и адмирал вновь испуганно схватился за кобуру, но потом осознал, что он делает, и убрал руку. Но Берс, похоже, не обратил внимания на его жест, только нахмурился и твердо произнес:

— Да.

Ольга повернулась к Энтони:

— По-моему, у адмирала нет никаких шансов?

Энтони пожал плечами и встал. Адмирал Эсмиер был прав. Что бы ни случилось дальше, если Берс отправится в этот полет, они действительно уже вступили в эту войну. Поэтому он усмехнулся и устало произнес:

— Можно подумать, что они были хоть у кого-нибудь, кто сталкивался с Берсом. — После чего повернулся и вышел из приемной адмирала, едва не опрокинув некстати попавшегося по пути адъютанта.

Через два часа они стартовали.

Когда со схемы Солнечной системы, занимавшей всю длинную стену адмиральского кабинета, исчезла яркая звездочка, обозначавшая курьер, вышедшего на максимальный разгонный режим, адмирал Навуходоносор отключил питание схемы и откинулся на спинку кресла, устремив в пространство задумчивый взгляд. Он не поверил практически ни одному слову из того, что наговорил ему утренний посетитель. Конечно, в его разъяснениях можно было с некоторой натяжкой обнаружить кое-какую логику, но это-то и было главной причиной его недоверия. Все, что он знал о берсерках, говорило о том, что они никогда не подчинялись никакой логике. И это было одной из причин тщательно скрываемой, но устойчивой неприязни адмирала и к берсеркам, и к тому, что уже несколько лет творилось в Солнечной системе. Несмотря на то что он всегда, сколько себя помнил, стремился к высшей власти и в настоящее время мог считать себя на самой вершине, он чувствовал себя глубоко несчастным. В великой системе, созданной канскебронами, все было просто, четко и понятно. Правила были определены раз и навсегда и неукоснительно соблюдались в любом, даже самом медвежьем углу на любой планете Единения. Соблюдай их — и поднимешься выше. И в пределах своей компетенции и этих четко сформулированных правил адмирал чувствовал себя, да и был на самом деле абсолютным властелином. А сейчас… Адмирал поднялся с кресла и, подойдя к окну, посмотрел на висевший над горизонтом серп Земли. Сейчас он всего лишь пешка, которую двигают даже не по разлинованной доске, а по чему-то сумбурному и непонятному некие существа, которых он считал куда более отдаленными от человека, чем любые Измененные канскебронов. Адмирал вздохнул. Неужели такая роль уготована ему до конца жизни? Несколько мгновений он сидел с окаменевшим лицом, а потом возмущенно стиснул зубы и хищно улыбнулся. Ну уж нет. Он достоин большего, и никто из этих грубых варваров, выросших в лесных болотах, не сможет ему помешать. Они способны только на то, чтобы быть пушечным мясом. Да если бы угроза войны действительно существовала, этого юнца командующего из системы было бы не вытянуть никакими посулами, уж он-то видел его во время Битвы в поясе. Его и этих… берсерков. Адмирал зябко повел плечами. Удивительно! Канскеброны тысячелетия создавали абсолютного воина, и когда казалось, что он уже создан, откуда-то из чащоб и болот появились эти… Адмирал криво усмехнулся. И после всего того, что они творили в той битве, этот собирается его убедить, что ему доступны обычные человеческие чувства?! Впрочем, если угрозы войны нет, для адмирала даже лучше, если этот будет подальше от системы. Как приятны были те пять лет, что он был в империи! Во всяком случае, в его отсутствие жизнь в Солнечной системе казалась адмиралу менее отвратительной. А цель, поставленная им самим, — более достижимой.

Следующие две-три недели на лунной базе прошли достаточно спокойно.

Энтони был страшно занят, поскольку после отлета Берса на него навесили программу переподготовки, которую, конечно, пришлось изрядно сократить.

Посольство империи тихо убралось домой, получив несколько урезанный, но все-таки многообещающий договор о взаимопомощи. Впрочем, представители империи были правы в том, что у Земли не было выхода. Если земляне не вступят в войну, то спустя несколько лет могут остаться одни против Единения канскебронов, увеличившегося еще на пару сотен планет. Поэтому подготовка к войне шла полным ходом. Во исполнение одного из пунктов договора Эсмиер взял на себя обещание прислать несколько десятков специалистов для налаживания производства пространственных мин и орбитальных проекторов, которые могли изрядно усилить систему обороны Солнечной системы. Канскеброны обладали слишком мощными наступательными силами, а само строение их общества практически исключало какие-то внутренние мятежи. Так что они, в отличие от империи, не уделяли серьезного внимания планетарной обороне. А никто не сомневался, что атака на Солнечную систему, когда она состоится, будет произведена очень солидными силами. Впрочем, империя должна была получить от подобного использования своих специалистов просто фантастический выигрыш, поскольку, по предположениям аналитиков, во вторжении должны были участвовать не менее трех-четырех Системных разрушителей с солидным флотом поддержки, а это означало, что канскебронам волей-неволей придется существенно ослабить давление на фронтах. Впрочем, был еще вариант, при котором канскеброны никак не отреагируют на действия Берса, но он серьезно не рассматривался. Почти никем.

2.

Тяжелая металлическая дверь с легким шелестом скользнула в сторону.

Эсмиель открыла глаза и повернула голову в сторону входа. Прямая как палка фигура, возникшая на пороге, заставила ее только разочарованно искривить губы. Опять Вопрошающий. Она совершенно по-детски зажмурила глаза, как будто это могло хоть как-то оградить ее от приближающегося мерным шагом мучителя, а потом горько усмехнулась и, откинув легкий полог, резко села на своем жестком ложе.

Вопрошающий остановился в пяти шагах и уставился на нее всеми своими сенсорами, похожими на уродливые глазки, висящие вокруг черепа на толстых волосках. Когда они находились в покое, то у Вопрошающего был вид земного святого с нимбом над головой. Эсмиель как-то видела это на старинных земных картинах, которые она случайно обнаружила, ненароком забравшись в директорию «История искусств». Но сейчас все они были направлены на нее и беспрестанно шевелились, от чего Вопрошающий скорее напоминал бесполый вариант медузы.

— О встрече с тобой просила одна из подобных тебе. — Сухо произнес Вопрошающий и, на мгновение замерев, чтобы сенсоры смогли как следует оценить ее реакции, столь же сухо закончил: — Ей разрешено.

Эсмиель поежилась. Она была совершенно нагой, но температура, влажность и состав воздуха в этом месте заключения были подобраны с максимальным для нее комфортом, а за прошедшие два месяца она привыкла относиться к Вопрошающим скорее как к мебели, чем как к мужчинам. Впрочем, по их внешнему виду сложно было установить, кем эти существа были до того, как стали Вопрошающими. Так что ее озноб был вызван больше тем, что впервые за эти месяцы в ее тупо-неизменном существовании наконец что-то произошло. Потом до нее дошел смысл заявления, и она удивленно вскинула голову. Неужели леди Эноминера действительно жива? Впрочем, эта фраза могла означать, что встречи с ней пожелала какая-то из деторождающих машин, каковыми ей представлялись женщины канскебронов.

Канскеброны захватили крайдер в течение сорока минут. Потерь с их стороны практически не было. Насколько Эсмиель могла оценить, были серьезно повреждены два или три такта да зафиксировано несколько случайных попаданий в ближайший корабль прикрытия. Антенны системы наведения были полностью выведены из строя, и офицер управления огнем просто палил куда-то в сторону противника, перенацеливая орудия случайными ударами по клавишам включения сервоприводов фокусаторов орудий. Канскеброны даже не стали отвечать, а, подойдя вплотную, накрыли их мощным нейтрализующим полем. После чего выбросили абордажную команду. Такты аккуратно вскрыли оболочку, ворвались внутрь, молниеносно прикончили шестерых самых смелых и без звука скрутили остальных. Спустя час после начала атаки вся эскадра уже легла на обратный курс, оставив на месте крайдера быстро рассеивающееся и остывающее облачко.

Первые сутки всех пленников держали вместе. Такты пригнали их в большое помещение и выстроились вокруг них, слегка опустив оружейные блоки, сильно напоминавшие огромные уродливые руки с торчащими из области запястий острыми фокусаторами боевых лазеров. Когда дюжий такт выпустил ее из своих железных лап, Эсмиель торопливо отступила на несколько шагов и, остановившись, быстро огляделась. Множество событий, в числе которых были захват корабля и смерть товарищей, произошли за столь короткий промежуток времени, что большинство членов экипажа были просто сбиты с толку и находились в прострации. В каком-то смысле ей было легче, чем им, поскольку она уже встречалась с тактами. К тому же ее побег и год жизни на Земле были хорошей закалкой для ее психики, но, темная бездна, они же все были военными!

Эсмиель недовольно скривилась и помассировала руки — проклятый такт слишком сильно стиснул ей запястья, когда заламывал руки и волок по коридору горящего крайдера к абордажному боту.

— Как вы, леди?

Она обернулась. Капитан стоял рядом, держась за бок.

— Прекрасно, капитан, — девушка усмехнулась, — насколько, конечно, все может быть прекрасно в подобных условиях. — Она обвела толпу пленников быстрым взглядом. — А где леди Эноминера? Она жива?

Капитан выдохнул и попытался выпрямиться, но охнул и, покраснев, заговорил почти спокойным голосом:

— Была жива, когда эти твари ворвались в рубку. И насколько я могу надеяться, так и осталась жива. Не думаю, что, если она даже и вздумала огреть кого из них своим знаменитым ридикюлем, они вряд ли расценили это как нападение. Скорее как ласку. — Он горько усмехнулся. — Я думаю, что и Грени и Сапойта они убили больше для демонстрации своей силы, а не из-за представляемой ими угрозы. Против каждого из этих… этих… — И он, не найдя достойного эпитета, просто зло сплюнул и зло закончил: — Нужно выставить по взводу Голубых драконов, тогда можно говорить о каких-то шансах. — Он замолчал и некоторое время вертел головой по сторонам, а потом недоуменно произнес: — Похоже, здесь все выжившие… кроме леди Эноминеры. — Капитан громко выкрикнул: — Кто видел леди Эноминеру?

Толпа загудела. Громкий голос капитана был чем-то из тех страшно далеких времен, когда все еще было хорошо или казалось таковым.

— Я видел, как ее вели по коридору, лэр, — из толпы вышел какой-то матрос, — их было двое, лэр, один такой же, как те, — он кивнул в сторону молчаливого кольца, окружавшего их, — а у второго из черепа торчало раза в три больше всякой дряни.

Эсмиель удивленно покачала головой:

— Оперативный управляющий модуль? Странно… — Она на мгновение замолчала, пытаясь понять, какого дьявола командир абордажной группы лично конвоировал леди Эноминеру, но так ничего и не придумала и глухо произнесла:

— Что ж, поскольку никто не видел ее мертвой, будем считать, что она жива и рано или поздно к нам присоединится. — Она повернулась к капитану: — Итак, что вы намерены предпринять?

Капитан недоуменно уставился на нее:

— Э-э-э… леди?

Эсмиель сердито нахмурилась и сварливо рявкнула:

— По-моему, вы еще капитан, а вокруг ваши люди.

Капитан сглотнул и, снова покраснев, с натугой произнес:

— Да, конечно, благодарю вас, леди. — Он на мгновение задумался, а затем коротко приказал: — Командирам боевых частей и старшим отсеков, проверить личный состав. Через пятнадцать минут жду полного доклада о потерях, наличии и состоянии людей, имеющихся ранениях и ожогах.

Капитан замолчал и бросил быстрый взгляд на Эсмиель, та еле заметно кивнула. Он заметил и едва удержался от довольной улыбки, однако быстро опомнился и поспешно отвернулся, нарочито нахмурившись.

Пока командиры докладывали о потерях, Эсмиель, устроившаяся на полу, принялась осматриваться. Шок постепенно проходил. Люди, еще несколько минут назад напоминавшие испуганное стадо, сейчас вновь начали осознавать себя людьми, и даже более того, военными моряками империи.

— Прошу прощения, леди…

Эсмиель обернулась. Капитан уже успел закончить короткое совещание и, отпустив командиров, снова подошел к ней.

— Леди, я должен выразить вам свое восхищение, — произнес он. — Половина моей команды только начинает немного приходить в себя, я сам…

Он запнулся, слегка заалел, но, упрямо набычив голову, твердо произнес:

— Чувствовал себя растерянным, но вы… Клянусь, раньше я сомневался в праве лордов так долго управлять империей, но теперь… — Он оборвал фразу и склонился перед ней в глубоком поклоне.

Эсмиель слегка растерялась. Знал бы этот мальчик, что вся ее выдержка не имеет ничего общего с чистотой ее крови. Она припомнила, какая дикая паника охватила ее, когда она впервые была застигнута учебной тревогой на одиннадцатом библиотечном уровне. Выматывающий душу звон баззеров первого предупреждения, пустынный коридор, мгновенно наполнившийся сосредоточенными людьми, мчащимися куда-то с сумасшедшей скоростью, здоровенный такт, сбивший ее с ног небрежным движением оружейного блока. От его прикосновения ее охватило оцепенение, но такт одним движением кисти поставил ее на ноги.

«Прошу прощения, мэм», — буркнул он и тут же помчался дальше. А сколько их было потом… Но она не стала ничего рассказывать капитану, просто кивнула и покровительственно улыбнулась. Она была старше большинства этих мужчин на целую жизнь. Потому что уже почти не принадлежала империи. Леди Эсмиель стала миссис Рюрик. Поэтому она знала, что она может выдержать намного больше того, на что способна леди ее возраста и положения. А эти мужчины нуждались в ее силе. На душе у каждого из них лежал тяжкий груз поражения, и сейчас главным было выдержать, устоять, не впасть в отчаяние или сойти с ума, а потому ее задачей было стать для этих мужчин границей, последней чертой.

Чтобы при взгляде на нее каждый из них мог сказать: «Если эта аристократичная штучка до сих пор не сломалась, то чем хуже я?» После года, проведенного на Земле, она понимала, какую неподъемную тяжесть взваливает на свои плечи, и знала, что сможет ее выдержать.

В этот момент ближайшая стена вздрогнула и начала медленно раздвигаться. В образовавшийся проем ударил сноп яркого света, и люди зажмурились. Эсмиель бросила быстрый взгляд в сторону тактов, но те стояли неподвижно. Их фильтры могли выдержать более сильное освещение, а тот, кто должен был появиться на пороге, явно не относился к числу их командиров.

— О темная бездна!

Эсмиель оглянулась. На пороге стояло существо с двумя руками и ногами и одной головой, но в тот момент им показалось, что на этом его сходство с человеком и заканчивается. И все, что с ними произошло позже, не раз возвращало их к этой мысли. Существо шагнуло вперед, окинуло их странным взглядом, от которого у каждого появилось ощущение, будто с него содрали кожу, и произнесло сухим, даже каким-то скрипучим голосом:

— Вы будете называть меня Вопрошающий, низшие.

Следующие несколько часов были заполнены тем, что их заставили раздеться, и, прогнав, будто скот, через несколько душевых камер, наконец снова собрали в каком-то отсеке. На некоторое время они вновь оказались предоставлены самим себе. Тем более что на этот раз вокруг них не было никаких тактов. Как только Эсмиель стало ясно, что конвейер на некоторое время остановился, она отошла в сторону и принялась торопливо отжимать свои длинные густые волосы, рефлекторно морща нос. О темная бездна, и это она, та самая леди, которая устраивала скандал, если Саонэрей, ее личный парфюмер, чуть-чуть не попадал в ее любимый тон. Теперь от нее пахло не то чтобы очень гнусно, но как-то неприятно. Во всяком случае, не тем, чем должно пахнуть от женщины. И это, как ни странно, раздражало ее намного больше всего остального.

Вопрошающий, как и в прошлый раз, появился внезапно и без охраны. Он окинул их тем же бесстрастным взглядом, в котором Эсмиель, однако, почудилась некая толика презрения, и снова проскрипел:

— Через промежуток времени, равный двум вашим минутам, я укажу вам, куда следует пройти, а пока выслушайте правила, следуя которым вам отныне предстоит жить. — Он замолчал, поведя по сторонам вылупленными глазами и растопырив свой шевелящийся венец. В этот момент один из пленников, взревев, бросился на него. Все сенсоры Вопрошающего тут же развернулись в сторону мужчины, и в следующее мгновение вокруг его головы появилось голубоватое свечение, с выпуклостей сорвалась огромная голубая искра, ударившая матроса прямо в переносицу. Тот сделал еще два шага и рухнул прямо под ноги Вопрошающего. Все произошло настолько быстро, что никто даже не успел осознать, что произошло. Страшный венец Вопрошающего еще мгновение был направлен на лежащего, потом вновь зашевелился, будто ощупывая всех находящихся в отсеке невидимыми щупальцами. Вопрошающий поднял свою худую ногу и резким пинком перевернул труп на спину. Эсмиель вздрогнула и рефлекторно закрыла глаза. Лицо матроса полностью обгорело, и передняя часть головы блестела слегка закопченными костями и скалилась желтоватыми зубами черепа. Но закрытые глаза не принесли облегчения, поскольку в нос тут же ударил тошнотворный сладковатый запах озона и горелой кожи.

— Покорность, повиновение, преклонение! — возгласил Вопрошающий своим абсолютно бесстрастным голосом, и это оказалось последней каплей. Несмотря на всю ее закалку, психика Эсмиель была все же психикой аристократки. Все это чудовищное нагромождение страшных событий последних часов превысило критическую массу, и девушка не выдержала. Она почувствовала, как у нее подгибаются ноги, закружилась голова, затем Эсмиель без чувств рухнула на пол.

Очнулась она уже в этой тюрьме.

По-видимому, что-то отразилось на ее лице, когда в памяти всплыли воспоминания того дня. Во всяком случае, сенсоры Вопрошающего, до того замершие почти неподвижно, теперь вновь зашевелились, но затем Вопрошающий молча сделал шаг в сторону, освобождая проем. Послышались легкие шаги, и спустя мгновение Эсмиель с радостью убедилась, что ее предположения оказались верны. На пороге ее отсека возникла леди Эноминера, одетая в просторное длинное платье. Вернее, та женщина, что возникла на пороге, очень напоминала леди Эноминеру, но выглядела так, будто леди каким-то образом удалось сбросить несколько десятков лет. Эсмиель удивленно захлопала глазами, а ее гостья, заметив ее реакцию, удовлетворенно рассмеялась:

— Ну вот, слава богу. А то все вокруг больше напоминают сушеных рыбин, чем живых людей.

— Эноминера! — Эсмиель шагнула вперед и схватила ее за руки. — Святые стихии, я так счастлива, что вы живы!

— Не только жива, милочка, но, как видишь, еще и процветаю. А как ты? — Она отстранилась и стала рассматривать девушку. — Вижу, не сахар, впрочем, если бы кто из наших славных морячков увидел тебя в таком виде, то их можно было бы пересчитать не по головам, а по буграм на штанах, — и она весело расхохоталась.

Эсмиель почувствовала, что ее душат слезы.

— О Эноминера, если бы вы знали, как я счастлива вас видеть. Уже столько дней я не слышала…

— Знаю-знаю, милочка, — перебила ее Эноминера, — кстати, все это легко изменить.

Эсмиель удивленно посмотрела на нее. Та наслаждалась произведенным эффектом, потом ухмыльнулась:

— Да, охальник Эскон, пожалуй, не упустил бы возможности написать с тебя картину под названием «Обнаженная изумленная», помнится, он любил что-то в этом роде. — Она провела рукой по бедру и поморщилась: — Вот темная бездна, все время забываю, что мои сигары находятся за слишком много световых лет отсюда.

— Что вы имеете в виду, когда говорите об изменениях? — спросила Эсмиель.

— Все.

— То есть?

Эноминера сделала замысловатый жест рукой и пояснила:

— Несколько искусственно выращенных биоэлектронных энигм — и твоя молодость продлится намного дольше, чем ты рассчитываешь прожить, а некоторая демонстрация готовности к сотрудничеству, и перед тобой откроются такие перспективы… — Эноминера демонстративно зажмурилась.

Эсмиель почувствовала озноб. Эноминера… Не может быть! Гостья, криво усмехаясь, смотрела на нее.

— Ты поняла? — И, помолчав минуту, но так и не дождавшись ответа, холодно произнесла: — Я не думаю, что мне стоит в чем-то раскаиваться. Эзарр и его выродки получили то, что заслужили.

Эсмиель отвела глаза:

— Но… почему?

Эноминера скривилась.

— Ты действительно хочешь знать?.. Что ж, тогда слушай.

И она заговорила глухим, надтреснутым голосом.

Спустя полтора часа она замолчала. Некоторое время в отсеке стояла мертвая тишина, потом Эсмиель глухо произнесла:

— И что теперь? Вы довольны тем, что сотворили?

— Оставь, девочка, — леди Эноминера устало покачала головой, — не надо вешать на меня вину за эту войну. Я сама определю ее меру, — она зло усмехнулась. — Кто же мог предположить, что у нас столь бездарные адмиралы?

Эсмиель вскинула глаза. Несмотря на всю браваду, лицо леди Эноминеры, скорее, напоминало маску скорби. И внезапно ей стало жалко эту старую женщину, которая сожгла свою жизнь на алтаре ненависти и мести. По-видимому, следы этих чувств отразились на ее лице, потому что Эноминера поджала губы и отрывисто бросила:

— А вот этого не надо. Я не нуждаюсь ни в чьей жалости. В конце концов, в этом мире найдется мало людей, которые могут похвастаться, что увидят живое воплощение своей самой большой мечты. А я увижу, как рухнет трон Эзарра!

— И сколь много будет погребено под его обломками, — еле слышно пробормотала Эсмиель, но Эноминера, услышав ее слова, яростно прокричала:

— И пусть! Если они безропотно сносили над собой это отродье темной бездны, значит, заслужили то, что с ними произойдет.

И Эсмиель почувствовала, что ее жалость улетучилась, сгорела в пламени застарелой злобы этой леди. Она почувствовала усталость. Теперь, когда все точки над «и» были наконец расставлены, этот разговор стал ее тяготить.

По-видимому, это поняла и Эноминера. Но она тут же натянула на лицо выражение благожелательного участия и торопливо заговорила:

— Ладно, что-то мы с тобой заболтались. Я ведь тебе еще ничего не сказала о главном. Скажу прямо, милочка, похоже, тебе очень повезло, что на тебя обратил внимание этот варвар. Оказывается, господин лорд Контролер немало наслышан о нем и имеет горячее желание с ним познакомиться.

Эсмиель изумленно посмотрела на Эноминеру. Та как-то странно замерла, будто не совсем понимая, о чем это только что говорила, потом лицо ее исказила судорога, которая тут же пропала, и она снова расплылась в слащавой улыбке и поспешно добавила:

— У нас есть возможность связаться с ним. И если ты уговоришь его прибыть к нам и согласиться принять участие в некоторых абсолютно безопасных исследованиях, то… мы… — По ее лицу пробежала волна судорог, потом жилы на лбу вздулись, и леди Эноминера с натугой произнесла: — О темная бездна, как больно… — и глухо закашлялась.

Эсмиель подскочила к ней.

— Святые стихии, что они с вами сделали?

Эноминера медленно закрыла руками посеревшее лицо. В тот же миг с тихим шелестом распахнулась дверь за спиной, и на пороге появились двое Вопрошающих. Один из них, не успев переступить порог, протянул руку в сторону Эноминеры. Та вздрогнула всем телом и тут же обмякла, осев на пол.

Второй Вопрошающий повернулся к Эсмиель. Несколько мгновений его сенсоры возбужденно шевелились, рассматривая девушку, а потом он заговорил:

— Эта, подобная вам, сделала тебе предложение. Ты примешь его?

Эсмиель стиснула зубы, не собираясь отвечать, но взгляд Вопрошающего давил на нее, поэтому она не выдержала и прошипела:

— Это не ее предложение. Леди Эноминера никогда не была настолько тупа, чтобы делать мне подобные предложения, да еще в такой идиотской форме. — Она шагнула вперед и выкрикнула: — Что вы с ней сделали, отродья темной бездны?

Вопрошающий помедлил, но потом все так же бесстрастно произнес:

— Она на пути к Слиянию. Начало пути бывает непростым. Ей помогут.

Эсмиель смотрела, как второй Вопрошающий уводит деревянно шагающую куклу, когда-то бывшую леди Эноминерой, потом повернулась и, сделав короткий шаг, перенесла тяжесть на левую ногу, а носком правой резко ударила стоящее перед ней существо в левый висок. Ольга подробно отрабатывала с ней этот удар, и Эсмиель хорошо усвоила его. Раздался резкий хруст, и Вопрошающий рухнул на пол. Тот, что вел Эноминеру, мгновенно повернулся, и его сенсоры тут же окутались голубым сиянием. Он тонко заверещал:

— Вина! Соответствие! Наказание!

Эсмиель хрипло расхохоталась:

— Заткнись, придурок. Ты — всего лишь исполнительный механизм своего Контролера, а я слишком важна для каких-то там ваших планов, чтобы ты посмел сделать мне что-то неприятное. — Она резко оборвала смех и, стиснув зубы, прошипела: — Если еще хотя бы один из вас переступит этот порог, я расправлюсь с ним так же, как с этим. А сейчас убери от меня эту падаль.

Вопрошающий несколько мгновений молча рассматривал ее всеми своими суматошно шевелящимися сенсорами, потом притушил сияние и перевел взгляд на сломанного собрата. Мертвое тело вздрогнуло, неуклюже поднялось и, шатаясь, побрело к выходу. Вопрошающий дождался, пока все лишние покинут отсек, и молча шагнул за порог.

3.

Все началось спустя два месяца после отлета Берса и Ольги. На лунную базу почти одновременно вернулись шесть групп, высланные на патрулирование маршрутов, соединяющих Солнечную систему с ближайшими мирами империи. Сведения, которые они принесли, были не совсем приятны. Похоже, канскеброны решили полностью отрезать Землю от империи. Четыре основных маршрута были перекрыты довольно сильными эскадрами по паре десятков вымпелов, а на возможных обходных путях барражировали многочисленные патрули. Конечно, это вряд ли можно было назвать серьезной угрозой, поскольку даже соединенные силы всех четырех эскадр были слишком слабы для того, чтобы иметь хоть какой-то шанс на успешную атаку Солнечной системы. Да что там говорить — одна Мерилин способна была без особых затруднений разобраться с гораздо большими силами. Однако для транспортных кораблей, даже передвигающихся в сопровождении военного эскорта, подобные заслоны были непреодолимы. В то же время эскадры благоразумно держались в двух-четырех световых годах от орбиты Плутона, так что при всем желании это нельзя было считать объявлением войны. Адмирал Навуходоносор несколько дней мучился предположениями о том, как следует расценивать эти факты, но потом все-таки решил считать их достаточно обнадеживающими и благопрепятствующими его планам и объявил о сборе Совета Защиты.

Большинство членов Совета находились в радиусе не более чем четырех часов полета, поэтому кворум собрали в течение суток. На этот раз в просторный кабинет адмирала, по привычке используемый как зал заседаний, набилось почти два десятка человек. Совет Защиты в таком составе не собирался уже больше трех лет, так что адмирал Навуходоносор успел позабыть, что, когда собирается столь много народу, разговор завязывается сам собой.

Тем более что в традициях Защиты не было привычки обеспечивать сокрытие столь важной информации от тех, кто ею интересовался. Все плыли в одной лодке, и каждый греб по мере своих сил. Так что когда Навуходоносор, одетый в выутюженный мундир подчеркнуто скромного покроя, после тщательно продуманной паузы появился в величественно-деловой позе на пороге своего кабинета, все его усилия произвести впечатление пропали втуне. На него не обратили ни малейшего внимания. Адмирал остановился на пороге, нахмурился, мгновение помедлил, раздумывая, а не кашлянуть ли нарочито, чтобы привлечь внимание к своей особе, но затем, поняв, что это будет выглядеть глупо, вздохнул и торопливо двинулся вперед, спеша присоединиться к разговору.

Энтони только что закончил излагать результаты разведки, и когда адмирал подошел вплотную, как раз возникла пауза. Все обдумывали только что услышанное. Адмирал счел этот момент как нельзя лучшим, чтобы объявить о своем присутствии. Он решительно протолкался к экрану, у которого Энтони делал свой доклад, и, развернувшись, сказал:

— Итак, господа, я думаю, теперь всем ясно, что канскеброны дают нам понять — Единение не имеет своей целью атаку Солнечной системы. По моему мнению, это означает, что Единение не хочет войны с нами и готово продолжать диалог. А посему я считаю абсолютно логичным денонсировать договор, заключенный нами с Империей, поскольку любые попытки соблюдения договора способны немедленно ввергнуть нас в войну. — Он сделал паузу, обведя всех многозначительным взглядом, но, к его удивлению, окружающие, которым следовало бы почтительно внимать его речи, смотрели на него недоуменно, а некоторые, более того, с жалостью. Адмирал вдруг почувствовал себя очень неуютно и, стушевавшись, повернулся к Энтони, все еще стоящему рядом. Тот поймал его взгляд, на мгновение отвел глаза, а потом неловко произнес:

— Вы сделали не совсем правильные выводы, сэр. Война УЖЕ началась, адмирал. И первый шаг сделали канскеброны. Эта блокада доказывает как раз обратное. Они хотят не дать нам возможность использовать шанс на укрепление обороны, который мы получили благодаря этому чертовому договору.

— Но… — начал адмирал и осекся, поняв по глазам окружающих, что Энтони высказал мнение если не всех, то подавляющего большинства присутствующих. И у него сжалось сердце. Он не испытывал особой любви к берсеркам, которые казались ему постоянно нацеленными на войну, да и к членам Совета, убеждения и полномочия которых служили основным препятствием на пути к успешному выполнению его плана добровольного вхождения Солнечной системы в состав Единения на основе признания исключительности генного пула человечества, но… Он уже успел убедиться, что в вопросах войны и мира ни берсерки, ни Совет никогда не ошибаются. Значит, если даже и существовал какой-то шанс сделать шаг навстречу своей мечте, он его уже упустил. Адмирал шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и попытался изгнать из сердца неприятный холодок, потом, скорбно кивнув, сухо произнес: — Что ж, коли так — будем защищаться.

После этих слов по кабинету пронесся удовлетворенный гул, и адмирал почувствовал облегчение. А Энтони, от внимательного взора которого, похоже, не укрылось смятение адмирала Навуходоносора, ободряюще улыбнулся ему и тут же отвернулся.

— Итак, исходя из всего вышесказанного, штаб предлагает следующий вариант…

* * *

Эскадра Сэокондер второго созвездия периферийных резервных сил желтого сектора находилась на патрулировании уже семьдесят стандартных оборотов.

Патрулирование во все времена и на всех флотах было скучным занятием, и поэтому личный состав эскадры по большей части одолевали повседневные заботы. Эта эскадра была полностью укомплектована кадровым составом, который занимался патрулированием различных участков пространства на протяжении всей своей жизни. Поэтому для всех оно давно уже стало тупой, однообразной, надоевшей работой. Однако настроение личного состава можно было скорее назвать удовлетворенным, чем разочарованным. На практике личное участие даже в победоносной войне лучше ограничить районами, максимально отдаленными от линии фронта. И привычная рутина покажется не такой уж нудной. Тем более что вокруг на много световых лет не предвидится никакого серьезного противника. Те, кто способен был трезво мыслить, даже несколько удивлялись. Столь солидными силами блокировать вероятные подходы к какой-то Богом забытой системе? Да если что-то в этой системе представляет хоть какую-то угрозу, достаточно послать туда пару шип-маток с десятком атакаторов или на худой конец средний рейдер, и все проблемы будут окончательно решены. А как еще могли думать бравые матросы победоносного флота, успешно перемалывающего последнюю в известной части галактики силу, теоретически способную воспротивиться Единению?

Первый Контролер эскадры знал об этой системе несколько больше, чем остальные, но и он тоже был спокоен. Дозирование информации было обычной практикой и служило даже не столько целям секретности или обеспечения лояльности, сколько ставшим привычкой принципам Высших Контролеров не забивать оперативную память информацией, бесполезной для решения данной конкретной проблемы. Они уже слишком далеко отошли от того, что называется человеком, чтобы исповедовать человеческие способы мышления. Однако уровень ответственности Первого Контролера позволял ему получить доступ к основной части массива данных, касающихся этой системы, за исключением сведений высшего уровня конфиденциальности. Так что адмирал знал, что эта система когда-то была включена в состав миров, идущих по пути к Единению, и на ней была создана достаточно мощная промышленная база. Однако по каким-то причинам система вышла из-под контроля, и Высшие Контролеры позволили ей некоторое время существовать отдельно. Причин этого Первый Контролер не понимал, но подобное положение дел его не смущало. Высшие могут делать все, что им заблагорассудится, и, как бы странно это ни выглядело вначале, он не сомневался, что в конце это только пойдет на пользу Единению. Поэтому, когда сенсоры дальних патрулей выдали странный сигнал, квалифицированный идентификационным контуром как неопределенные помехи. Первый Контролер задействовал стандартную процедуру. И это решение оказалось первой роковой ошибкой.

Клайв стал берсерком только во время Битвы в поясе. Говорят, подавляющее большинство берсерков инициировались именно во время боя, во всяком случае, исключений было известно только два — командующий и его сестра. Первый прошел инициацию еще ребенком, во время кровавой схватки со стаей волков, а вторая… вторая была с ним одной крови. Клайв слегка усмехнулся и покосился на безжизненный экран связи, в центре которого начал помаргивать алый язычок. Все, как они и предполагали. Дозированная информация. Канскеброны не смогли идентифицировать приближающийся объект. На такой дистанции пять атакаторов, двигающихся с одинаковой скоростью на расстоянии всего несколько метров друг от друга, аппаратура воспринимала как единую конструкцию. Конечно, это была абсолютно незнакомая конструкция, но и анализ компьютерной версии, однозначно показывающий, что данное тело произведено с использованием канскебронских технологий, и фальшивый идентификационный сигнал склоняли идентификационную систему к тому, что это невраждебная цель. А когда достоверная идентификация невозможна — программа предоставляет право принимать решение людям. Даже Контролеры канскебронов до сих пор не могли отказаться от биологической основы и всех связанных с ней недостатков, что уж говорить о находящихся в плену шаблонного мышления рядовых операторах систем защиты.

Неизвестный объект не ответил ни на один запрос. Компьютерная реконструкция показала, что данный объект создан с широким использованием технологий канскебронов. Объект не поддавался идентификации, программа выдавала какие-то совсем уж абсурдные варианты — типа опасно слитной группы внутрисистемных атакаторов. Внутрисистемные атакаторы за два световых года от ближайшей звезды! Если бы общепринятыми нормами поведения не являлась подчеркнутая, даже демонстративная сдержанность, оператор системы идентификации расхохотался бы в полный голос. Радиационный выхлоп объекта показывал, что мощность его двигателя едва позволяет ему набрать скорость смещения. Короче, чем бы это ни было — никакой опасности для кораблей эскадры оно не представляло. Но инструкция есть инструкция. И дежурный Контролер выслал патруль для визуального осмотра.

Клайв насторожился. Время для вхождения в боевой транс пока не наступило, но кое-какие ощущения уже бродили по периферии сознания. Клайв знал, что каждый боевой транс что-то меняет в его метаболизме и Проникновение каждый раз становится все глубже и четче. Говорили, что поколение Берса практически всегда может ощутить Рисунок, даже не находясь в боевом трансе. Впрочем, в той или иной мере это могли все. И вот сейчас он без всяких приборов чувствовал, что к ним приближается враг, и не только чувствовал, но и мог в любой момент запустить двигатель и без всяких приборов мгновенно выйти в «точку гарантированного поражения».

Фонарь кабины заслонила тень. Старший Йоргенсен выбрался на правый боковой пилон и выпрямился, всматриваясь в пространство, потом повернулся в сторону кабины и слегка качнул рукой. Клайв, повинуясь жесту, на мгновение приоткрыл левый клапан сброса излишней углекислоты, разворачивая атакатор в нужную Йоргенсену сторону, и тут же остановил поворот точно рассчитанным импульсом правого клапана. Голова Йоргенсена, едва видимая сквозь забрало, склонилась в коротком жесте благодарности, и он снова отвернулся. Все вокруг опять замерло, только медленно и как-то грациозно рассеивались над крыльями облачка кристалликов углекислоты. Спустя две минуты Йоргенсен слегка согнул ноги и, с силой оттолкнувшись, устремился вверх. Клайв компенсировал импульс кратковременным открытием левого клапана и, мельком бросив взгляд на младшего Йоргенсена, взмывающего вверх параллельно брату, повернул голову в сторону, с которой должен был появиться патруль канскебронов. Потом, повинуясь собственному ощущению Рисунка, он открыл все четыре крыльевых клапана. То же движение совершили пилоты остальных атакаторов, а Накамура отключил висевший на подфюзеляжном пилоне его атакатора контейнер с резервным маневровым двигателем Бродяги, который позволил им так близко подобраться к эскадре канскебронов незамеченными. Атакаторы начали быстро окутываться облаком замерзшей углекислоты.

Этот внезапный выброс углекислоты изрядно заморочил голову идентификационным системам патрульных, сильно смазав компьютерную реконструкцию, и сначала насторожил, а потом, когда анализаторы выдали химический состав образовавшегося облака, наоборот, заставил поторопиться с выходом на дистанцию визуального контакта. Ведь объект пока числился невраждебным, а выброс углекислоты испокон веку означал как минимум пробоину во внешней обшивке. И патрульные атакаторы приблизились почти вплотную, когда до плохо различимого из-за медленно рассеивающегося облака замерзшей углекислоты странного объекта оставалось не более сотни футов. Ведущий некоторое время всматривался в облако, потом негромко произнес в микрофон:

— Похоже, выброс углекислоты произошел с этой стороны, поэтому ничего не видно. Попробую зайти по-другому.

Оператор связи буркнул:

— Принято. Вы в пределах визуального контакта, попробуйте сделать вызов на частотах скафандров. Может, у них действуют только такие передатчики.

— Принято.

Пилот успел переключить канал на частоту связи с напарником, как вдруг на лобовую пластину фонаря упала какая-то тень. Пилот удивленно вскинул глаза и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Это было последнее, что он почувствовал в своей жизни. В следующее мгновение старший Йоргенсен с короткого замаха развалил лобовое стекло атакатора плазменным резаком на две половины и, протянув руку, выдернул пилота из кресла, переломив ему несколько костей. Но тому было уже все равно. Факел плазменного резака рассек ему голову вместе со шлемом. Йоргенсен неторопливо сбросил со спины пару баллонов из-под азота, которые сработали как вакуумный двигатель, позволив ему незаметно подобраться к атакатору. Затем он влез в кабину сквозь вырубленную щель, несколькими движениями выгнал наружу пузырьки из взорвавшегося от мгновенного перепада давления термоса и, поерзав, поудобнее устроился в слегка перекосившемся пилотском кресле. Потом посмотрел в сторону висящего неподалеку второго атакатора. Брат был уже готов. Йоргенсен усмехнулся, тронул рукоятку, качнул крыльевыми пилонами, вывел на боковой экран сведения об имеющемся бортовом вооружении и довольно хмыкнул. Судя по спецификации, эти ребята не очень любили летать с пустыми подвесками. Спустя некоторое время патрульные атакаторы с новыми пилотами лихо развернулись и помчались назад, забирая несколько выше прежнего курса.

Когда оператор связи не смог вызвать возвращающийся патруль, дежурный Контролер испытал скорее раздражение, чем беспокойство. Патруль возвращался к эскадре без видимых повреждений и на стандартном ускорении, а что касается связи… Мало ли из-за каких причин она может отказать. Хуже было то, что с атакаторов одновременно прекратила поступать вся телеметрическая информация. Но и это имело не слишком пугающие объяснения. Существовала вероятность того, что станции атакаторов по-прежнему сохраняли возможность работать на прием. Поэтому дежурный Контролер приказал передать распоряжение о немедленной стыковке и замене патрульной пары охранения, здраво рассудив, что за небольшой промежуток времени, в течение которого пилоты новой патрульной пары пройдут медконтроль и подготовятся к выводу, ничего серьезного произойти не может.

Накамура, станция которого на таком расстоянии была способна перехватывать все используемые канскебронами частоты связи, ощерился в хищной улыбке. Приказ дежурного Контролера означал, что в момент атаки над эскадрой не только не будет дежурной пары, но и при некоторой расторопности канскеброны вообще окажутся не способны использовать атакаторы. Обе внешние стыковочные фермы одной шип-матки будут освобождены для приема старой патрульной пары, а на второй шип-матке они будут заняты атакаторами, пилоты которых как раз доберутся до медицинского отсека, расположенного в противоположном от ангаров конце корабля.

Накамура подождал немного, а потом тронул рукоятку, бросив атакатор в убийственную атаку с полным ощущением того, что сделал это в самый выгодный момент.

Когда атакаторы землян выпрыгнули из облака замерзшей углекислоты, будто чертики из табакерки, и, лихо развернувшись, устремились к эскадре, Йоргенсены находились от нее уже на половине дистанции полного залпа. Бой, в котором участвуют берсерки, мало напоминает обычный. Здесь нет эфирного шума, которым полны частоты связи в любом бою, всяких там предупреждающих возгласов, восторженных выкриков или, наоборот, горестных стонов.

Единственные звуки, которые вы можете услышать на частоте берсерков, это скрип зубов или глухой утробный рык. Берсеркам не нужны слова. Они и так знают все, что нужно делать.

Два патрульных атакатора без всякой команды вдруг развернулись и, дав форсаж, устремились к шип-маткам. Первым же залпом они размели в щепы стыковочные фермы, а потом, неожиданно прекратив атаку шип-маток, принялись расстреливать внешние антенны остальных кораблей. Эскадра открыла ответный огонь спустя всего семь секунд после начала атаки, но было уже поздно. Никто на этой эскадре не знал, кто такие берсерки. Пять управляемых берсерками атакаторов могли разобраться с этой эскадрой и без столь сложного плана. Но в этом случае канскеброны почти неизбежно успели бы идентифицировать нападающих и передать сообщение. А сейчас они уже опоздали сделать даже это.

Спустя двадцать минут все было кончено. Атакаторы сомкнутым строем описали несколько кругов над медленно рассеивающимися облаками раскаленного, разреженного газа и, развернувшись, двинулись на встречу с Бродягой, который должен был подобрать их в паре световых часов отсюда. Вскоре здесь останется только локальная область с повышенной плотностью межзвездного газа, а через несколько лет плотность упадет до нормальных величин. А эта эскадра для всех просто сгинет в космической бездне. Атакаторов же ждала следующая из эскадр блокады. Впрочем, для нее был заготовлен несколько другой сюрприз. Спустя пару часов сюда должна была подтянуться Мерилин, а к исходу суток в этой точке должны были появиться несколько транспортников с имперскими специалистами и военными материалами, отправленными адмиралом Эсмиером. Во всяком случае, для берсерков здесь работы больше не было.

4.

— Они предлагают лечь в дрейф и заглушить двигатели.

Берс молча кивнул:

— Выполняем.

Ольга ухмыльнулась, ощущая, как на нее накатывает возбуждение.

— Ты не помнишь, какой у них экипаж?

Берс неодобрительно покачал головой. Ольга смущенно отвернулась. В конце концов, она пилот атакатора, и ей достаточно знать тактико-технические характеристики и возможные варианты конфигурации вооружения кораблей противника, а не количество людей в экипаже. Тут она поймала себя на том, что оправдывается, пусть даже и мысленно, а это означало, что она виновата.

Берс разлепил губы и негромко произнес:

— Двести сорок семь человек. Из них тридцать восемь Контролеров второго и третьего уровней и тридцать девять тактов.

Ольга присвистнула. Ей казалось, что это многовато. До сих пор ей всего один раз довелось участвовать в рукопашной схватке, когда в самом начале Битвы в поясе такты канскебронов атаковали Мерилин и им с Уимоном пришлось держать оборону в переходах второго пояса.

— Не слишком много для двоих?

По-видимому, это предположение показалось Берсу совсем уж из ряда вон выходящим, потому что он не выдержал и хмыкнул, но тут же вновь посерьезнел и отрывисто бросил:

— Атаку начнем, когда появится возможность заблокировать связь.

Ольга кивнула:

— Это твой Рисунок.

Их доставили на борт монитатора[11] двое тактов. Это могло означать, во-первых, что пока их не раскрыли и воспринимают как людей империи, что было вполне вероятно, так как они летели на имперском курьере и были облачены в имперские полетные комбинезоны, во-вторых, что их все-таки узнали, однако, пока земляне не вступили в войну на стороне империи, основной состав флота не считал, что они представляют угрозу. Принцип дозированной информации.

Сразу за внутренней дверью шлюзовой камеры их ждал один из Контролеров.

Он окинул Берса и Ольгу равнодушным взглядом с обычным для его ранга намеком на надменность и произнес обыденно спокойным тоном:

— Следуйте за мной.

Берс бросил на Ольгу мимолетный взгляд. Она почувствовала легкое напряжение, заметив где-то глубоко внутри его глаз отблеск горячечного пламени боевого транса. Впрочем, ее тоже охватила легкая дрожь даже не ожидания, а предвкушения близкого боя. Что-то ударило ее в спину, и она чисто рефлекторно развернулась и вскинула руку. Такт, попытавшийся слегка ее подтолкнуть, оказался абсолютно не готов к такой реакции и среагировал с некоторой заминкой, причем в его глазах мелькнуло недоумение. Берс за ее спиной шумно вздохнул, и Ольга, буквально физически ощущая, насколько тяжело ей сдерживаться, медленно отвела руку и, опустив плечи, бросила быстрый взгляд на Контролера. Тот был в замешательстве. Реакция этих двоих явно отличалась от того, что канскеброны неоднократно наблюдали при взятии в плен имперских военных. Несколько мгновений он молча стоял, внимательно рассматривая этих необычных пленных, которые, даже находясь на борту мощного боевого корабля, в окружении устрашающего вида тактов из состава десантной группы, каким-то образом вызывали ощущение непонятной, но явной угрозы. Потом ему вдруг пришло в голову, что эти странные и необъяснимые мысли есть недостойное проявление его низменной человеческой составляющей, и он рассердился на себя. Правда, на этот раз его эмоции были строго в пределах допустимого.

— Следуйте за мной.

И они двинулись по коридору. Контролер шел быстрым шагом, и Берс в каком-то странном оцепенении, которое охватывало его все время, когда он изо всех сил старался предотвратить соскальзывание в боевой транс, с удивительной педантичностью считал его шаги. На сорок восьмом шаге они ступили в поперечный коридор, в противоположных концах которого находились двери, ведущие в боевую рубку и узел связи с шифровальной комнатой. Этот шаг оказался последним в жизни Контролера. Ольга увидела, как узкая полоска кожи, видневшаяся между воротником и коротко подстриженным ежиком волос на затылке Олега, полыхнула багровым, и почувствовала, как сама проваливается в боевой транс. А Берс уже приступил. Контролер умер мгновенно, так и не успев ничего осознать. Модифицированные рефлексы тактов позволили им хотя бы начать движения, но метаболизм берсерка давал ему недоступную для них скорость. Валькирия увидела, что один из тактов уже сползает по стене с неестественно вывернутой головой и торчащим из горла стволом позвоночника, а Берс в этот момент уже коснулся в прыжке двери узла связи. Второй такт успел поднять оружейный блок только до половины необходимого расстояния, когда она, испустив сквозь зубы хриплый, полный ярости рев, ударила его сомкнутыми пальцами в напряженную гортань и сразу же, подпрыгнув, коленом в грудь. Хрип воздуха из разбитой гортани слился с громким хрустом ломаемых ребер, и такт с грохотом опрокинулся на пол коридора. Валькирия на мгновение прислушалась к грохоту, доносящемуся из-за вывернутой из гнезда броневой двери узла связи, и, хищно оскалив зубы, скользящим шагом ринулась к боевой рубке. Перед самой дверью из ее груди вырвался хриплый, леденящий душу смешок, неизвестно почему она вдруг вспомнила свой дурацкий вопрос: «Не слишком много для двоих?» Ну надо было такое спросить?!

Очнулась она в лобовом обзорном отсеке. Немного болела голова. Кожа на руках оказалась содрана почти до костей, немного саднил правый бок, левый рукав комбинезона был оторван напрочь, а левая штанина исполосована чем-то острым, но особой боли ни в боку, ни в ноге она не чувствовала. Ольга сделала шаг назад и чуть не упала. Повернувшись, она обнаружила сразу труп такта, а чуть в стороне лежали еще несколько тел.

— Как ты?

Ольга обернулась. На пороге отсека стоял Берс и смотрел на нее. Ольга сморщилась и, вдруг почувствовав страшную усталость, сгорбилась и опустилась на корточки.

— Знаешь, из рубки атакатора это выглядит немного… по-другому.

Берс кивнул:

— Да, тот Рисунок выглядит чище, но по большому счету что тот, что этот… — Он оборвал мысль и пожал плечами. — Пошли. Нам пора.

Ольга сморщилась:

— Подожди, мне надо немного прийти в себя. Все-таки это для меня слишком. Сколько я уложила, половину?

Берс посмотрел на нее:

— Почти.

— Ничего не помню.

Берс пожал плечами:

— Это защитная реакция. Я тоже плохо помню свои первые схватки. Возможно, если бы не это, мне бы понравилось убивать. — Он снова шагнул вперед и, протянув руку, взял ее за локоть. — Пойдем. Если тебе надо прийти в себя, то здесь не лучшее место. Несколькими пролетами выше находится правый обзорный блистер, там было пусто во время боя, так что сейчас там чисто. Пойдем туда.

Ольга встала. Ноги слегка дрожали. Она сделала шаг вперед и тут же остановилась.

— Наш курьер. Они обязательно должны были оставить там хотя бы двух человек.

Берс кивнул:

— Они так и сделали, но я уже разобрался с этим и навел там порядок. Пошли, я принес кое-что перекусить. У тебя пока слишком маленький опыт подобных схваток, поэтому ты расходуешь энергию слишком неэкономно. Тебе надо восстановить силы.

И он подхватил ее под руку и повел прочь из забитого трупами отсека.

Она действительно набросилась на еду с удивившей ее саму жадностью.

Когда Ольга немного насытилась и смогла переключить часть внимания с процесса поглощения пищи и поднять глаза на брата, Берс встретил ее взгляд спокойной улыбкой. Он сидел в соседнем кресле и спокойно прихлебывал из банки какой-то напиток.

— А ты не хочешь есть?

Он мотнул головой.

— Не больше, чем обычно.

Ей стало немного стыдно за свою жадность, но Берс улыбнулся:

— Не беспокойся. Это пройдет. После своей первой схватки в лесу я буквально набил пузо мясом только что убитых мною волков. Потом меня даже рвало.

Ольга устало усмехнулась. Они помолчали, потом Ольга повернулась к проему блистера.

— Ты определил, где они держат Эсмиель?

Берс кивнул:

— Я нашел название этого места.

— А координаты?

— Мне этого не нужно. Я знаю, где она сейчас, и смогу найти ее, куда бы они ни попытались спрятать ее от меня.

Ольга удивленно посмотрела на брата:

— Но зачем тогда все это? Почему мы вообще не прибавили ходу и не оторвались от них?

— Поздно. Они нас уже заметили. Мы же шли на встречных курсах, и они успели идентифицировать нас прежде, чем мы смогли оторваться. Имперский курьер, да еще идущий курсом в глубь Единения, — это добыча, достойная большой охоты. А это совершенно не входит в мои планы.

— Но… — и она осеклась. Нашла кому задавать вопросы! Никто не умеет чувствовать Рисунок так, как брат.

Но Берс терпеливо пояснил:

— Один монитатор не может догнать курьер, но он способен достаточно долго держаться за ним на дистанции действия своих систем обнаружения, а если за нами начнется планомерная охота, это сильно затруднит нашу задачу. — Он замолчал и неторопливо отхлебнул из банки.

Ольга задумчиво посмотрела на звезды.

— Ты так любишь ее, что способен пройти за ней половину галактики?

Берс усмехнулся:

— Дядюшка Иззекиль как-то сказал, что я не способен на то, что обычные люди называют любовью. И думаю, что он прав. Но… я знаю, что сокрушу любое препятствие, которое попробует разлучить меня с ней, и… умру в тот день, когда ее не станет. Возможно, это не любовь, но это единственное, что я знаю точно о ней и себе.

Ольга некоторое время молча сидела, осмысливая слова своего брата, потом вздрогнула от поразившей ее нелепости происходящего. Два берсерка сидели в полутемном отсеке корабля, переполненного мертвецами, и с освещенными звездным светом лицами говорили о любви. По-видимому, Берс тоже почувствовал нечто подобное, потому что пружинисто поднялся на ноги и произнес:

— Пошли, пора двигаться дальше.

Когда уже открылся внешний люк шлюзового отсека курьера, Ольга вдруг развернулась и бросила взгляд на висящий в полусотне футов монитатор.

— А как же быть с ним?

Берс пожал плечами:

— Пусть летит. Я как-то раскопал в одной из директорий десяток историй о земных морях. Судя по всему, в те времена на морях частенько встречались полностью исправные корабли с мертвым экипажем, а то и вовсе пустые. Пусть и здесь появятся свои легенды.

Спустя десять минут мертвый монитатор превратился в точку на экране.

Только через сутки до Ольги дошло, что за тот час в правом блистере монитора Берс произнес больше слов, чем раньше за иной месяц. Она резко повернулась к брату, но спросить не успела. Берс ответил сам:

— Этот разговор был нужен тебе в тот момент. К тому же… я меняюсь.

Следующие несколько месяцев прошли почти спокойно. Несколько раз они входили в зоны действия детекторов довольно сильных отрядов, но успевали резко сменить курс и оторваться еще до того, как их могли идентифицировать.

Потом расстояние от линии боевого соприкосновения стало слишком велико, и на пути уже попадались гражданские суда канскебронов, а военные все чаще двигались в одиночку или совсем мелкими группами, уже не представлявшими для них особой опасности. Наконец они приблизились к системе, обозначенной в звездном атласе как место расположения порта приписки монитатора.

Берс начал снижать скорость намного раньше обычного, а при подлете к необычайно густому облаку Оорта этой системы вообще до предела снизил скорость и откорректировал выхлоп. Ольга не спрашивала, чем вызваны такие меры предосторожности. Она и сама ощущала странное нежелание входить в эту систему. Похоже, пространство вокруг этой звезды было набито боевыми кораблями канскебронов. Когда они буквально на брюхе вползли в пространство кометного облака, Ольга спросила:

— Она здесь?

Берс мотнул головой:

— Нет. — И после паузы пояснил: — Мы не сможем напрямую проникнуть в ту систему, где ее держат.

Ольга удивленно уставилась на него. Берс снизил скорость и закончил объяснения:

— Она в месте локализации одного из Верховных Контролеров.

Ольга почувствовала, как ее охватил озноб. О Верховных Контролерах ходили тысячи легенд, одна невероятнее другой, и все они были страшными.

— Но… почему?

Берс пожал плечами, потом медленно произнес:

— И это я тоже собираюсь узнать.

Кометное облако они пересекли за три дня, так как Берс до предела уменьшил зону действия активных сенсоров, и когда вакуум вокруг корабля очистился настолько, что дальность действия и чувствительность пассивных датчиков позволили достать практически до противоположного края системы, Ольга невольно ахнула. Берс несколько мгновений напряженно вглядывался в экран, потом усмехнулся и повернулся к сестре:

— И что ты думаешь по этому поводу?

Ольга покачала головой:

— Не знаю. Похоже, они собираются закончить войну одним ударом. Пять Базовых системных разрушителей с кораблями прикрытия способны пройти империю насквозь и взорвать столичную систему прежде, чем имперцы смогут подтянуть к столице необходимые силы. Странно, насколько я знаю, они не любят разрушать планеты, тем более сейчас. Ведь все идет к тому, что они выиграют войну, так зачем… — Она осеклась и задохнулась от мысли, вытекающей из всего, что она произнесла.

Берс повернулся к экрану и медленно кивнул:

— Ты правильно догадалась. Этот флот не собирается атаковать империю. Его цель — Земля. Ставки слишком высоки. Похоже, Контролеры просчитали варианты и решили, что, если Земля вступит в войну на стороне империи, исход войны становится непредсказуемым. Если не сказать больше.

Они прошли систему короткими прыжками, перемещаясь между зонами кометных хвостов, которые густо усеивали пространство. Несколько раз к кометам, за которыми они прятались, приближались патрули канскебронов, но, на их счастье или благодаря тому, что Берс так четко чувствовал Рисунок, они прятались за кометами с необычайно богатым содержанием металлов, и потому все обошлось. Ольга не совсем понимала, что Берс собирается делать. Ведь абсурдно было предполагать, что он рассчитывает взять на абордаж этот флот.

Но спросить она не решалась. Берс уже несколько суток не вылезал из-за пульта, и Ольга не представляла, как можно продержаться так долго, не находясь в боевом трансе. Наконец они скользнули в хвост кометы, которая должна была пройти не далее чем в тридцати тысячах километров от района сосредоточения основной массы кораблей.

Совершив последнее маневрирование, Берс наконец поднялся с кресла и, повернув к сестре почерневшее от усталости лицо, хрипло произнес:

— Пока все. На пару дней останемся здесь. — Покачнулся и сморщился, ухватившись за спинку пилотского кресла. — Слушай, я пойду посплю. Устал немножко.

Из своей каюты он выполз спустя полтора дня, умял гору продуктов, помылся и начал распаковывать свой скафандр.

— Что ты собираешься делать?

Берс молча натянул скафандр, потом повернулся к Ольге:

— Ты ведь не знаешь этого?

Она молчала. Он шагнул вперед и притянул ее к себе, прижав ее голову к жесткому нагруднику.

— Не волнуйся, я справлюсь с этим.

Когда он выбрался наружу и, несколько мгновений повисев у внешнего люка, оттолкнулся и быстро поплыл прочь от шлюза, Ольга отвернулась. Она не знала, что он задумал, но это, наверное, было наиболее безумным, чем все то, что он совершил до сих пор. А ей оставалось только ждать и надеются.

Берс вернулся спустя неделю. Комета уже прошла точку наибольшего приближения к району сосредоточения и быстро приближалась к звезде. Хвост, и так не особо маленький, с каждым днем становился все более густым и пышным, все сильнее и сильнее забивая спектры пассивных детекторов и сокращая зону контроля. Берс появился поздно вечером, когда Ольга дремала в пилотском кресле. Его появление выглядело как-то по-домашнему уютным и привычным. Он свалился откуда-то из-за сильно сократившейся зоны обнаружения так же, как и ушел, в одном скафандре, не оснащенном даже примитивными двигателями на сжатом газе, и просто постучал по корпусу в районе внешнего люка шлюза жесткой перчаткой. Ольга встрепенулась и немного ошалело уставилась на внешний экран, а потом радостна хлопнула ладонью по клавише открытия внешнего люка и, вскочив с кресла, метнулась к внутреннему люку шлюзовой камеры.

Когда Берс отстегнул шлем, она прыгнула ему на шею, абсолютно не замечая леденящего холода внешней обшивки скафандра. Он довольно улыбнулся:

— Ну, перестань. Я вернулся, и я жив.

Ольга вдруг всхлипнула и произнесла:

— Знаешь, я решила, что если ты не вернешься, то выйду из хвоста и пойду на таран Системного разрушителя, поставив передатчик на непрерывное излучение.

Берс посерьезнел, хотя глаза оставались такими же детскими и нежными.

— Это проще всего. Понимаешь, я знаю, что ребята смогут справиться с ними. Главное — встретить эскадру за пределами орбиты Плутона, а это было бы возможно, если на Земле заранее узнали о том, чего нужно ждать. Но мы не могли выйти на связь, не выдав себя. Поэтому я и пробежался до ближайшего передатчика.

Ольга изумленно посмотрела на него, а потом расхохоталась:

— Ну ты даешь! Надо же… «пробежался до передатчика». До сих пор не могу понять, как тебе это удалось.

Берс посерьезнел:

— Ну и ладушки. Лучше тебе пока не знать о таких вещах. Тебе пока не стоит этого пробовать.

Когда брат отоспался и отъелся, она завела разговор об их дальнейшем маршруте:

— И что теперь? В этой системе мы сделали все, что могли. Теперь летим за Эсмиель.

Берс кивнул:

— Да. Только мы еще не закончили с этой системой. В систему Гронты вряд ли сумеет пройти незамеченным объект переменной траектории даже размером с кулак, а уж наш курьер засекут за световой год, — он замолчал.

Ольга не торопила его. Она знала, что Берс, скорее всего, уже знал, как дальше вести Рисунок. Он вздохнул и, повернувшись к пульту, воткнул в приемник один из информационных кристаллов, взятых им на мертвом монитаторе, а потом несколькими касаниями клавиш вывел на экран какую-то таблицу.

— Эта система — последняя остановка рейсовых грузовых лихтеров перед системой Гронты.

Он замолчал. Но Ольге не требовались слова. Она поняла, что Гронта — это название центральной звезды системы, в которой держат Эсмиель. Ольга какое-то время вглядывалась в экран, а потом повернулась к брату. Тот, зло прищурившись, рассматривал нижнюю строчку таблицы, оказавшейся графиком движения грузовых лихтеров. И Ольге почему-то стало жаль тех, кто пока еще вел спокойную жизнь в системе Гронты. Впрочем, они сами виноваты. Нечего было сердить брата. Особенно ТАК.

5.

Сообщение от Берса поступило через месяц после того, как на лунную базу вернулись звенья атакаторов, занимавшиеся деблокированием маршрутов. Оно пришло на центральный пункт связи во время «собачьей вахты». На счастье, в этот момент старшим дежурным оператором был Млокен-Стив. Сразу после столь громкого возвращения из империи пути троих приятелей разошлись. Когда он наконец узнал, с кем именно три года делил комнату в общежитии Танакийской школы, его взяла некоторая оторопь. Конечно, он был простым парнем из глубинки, гордым тем, что ему нашлось место среди тех, кто защищал Землю. И он еще больше возгордился, когда попал в число нескольких сотен счастливчиков, которым выпало учиться в империи. Но откуда ему было знать, что его соседями были два члена Совета Защиты Земли и один из них — сам командующий?! В их деревне, которую обитатели до сих пор по старинке продолжали называть куклосом Медвежьей скалы, не только называли Берсами всех берсерков, но и частенько давали такое имя новорожденным, большинство из которых по старинке появлялись на свет от Производителей, а не от зарегистрированных отцов семейств. В общем, там все шло так же, как в добрые старые времена, правда, новую власть особо не ругали. После Освобождения существенно улучшилось медицинское обслуживание, отпала необходимость ежемесячно отправляться к узловому Контролеру, и в лесах стало поспокойней, поскольку «диких» стало поменьше, да и те по большей части перестали прятаться в дебрях, а сбились в охотничьи или земледельческие общины и жили в небольших деревеньках. Впрочем, то, что добропорядочные обитатели куклосов и «дикие» вроде как стали равными, нравилось далеко не всем. Во всяком случае, Млокен-Стив выслушал по этому поводу немало сетований во время своего отпуска.

Когда он после отпуска возвратился на лунную базу, Берс уже улетел, а на Энтони навалилось столько, что он с трудом выкроил для него несколько минут, чтобы переброситься парой слов и передать приказ о назначении.

Млокен-Стив понимал, что на плечи его высокопоставленных однокашников свалился слишком большой груз и, наверное, они просто не могли уделить ему больше времени, но на душе все равно остался какой-то осадок. А потом дела навалились и на него. Он крутился как белка в колесе, иногда удивляясь тому, что на такого сопляка, как он, перекладывают такую огромную ответственность.

Так прошел почти год. Впрочем, последнее время стало поспокойнее. Две недели назад Энтони вызвал Стива. Посыльный нашел его прямо в доке. Они как раз занимались заменой сердечников левого главного двигателя Бродяги, а парень был очень настойчив, и потому Млокен-Стив заявился в кабинет члена Совета Защиты прямо в измызганной спецовке. Впрочем, это не диссонировало с царившей в кабинете обстановкой. Энтони торчал у планшетного экрана с толпой каких-то не менее замызганных типов, в одном из которых Млокен-Стив с удивлением узнал самого Медведя — Кормачева, главного инженера базы и тоже берсерка, как и Берс. Заметив Стива, Энтони на несколько секунд прервал свой оживленный разговор и, энергично пожав ему руку, сразу взял быка за рога:

— Быстро переоденься и на второй причал. Через полчаса прибывает корабль со специалистами из империи, будешь заниматься ими. Адмирал уже там, так что на время приема увеличишь его свиту на одну единицу, но как только он закончит со всей этой официальной тягомотиной — все передается в твои руки. Все понятно?

Млокен-Стив тупо кивнул. Энтони по-свойски хлопнул его по плечу и снова повернулся к Медведю. Млокен-Стив вцепился в плечо Энтони:

— Так что я должен делать?

— Как что? — удивился Энтони. — Все. Ты отвечаешь за размещение, питание имперцев и, главное, эффективное использование их мозгов.

— То есть?

— Это уж, родимый, твоя забота, — усмехнулся Энтони, — думай. Когда дело дойдет до конкретики — обращайся, а пока вспомни все, чему тебя учили, пошевили мозгами и действуй.

Так Стив и оказался на дежурстве в центре связи. Инженеры из империи первым делом усовершенствовали систему связи и управления, удивляясь, как Защита вообще могла чего-то достигнуть с таким каменным веком. А поскольку на англик пока были переведены только основные инструкции, да и те еще только изучались персоналом, первое время в состав дежурной смены было решено включать людей, знающих язык империи. Млокен-Стив, который за прошедшее время успел отвыкнуть от имперского высокомерия, а за эти две недели снова вдоволь его нахлебался, наконец не выдержал, плюнул и напросился на дежурство этой ночью.

Сигнал вызова обрушился на него как раз в тот момент, когда он делал большой глоток крепчайшего кофе. Млокен-Стив поперхнулся, кашлянул, выплюнув большую часть того, что набрал в рот, судорожно сглотнул и, дотянувшись до клавиши включения закрытого дуплексного режима, раздраженно хлопнул по ней ладонью. И вот в таком виде — взъерошенный, в облитом кофе, измятом кителе — он и предстал перед Берсом.

— Это ты… — Он оторопело посмотрел на шкалу исходных данных, первая строчка которой была уж слишком длинной, и повернул к Берсу еще более изумленный взгляд: — Но откуда, черт побери…

— Привет, Млокен-Стив, и помолчи, — бесцеремонно прервал его Берс, — включи запись.

Млокен-Стив торопливо скосил глаза на индикатор — тот горел привычным зеленым светом — и, повернувшись к Берсу, кивнул:

— Работает.

Берс быстро заговорил:

— Информация Совету Защиты. Обнаружена эскадра канскебронов в составе пяти Базовых системных разрушителей с кораблями прикрытия. Имею достоверные данные о том, что конечной точкой маршрута эскадры является Солнечная система. Координаты района сосредоточения, полный состав эскадры и остальную имеющуюся информацию, а также мои предложения по противодействию передаю кодовыми сигналами по системе Кай-Ю. Сообщение закончил, — он сделал движение рукой, и по нижнему краю экрана побежали рваные символы кода. Берс поднял глаза на Стива и неожиданно тихо произнес: — Передай Энтони, что вы должны встретить их не позже чем за сорок световых часов от орбиты Плутона. И дальше их путь должен быть усеян трупами. Если затянете — они могут зайти с разных сторон, а вам ни в коем случае нельзя давать им возможность разделиться. Если хотя бы два Системных разрушителя прорвутся к орбите Урана… — и он отключился, не успев закончить фразу.

Млокен-Стив несколько мгновений сидел, ошарашенно разглядывая потухший экран, потом снова перевел взгляд на шкалу исходных данных. Судя по характеристикам передатчика, Берс провел этот сеанс связи явно не со своего корабля. Что ж, значит, заваривается крутая каша. Он хмыкнул. Подмигнул двум операторам, которые благоговейно рассматривали его. Ну еще бы, этот парень не только имел прямой выход на члена Совета Защиты Энтони, но, как оказалось, был на короткой ноге с самим командующим. Млокен-Стив вытащил из приемника записывающий кристалл и, допив остывший кофе, бросил на ходу:

— Я к Энтони. — После чего покинул центр связи.

На следующее утро сообщение Берса стало известно всем. Люди реагировали на него по-разному. Адмирала Навуходоносора оно просто повергло в ступор. Да и у остальных вызвало серьезную озабоченность. Соединенной мощи пяти Системных разрушителей было бы достаточно, чтобы распылить Землю, даже если бы они не подошли к Солнцу ближе, чем до орбиты Нептуна. Так что предложение или, скорее, требование Берса встретить врага за орбитой Плутона было единственно верным решением. Вот только никто пока не знал, как его можно воплотить в жизнь. Впрочем, даже если бы это удалось, силы атаки все равно были слишком велики. Просто представить такую эскадру было достаточно сложной задачей, поскольку Битва в поясе, когда Мерилин и берсерки сумели отразить атаку двух Системных разрушителей, была еще достаточно свежа в памяти. Как и те потери, которые тогда понесли земляне. И, исходя из всеобщей озабоченности, Совет Защиты был собран уже во второй половине дня.

Адмирал Навуходоносор потребовал, чтобы Совет использовал для анализа тактических вариантов возможности Мерилин, поскольку она была единственным имеющимся у них боевым Контролером высшего уровня. Поэтому местом сбора Совета была избрана боевая рубка Мерилин.

Перед самым началом заседания Млокен-Стив, как и многие другие, околачивался в одном из баров на нижнем уровне, рядом с большим панорамным экраном. Новости были слишком важными, чтобы у Совета Защиты возникла мысль отложить их оглашение. Если бы они только могли подозревать, что реакция военного командования Прежних была бы на сто процентов противоположной… Во всяком случае, все были уверены, что решение Совета Защиты будет объявлено сразу по его принятию. Свободный от смены народ уже плотно набился в бары, кафешки и ресторанчики, чтобы слегка унять тревогу в привычных разговорах и иметь возможность сразу же обсудить план Совета. Во всяком случае, большинство, среди которых был и Млокен-Стив, собралось здесь именно для этого. Однако не успел он с приятелями прикончить пинту пива, как откуда-то из толпы, плотно забившей бар, вывернулся шустрый паренек. Он остановился, внимательно посмотрел вокруг и, поймав взглядом Стива, подскочил к нему:

— Мистер Млокен-Стив?

— Да.

— Мистер Энтони срочно требует вас на борт Мерилин.

Приятели Стива удивленно покачали головами:

— Ну, парень, ты высоко взлетел.

Тот несколько недоуменно пожал плечами и, выбравшись из-за столика, торопливо двинулся вслед за посыльным к лифтовым шахтам.

Совет уже начался, поэтому в переходном коридоре Мерилин было безлюдно.

Млокен-Стив быстро прошел через прозрачный рукав, соединявший один из выходов ангарного уровня лунной базы с третьим малым шлюзом Мерилин. У шлюза была закрыта только внутренняя дверь, которая, впрочем, не была заблокирована. Поэтому когда Млокен-Стив торопливо преодолел крутой подъем, созданный изгибом переходного коридора, створки внутренней двери тихо разошлись в стороны и сразу за высоким порогом он увидел Энтони.

— Молодец, быстро, — похвалил тот, — дуй за мной.

Они торопливо двинулись по коридору. Млокен-Стив крутил головой. На Мерилин он был уже раз шесть, но этот исполинский корабль был слишком велик, чтобы за столь короткое время кто-либо смог достаточно узнать его. Энтони на ходу обернулся и заговорил:

— Пока подумай вот над чем — при стандартном раскладе у нас нет никаких шансов выстоять против пяти Базовых системных разрушителей. Во всяком случае, лучший вариант, просчитанный Мерилин, дал прогноз семидесятивосьмипроцентной вероятности того, что система Земля-Луна будет распылена. Остальные варианты еще круче. И хотя Мерилин считает, что способности берсерков не могут быть оценены с достаточной долей достоверности и потому, возможно, реально вероятность будет существенно меньше, но Защита Земли не может полагаться на столь расплывчатые факторы. Так что нам нужно несколько каких-то интересных трюков.

— Ну? — тупо спросил Млокен-Стив.

— Что ну? — усмехнулся Энтони. — Насколько я помню, твой рейтинг по теории тактики эскадренного боя был не намного ниже, чем у Берса. К тому же ты лучше всех в системе знаешь, на что мы можем рассчитывать в плане помощи от империи. Так что тебе и карты в руки.

Млокен-Стив удивленно моргнул и открыл рот, собираясь что-то сказать, но не успел. Энтони резко затормозил перед высокой дверью-люком. Они уже были на месте.

Следующие несколько недель слились для Млокен-Стива в один сумасшедший бесконечный рабочий день, а определяющим ощущением для него стала постоянная ломота в мышцах и дикая усталость. Временами, после короткого беспокойного сна, ощущение усталости притуплялось, уменьшалось, как бы сжималось, хотя никогда не исчезало совсем, но когда он просыпался, усталость быстро возвращалась вновь. Впрочем, большинство обитателей лунной базы, вероятно, испытывали нечто похожее. План Совета был слишком грандиозен, чтобы любой разумный человек мог предположить, что на его выполнение потребуется как минимум несколько лет. Совет установил срок — один месяц. И к концу второй недели Млокен-Стив с удивлением обнаружил, что, возможно, им удастся уложиться в это время.

Хотя начиналось все отвратительно. Сразу после Совета он, несколько ошеломленный всем свалившимся на него за последние два часа, а также торжественным напутствием самого адмирала Навуходоносора: «Идите, член Совета Защиты сэр Млокен-Стив, и сделайте то, что должно», — обнаружил себя стоящим перед лифтовыми шахтами. Инженеры-имперцы располагались на втором верхнем уровне, в наиболее комфортабельных помещениях лунной базы. Млокен-Стив поднялся левым боковым лифтом и с некоторым трепетом подошел к большой двери, перекрывающей вход в их отсек. Все инженеры имели чин офицера и сразу, как только появились на базе, принялись привычно демонстрировать свое имперское высокомерие. Впрочем, когда они узнали, что Млокен-Стив обучался в Танакийской школе, их отношение к нему переменилось, тем не менее он, как и все остальные земляне, был для них всего лишь кучкой неумытых варваров с забытого святыми стихиями комка грязи, на который их занесло странной причудой департамента флота. Так что следовало воспользоваться моментом и немного расслабиться вдалеке от войны. Во всяком случае, именно в этом они видели свою основную задачу.

Млокен-Стив коротко вздохнул и, вытащив карту доступа, провел ею по щели замка. Дверь распахнулась.

Инженеры торчали в центральном салоне и, как обычно, ворчали на жизнь.

— Нет, ну надо же, на этом куске дерьма нет ни одного развлекательного канала. Тут можно со скуки сдохнуть.

— А эти варварки…

— М-м-м, плесни-ка мне еще… О, гардемарин. Клянусь темной бездной, вы не очень-то добросовестно выполняете свои обязанности гостеприимного хозяина. Никаких развлечений.

Млокен-Стив вдруг почувствовал, что весь пиетет, оставшийся в его душе со времен обучения, внезапно испарился, и он, зло прищурившись, шагнул вперед.

— Прошу простить, достойные лэры, но должен вам сообщить, что начиная с сегодняшнего вечера у вас не останется времени для каких-либо развлечений.

В салоне установилась напряженная тишина, потом чей-то пьяненький голос ехидно вопросил:

— Это почему?

Млокен-Стив обвел их спокойным взглядом.

— Мы ожидаем атаки вражеского флота. Нам необходимо в месячный срок развернуть производство дрейфующих мин-невидимок и мин-гончих, а также переоборудовать несколько каботажников в минные заградители.

— Чего-о-о? — На лицах большинства было написано удивление, потом один криво ухмыльнулся:

— Вы идиоты. Это не-воз-мож-но!

Млокен-Стив почувствовал, что его буквально пронзила вспышка ненависти.

Он и сам не заметил, как оказался рядом с тем, кто произнес эти слова, и, схватив его за воротник, рывком выдернул из кресла.

— Идиот ты. На нас двигается флот из пяти Базовых системных разрушителей, и сделать то, что я говорю, — наш единственный шанс. И мы сделаем это, — он обвел их свирепым взглядом, — даже если мне придется оббить свои ноги о ваши чугунные зады. — Он замолчал и отрывисто бросил: — Быстро переодеться, принять протрезвляющие таблетки и через пять минут быть в полной готовности. — И он демонстративно уселся в одно из кресел.

Несколько мгновений имперцы неподвижно пялились на него, потом кто-то сделал еще одну попытку сопротивления:

— Но… это действительно невозможно. Вы не можете, ничто не может противостоять Системным разрушителям, даже одному. Вы… мы должны немедленно эвакуироваться…

Его тут же попытался поддержать дружный хор перепуганных голосов, который тут же стих, когда Млокен-Стив вскочил на ноги.

— Мне плевать на то, что думаете вы. Поскольку вы будете делать то, что скажу я. — Он на мгновение прервался, потом усмехнулся и продолжил:

— Что касается Системных разрушителей, то мы уже сумели справиться с тремя.

И вот невозможное постепенно начало обретать явно видимые очертания.

Когда до окончания назначенного срока оставалось всего три дня, Энтони отыскал его в одном из дальних ремонтных ангаров. Млокен-Стив сидел на передней посадочной опоре и, хмурясь, хлебал из пластиковой миски только что заваренный сублимированный суп. Заметив Энтони, он так же хмуро улыбнулся, отложил миску, устало поморщился и потер давно небритую щеку.

— Ну как, держишься? — спросил Энтони.

Млокен-Стив криво усмехнулся. Ну конечно, спрашивать о ходе работ никакой необходимости не было. Любой член Совета мог получить всю информацию со своего переносного терминала, не утруждаясь блужданием по ремонтным ангарам и сборочным арсеналам. Он махнул рукой:

— Уж как-нибудь.

Они помолчали, потом Млокен-Стив прищурился и спросил:

— Послушай, давно хотел узнать. Кто будет делать подсечку, когда я закончу все эти удочки?

Энтони усмехнулся:

— Я не думаю, что у нас так уж много кандидатов на это дело, не так ли?

Млокен-Стив усмехнулся в ответ:

— Ну как минимум один у вас есть.

Они стартовали спустя четыре дня.

Информация о подходе чудовищного флота канскебронов поступила от разведчиков спустя полтора часа после того, как флот Земли вышел на исходные позиции. Вернее то, что считалось его основными силами. Когда Млокен-Стив, только закончивший проверку и окончательную регулировку систем, подпрыгнул на месте, застигнутый ревом сирен и оглушающим голосом, передающим информацию по громкой связи, его будто стукнула мысль о том, что, даже успев завершить все приготовления, они все равно могли бы опоздать. Если бы промедлили всего еще бы один день. Но времени размышлять об этом у них уже не было. Все офицеры управления не вылезали из центрального поста, занимаясь наладкой аппаратуры управления минными полями, и потому Млокен-Стив только сделал несколько глубоких вдохов и положил руки на свой пульт. Настала пора совершить то, ради чего они сжали годы в месяц. Он нажал несколько клавиш и почувствовал, как палуба слегка завибрировала под его ногами. На соседнем экране небольшая россыпь огоньков устремилась вперед.

Флоты стремительно сближались, но до начала огневого контакта еще оставалось несколько суток. Пять чудовищных Системных разрушителей двигались в самом центре боевого порядка канскебронов. Состав флота был таков, что возможность участия в сражении этих монстров была скорее гипотетической. Во всяком случае, до того момента, пока противник не задействует свой единственный Системный разрушитель. Но результаты анализа указывали на то, что, вполне вероятно, они оставят его где-то у орбиты пятой — седьмой планеты в качестве последнего резерва, чтобы попытаться отбить атаку хотя бы на одном из незащищенных направлений. А в том, что флота землян не хватит для прикрытия всех вероятных направлений атаки, сомневаться не приходилось. И все же Первый Контролер нервничал. Эта варварская система пользовалась дурной славой, и начало похода только подтвердило ее репутацию. Сначала, еще в системе сосредоточения, по необъяснимой причине взорвался один из малых канонир-дестроеров. Потом, уже при подходе, внезапно замолчали все высланные вперед разведчики. Первый Контролер немного стянул боевой порядок и выслал в охранение корабли класса монитаторов. А за два часа до рассчитанного рубежа разделений головной монитатор был серьезно поврежден неожиданно появившимися откуда-то торпедами. Дальше — больше. Не прошло и получаса, как были сильно повреждены еще два корабля, а одна из торпед была расстреляна спарками непосредственной обороны одного из Базовых системных разрушителей всего в полутора десятках миль от его собственной обшивки. Корабли были вынуждены увеличить напряженность поля отклонения до боевой, но вскоре взрывы пошли столь густо, что стало ясно, что их причиной являются мины. Вопреки первоначальному плану Первый Контролер флота был вынужден плотнее стянуть боевой порядок, чтобы прикрыть корабли мощными полями Системных разрушителей и их совершенной системой непосредственной обороны. И когда после почти полутора суток движения среди ярких вспышек регулярно подрывающихся мин на центральном экране вспыхнуло изображение всего вражеского флота, Первый Контролер понял, что весь простой и логичный план атаки полетел кувырком. Впрочем, у этого флота было достаточно сил, чтобы просто пройти сквозь вражеские силы. Но почему тогда Первый Контролер почувствовал, как его человеческая составляющая все больше и больше скатывается к столь запретному и разрушительному чувству, каким является страх?

6.

— Они пошли!

Огромные туши Системных разрушителей будто подернулись легкой дымкой.

Уимон прибавил увеличение. Ближний из чудовищных кораблей мгновенно прыгнул на людей, заняв весь экран, затем он еще больше надвинулся, а потом на фоне огромного бока проявились крошечные точки, которые все росли и росли, превращаясь в скрюченные фигурки тактов, мчащихся сквозь пустоту. Кто-то за спиной приглушенно ахнул:

— Ты гляди, все-таки прыгнули!

Уимон стиснул зубы. Судя по всему, после того как первоначальный, тщательно проработанный план атаки полностью рухнул, Первый Контролер эскадры пытался импровизировать. А это у канскебронов всегда получалось плохо. Однако предпринятая попытка заслуживала уважения. Канскеброны рискнули попробовать повторить тактический ход землян, который те применили во время Битвы в поясе.

— Мерилин, анализ численности.

— Хорошо, дорогой, — раздался над головой мягкий голос Системного разрушителя, — общее количество атакующих единиц — тринадцать тысяч триста сорок, из них: индивидуальных тактических единиц — тринадцать тысяч четырнадцать, тактических носителей — двести восемьдесят девять, оперативных управляющих модулей — тридцать семь.

Адмирал Навуходоносор издал странный звук. На Мерилин было всего сорок тактических носителей, и ни на один из них они не стали даже монтировать «Вулканы». Им и так хватало огневой мощи. А оперативных управляющих модулей всего семь. Похоже, на этот раз канскеброны решили предусмотреть любой вариант развития событий. Уимон перекосил лицо в напряженной усмешке и повернулся к адмиралу:

— Они решили побить нас нашей же тактикой, Над. Их ждет крупный сюрприз.

Адмирал качнул головой:

— На этот раз нам будет трудно с ними справиться. Их слишком много.

Уимон хмыкнул:

— Ну, я бы не сказал, чтобы нам когда-то было легко. — И, сделав паузу, обратился уже к Системному разрушителю: — Мерилин, расчет по рассеиванию.

— Да, дорогой. Они идут тремя основными волнами. Первая — около четверти общей численности, в том числе десять процентов тактических носителей, и пять процентов оперативных модулей, вторая в… Тебе разделение по дистанции или времени контакта?

— По времени.

— Вторая через сорок — шестьдесят секунд после первой — сорок процентов численности, половина тактических носителей и сорок пять процентов оперативных модулей; последняя волна еще через полторы минуты. Анализ конфигурации позволяет предположить, что боевые костюмы тактов последней волны оснащены маневровыми дюзами. Уточнить что-нибудь, дорогой?

Уимон нетерпеливо щелкнул пальцами.

— Нет, спасибо, девочка, ты молодец! — И, повернувшись к адмиралу, возбужденно заговорил: — Они пытаются повторить в космосе волновой ритм планетарной атаки. Идиоты! — И, не дожидаясь команды, вновь повернулся к экранам: — Мерилин, не трогай первую волну, слышишь! Отруби все установленные снаружи орудия. Пусть первая волна беспрепятственно достигнет обшивки.

— Но… — Адмирал недоуменно уставился на него, но Уимон торопливо пояснил:

— Поймите, адмирал, мы должны разрушить их ритм. Их основные силы идут во второй и третьей волне, причем, судя по всему, третья волна предназначена для решающего прорыва. Это же алгоритм планетарной атаки. Первая волна — выявление и дестабилизация, вторая — подавление, третья — решающий удар. — Он хохотнул, пребывая в полном восторге от того, что ему удалось, как он это называл, «просчитать ситуацию». — Первая волна не должна обратить внимание на наружные установки, их задача — ворваться внутрь и навести шороху. А это даст нам возможность изрядно уполовинить вторую волну. Так что самое серьезное начнется именно тогда, когда они рассчитывают уже поставить окончательную точку.

— Ну хорошо… — согласился адмирал, потом повернулся и решительным шагом двинулся в сторону консоли связи.

Уимон повернулся к экранам.

— Мерилин, дай мне Роланда и приготовься начать отсчет за десять секунд до контакта.

— Хорошо, дорогой.

В следующее мгновение на центральном экране возникло изображение Роланда.

— Привет, генерал Паттон.

Такт получал всю тактическую информацию напрямую от Мерилин, поэтому объяснять ему что-то не было необходимости. Уимон кивнул:

— Привет, Большой Роланд. Ты как? Готов надрать задницу этим придуркам?

Такт гулко хохотнул:

— Судя по всему, придется сильно постараться. У них чугунные задницы, уж я-то знаю.

Уимон улыбнулся:

— Активируй «молочные мины», как только такты проломят обшивку.

Роланд усмехнулся. Уимон почувствовал некоторую неловкость. Тоже мне, великий стратег. Вздумал учить такта, как вести ближний бой. Тем более оперативного модуля. В том, что касалось боя, Роланд прислушивался только к советам берсерков, да и то не всех. Но Берса он слушался беспрекословно.

Однако сейчас Берс был слишком далеко. В этот момент над головой раздался мелодичный голос Мерилин:

— До контакта десять секунд. Девять… Восемь…

Роланд хищно развернулся, на ходу вскидывая оружейный модуль.

Изображение чуть отодвинулось, давая панораму блистающей доспехами шеренги тактов, а из динамиков раздался слитный гул, будто сотни гигантских комаров-мутантов одновременно взмыли в воздух над полом ангарного отсека.

Это электрические приводы «Вулканов» раскручивали блоки стволов.

— Два… Один… Контакт.

В следующее мгновение ворота ангарного отсека буквально взорвались тысячей проломов, сквозь которые внутрь влетели сотни фигур, так напоминавших те, что стояли сейчас на смотровой галерее. Первая волна канскебронов ворвалась внутрь Мерилин.

«Молочные мины» взорвались практически в тот же момент, когда канскеброны проникли внутрь корабля, и могучие фигуры ворвавшихся тактов-канскебронов мгновенно оказались укутаны густой белесой взвесью, полностью исключившей возможность применения их собственных лазеров. А в следующее мгновение «Вулканы» тактов-землян взорвались сполохами очередей.

Из динамиков доносился только дикий грохот, слегка, правда, ослабленный акустическими фильтрами Мерилин, а то все находящиеся в контрольной рубке Системного разрушителя могли бы оглохнуть. Потом, столь же внезапно, выстрелы стихли. Ноющий звук работающих приводов стволов на фоне предыдущего грохота казался просто гробовой тишиной. Роланд опустил оружейный модуль и, сбросив опустошенный ленточный магазин, ловко выхватил новый и, с лязгом вогнав его на место, повернул к экрану свое оскаленное от ярости боя лицо и восторженно зарычал:

— Эй, старина, они перехитрили сами себя!

— О чем ты? — не понял Уимон. В этот момент палуба под ногами слегка вздрогнула и мелко завибрировала — это на обшивке заработали автоматические пушки непосредственной обороны. Их суммарная мощь была столь велика, что вызывала сотрясение чудовищного корпуса Мерилин. Но Большой Роланд продолжал хохотать, не обращая на это никакого внимания:

— Эти придурки поставили кинематический нейтрализатор.

Уимон повернулся к экрану, на который Мерилин услужливо вывела несколько цифр, вгляделся, в следующую секунду на его лице вспыхнуло понимание, и он тоже засмеялся. Адмирал Навуходоносор удивленно смотрел на своих хохочущих соратников. Уимон заметил его взгляд и, с трудом преодолев новый взрыв хохота, пояснил:

— Они сделали расчеты из опыта прошлых столкновений и поставили на доспехи излучатель нейтрализующего поля. Но его мощность была рассчитана на основе замеров энергии «Калашникова» и М-16, хотя и с небольшим запасом, таким, что даже «Штейр-Манлихер-44 Магнум» дядюшки Иззекиля был бы для них все равно что булыжник из рогатки, но… но… — Тут он не выдержал и снова попытался заржать, но, спохватившись, сдержался и закончил: — Снаряды «Вулканов» имеют кинетическую энергию на несколько порядков выше и потому прошили поле почти навылет, а взвесь «молочных мин» из-за нейтрализатора рассеивалась слишком долго, так что им так и не удалось сделать ни одного ответного выстрела.

В эту секунду сквозь проломы показались новые такты канскебронов, и в рубке снова стало невозможно говорить.

Спустя двадцать минут, когда стало окончательно ясно, что атака захлебнулась, из динамиков снова послышался мелодичный голос Мерилин:

— Дорогой, я сделала то, что ты просил. Правда, пока мне удалось считать только три коллокода.

Уимон улыбнулся:

— Спасибо, родная. Я всегда знал, что у тебя получится.

Адмирал решительно произнес:

— Отлично, тогда я готовлю десант, — и быстрым шагом вышел из рубки.

Уимон ухмыльнулся. Десант, положим, был давно уже готов и без участия адмирала, но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не мешало. Он переключил экраны. Во всем внешнем палубном поясе шел бой. Канскеброны лезли густыми толпами, так что на первый взгляд могло показаться, что еще чуть-чуть — и боевые порядки землян рассыплются в пыль и победа останется за канскебронами, но среди участников битвы с обеих сторон не было новичков, и все понимали, что атака рухнула. И сейчас Контролеры канскебронов пытались только оттеснить землян поглубже, на нижние палубы. И нанести максимальный ущерб системе Мерилин, чтобы минимизировать потери при неизбежном отходе. Но они еще не представляли себе, что их ожидает.

Казалось, что они висели в пространстве абсолютно неподвижно. Сорок семь глыб льда, на первый взгляд ничем не отличающихся от тех, что составляли ближайший участок кометного шлейфа. Разве что размером.

Каждая из этих глыб могла посоперничать размером с самим кометным ядром, но так как комета удалялась от Солнца, это было вполне объяснимо — в момент перигея ядро кометы раскололось на несколько.

Они пристроились к кометному шлейфу шесть дней назад. Сорок семь атакаторов, десятая часть всего флота Земли. И ее единственная надежда.

Поскольку пилотами этих атакатора были берсерки. Только берсерки могли с точностью до тысячных долей секунды уловить мгновение, в которое слепые и глухие куски металла, у которых не работал ни один прибор, ни одно устройство, ни один источник питания и невидимые для любых детекторов канскебронов, мгновенно превратились бы в неотразимые огненные стрелы, возникшие из ниоткуда прямо посреди боевого порядка атакующей эскадры канскебронов. И этот миг был уже совсем близко.

Клайв заворочался в пилотском кресле. Последние пятнадцать часов в кабине стало слишком холодно, и пришлось надеть скафандр. За прошедшее время мешок системы утилизации наполнился, и запашок понемногу просачивался сквозь уплотнители, но все это было второстепенно. Главным было то, что приближалось время. Клайв покосился на пластиколевые окна фонаря. Конечно, разглядеть ничего было нельзя, поскольку поверх корпуса атакатор был укутан несколькими слоями композитной теплоизолирующей ткани и сверху покрыт почти двухметровым слоем льда, состоящего из смеси азота, водорода и метана. Но Клайв знал, что совсем рядом в таких же ледяных коконах висят братья Йоргенсены, Накамура, Адамс и Кормачев. А чуть дальше он чувствовал и остальных. И еще он чувствовал канскебронов. Холодные разумы Контролеров, практически лишенные эмоций. Этакий интеллектуальный вариант воблы. Они были совсем рядом. Время ожидания почти истекло.

Уловить момент, когда канскеброны, оставив сильные заслоны, начали стремительно откатываться назад к верхним палубам, оказалось практически невозможно. Вполне вероятно, что, если бы это был любой другой корабль, кроме Мерилин, им удалось бы осуществить классический отрыв, но…

— Дорогой, семнадцать секунд до отрыва.

Когда Уимон услышал эти слова, он в первое мгновение оторопело уставился на улыбающееся белокурое лицо, смотревшее на него с экрана, потом опомнился и заорал:

— Мерилин, сообщи Роланду… адмиралу!.. А, дьявол! Ты уже сделала это, дорогая?

— Конечно, дорогой. Адмирал в курсе, а Роланд передает тебе привет. Они уже в пространстве.

Уимон облегченно вздохнул. Десант пошел. Разворачивалась вторая фаза битвы. Он бросил взгляд на экран и невольно вздрогнул. В пылу схватки он как-то не особо осознавал, кто им противостоит. Пять Базовых системных разрушителей, каждый из которых способен в одиночку оставить от Солнечной системы только облачко звездной пыли. Наверное, канскеброны могли уничтожить мятежников еще во время Битвы в поясе, но и тогда и теперь они не пошли на прямой огневой бой, попытавшись в очередной раз захватить Мерилин. Им отчаянно нужно было узнать, ПОЧЕМУ Контролеры канскебронов, существа, созданные на основе тысячелетнего опыта выведения идеального разума, выращенные по специальной программе, вдруг перешли на сторону диких, незрелых аборигенов, обитающих на этой планете. И не только перешли, но и обрели какую-то странную, невероятную силу, которая помогла этому союзу аборигенов и ренегатов столь долго противостоять мощи всего Великого Единения разумов. И это снова давало шанс. А кто еще во Вселенной научился ловить удачу за хвост так, как это делали земляне? И они собирались очередной раз подтвердить свою репутацию. Уимон восторженно шмыгнул носом и прошептал:

— Удачи, ребята.

Клайв почувствовал, как где-то на периферии сознания поднимается волна незамутненной, чистой, сверкающей ярости. Она росла, ширилась, круша и затапливая дробящееся сознание, заставляя мышцы корчиться в судороге, а все тело пронзая острой болью, пока, наконец, не укрыла его с головой. Клайв вздрогнул. Волна ярости прошла, но не исчезла, а укрыла мозг мерцающей тенью. Эта тень растягивалась и ходила волнами, а на ее поверхности плавали сгустки света. Клайв узнал Йоргенсенов, Накамура, Адамса, Кормачева и улыбнулся. Он вошел в боевой транс. Пилот протянул руку и нажал клавишу пуска реактора. Он знал, что в это мгновение все остальные берсерки сделали то же самое и детекторы канскебронов мгновенно расцветились россыпью значков, обозначающих их атакаторы, но было уже поздно, поздно…

Роланд мчался сквозь пространство. Вернее, любой оказавшийся на его месте сказал бы, что они просто висят неподвижно, а впереди, медленно вырастая, надвигается на них туша Системного разрушителя. Вокруг висели такты-земляне, а чуть поодаль густо усеяли космос фигурки тактов-канскебронов. Для них земляне были всего лишь группой тактов, возвращающихся на свой Системный разрушитель после неудачной атаки. Роланд поудобней перехватил оружейный блок и усмехнулся. Считалось, что коллокоды, с помощью которых Контролеры разрушителей идентифицировали своих тактов, невозможно взломать, но как много невозможного оказалось возможным для новых землян из числа бывших канскебронов… И Роланд совсем не хотел этого лишиться. Он зло ощерился. Приемная камера Разрушителя канскебронов была совсем рядом. Что ж, пора тактам приниматься за ту работу, которую они умели делать лучше всего. Во славу Земли!

Атакаторы возникли из ниоткуда и, словно стая разъяренных ос, ринулись на корабли прикрытия. Заградительный огонь был невероятно плотным. Еще бы. Единичная мощность залпа эскадры в весовых характеристиках превышала семь триллионов тонн. Намного больше, чем неуемные земляне нашвыряли друг в друга с помощью пращей, катапульт, орудий, самолетов и ракет за всю свою бурную историю, но даже такая мощь оказалась бесполезной. Как попасть в корабль, которым управляет пилот, знающий, что эпицентр этого залпа будет именно в этой точке пространства, а следующий, который произойдет через миллисекунду, будет вон там… Берсерки видели битву как танец волн и блесток на поверхности той золотистой тени, что покрывала их сознание. Атакаторы шли причудливым маршрутом, который ничем не напоминал классические ордеры канскебронов или морские битвы древности. Они скользили меж рукотворных звезд, вспыхивающих там, где высвобождались триллионы гигаватт энергии, но весь этот беснующийся океан мощи проходил мимо них. До выхода на дистанцию полного залпа оставалось все меньше и меньше времени.

Роланд дал длинную очередь из «Вулкана» и для верности добавил в ту же сторону несколько лазерных импульсов. Авантюра, чистой воды авантюра. Даже Контролер второго уровня, абсолютно не имеющий никакой военной подготовки, в течение сорока секунд мог бы с цифрами доказать абсолютную невозможность того, что они задумали. Но весь парадокс был в том, что эта авантюра все ближе и ближе подходила к своему удачному завершению. Во всяком случае, то, что неполный состав тактов одного Системного разрушителя осмелился атаковать сразу три Базовых системных разрушителя канскебронов, поставило их Контролеров в тупик. Тем более что фальшивый коллокод первые несколько минут продолжал успешно сбивать их с толку. То ли они приняли эту странную атаку за сбой в программе, то ли… просто растерялись, что для Контролера любого уровня считалось абсолютно невозможным, однако первой реакцией была команда всем тактам замереть на месте. Это было серьезной ошибкой. И пока Контролеры осознали это, земляне успели изрядно уполовинить оставшихся после неудачной атаки тактов-канскебронов. Палуба под ногами вздрогнула. Роланд ухмыльнулся. Похоже, те ребята, что спрыгнули с кометного хвоста, сейчас поддавали снаружи хорошего жара, и Контролер решил увести Разрушитель куда подальше. Такт качнул головой. Что ж, пора переходить к основному, для чего они ворвались сюда. Он переключился на общую волну и приказал:

— Закончить зачистку. Стягиваемся к центральному блоку. Фаза «Троянский конь».

Атакатор вздрогнул и вздыбился. Клайв почувствовал, как врезались в плечи привязные ремни и щелкнули зубы, и сплюнул сгусток крови из лопнувших губ. Эта бешеная пляска выбирала всю мощность гравикомпенсатора. Ну что ж, потерпим. На обшивке линейного монитатора канскебронов вспыхнуло яркое пятно света, почти мгновенно превратившееся в ослепительную вспышку. Клайв представил, как внутри монитатора неистовый взрыв плющит переборки и рвет палубы как тонкую бумагу, а фронт раскаленных газов мчится от места взрыва, сметая все на своем пути и превращая живые существа и механизмы в обугленные и оплавленные пеньки. Потом улыбнулся и резко задрал нос машины. Спустя миллисекунду прямо на том месте, где должен был бы оказаться атакатор, останься он на прежней траектории, полыхнула рукотворная звезда. Клайв хищно усмехнулся. За его спиной полыхала энергия полного бортового залпа не менее чем трех линейных монитаторов. Похоже, Контролеры перешли на совмещенное наведение, но это уже ничем не могло им помочь. От всей эскадры прикрытия осталось уже меньше половины. Гораздо меньше.

Роланд последний раз проверил подключение управляющего блока и с грохотом захлопнул бронированную крышку выходного разветвителя. Конечно, при таком примитивном уровне контроля он вряд ли рискнул бы вступать в бой, но пока сойдет…

Он вызвал Мерилин:

— Привет, красотка, как дела?

— Роланд?

— Ага, — осклабился такт, — принимай сестричек под свою опеку. Отведи их подальше, чтобы можно было без помех залезть им под юбку.

— Фу, как грубо, — холодно отозвалась Мерилин.

— Зато верно, — огрызнулся Роланд.

Такты не очень-то нежно относились к своему бывшему Контролеру. Мерилин промолчала, а в следующее мгновение палуба под ногами Роланда мелко задрожала. Три Системных разрушителя ложились на новый курс. Все говорило за то, что после этой битвы Земля станет в четыре раза сильнее, чем была.

7.

Они висели рядом с решетчатой фермой, удерживающей гроздь внешних грузовых отсеков. Вокруг были звезды, а сбоку, наполовину заслоненная грузовыми отсеками лихтера, холодно и мрачно сияла Гронта. Ольга приблизила свой шлем к шлему Берса и напряженно спросила:

— Ты уверен, что все пройдет, как надо?

Берс на мгновение задумался, потом медленно покачал своей свободно болтающейся в шлеме головой:

— Нет. Слишком большое количество переменных. Но если все удастся… — Он оборвал фразу, не закончив мысль, но Ольге и так все было ясно.

По силе и глубине Проникновения Берсу не было равных, но то, что он задумал, должно было породить настоящий хаос, и даже ему было не под силу четко определить, удастся ли им не только воплотить в жизнь их авантюрный план, но и хотя бы просто выжить. Однако среди множества вариантов только этот давал хоть какой-нибудь шанс. Ольга покосилась на мерцающий в темноте счетчик кислорода и снова придвинулась к Берсу.

— У нас осталось полтора часа.

Тот молча кивнул головой. Ольга пригляделась. Его глаза уже начали наливаться бешеным огнем боевого транса. Это означало, что время близится и ей следует поторопиться. Без того ощущения Проникновения, какое давал боевой транс, нечего было и думать выжить во время приближающегося взрыва. Она сосредоточилась и прикрыла глаза. Спустя несколько мгновений где-то в глубине подсознания начала разгораться тяжелая, красная ярость. Сознание слегка затуманилось, будто подернулось грязным дымом от того багрового огня, что быстро разгорался внутри ее. Ольга знала, что каждый берсерк по-своему входит в боевой транс и ощущения, которые испытывает при этом один, могут лишь отдаленно напоминать то, что происходит с другим. А некоторые, как Берс, в состоянии сильного возбуждения просто проваливались в боевой транс, не всегда умея удержаться, даже если это было необходимо. Но для нее этот процесс вне боя почти всегда был достаточно длительным и мучительным. Ей казалось, что она медленно погружается в какие-то темные, первобытные глубины, становясь существом, которое было намного примитивнее и грубее, чем она сама. И ей это существо не очень-то нравилось.

— Приготовься, — в наушниках послышался хриплый голос Берса.

Ольга повернула голову. Он уже весь был во власти охватившего его возбуждения, и даже в полной темноте космоса было заметно, как побагровело и налилось кровью его лицо. Ольга почувствовала, как еле сдерживаемая ярость вдруг поднялась грозной удушливой волной и накрыла ее с головой, а потом по глазам резанула яркая вспышка.

Дальний лихтер класса «Картрот» по используемой в империи классификации был основным грузовым судном, которое занималось перевозками в Единение канскебронов. Это был отличный корабль с минимальным экипажем, управляемый всего одним Контролером второго уровня. В его вместительных грузовых трюмах, облеплявших центральную ферму, словно виноградины ветку, могло помещаться до восьми кубических километров различных грузов. Причем почти две трети трюмов — два внешних яруса — были сбрасываемыми, так что лихтер, следуя по маршруту, частенько, прибыв к очередной планете, просто сбрасывал предназначенные для нее грузы прямо в атмосферу или, если трюм не был оборудован посадочной системой, оставлял его на орбите и, зацепив другие грузовые секции, спокойно следовал дальше. И его экипаж частенько даже не знал, что находится в том или ином трюме. В Единении канскебронов не могло быть ни диверсий, ни вопиющей безалаберности, поэтому не было необходимости в каких бы то ни было мерах безопасности типа таможенного досмотра или чего-то подобного. Так было всегда.

Система Гронты была последним, заключительным пунктом маршрута, поэтому когда центральная звезда системы стала наконец видна сквозь обзорный иллюминатор невооруженным глазом, команда лихтера позволила себе немного расслабиться. Полет прошел достаточно спокойно, единственный сбой произошел только в самом конце, в предыдущей системе, когда Орбитальный Контролер проинформировал Контролера лихтера, что для него приготовлено семь сменных трюмов, но когда лихтер начал подбор — на запрос отозвалось восемь секций.

Однако стыковка всех восьми трюмов прошла безупречно, и Контролер не стал делать повторного запроса ни Орбитальному Контролеру, ни Контролеру системы, а просто отправил подтверждение подбора трюмов и проследовал дальше. У высокопоставленных Контролеров той системы и без того хватало забот. И, судя по всему, это было верное решение, поскольку все секции четко заняли отведенные им места. И вот теперь до швартовки оставалось несколько минут. Лихтер уже два часа назад вошел в зону ответственности искусственной планеты Малая Гронта.

Этот мир был слишком важен для Единения и потому был одним из немногих, который имел индекс доступа — «минус 2». Это означало, что при приближении любого корабля к внешнему, желтому кольцу зоны Орбитальный Контролер задавал Контролеру корабля строго ограниченные параметры подхода. А когда корабль входил в ближнюю, красную зону, Орбитальный Контролер Малой Гронты полностью брал на себя управление маневрами и самим кораблем. Так произошло и на этот раз. И это стало одной из основных причин того, что план Берса осуществился столь успешно.

Когда до стыковочных захватов Малой Гронты оставалось всего несколько десятков ярдов, из восьмого грузового трюма, подобранного на орбите Матегра, поступил тревожный сигнал противопожарного датчика. Набор импульсов, несущих сообщение о резком повышении температуры в трюме, со скоростью света промчался по центральному шунту и поступил в мозг Контролера корабля. Там в течение нескольких наносекунд он был классифицирован, обработан, и если бы Контролер сохранял возможность немедленно отреагировать и задействовать корабельные системы, то в действие были бы мгновенно приведены системы подавления очагов возгорания, а странная секция была бы тут же разгерметизирована и немедленно отстрелена в противоположную сторону от Малой Гронты. Эффективным было бы только последнее действие, но и его было бы достаточно, чтобы уменьшить возможный вред на несколько порядков. Однако Контролер был заблокирован. А потому тревожный сигнал был вновь закодирован и отправлен на передатчик. Спустя почти полторы секунды он достиг приемной антенны Орбитального Контролера Малой Гронты и, молниеносно пролетев по внутренним волноводам, достиг центрального блока Орбитального Контролера. Там он был вновь расшифрован, оценен, и спустя уже три с половиной секунды с излучающей антенны ушел приказ произвести все те действия, которые должен был бы выполнить Контролер корабля. Но было уже поздно. К этому мгновению шар грузового трюма вздрогнул и, полыхнув изнутри яркой вспышкой, бесшумно разломился на несколько кусков, ударив в стороны несколькими ослепительными всполохами. Это в точно выверенный момент взорвался реактор двигателя курьера, занимавшего тот самый лишний восьмой трюм, подобранный лихтером в предыдущей системе. Самый большой всполох яростно грянул вдоль несущей мачты лихтера, протянув свой ослепительный язык до самого двигательного блока. Защита двигательного блока продержалась около семи микросекунд, но за это время отчаянные сигналы датчиков еще не успели даже покинуть антенны разрушающегося корабля, поэтому следующая вспышка была еще более страшной. Гроздья трюмов, сорванные со своих креплений еще первым взрывом и к моменту разрушения двигательного блока величаво расплывающиеся в стороны, были захвачены гигантским огненным шаром и пугающе стремительно истаяли в чудовищном огне. Слизнув огромные секции, будто кусочки масла, брошенные на огромную сковородку, огонь яростно набросился на толстые бронированные стены Малой Гронты, остервенело вгрызаясь в искусственную планету. Внешняя броня продержалась всего семь микросекунд, и спустя чудовищно малый для человеческого глаза промежуток времени на идеально гладкой поверхности Малой Гронты возникла уродливая рваная рана, насквозь пронзившая двадцать три верхних уровня. Все произошло столь стремительно, что даже биоэлектронный разум Орбитального Контролера не успел адекватно отреагировать на ситуацию.

А спустя несколько мгновений он и вовсе впал в ступор, поскольку все основные линии связи были забиты отчаянными сигналами множества датчиков, непрерывно передающих информацию о повреждениях. Поэтому ни одна следящая система не смогла зафиксировать, что в хаосе разлетающихся во все стороны обломков от одного из искореженных и оплавленных обломков отделились два неясных силуэта, напоминающие людей, одетых в скафандры, и эти силуэты стремительно упали внутрь образовавшейся в теле станции дыры.

Тот, кто не видел, что такое берсерк в бою, вряд ли когда-нибудь поймет, насколько ошибались Прежние, когда ввели в обиход идиому «машина смерти». За миллионы лет непрерывных опытов природа так и не смогла создать ничего более смертоносного, чем человек. Эта мысль за сотни поколений уже успела изрядно замусолиться и превратиться в банальность, но те, кто видел берсерков, могли с полным основанием утверждать, что в их отношении она вновь приобрела свой первоначальный, пугающе точный смысл.

Берс и Валькирия оттолкнулись от оплавленного и все еще пышущего жаром обломка и нырнули вниз, в пролом. Взрыв лихтера не прошел для них даром. У Берса была оплавлена вся задняя часть скафандра, а сменный ранец с системами питания и жизнеобеспечения превратился в сплошное месиво, и сейчас воздух из его скафандра стремительно улетучивался, образуя за его спиной этакий феерический плащ из кристалликов замерзшего водяного пара. У скафандра Валькирии был содран верхний слой со всей левой стороны, а тонкая внутренняя прокладка распушилась и висела ошметками. И кое-где уже поблескивала корочка льда, образовавшаяся от контакта влажного воздуха, находящегося внутри скафандра, с леденящей пустотой вакуума. Для любого обычного человека эти повреждения означали бы быструю и мучительную смерть, но пока еще никто не смог даже приблизиться к границам того, что способны выдержать берсерки в состоянии боевого транса. Во всяком случае, разгерметизированного скафандра для этого было маловато. Впрочем, непосвященному должен был показаться чудом сам факт того, что они смогли уцелеть в этом ужасающем взрыве. Но чудо здесь было ни при чем. В момент взрыва трюм, за крепежную балку которого они цеплялись, оказался не только повернут к точке взрыва противоположной стороной, но и был прикрыт от взрыва несколькими десятками других трюмов, сброшенных с крепежных балок лихтера. Миллисекундные задержки расцепления магнитных замков, вызванные износом контактов, разница в массе содержимого, различная конфигурация заполнения привели к тому, что одновременно сброшенные трюмы начали разлетаться в пространстве близкими, но не полностью идентичными траекториями, образуя перед трюмом, в котором находились Берс и Валькирия, нечто вроде гигантской многослойной подушки, и, испарившись, поглотили большую часть той доли энергии взрыва, что двигалась в сторону трюма, в котором они прятались. Так что тот оплавленный кусок, который в конце концов остался от этого трюма, оказался едва ли не единственной частью лихтера, находившейся в твердом состоянии. И это не было случайностью. Берс знал о том, что так будет, уже в тот момент, когда выбирался из подготовленного к взрыву курьера. Единственное, в чем он не был уверен: останется ли после взрыва от них с Валькирией хоть что-то. Но тут уж ничего не попишешь. Берсерк может знать то, что скрыто от миллионов и миллиардов обычных людей, но еще ни одному берсерку не дано узнать все. Во всяком случае, когда они выбрались из трюма нижнего внешнего яруса, в котором оставили курьер, на них обоих ощутимо пахнуло темным пологом. Впрочем, это их не остановило.

Однако сейчас все было позади. Они стремительно проскочили две трети глубины пролома и, ухватившись за искореженную переборку, нырнули во вздыбленный хаос, которым сейчас являлись внутренности станции. К этому моменту даже их переполненный сумасшедшими комбинациями гормонов и полиструктуридов организм уже начал чувствовать некоторый дискомфорт. Берс не останавливаясь скользнул вниз до первой же целой переборки и, на мгновение затормозив, залпом плазмотрона прожег в ней круглую дыру. Берс не стал дожидаться, пока регенеративный контур конвульсивными движениями, вызванными чудовищными повреждениями, затянет дыру и выровняет давление, а быстро содрал с себя остатки скафандра и тут же бросился вперед. Одним выстрелом проломив перекрывавшую коридор аварийную мембрану, Берс оттолкнулся ногами и, кувырком преодолев пролом, ворвался в следующий отсек.

Он даже не успел осознать, что там кто-то есть, просто его метаболизм скачком вышел на режим ближнего боя, и тесный отсек мгновенно заполнился треском костей, предсмертными стонами, выкриками и воем. Над головой полыхнуло, он на мгновение вскинул голову, успев заметить, как плавятся и отекают фигуры двух тактов, в упор расстрелянных сестрой из плазмотрона, а в следующий момент кончился и отсек, и люди в нем, и они уже вновь мчались по пустому коридору.

Некоторое время Первый Контролер Малой Гронты, занятый нейтрализацией того хаоса, который образовался вследствие непонятного взрыва рейсового лихтера, осознанно игнорировал разрозненные сигналы о том, что в непострадавших объемах Малой Гронты происходит нечто непонятное, сбрасывая информацию об этом в блоки оперативной памяти второго уровня. Весь его опыт, знания и абсолютная логика говорили о том, что, что бы там ни происходило, со всем этим можно разобраться чуть позднее. Но когда на связь вышел сам Старший оперативный управляющий модуль гарнизона и доложил, что уже после взрыва он в короткий промежуток времени зафиксировал отключение коллокодов семнадцати тактов, Первый Контролер ощутил легкий след беспокойства.

— Дайте конфигурацию отключений по времени и расположению.

На экране тут же возникла картинка. Первый Контролер рассматривал ее, потом торопливо запросил данные по отключениям всех жизненных форм в районе нарисовавшегося маршрута. Спустя мгновение мелькнувшая было догадка превратилась в уверенность. Взрыв лихтера не был случайностью, он был частью тщательно спланированного нападения. Правда, возникало множество вопросов, главным из которых был, каким образом нападавшие смогли незаметно подобраться к станции и пробраться внутрь. Все объекты размером более одной пяди, появляющиеся в радиусе светового часа от Малой Гронты, тут же фиксировались Орбитальным Контролером и находились под его наблюдением до момента выхода из зоны контроля. А мысль о том, что что-то или кто-то прибыл на злополучном лихтере, казалась абсолютно абсурдной. Все, что в момент взрыва находилось по ту сторону станции, было полностью уничтожено. Однако ответы на эти вопросы можно было поискать позже, а сейчас следовало принять немедленные меры к отражению нападения. Он снова повернулся к экрану, на котором каменно-неподвижно маячил силуэт Старшего оперативного управляющего модуля.

— Это нападение. Действуйте.

Изображение исчезло раньше, чем он закончил говорить. Впрочем, Старшему оперативному модулю и не было необходимости слушать, как губы Первого Контролера сотрясают воздух. Несмотря на то что мультиплексные линии сейчас были слишком загружены потоком информации, Старший оперативный модуль тут же затребовал и получил в свое распоряжение максимально возможную долю пропускной способности системы связи. Так что он знал о его решении еще прежде, чем сам Первый Контролер произнес половину фразы. Первый Контролер слегка расслабился. Ну что ж, похоже, эта проблема решена. Какова бы ни была численность нападающих — а судя по тому, сколько они успели накрошить, их было не менее сотни, — вряд ли они смогут продержаться сколько-нибудь долго, когда за них примутся восемнадцать тысяч тактов, составляющие гарнизон искусственной планеты. Сначала у него возникло желание снова выйти на связь со Старшим оперативным модулем и приказать ему обратить особое внимание на охрану жизненно важных центров станции, но в следующее мгновение он нахмурился и решил этого не делать. Проклятая человеческая составляющая до сих пор дает о себе знать. Насколько надо быть выбитым из колеи, чтобы ему в голову могла прийти мысль давать советы по организации обороны Измененному, основной функцией которого как раз и являлась оборона Малой Гронты. Он снова повернулся к пульту, с допустимой долей раздражения подумав, что из-за того, что Старший оперативный модуль отобрал существенную часть пропускной способности мультиплексов, ему придется намного дольше пользоваться этим примитивным экраном, но затем его тело дернулось и бесформенно обмякло в своем кресле.

Берс остановился так стремительно, что Валькирия чуть не врезалась ему в спину. Он замер и несколько мгновений будто прислушивался к чему-то, потом резко повернулся. Ольга заметила, что багровая пелена боевого транса, плескавшаяся в его глазах, немного померкла, будто отступила куда-то внутрь зрачков, в глубь черепа. Взгляд стал более осмысленным, и в нем читалась озабоченность.

— Они начали противодействие.

Ольга молча стояла, пользуясь краткой передышкой для восстановления в крови концентрации кислорода и питательных веществ. Даже их сумасшедший метаболизм не справлялся со столь бешеной нагрузкой. К тому же в этой атаке она была ведомой, поскольку слишком слабо ощущала Рисунок, да и фраза Берса была не вопросом, а простой констатацией факта. Тем более что дело было явно не в этом. Противодействие началось даже несколько позже, чем они предполагали, и если бы дело было только в этом, Берс, скорее, удвоил бы темп. Он еще некоторое время неподвижно стоял, напряженно вслушиваясь в свои ощущения, потом хищно ощерился и, повернувшись к Ольге, сфокусировал взгляд. Она увидела, как багровая пелена вновь заполняет его зрачки, и почувствовала, что и сама снова погружается в темные бездны боевого транса.

— Меняем Рисунок. Мы уйдем отсюда не только с ней. Нас завлекли сюда. Я хочу забрать с собой того, кто это придумал.

Валькирия почувствовала, как где-то на периферии сознания мелькнуло удивление. Кто мог знать об их нападении? Однако сейчас все это было уже не важно. Берс метнулся вперед, и она бросилась за ним, перехватив плазмотрон и привычным движением перекинув за спину слегка растрепавшуюся косу. Впереди полыхнуло, и она увидела мелькнувшие в проломе напряженные ноги брата и, пригнувшись, чтобы пропустить над головой несколько лучей лазеров оружейных блоков тактов, запоздало перечеркнувших лиловеющий пролом, метнулась следом, на ходу вытянув руку с плазмотроном и превращая странно замедленно движущиеся фигуры тактов в полыхающие факелы. Снова наступило время убивать.

Тело Первого Контролера охватила судорога, он дернулся и со стоном выпрямился в кресле. Голова раскалывалась от острой боли, потом боль тихо превратилась в тупую тяжесть. Первый Контролер сделал несколько вдохов и, почувствовав, что снова обрел контроль над своим телом, аккуратно расслабил сведенные судорогой мышцы. Честь, невероятная честь! Малая Гронта была столь важна для Единения именно потому, что являлась обиталищем Средоточия — одного из Верховных Контролеров, праотцов и праматерей Единения. Стать Первым Контролером подобного мира — это вершина карьеры. И он ее достиг. И хотя редко кто из Первых Контролеров подобных миров удостаивался чести Полного Слияния более чем один-два раза в десятилетие, сегодня это произошло уже второй раз за этот год. Первый Контролер чувствовал, что его прямо переполняют производные его человеческой составляющей, но, в отличие от всех предыдущих подобных моментов, он совершенно не ощущал ни раздражения, ни вины. Ибо эмоции, которые его переполняли, ближе всего соответствовали тем, что обозначаются словами «благоговение» и «божественный восторг». И хотя полученные инструкции в сложившейся ситуации были несколько нелогичны, никакого недоумения это не вызывало. То, что предлагают Верховные Контролеры, по большей части и не может быть понято никем, кроме них. А потому на долю таких, как он, остается только повиновение. Первый Контролер протянул руку к пульту и, уже когда на экране появилось лицо Старшего оперативного модуля, с сожалением вспомнил, что с имеющейся после получения инструкций от Средоточия мерой ответственности он получил право первоочередного доступа, но глаза Старшего оперативного модуля уже требовательно смотрели с экрана.

— Нападающие двигаются к изолятору для «диких». Не противодействуйте приближению. Не противодействуйте соединению. Не противодействуйте уходу. Исключите повреждение жизненно важных частей станции, не допуская нанесения серьезного вреда нападающим и женской особи «диких», которая уйдет с ними.

Приказ был слишком алогичным, чтобы Старший оперативный модуль приступил к его выполнению без запроса о полномочиях, но когда симплексы на мгновение соединили их разумы. Первый Контролер почувствовал, что даже совершенный гормональный баланс такта совершил кратковременный сбой, заставив того на долю секунды испытать удивление. В следующее мгновение он исчез с экрана. Первый Контролер слегка качнул головой и, протянув руку, снова нажал на клавишу. Выполнив инструкции Средоточия, он снова перешел на низший уровень ответственности, не позволявший ему пользоваться все еще перегруженными линиями связи. Однако теперь перед ним вновь осталась всего одна проблема. Вопрос с нападением можно было считать исчерпанным.

И это было самой большой его ошибкой.

8.

В следующий раз леди Эноминера появилась, когда Эсмиель уже окончательно потеряла счет дням своего странного плена. По ее прикидкам, со времени предыдущего посещения прошло уже около полугода, однако сколько точно, девушка затруднялась сказать. Впрочем, это было не столь уж важно. Во всяком случае, когда Эноминера появилась в камере, девушка была изумлена. Она испуганно смотрела на появившееся существо, в котором с большим трудом можно было уловить некоторое сходство с той, которую она когда-то знала как леди Эноминеру, а потом, почувствовав, как ослабли ноги, опустилась на жесткое ложе и тихо прошептала:

— О темная бездна, что они с вами сделали?

Та, что когда-то была Эноминерой, спокойно вышла на середину комнаты.

Несмотря на то что у нее по окружности черепа пока виднелись только какие-то бугры, уже довольно заметно выступавшие из черепа, в этот момент она стала до дрожи похожа на настоящего Вопрошающего.

— Ты боишься меня?

Холодная бесстрастность, так разительно контрастирующая со столь явно ощущавшимся раньше в обертонах голоса леди Эноминеры внутренним жаром, шокировала даже сильнее, чем внешность, и Эсмиель невольно вздрогнула.

Существо склонило голову в некоем подобии благожелательного кивка.

— Это хорошо. Значит, я приближаюсь к функциональному совершенству.

Эсмиель охнула и, прижав руку ко рту, покачала головой:

— О темная бездна…

Эноминера молча заняла позицию напротив нее и опустилась на другой конец длинного изогнутого ложа. Эсмиель болезненно сморщилась. Прежняя леди Эноминера, прежде чем поместить свой объемистый зад на стул или диван, отпустила бы какую-нибудь соленую шуточку, потом некоторое время деловито выбирала бы, как присесть. Эта — просто опустила сухопарый зад на ближайшую точку. И именно этот жест вдруг заставил Эсмиель окончательно понять, что той Эноминеры, которая была способна ради своей погибшей любви, переродившейся в ненависть, ввергнуть империю в войну, больше нет. И как ни странно, это понимание принесло Эсмиель не боль, а облегчение.

— Что тебе нужно от меня, Вопрошающий?

Эноминера вздрогнула, ее глаза резко распахнулись, а бугры вокруг черепа судорожно задергались, сильно напоминая причудливую пляску развитых сенсоров настоящих Вопрошающих, но у этих пока еще не было ножек.

Эноминера-Вопрошающий медленно разлепила губы и произнесла все тем же сухим голосом, в котором, правда, внезапно для Эсмиель прорвались отблески прежних чувств:

— Значит, ты еще не готова.

Эсмиель насторожилась:

— Для чего?

Но гормональный баланс уже успел скорректировать внезапный порыв, и Вопрошающий снова был спокойно бесстрастен.

— Сегодня ты соединишься с подобными себе.

Эсмиель почувствовала, как ее охватывает радость от того, что наконец-то закончится это выматывающее душу одиночество, но тут же постаралась изо всех сил скрыть это чувство. Она не видела иной цели столь длительной изоляции, кроме как сломить ее волю, заставить ее добровольно пойти на подчинение Контролерам. Слишком бурное выражение радости могло натолкнуть ее тюремщиков на мысль о том, что она на грани, и заставить их изменить решение (впрочем, до сих пор никто так и не удосужился сказать, что именно им от нее нужно), а затем ей пришло в голову, что ее жалкие потуги вряд ли смогут скрыть от Вопрошающего хоть что-нибудь. Во всяком случае, бугры по окружности черепа Вопрошающего-Эноминеры шевелились достаточно активно.

— Вставай, тебя ждут.

Эсмиель медленно поднялась на ноги. Вопрошающий-Эноминера несколько мгновений равнодушно фиксировал ее всеми своими сенсорами, потом вдруг лицо этого существа исказилось, и оно рухнуло на пол и забилось в судороге.

Вскоре тело обмякло, изо рта вылетел сгусток пены, горло напряглось и исторгнуло хрип, и тут же тело судорожно выгнулось. Эсмиель вскрикнула и бросилась к ней. Эноминера замерла и потом натужно прошептала:

— Бедная… девочка… Они… — Но тут ее тело снова изогнулось, и в следующее мгновение она села, но это движение напомнило Эсмиель то, как двигалось тело Вопрошающего, которого Эсмиель убила. Эноминера оцепенело сидела на полу, ее лицо было покрыто потом и мелко подрагивало, потом она с надрывом всхлипнула и, прошептав полупарализованным ртом: «Нет… Не могу…» — резким движением выхватила из-под балахона нечто, напоминающее вязальную спицу, и вонзила ее себе в глаз. Видимо, это была не обычная спица, или просто она знала, куда надо ее воткнуть, поскольку голова Эноминеры тут же окуталась тем голубоватым сиянием, которое Эсмиель уже видела у одного Вопрошающего в тот момент, когда он убил нападавшего на него матроса. Но на этот раз сияние не сформировалось в искру, а полыхнуло вокруг головы самой Эноминеры, причем гораздо более ярко, чем в первый раз. Когда Эсмиель открыла глаза, она увидела на полу мертвое тело, обезглавленное тело, рядом с которым полукругом стояли сразу три Вопрошающих. Двое из них жадно фиксировали малейшие оттенки ее эмоций, превратившись из-за напряженно вытянутых в ее сторону венчиков сенсоров в странное и уродливое подобие земных гибридных подсолнухов. А третий раскинул свои сенсоры по сторонам и с привычной методичностью фиксировал реакцию стены, пола, изогнутого ложа и еще неизвестно чего.

— Ты идешь с нами, — голос Вопрошающего был, как обычно, сух и бесстрастен, — сегодня ты соединишься с подобными себе.

Эсмиель молча стиснула губы и, гордо вскинув голову, подошла к лежащему телу и опустилась рядом с ним на колени. Она сидела неподвижно, потом наклонилась и, подняв раскинутые и непривычно сухие руки, на которых все еще были видны знакомые пигментные пятна, сложила их на груди. Потом подняла ладонь в ритуальном жесте и, не сомневаясь, что в этот момент все сенсоры троих Вопрошающих яростно вибрируют, тихо произнесла:

— Ты не смогла защитить своей любви и не смогла вынести своей ненависти… Лежи с миром, и да пребудут с тобой святые стихии. — После чего поднялась и спокойно повернулась к оцепенело рассматривающим ее Вопрошающим.

Несколько мгновений в отсеке стояла напряженная тишина, потом все трое одновременно сдвинулись с места и быстро, но без излишней поспешности окружили ее. Тот, что уже говорил с ней, повернул лицо в ее сторону и произнес:

— Следуй с нами, — после чего они одновременно повернулись и двинулись к раскрывшейся диафрагме выхода.

Они долго шли длинными коридорами, залитыми излишне резким и оттого кажущимся каким-то мертвенным светом. Время от времени им навстречу попадались другие существа. Некоторые из них ничем не отличались от людей, кроме, возможно, неестественного равнодушия, с которым они проскальзывали мимо странной процессии, а у других сходство с людьми угадывалось довольно смутно. Наверное, канскеброны на своем пути к Великому Единению повстречали-таки иную разумную расу и включили ее в состав своей странной империи. А может, даже у истоков пресловутого Единения стояли совсем не люди. Однако эти мысли, быстро промелькнувшие в воспаленном мозгу Эсмиель, как-то не слишком ее затронули. Голова девушки, была занята предвкушением встречи. Все эти месяцы она не давала своей психике ни малейшей возможности сорваться с узды, в которую она сама же ее и затянула. Представительницы правящего клана, которым судьбой предназначено было занять место хозяйки какого-нибудь великого дома или супруги главы ветви, обязаны были научиться держать в узде свои мысли и чувства. Но больше всего ей помог тот год на лунной базе. Земля не делала различий между людьми ни по полу, ни по цвету кожу, ни по тому, торчат ли у тебя из головы сенсорные наконечники или сколько у тебя рук. Там каждый стоил столько, сколько стоил он сам. И вот теперь ей показалось, что наконец у нее появится возможность хоть на немного отпустить эту психологическую узду. О святые стихии, неужели рядом наконец появятся те, на чье плечо можно будет опереться?

Эсмиель вздрогнула и резко остановилась. Последняя мысль внезапно представила все в несколько ином свете. Она окинула настороженным взглядом также остановившихся и мгновенно повернувшихся к ней Вопрошающих.

— Почему ты остановилась?

Эсмиель опустила глаза и посмотрела на свое обнаженное тело. О темная бездна, толпа бездельничающих мужчин, запертых в ограниченном пространстве и на протяжении нескольких месяцев не видевших даже изображения женщины… Она стиснула зубы.

— Я не могу идти в таком виде. Я должна одеться.

Вопрошающие тут же заработали сенсорами, а Эсмиель вздрогнула от внезапно пронзившего ее озарения.

— Эй, а что означает «соединиться с подобными тебе»?

Вопрошающие никак не отреагировали на этот вопрос, только их сенсоры задергались в более быстром темпе. И Эсмиель поняла, что ее страшная догадка оказалась правдой. Она почувствовала, как у нее похолодели ноги, а спина покрылась холодным потом. Некоторое время девушка боролась с охватившей ее растерянностью и в последней, отчаянной попытке удержаться и не завизжать резко вскинула голову, откинув с лица отросшие за время заключения волосы.

Она внезапно вспомнила, что, когда Берс замечал этот жест, у него на лице всегда возникало какое-то очень нежное и от этого даже слегка глуповатое выражение. То ли из-за этого воспоминания о муже, то ли просто потому, что первый, самый сильный шок от потрясения наконец прошел, но Эсмиель почувствовала, что паника отступила. И вслед за этим запоздало пришло понимание того, почему ее столь долгое время держали отдельно от мужчин.

— Значит, вы ждали, когда закончится действие нейтрализующей капсулы и я буду готова для зачатия?

Вопрошающие продолжали молча ощупывать ее всеми своими сенсорами, потом вдруг все трое синхронно дернулись и оцепенели с вытаращенными глазами, растопырив сенсоры так, что их головы стали напоминать стилизованное изображение солнышка на детских рисунках. Эсмиель невольно отшатнулась, но затем Вопрошающий, стоящий прямо перед ней, вздрогнул, и его взгляд снова приобрел осмысленность. Точнее, девушке показалось, что из глубины Вопрошающего на этот раз на нее смотрит нечто намного более разумное, чем то, с чем она встречалась до сих пор. Это был другой, незнакомый, даже чуждый разум, но этот взгляд ощущался как проводник некой древней мудрости.

Она почувствовала, что ее вновь пробил озноб, и с трудом прошептала пересохшими губами:

— Кто ты? — Но в следующее мгновение она осознала, что уже знает ответ на этот вопрос. Эсмиель со странным в такой ситуации удивлением отметила, что голосовые связки Вопрошающего еще способны придавать его голосу достаточно приятные обертоны.

— Некоторые из подобных тебе знают меня под именем Средоточия.

Эсмиель судорожно вздохнула и на несколько секунд прикрыла глаза. Она знала это имя, практически любой человек на Земле знал его, но это знание всегда оставалось чем-то гипотетическим, слишком оторванным от реальной жизни, вроде того, что температура на поверхности центрального светила Солнечной системы составляет шесть тысяч градусов. Ибо представить себе, что кто-либо когда-нибудь сможет лоб в лоб встретиться с носящим это имя, мог только полный сумасшедший. Когда она открыла вновь глаза, тело Вопрошающего стояло на том же месте и в той же позе, но его выражение лица составляло резкий контраст с той маской, к которой она уже успела привыкнуть.

— И что же нужно от меня одному из Верховных Контролеров?

Овладевший телом Вопрошающего разглядывал ее, а потом снова заговорил:

— Ты слишком необычна, Эсмиель Энокарей Эрой баль Снольсаматер Эонеон.

Эсмиель вздрогнула. Свое полное имя, произнесенное вслух, она слышала дай бог в пятый или шестой раз в жизни, и каждый раз это были очень важные, можно сказать переломные, моменты, а Средоточие продолжил:

— Та, что звалась Эноминерой, сотрудничая с нами, передала нам несколько твоих психоформ. Сначала ты не представляла для нас особого интереса, но за последние несколько лет ты совершила ряд поступков, которые никак не укладывались в твои возможности, закрепленные в переданных нам психоформах. Ты изменилась. Ты выросла. Ты стала другой, сильной… — Он сделал паузу, и Эсмиель поняла, что в эти простые слова он вкладывал несколько отличный от привычного смысл.

И она поняла, что он имел в виду.

— Моя новая психоформа укладывается только в один из типов, с которыми встречались Верховные Контролеры?

Ее собеседник молчал.

Эсмиель усмехнулась:

— Это психоформа берсерков, не так ли? — Она нервно рассмеялась. — О темная бездна, недаром меня так потянуло к нему вопреки всему. — Она замолчала и широко распахнула глаза. — На такое способны и другие женщины моего типа… О святые стихии, это же ваш конец. Земляне-берсерки, они были вашим проклятием, живым подтверждением тому, что избранный вами путь — тупик. Вы не могли понять, как им удается то, что они совершают, но оставалась надежда, что это какая-то аномалия, извращение, случайно возникшее на окраинной планетке, давным-давно изолированной на периферии спирали и обдуваемой могучими потоками странных излучений из межгалактической бездны. И вы милостиво предоставили им возможность жить, правда на то время, пока вы окончательно не разберетесь с природой этой аномалии и не сможете позже использовать полученные знания для создания новых Измененных или… — Она задохнулась и саркастически расхохоталась. — О нет, вряд ли вы позволили бы кому бы то ни было приобрести подобные способности. Вы приберегли бы их для себя. — Она поперхнулась слюной и зло сплюнула на пол. — А теперь оказалось, что это не изолированная аномалия. Что на это способны многие, возможно, все. — И она резко оборвала свою речь, осознав все, что сказала, только в тот момент, когда произнесла последний звук.

— Ты действительно очень необычное существо, та, которую подобные тебе зовут Эсмиель, — произнес Средоточие и исчез.

В ту же секунду Вопрошающие ожили. Вернее, это определение можно было применить только к двоим из них. Третий, тот, чьими устами разговаривал с ней Средоточие, корчился на полу, обхватив руками свой уродливый череп.

Эсмиель несколько мгновений смотрела на них, потом улыбнулась:

— Пошли, — и спокойно двинулась вперед.

Вопрошающий, стоящий прямо на ее пути, испуганно отшатнулся в сторону, и Эсмиель со злорадным удовольствием подумала о том, что их хваленый гормональный баланс все-таки подвержен сбоям. А потом рассмеялась. Она больше не боялась ничего.

Мужчины содержались в обширном помещении, напоминавшем ремонтный ангар. По-видимому, их тоже нечасто баловали посещениями, потому что когда Эсмиель появилась на пороге, все глаза оказались направлены на нее. Она на мгновение задержалась в проеме двери, потом незаметно вздохнула.

— Леди, зачем вы пришли? — Вопрос капитана, который появился из толпы, мог бы рассмешить, если бы не страх и отчаяние, которые явственно звучали в его тоне.

Эсмиель усмехнулась:

— Вы думаете, у меня был выбор?

Капитан попытался что-то произнести, но сдержался и, упрямо стиснув губы, повернулся к ней спиной, будто заслоняя от остальных. К нему торопливо придвинулись еще две фигуры, в которых Эсмиель узнала офицеров. Она поняла, что они действительно заслоняли ее от этой толпы. Все находящиеся в отсеке к этому моменту были уже на ногах, и большая часть их угрожающе придвинулась к ней. Впереди набычившись стоял крупный мужик, густо покрытый жесткими черными волосами. Нахмурившись, он разлепил мясистые губы:

— Ну, капитан, ты собираешься сделать то, что они хотят? Из уважения я могу подождать пару минут и позволить тебе начать первым, но уж потом…

Капитан вскинул голову:

— Мы — военные. Я думаю, ты помнишь…

Но волосатый не дал ему закончить:

— Мне плевать, что ты об этом думаешь! Все это время ты забивал нам голову дурацкими бреднями о долге и всяких таких штучках. — Он сорвался на визг: — Вот я где их видел! Сейчас каждый за себя. Я не хочу провести остаток жизни в этой скорлупе, и если наши хозяева хотят, чтобы мы вставили этой сучке толстого под кожу, — я сделаю это. К тому же я давно хотел, чтобы мой конек пощупал, насколько светлые волосики у нее на лобке мягче таких же у наших курочек. Ты понял, дерьмо? — И он боднул головой капитана, так что тот отшатнулся. И Эсмиель неожиданно осознала, что этот рефлекторный жест лишил его последнего шанса взять верх в этом поединке. По-видимому, это же понял и волосатый, потому что он осклабился и покровительственно прорычал: — И лучше будь паинькой и не мешайся под ногами! Тогда, может быть, мы разрешим и тебе побаловать своего конька, но только после того, как закончим с ней сами. Так я говорю, парни?

Ему ответил одобрительный и угрожающий гул. Трое офицеров невольно попятились. У Эсмиель мелькнула запоздалая мысль, а не слишком ли она переоценила свои способности справиться с ситуацией. Но в следующую секунду она шагнула вперед, уже зная, что надо делать.

— Так ты говоришь, что давно мечтал попробовать настоящую леди? — Ее голос звучал ласково, но что-то в нем заставило обступивших их людей слегка отшатнуться. Волосатый тоже качнулся назад, но, поймав себя на этом движении, сердито оскалился и, торопливо шагнув к ней, развязно протянул руку и стиснул ее грудь.

— Конечно, белокурая. Клянусь темной бездной, вряд ли среди этих белоголовых субчиков остались настоящие мужики, так что тебе со мной понравится, уж будь уверена. — Он сделал движение, чтобы прижать ее к себе, но Эсмиель быстро вскинула руку и спокойным, нарочито медленным жестом ткнула мужику в глаз. Волосатый вскрикнул и, схватившись за глаз, отступил назад.

Эсмиель повела по сторонам холодным взглядом, заставив толпу податься на шаг назад, и, снова повернувшись к волосатому, лениво произнесла:

— Ты опоздал. Я больше не леди. Я — жительница Земли. И не стоит пытаться на своем опыте узнавать, в чем разница.

Но тот слишком разозлился, чтобы уловить в ее голосе то, что заставило остальных еще дальше отойти назад. Он взревел и бросился вперед. Эсмиель сделала шаг в сторону, а потом, подпрыгнув, резко ударила ногой в основание черепа. Волосатый сделал еще несколько шагов, но умер он уже на втором, и его тело с деревянным стуком налетело на стену и рухнуло вниз. Эсмиель проводила его спокойным взглядом и снова повернулась. Толпы больше не было, люди быстро и бесшумно рассосались по всему отсеку и уселись на пол, старательно отводя от нее глаза. Рядом стояли только капитан и три офицера.

— Леди, я… — сглотнул капитан.

Эсмиель устало качнула головой:

— Оставьте, капитан. За последние несколько часов со мной произошло слишком многое. Я устала. Мне надо отдохнуть.

— Да, конечно, леди, мы сейчас…

В это мгновение пол содрогнулся, погас свет, а потом вспыхнул, но гораздо более тускло, чем раньше. Вокруг послышались удивленные и испуганные возгласы, а капитан пробормотал:

— О темная бездна, что происходит?

А Эсмиель ошеломленно распахнула глаза и прижала руку ко рту, потому что внезапно осознала, в чем причина происходящего. Но когда капитан повернул к ней растерянное лицо, она уже успела овладеть собой и спокойно произнесла:

— Не волнуйтесь, капитан, похоже, это мой муж. Он пришел для того, чтобы забрать нас отсюда.

9.

Берс остановился у очередного поворота коридора и осторожно заглянул за угол, но он уже знал, что там увидит. И этот отрезок коридора был пуст. Он мотнул головой, давая сигнал бывшим пленникам канскебронов двигаться вперед, и повернулся к Ольге. Та заняла позицию у предыдущего поворота коридора и настороженно смотрела назад. Берс нахмурился. Все происходящее ему очень не нравилось. За последние полчаса они наткнулись только на троих тактов, и Ольга хладнокровно расстреляла их остатком заряда своего плазмотрона, а потом деловито оторвала у них оружейные блоки и один вручила Эсмиель.

— Ну и что ты об этом думаешь? — глухо спросила Ольга, подойдя вплотную.

Берс скривился:

— Они ведут нас по своему Рисунку.

Они помолчали, потом Ольга негромко произнесла:

— Пока я не вижу в нем ничего плохого. У меня сложилось впечатление, что они собираются позволить нам уйти.

Берс упрямо поджал губы:

— Возможно, это так и есть, но это их Рисунок. Насколько ты готова довериться одному из Верховных?

У Ольги расширились глаза:

— Это его Рисунок?!

Берс молча кивнул и бросил взгляд вдоль коридора. Эсмиель, одетая в безразмерную куртку, снятую с такта и слегка заляпанную его кровью, стояла рядом и смотрела на него. Берс пока не мог себе позволить хоть немного расслабиться. Они с Ольгой находились на грани боевого транса, и, пока все они не окажутся в пустоте на расстоянии не менее чем сотни световых часов от Малой Гронты, ему придется нести это бремя.

Последние десять минут продвижения до точки, в которой Берс так четко чувствовал Эсмиель, они практически не встречали сопротивления. Два такта, попавшиеся им на постоянном посту, расположенном в узловой точке коридоров, были не в счет. Причем настолько не в счет, что, когда Валькирия опустила плазмотрон, в ее глазах плескалось удивление:

— Они даже не сделали попытки поднять оружейные блоки.

Берс, так же заметивший нечто неестественное в поведении столь блестящих бойцов, какими всегда являлись такты, недоуменно повел плечом, но размышлять об этом было некогда.

— Пошли, это — потом.

Валькирия молча смотрела на него, потом пожала плечом:

— Что ж, это твой Рисунок, но это неестественно.

В следующее мгновение две безмолвные тени уже мчались дальше по коридору. Спустя два поворота Берс указал на большие раздвижные двери с короткой надписью, сделанной прямо на стене ниже и левее обреза, и, вскинув плазмотрон, нажал на спуск.

Эсмиель, обхватив руками обнаженные плечи и плотно сдвинув колени, молча сидела на полу, близко к центру помещения. Рядом нервно топтались капитан и два офицера. Они, единственные в помещении, остались на ногах, остальные лежали, сидели и ползали, торопливо бросая по сторонам тревожные взгляды. На станции происходило что-то серьезное. После того странного толчка несколько раз гасло освещение, а двери глухо вибрировали. Спустя пятнадцать минут главные раздвижные двери с легким шуршанием распахнулись, и в отсек ввалились около трех десятков тактов и толпа Вопрошающих. Эсмиель поймала несколько ошарашенных взглядов, а капитан, при появлении канскебронов привычно рухнувший на пол, подполз к ней и удивленно прошептал:

— О святые стихии, похоже, ваш муж высадил на станцию несколько десантных дивизий…

— Мне кажется, их всего несколько человек, — сказала Эсмиель и, наткнувшись на удивленный взгляд капитана, слабо улыбнулась и добавила: — Это не совсем обычные люди. Прикажите своим людям собраться ближе к центру, лечь на пол и ни при каких обстоятельствах не делать резких движений. Я боюсь, что, когда мой муж появится здесь, у него не будет возможности отделять друзей от врагов.

Такты сразу по прибытии выстроились вдоль стен и взяли пленников в оцепление. Однако этот смертоносный молчаливый караул пробыл в отсеке едва десять минут, потом по их рядам прошла странная волна, будто эти лишенные эмоций боевые машины удивленно покачивали головами, и они, четко повернувшись, двинулись в сторону распахнувшихся дверей, сопровождаемые большинством Вопрошающих. Спустя минуту из канскебронов в отсеке осталось всего две дюжины Вопрошающих, а еще через десять минут Эсмиель, все так же сидевшая на полу, вдруг вскинула голову и, повернувшись к дверям, устремила на них вспыхнувшие отчаянной надеждой глаза и громко прошептала:

— ОН пришел!

Берс нырнул в еще дымящийся и пылающий багровыми краями пролом и, кувыркнувшись в воздухе, приземлился, одновременно перебросив плазмотрон в левую руку. Эсмиель была здесь, жива и окружена неврагами. Это было главное.

Враги стояли вдоль стен и невероятно медленно разворачивали свои сенсоры в его сторону. Берс презрительно поморщился и двинулся вдоль стены, отрывая у этих странных созданий верхние части тел, которые очень слабо напоминали нормальные человеческие головы. Он знал, что эти существа не представляют особой опасности, но их уничтожение диктовалось внутренней логикой Рисунка.

Справа полыхнул плазмотрон сестры. Берс опять поморщился. Конечно, так быстрее, но она уже разрядила батарею, а заряды могли бы им еще пригодиться.

По-видимому, Валькирия быстро пришла к такому же выводу, поскольку после второй вспышки огонь прекратился, и буквально через мгновение с противоположной стороны зала послышался громкий хруст разрываемых позвонков. Вскоре все было кончено. Берс остановился и медленно повел головой по сторонам, будто принюхиваясь к возможным угрозам. Все было спокойно. Он повернулся к центру зала и, чуть напрягшись, вынырнул на поверхность багрового озера, покрывавшего его сознание. Черно-белые силуэты, ранее видимые скорее даже не как реальные фигуры, а как некие носители функций ВРАГ-НЕВРАГ, обрели объем и цвет, превратившись в испуганных людей, судорожно распластавшихся на полу и старательно отводящих глаза, когда взгляд Берса случайно поворачивался в их сторону, но в центре зала во весь рост стояла Эсмиель. Берс почувствовал, как екнуло сердце, и едва удержался, чтобы не прыгнуть вперед, к ней, поднять на руки, закружить и… но все же сумел удержаться и остаться на месте. Ольга неслышно подошла и коснулась рукой его плеча. Берс повернулся. Вот это да, если он выглядит так же, как и она, то немудрено, что эти люди готовы провалиться сквозь пол, лишь бы не привлекать к себе их внимание. Сестра была густо покрыта какими-то черно-багровыми ошметками, лицо измазано пеплом и кровью, а сквозь изрядно порванный комбинезон сверкали черные пятна обожженной холодом пустоты кожи. Ольга замерла, вглядываясь в него, а потом негромко произнесла:

— Оставайся на месте, — потом она повернулась и не оглядываясь двинулась прямо к Эсмиель. Люди на ее пути судорожно расползались по сторонам, опасаясь, что это странное смертоносное существо в обличий женщины сможет сделать с ними что-то ужасное, если они чем-то навлекут на себя ее неудовольствие.

— Как он? — Эсмиель ничем не выдала своего разочарования тем, что муж, в поисках ее преодолевший сотни световых лет и прошедший сквозь множество препятствий, сейчас, оказавшись от нее всего в нескольких метрах, не спешит подойти и обнять свою жену.

Ольга остановилась и внимательно всмотрелась в ее глаза. На ее лице мелькнуло озадаченное выражение, и она удивленно качнула головой:

— А ты изменилась, малышка.

Эсмиель слабо улыбнулась:

— Не надо ничего объяснять. Я… чувствую твое состояние и… его тоже. Поэтому не надо ничего объяснять.

Ольга медленно кивнула и стала разглядывать снова невестку. Потом хмыкнула и бросила в сторону Берса оценивающий взгляд.

— Пожалуй, мой братец столкнется с небольшим сюрпризом. — И, тут же оборвав себя, перешла к более практичным и неотложным вещам. — Что ж, пошли, пора выбираться отсюда.

Эсмиель упрямо вскинула голову:

— Мы должны взять с собой всех.

— Кого? — Ольга недоуменно повела взглядом по сторонам, будто только сейчас заметив заполнявших отсек испуганных мужчин, потом в ее взгляде зажегся огонек понимания, и она снова повернулась к Эсмиель: — Да-а-а, задачка. Сказать по правде, я слабо представляю: каким способом можно вытащить отсюда такое количество народу.

Эсмиель стиснула губы и скосила глаза на капитана. Надежда, вспыхнувшая на его лице в тот момент, когда он отошел от шока, вызванного столь бурным появлением ее мужа и его сестры, сползала с его лица, будто кожа после солнечного ожога, снова обнажая маску боли и отчаяния. Впрочем, Эсмиель в первый момент была ошеломлена не меньше остальных. Ее бросило в дрожь, когда широкая двустворчатая дверь взорвалась с чудовищным грохотом и внутрь чуть ли не одновременно с обломками ворвалась двойная смерть. Девушка с отчаянием посмотрела по сторонам. На нее смотрели десятки умоляющих глаз. Она не могла бросить их здесь! В этот момент послышался хриплый и напряженный, но такой родной голос:

— Мы возьмем всех. Поднимайтесь. Пошли.

И вот сейчас они уже почти полчаса двигались по пустынным коридорам, и будто какая-то странная сила убирала с маршрута их движения все, что могло бы им помешать. Это беспокоило Берса все больше и больше, а затем он понял, что становится опасно. Он тихо позвал:

— Сестра…

Она тут же развернулась к нему, и они привычно скрестили взгляды. Берс посмотрел в сторону Эсмиель и, резко отвернувшись, включил боевой режим и двинулся обратно по коридору, ведущему в глубь станции.

Они поняли, что происходит что-то необычное, когда до границы области, которую Берс воспринимал как «бурлящую зону», оставалось всего два уровня.

Во всяком случае, на первую попытку оказания серьезного сопротивления он наткнулся именно у межуровневого пандуса, хотя, возможно, это была чисто случайная встреча. Но если нет, то, по-видимому, информация о его передвижении и точном местонахождении все еще запаздывала, поскольку большинство тактов группы, расположившейся у межуровневого пандуса, находилось в состоянии готовности второго уровня. А это означало, что они не ожидали его появления. Плазмотрон сдох после десятка выстрелов, что, естественно, не было неожиданностью, но вызвало легкое сожаление, поскольку рукопашная отнимала заметно больше времени. Однако делать было нечего. Берс отшвырнул бесполезный кусок металла, прыжком преодолел промежуток до ближайшего такта, отклонился назад, уходя от удара, потом сломал нападающему переносицу и следующим ударом вогнал ему в череп торчавшую сверху сенсорную башенку и, тут же прыгнув вперед, поднырнул под лазерные лучи и оказался на расстоянии вытянутой руки от оставшихся в живых. Спустя несколько мгновений все было кончено. Берс выпал из боевого транса, оторвал от одежды валявшегося такта кусок материи и попытался вытереть пот. То, что появился пот, было очень плохо. Это означало, что ресурсы организма уже подходят к нижнему пределу и скоро он не только не сможет действовать в боевом режиме, но и даже просто передвигать ноги ему будет чрезвычайно тяжело. Берс зло осклабился и отшвырнул ткань, потом оторвал оружейные блоки у двух мертвых тел, закинул за спину батареи, обкрутил вокруг талии гибкие и прочные энергокабели и, тяжело ступая, двинулся вниз по пандусу.

Спустя полчаса он, судорожно дыша, на дрожащих ногах подковылял к последнему повороту коридора и перевалил свое тело через высокий порог какого-то помещения, сильно напоминающего шлюзовую камеру. Он чувствовал, что силы его на исходе. Какое-то время Берс просто сидел, пытаясь хоть немного отдышаться, потом поднял руку и нажал на клавишу. Толстая дверь с легким шипением вылезла из стены и перекрыла овал дверного проема, отрезав забитый трупами холл. Берс прикрыл глаза. Сил не осталось совсем. Ему казалось, что сейчас для него легче просто закрыть глаза и умереть, чем встать на ноги и сделать следующий шаг. Сколько врагов он убил? Берс не знал. Чем ближе он подходил к этой двери, тем больше ему приходилось убивать. Последнюю сотню шагов ему казалось, что он движется сквозь густое месиво, настолько плотно канскеброны лезли ему наперерез. Причем тактов среди них почти не было. Да и других Измененных оказалось не очень много. И сколько же он убил? Сотни? Тысячи? Берс поднял свои руки, дрожание которых он уже не мог унять, и криво усмехнулся. Вряд ли он сумеет преодолеть этот путь в обратную сторону. Даже если навстречу не попадется ни одного канскеброна. Он хмыкнул и поднялся на ноги. Да-а-а, такого он еще никогда не испытывал. Ноги дрожали, а перед глазами плыли круги. Берс стиснул зубы и, повернувшись, окинул взглядом пространство отсека, куда его так упорно вел узор Рисунка. Это действительно была шлюзовая камера! Берс ошарашенно рассматривал ряд шкафов с прозрачными дверками, сквозь которые были видны странные скафандры. Все они были сделаны из какой-то очень тонкой полупрозрачной ткани или пластика и заканчивались абсолютно прозрачным шлемом, на лобной части которого виднелись странные серебряные нашлепки.

Берс недоуменно смотрел на скафандры, а потом перевел взгляд на герметичную дверь, видневшуюся в противоположной стене. За ней таилась разгадка этого странного, меняющего узор Рисунка и множество других тайн. Он снова повернулся к стене со скафандрами, потом глубоко вздохнул и решительно двинулся к дальней двери, изо всех сил стараясь унять предательскую дрожь в ногах.

Дверь ушла в сторону со знакомым, легким шуршанием, и Берс недоуменно уставился в темноту. Она была настолько густой, что казалась плотной, вещественной, этаким ровным срезом абсолютно черного вещества, неспособного отразить ни лучика света. И только спустя несколько секунд он догадался, что это световая завеса. Берс вскинул голову и шагнул вперед. В следующее мгновение он дико вскрикнул и, провалившись во тьму, плашмя рухнул на пол.

Когда Берс пришел в себя, то сразу и не понял, где он находится.

Вернее, он даже не вспомнил, что потерял сознание. Скорее, его пробуждение напоминало выход из боевого транса.

Берс моргнул, облизал губы, почувствовав на языке солоноватый привкус крови, и сел. Он вдруг вспомнил о последних минутах. Берс прислушался к себе. От слабости не осталось и следа. Конечно, он был не в лучшей форме, но его состояние и близко не напоминало то, в котором он находился, когда Средоточие нанес ментальный удар… Средоточие! Берс резко развернулся на месте. Тот был здесь. Шар диаметром в полметра, заполненный мягким голубоватым светом. Тут же, новой вспышкой, вернулись воспоминания о том, что ему пришлось вынести, когда он сделал шаг за световую завесу. Средоточие оказался мастером Рисунка. Он привел Берса туда и тогда, куда и когда решил.

Измученный берсерк, неспособный войти в боевой транс и потерявший изрядную долю способностей чувствовать Рисунок, оказавшийся в самом центре власти Верховного Контролера… Что может быть хуже? Контролера подвело то, что он не знал до конца природу берсерка. Впрочем, кто в этом мире мог похвастаться, что знал ее хотя бы наполовину. Он нанес удар, едва Берс переступил порог. Вряд ли когда-нибудь мозг какого-либо живого существа получал ментальный удар подобной силы. Берс вздрогнул, вспомнив ощущение чудовищной боли… но потом усмехнулся. Его мозгу и его телу как раз не хватало энергии, а тут они получили ее в более чем достаточном количестве. И спустя долю секунды после начала атаки его мозг буквально вломился в боевой транс и нанес ответный удар. Берс оглянулся по сторонам и прислушался к себе. Пожалуй, с момента начала атаки прошло не более нескольких секунд. Он снова повернулся к Средоточию. Золотистый шар мягко сиял в темноте, словно стараясь убедить его в своей безобидности. Берс прислушался к своим ощущениям, потом решительно поднялся на ноги и, шагнув вперед, протянул к шару руки.

— Не делай этого.

Голос в мозгу старался звучать мягко и ласково, но Берс уловил в нем панические нотки. Он снова усмехнулся:

— Больше не рискуешь?

Голос молчал. Берс покачал головой и одним движением вынул шар из гнезда.

— Пожалуй, тебе следует позаботиться о том, чтобы мне не чинили особых препятствий. Я не собираюсь выпускать тебя из рук, пока не окажусь в сотне световых часов от твоей поганой планетки, так что чем быстрее это произойдет, тем быстрее ты получишь возможность подключиться к новому внешнему источнику питания.

Средоточие не ответил. Берс перехватил шар поудобнее и тронулся в обратный путь.

Ольга, Эсмиель и остальные бывшие пленники ждали его на главной ангарной палубе. Оба коридора, ведущие к ангару, были завалены свидетельствами ожесточенного боя. К приходу Берса они уже успели занять и подготовить к полету легкий монитатор. Берс легко взбежал по трапу и быстро поднялся в боевую рубку, по пути миновав нескольких возбужденных матросов, наспех натянувших на себя серые рабочие комбинезоны канскебронов. Матросы торопливо пробежали мимо него с восторженными лицами, волоча на себе какой-то кабель. С улыбкой он появился на пороге. Ольга резко развернулась к нему в своем кресле и удивленно присвистнула:

— Ну, братец, ты даешь! — Она удивленно прищурилась: — Они внезапно остановили атаку. Твоя работа?

— Ты сомневалась?

Ольга фыркнула и отвернулась к экрану. Берс небрежно перехватил Средоточие под мышку, подошел к Эсмиель, не отрывавшей от него встревоженного взгляда, и, улыбнувшись, взял ее за руку:

— Не бойся, все позади.

Она потянулась к нему, и он обнял ее за плечи. Ольга покосилась на них и, прибавив мощность гравикомпенсаторов, шлепнула ладонью по клавише активации стартового стола. Спустя несколько минут, когда искусственная планета Малая Гронта, блестя внешней броней, уже медленно уменьшалась на боковом обзорном экране, Ольга прервала их идиллию:

— Ну, капитан, и каков наш курс?

Берс повернул голову и, подняв шар Средоточия, бросил на него задумчивый взгляд, потом снова усмехнулся и произнес:

— Земля. Отныне и навсегда — Земля.

И всем, кто его услышал, стало ясно, что он имел в виду.

КОНЕЦ.

Москва, 1999

1.

Канскеброны — наиболее могущественная из внеземных цивилизаций, с которой столкнулись земляне. Основой идеологии канскебронов является идея объединения всей разумной жизни, вне зависимости от формы ее происхождения, в так называемом Великом Благословенном Единении. Формой осуществления данной идеологии является политика насильственного захвата и последующего Обращения планет, населенных разумными существами, цель которого заключается в том, чтобы население захваченной планеты в короткие сроки было бы полностью отрезано от собственного прошлого и подготовлено к восприятию идеологии Единения. Поскольку Единение не предусматривает различий между биологической, электронной или иной формой разума, считая их полностью равноправными, канскеброны широко используют биоинженерию для создания существ с заданными способностями.

2.

Бродяга — искусственный разум. Первый Контролер одного из многофункциональных транспортно-пассажирских кораблей канскебронов, перешедший на сторону землян. Прославился во время Битвы в поясе, когда сумел прорваться сквозь заградительный огонь кораблей прикрытия и выбросить десант на один из Базовых системных разрушителей канскебронов.

3.

Куклосы — поселения, созданные канскебронами для Обращения землян. Весь внутренний распорядок жизни в куклосах был разработан канскебронами и строго ими контролировался.

4.

Берсерки — люди, обладающие способностью в определенных пределах видеть будущее, или, как они это называют, чувствовать Рисунок, и совершать поступки соответственно этому предвидению. Наиболее ярко это состояние, называемое ими Проникновением, проявляется в тот момент, когда их сознание погружается в так называемый боевой транс. Кроме того, организм берсерка, находящегося в боевом трансе, обладает и иными удивительными способностями.

5.

Мерилин — искусственный разум. Первый Контролер Базового системного разрушителя, перешедший на сторону землян.

6.

Линейный разрушитель — класс наиболее мощных боевых кораблей империи, однако сильно уступающих по боевым возможностям Базовым системным разрушителям канскебронов.

7.

«Дикие» — часть населения Земли, которая в период оккупации сумела избежать куклосов и потому сохранила определенную независимость от канскебронов. Из среды «диких» вышло большинство вождей восстания и членов образованной впоследствии Защиты Земли.

8.

Такты — Измененные, созданные канскебронами в качестве солдат.

Различают три вида тактов:

— индивидуальные тактические единицы (рядовые бойцы);

— тактические носители (такты, вооруженные более мощным комплектом оружия и выполняющие задачи по огневой поддержке;

— оперативные управляющие модули (командиры).

Как правило, такты обладают возможностью прямого доступа к Первому Контролеру корабля-носителя и находятся под его постоянным контролем.

9.

Измененные — искусственно преобразованные человеческие существа, созданные канскебронами для более эффективного выполнения каких-либо определенных задач.

10.

Базовый системный разрушитель — класс наиболее мощных боевых кораблей флота канскебронов, способных при определенных условиях разрушать гигантские массы вещества, по объему сравнимые с планетарными.

11.

Монитатор — класс крупных боевых кораблей канскебронов.