ГОД ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ.

В свете фонарей падали с темного неба крупные снежинки, и было тепло и тихо. Здесь всегда было тихо и спокойно, даже ранними вечерами, только у подъезда клуба ВМА толпились молодые люди в длинных шинелях, да по площади бегали мальчишки, мокрые от снега.

Они условились встретиться в восемь, а было еще без четверти, и Григорий некоторое время постоял у афишной тумбы, читая, что в каком театре идет. Он терпеть не мог театра, но давно решил, что на этот раз надо обязательно сходить куда-нибудь с Валькой, хотя знал, что потом будет плеваться и поносить театральных критиков вообще и Мишку Шмидта в частности. Он подумал, что надо бы навестить Мишку и рассказать ему про его однофамильца из Баварии, Вольфганга Шмидта. Как тот все жаловался, что в Гвадалахаре нет пива, а потом под Торихой ему удалось подбить штабную машину, и в машине оказался целый ящик с пивом. Ящик был оцинкован, на нем, уткнувшись головой, лежал толстый майор с перебитым позвоночником. В ящик натекло крови, но Шмидт, отпихнув труп, стал доставать бутылку за бутылкой и передавать бойцам. Он таскал бутылки по три-четыре каждой рукой, из машины торчал его зад в брезентовых штанах, на каждой ягодице было по дыре, и из дыр торчали клочья серого от грязи белья. Бойцы подхватывали бутылки и тут же пили, отбивая горлышки, и мне тоже досталась бутылка. Стекло было в крови, пиво оказалось теплым, но оно было вкуснее, чем вода из Эбро - желтая, холодная, провонявшая мертвечиной.

Григорий взглянул на часы. Было ровно восемь. Сашка сказал, что будет дома ровно в восемь, а если не в восемь, то ровно в десять. Он и раньше назначал так свидания, даже девчатам, и те не обижались. Потому что догадывались, наверное, какая у него работа. Сашка не любил рассказывать, где он работает и чем занимается, но все его знакомые рано или поздно узнавали об этом. Он просил, чтобы про него говорили, будто он милиционер, но Григорий обычно рассказывал знакомым, что Сашка - завмаг, “знаете, булочная на углу Финляндского и Астраханской”. “А-а…” - говорили знакомые разочарованно. Сашка был больше похож на боксера, чем на завмага.

Сашкина квартира была на третьем этаже, и окна были освещены. Григорий шагнул на мостовую, чтобы перейти улицу, но тут подкатила эмка, гуднула и остановилась, загородив дорогу. Из эмки вылез плечистый парень, открыл капот и полез в мотор. Снег все падал, теплый, мягкий, совершенно ленинградский снег, кружился вокруг матовых шаров фонарей, опускался на лицо и на ресницы. Григорий протянул руку, и на ладонь опустились мохнатые снежинки. Ручной снег, подумал Григорий. Он обошел эмку, перешел улицу и вошел в вестибюль. В вестибюле топилась большая, зеленого кафеля печь, было светло и тепло, и было приятно подниматься по лестнице и знать, что тебя ждут, и завтра будут ждать - уже в другом месте и другие люди, и послезавтра и еще долго-долго, месяца два. Два месяца приятных обязанностей, исключительно приятных обязанностей и хорошей работы, и работать есть над чем, и приятно думать, что эта работа сейчас нужна, потому что на Эбро не так уж много журналистов, и большинство из них пишут ерунду, ставят все вверх ногами - чаше не по злобе, а по глупости. Просто не видят главного - классовая глупость, они считают, что человек - всего лишь человек, и переубедить их невозможно, да, наверное, и не нужно…

Сашка стоял на стремянке и копался в дверном звонке.

- Здравствуй, завмаг, - сказал Григорий.

Сашка взглянул сверху вниз, спрыгнул и сказал:

- Здравствуй, испанец.

- Салюд, камарада, - сказал Григорий, и они обнялись и стали хлопать друг друга по спине.

- Жив, жив, писака, - приговаривал Сашка. - Жив, старый хрен…

Они отпустили друг друга, и Сашка сказал:

- Заходи, раздевайся и кури. Я сейчас…

У него стало какое-то другое лицо -какое-то немного обрюзглое, немного старое, немного нездоровое, но глаза были теплые, кожа по-прежнему смуглая, и у него была прежняя боксерская челюсть.

- Заходи, заходи, нечего меня разглядывать. - Он втащил Григория в прихожую, а сам снова забрался на стремянку. - Там Олег сидит, - сообщил он со стремянки.

- Да ну! - Григорий торопливо стащил пальто, смотал с шеи шарф и бросил шапку на столик у дверей. Он пошел прямо в гостиную. Там сидел тощий и бледный Олеги курил трубку. На столе стояла всякая закуска и две бутылки с коньяком.

- Ого-го! - заорал Олег и вскочил, распахивая руки. - Писатель!

Они обнялись.

- Рассказывай, - сказал Олег.

- Да ну тебя к черту, - сказал Григорий. - Я тебя столетне видел. Ничего не хочу рассказывать.

- Чесать, где чешется, и слушать друга, вернувшегося из дальнего путешествия, - сказал Олег. Он очень любил Пруткова.

Они сели рядом на диван, и Григорий закурил, рассматривая Олега, комнату и вообще все. Он очень любил эту комнату. Здесь всегда было хорошо и уютно, хотя и не всегда чисто. И здесь ничего не менялось.

- Ты будешь рассказывать? - осведомился Олег.

- Потом. Дай отдышаться.

- Тогда будем коньяк пить. Сашка! Иди коньяк пить! Ты худой стал, как мощи. Не женился?

- Нет.

- Эх ты, старый хрен. В Испании - и не женился! Смотри, опоздаешь…

- Жениться, Олег, никогда не поздно и всегда рано, - сказал Григорий вдумчиво.

- Не жрешь по утрам, я думаю.

- Не жру.

- То-то и оно.

- Что “то-то и оно”?

- Да вот это самое.

- А конкретнее?

- Заработаешь язву.

- Аналогичный случай был в Пензе, - сказал Григорий.

- Ладно, дело твое, - сказал Олег. - Но учти, что язва желудка состоит в том, что желудок, не получая питания, начинает переваривать сам себя.

- Есть еще такая болезнь - волчанка, - сказал Григорий. - Ты на себя посмотри, мыслитель. Сеченов. Пастер. Тебя ведь анфас не видно.

- Я истощен наукой, - сказал Олег.

- А, - сказал Григорий. - Противоестественная любовь.

- Понаблюдай-ка, братец, десять ночей подряд - похудеешь.

- Я наблюдаю круглые сутки, - сказал Григорий важно. - Я наблюдаю жизнь.

- Ну и как жизнь?

- Да так. День живем, неделю хочем.

- Тьфу на тебя, - сказал Олег и заорал: - Сашка! Пора коньяк пить!

Ни черта здесь не меняется, думал Григорий, осматриваясь. Все то же. Э, а это кто? Здесь раньше висел Ягода… Ну ясно, он его снял. Нехорошая история. А кто же это?

- Сашка! - крикнул он, - Кто это у тебя на стене?

Было слышно, как Сашка ломится со стремянкой в переднюю.

- Эх ты, деревня, - сказал Олег. - Это Ежов.

- А, - сказал Григорий. - Ясно.

Вошел Сашка. Они сели за стол и подняли по первой.

- За Испанию, - сказал Олег.

- За Испанию, - повторил Григорий с удовольствием.

Они чокнулись и выпили. За Испанию я могу выпить сколько угодно, сказал Григорий. А как там дела? - спросил Олег. У него сразу широко раскрылись глаза. Не очень важно, сказал Григорий. Правда? Да, неважно. Трудно очень. А как же “но пасаран”? - сказал Олег расстроенно. Очень трудно. Все правильно, но очень трудно. Сволочь Франция, сказал Олег. Задержали оружие. Сволочи.

Сашка молча разлил коньяк.

- Теперь выпьем за встречу, - предложил Олег. - И чтоб не последнюю.

- Самый хороший тост - первый, - сказал Григорий. - Но все равно, выпьем…

Они выпили, и Олег стал есть шпроты прямо из банки. Сашка налил себе еще одну и выпил. Потом снова налил всем.

- Я рад, что ты жив, Гриша, - сказал он. - И давайте поговорим про что-нибудь веселое.

Олег оживился.

- Слыхали? - сказал он. - У нас в Пулкове раскрыли банду. Целая организация. Вот сволочи! И вес маститые, пузатые… Такая дрянь!

- Поговорили про веселое, - сказал Сашка и выпил. Он был всегда такой - с ним было трудно разговаривать. Но обычно он расходился после пятой-шестой рюмки.

- Арестован Черепанов, - продолжал Олег, - Пересветов, Иванов - директор. Еще человек пять рангом поменьше. И подумать только - ведь известные ученые, в почете… Все им было дано, все - работайте только! Что им, хуже чем при царе, что ли, было? И главное - притаились, тихие. Никто ничего не знал, не подозревал даже.

- Я думаю. Иванов - это же мировое имя, - сказал Григорий.

Олег перестал жевать и задумчиво поглядел на него.

- Нет, - сказал он. - Иванов - это, я думаю, ошибка. Он, по-моему, хороший человек. Я думаю, его выпустят, когда разберутся. Ведь без ошибок нельзя, я понимаю… - Он поглядел на Сашку. Сашка выпил.

- Лес рубят - щепки летят, - сказал Олег. - Ничего не поделаешь. Лучше пусть пострадают несколько невиновных, чем останется какой-нибудь притаившийся гад. Это верно Сталин сказал насчет моста.

- Да, - сказал Григорий. - Здесь зевать не приходится. В Мадриде пятая колонна, стреляют из-за угла, саботируют, шпионят. Говорят, их расстреливают.

- Душить без пощады, - сказал Олег яростно. Он был уже готов. - У нас здесь тоже пятая колонна. И еще страшнее. Потому что тихие и высоко-сидящие.

Сашка выпил еще рюмку и сказал:

- А как Валечка?

- Ничего, спасибо, - сказал Григорий.

- Рада?

- По-моему, рада. А ты с ней давно не виделся?

- Давно, - сказал Сашка. - Полгода, наверное. Она приходила к нам в клуб танцевать. Был с нею какой-то хмырь, но я к нему пригляделся и не стал его уничтожать. Недотепа. Никаких шансов.

- С-слушай, - сказал Олег. - Р-рскажи что-нибудь, Гришка. Черт, что вы все такие засекреченные?

- А как насчет источников свечения звезд? - осведомился Сашка.

- Что? - сказал Олег.

- Как там со звездами? Почему они, подлые, светят, но не греют?

- Цикл Бете, - сказал Олег и икнул.

- Все ясно, - сказал Григорий. - Вопросов нет. Есть два новых анекдота.

- Трави, - потребовал Сашка.

Григорий стал рассказывать, но у него получилось плохо. Он услыхал эти анекдоты полгода назад в батальоне Линкольна. Их рассказывал один славный парень, даже не парень, а мужик с седой головой, коммунист из Буффало. По-английски эти анекдоты звучали очень хорошо, но по-русски была трудно подобрать подходящие слова. Сашка кривовато усмехался, а Олег икал и говорил вежливо: “Н-ничего… Н-ничего себе…”.

Тогда Григорий взял и рассказал, где он услышал эти анекдоты и кто их рассказывал. Это было под Бриуэгой. В каменной лощине горела танкетка, и красный огонь освещал трупы, темными мешками валявшиеся поодаль. Они сидели за огромным валуном, жадно курили, и Григорий все думал: на кой черт меня принесло сюда, на кой черт. В руках у него был карабин с горячим стволом, и было тихо, только трещало и шипело в танкетке, а фашисты только что откатились и теперь готовились к новой атаке. Тут парень из Буффало докурил окурок, выругался по-русски, очень забавно, и рассказал подряд оба анекдота, а когда вокруг отсмеялись - смеялись почти все - вдруг запел очень энергично, но немузыкально:

Иф э-боди кисс э-боди,

Вуд э-боди край?

Иф э-боди лав э-боди,

Вуд э-боди дай?

После следующей атаки мы снова собрались за этим валуном и пили из фляжек, содранных с убитых мятежников, но парня из Буффало уже не было.

- Эх, - сказал Олег тоскливо. - Сижу тут, как старое дерьмо… Ну кому все это нужно - Дзета Пупис, Бета Лиры… Дерьмо. Я туда хочу!

- Там убивают, - сказал Григорий. Он сказал это просто так, механически. Он не хотел стращать или хвастаться. Ему вдруг стало нехорошо - там убивают, а он здесь сидит уютно и спокойно и пьет коньяк, когда там так нужны люди. Просто люди - руки с винтовкой и ясная душа. Там все были честные, даже анархисты…

- Я большевик, - упрямо сказал Олег. - И сижу тут как дерьмо. Безо всякого толка и пользы. Наше место там!

Сашка сидел, откинувшись, и медленно тянул коньяк. Теперь он пил из стакана.

- Все на свете проморгал, - продолжал Олег. - Перед Черепановым ходил на полусогнутых, а он враг. Где наши глаза были?

- Ну, этим заняты те, кому следует, - сказал Григорий.

- В-верно! Я тоже так думаю! Сталин знает, что делает. Раз не объявляют поголовный набор добровольцев в Испанию, значит, этого делать нельзя…

- Да. Нельзя, пожалуй.

- Там люди сидят поумнее нас с тобой, - сказал Олег. Он тяжело поднялся и пробрался к окну. - Мать честная, ясно! Мне ехать надо, ребята… Н-наблюдать надо!

- Ладно, - сказал Сашка. - Ложись и спи. Ехать ему надо. Тазик принести?

- Иди ты в штаны… Мне ехать… Н-наблюдать…

Олег пошел кругом по комнате, придерживаясь за мебель.

- Где мое пальто?! - заорал он.

Сашка встал, взял его за плечи и усадил, а затем уложил на диван.

- Дрыхни, астрономия, - сказал он.

- Й-эхать!..

Олег заснул и сразу захрапел. Сашка вышел и вернулся с тазиком.

- Среди ночи непременно поблюет, - сказал он.

- Н-на пол, - сказал Григорий Олеговым голосом.

Сашка сел и вылил остаток коньяка себе в стакан.

- Теперь рассказывай, - сказал он.

- Сначала скажи, что с тобой. Ты устал?

- Конечно, - сказал Сашка.

- Неприятности?

- Нет, - сказал Сашка. Он выпил и весь скривился, как от дряни.

- Ну хорошо, - сказал Григорий. - У тебя карта есть?

Сашка снова поднялся и принес свернутую в рулон большую немецкую карту Испании. Они сдвинули посуду и расстелили карту, прижав по углам пустыми стаканами.

- Вот где они, - сказал Григорий.

Сашка засопел.

- Что же это, - сказал он. - Это же значит…

- Да, - сказал Григорий.

- Что же это, - повторил Сашка. - Что же это…

- Я еще надеюсь вернуться, - сказал Григорий. - Я хочу быть там до конца. К чертовой матери, Сашка, ты это пойми… Я там как за родную землю дрался, как за Ленинград… После гражданской - это первый настоящий бой за советскую власть…

Они долго молчали. Потом громко зазвенел звонок, и Григорий вдруг увидел, как лицо Сашки стало серым. Наступила тишина, только тихонько храпел Олег на диване. Снова зазвенел звонок.

- Спокойно, - сказал Сашка. - Это за мной. Ты, главное, спокойно… - Он схватил Григория за руки и крепко стиснул. - Ты, главное, спокойно…

Звонок.

Сашка сидел неподвижно и только быстро шарил глазами по стенам.

- Спокойно… Я через два дня вернусь… Максимум, через три…

Он вскочил и бросился в прихожую. В двери начали стучать. Что-то с грохотом повалилось в прихожей, и Григорий услыхал высокий незнакомый голос:

- Живой не дамся!..

Щелкнул замок. Стало тихо. В прихожей заговорили вполголоса, хлопнула дверь, и вернулся Сашка. Он был совершенно белый, с белыми вытаращенными глазами. Он держал обеими руками телеграмму, в правой руке у него трясся наган.

- Почтальон, - сказал он, усмехаясь. - От мамы. Беспокоится, что не пишу.

Он посмотрел на наган и сунул его в карман пижамы.

- Здорово я его напугал, - сказал он.

Григорий молчал.

................

Спать хотелось невыносимо. Только спать, и больше ничего Не было больше ни тоски, ни ярости. Глаза сами собой съезжались к переносице, веки опускались, точки и крапинки на серой стене таяли и расплывались. И сейчас же возникала смеющаяся Валькина мордочка… Медленные снежинки в свете фонарей… Большая карта Испании - немецкая карта - и заскорузлый палец баварца Шмидта чертил грязным ногтем кривые линии поперек голубой ленты Эбро… Что там было, на Эбро? Что-то очень плохое или хорошее - надо только подумать и вспомнить. Но думать не хочется. Хочется спать.

Григорий качнулся и ударился лбом в стену. Следователь спокойно сказал:

- Стоять смирно, ты…

Григорий стоял спиной к следователю. Он смотрел в стену, выкрашенную серой краской, и слушал, как следователь шуршит бумагами, зевает, скрипит креслом. В кабинете было тепло, пахло табачным дымом. Хорошо бы убить следователя, подумал Григорий. И лечь спать прямо здесь, на полу. Закрыть глаза, растянуться и заснуть. Хоть на час. Хоть на четверть часа.

Дверь приоткрылась, кто-то сказал:

- Угости папироской. Все, понимаешь, выкурил.

Следователь сказал:

- Бери.

Кто-то почти бесшумно прошел за спиной и остановился у стола.

- “Беломор”? А “Казбека” нет?

- Я только “Беломор” признаю, - сказал следователь. - От “Казбека” у меня кашель.

Чиркнула спичка. Кто-то сказал:

- Спасибо. Домой, понимаешь, собрался, хватился - папиросы кончились. Может, дашь парочку про запас? Магазины еще закрыты.

- Бери, - сказал следователь.

- Спасибо. Молчит?

- Молчит. Упорный попался, сука.

- Ну, я пошел. Пока.

- Пока.

Кто-то почти бесшумно прошел за спиной, дверь открылась и закрылась. Следователь громко, с прискуливанием, зевнул и опять зашуршал бумагами. Как ему не надоест, подумал вдруг Григорий. Неужели он не понимает, что все это - страшная ошибка? Лес рубят - щепки летят. Я - щепка. Нет, конечно, он не знает, что я - только щепка. Он уверен, что я фашист, изменник родины… Как это все они спрашивают: “Расскажите о ваших связях в Испании”. Мои связи в Испании… Если бы ты побывал в Испании, ты бы сдох от страха, подумал Григорий. Или нет? Может быть, ты тоже сидел за валуном и торопливо тянул замусоленный окурок, и смотрел, как догорает фашистская танкетка, и трясущимися руками ощупывал горячий ствол карабина… И теперь, озлобленный, творишь суд и расправу? Но мне-то каково? Каждый день, каждый день, и этому не видно конца, и кажется, что вот-вот сойдешь с ума…

Странно, что меня не бьют, подумал Григорий. Других бьют. Иногда слышно даже, как кричат избиваемые. Вероятно, бьют очень больно. И рано или поздно начнут бить меня. И я тоже буду кричать… Сашка кричал тогда: “Живым не дамся”. Сашка знал, конечно. Может быть, он тоже бил? И он, наверное, так и не дался. Григория взяли в подъезде Сашкиного дома и увезли на эмке. На той самой эмке. “Это недоразумение!” - “Молчите”. - “Поймите, я журналист, я вернулся из Испании…” - “Там выясним, какой ты журналист”. И потом: “Расскажите о ваших связях в Испании”.

Точки и крапинки на серой стене снова растаяли. Григорий совершенно отчетливо увидел свой карабин. Он очень обрадовался. Он узнал даже царапины на ложе - это когда он переползал через битый кирпич вперемешку со стеклом, и пули хлестко щелкали перед самым носом, поднимая облачка красной пыли… Отличный карабин, когда смертельно хочется спать. Надо только разуться, сунуть дуло в рот и нажать большим пальцем ноги на спусковой крючок.

- Смирно стоять, я сказал… - спокойно сказал следователь.

Григорий разлепил глаза. Следователь отодвинул кресло и с хрустом потянулся.

- Ну что, долго в молчанку играть будем? - спросил он добродушно.

Григорий облизнул пересохшие губы.

- Ведь нам уже все известно. Твой приятель астроном все нам рассказал. Чего же ты зря запираешься? Умел нашкодить, умей и отвечать.

Григорий втянул голову в плечи. Да, Олег все рассказал. Добрый глупый Олежка. Он подписал отвратительную бумагу. Подпись была страшная, корявая, но она была Олежкина. И ниже подписи - коричневый мазок, какой бывает на простыне от раздавленного клопа. Наверное, из носа.

- Ладно, - сказал следователь. - Пойди, часок отдохни.

Григорий молчал. Сейчас придет белобрысый лейтенант, отведет в камеру, а через двадцать минут придет чернявый лейтенант и снова приведет его в этот кабинет, или в другой кабинет. И его снова поставят носом в стену.

Пришел лейтенант и сказал:

- Пошли.

Григорий заложил руки за спину и направился к двери. Следователь, пожилой, с усталым желтым лицом раскуривал папироску. Григорий и лейтенант вышли из кабинета. Григорий с трудом переставлял затекшие ноги. Впрочем, он знал, что это сейчас пройдет. Это всегда проходит, когда кончается коридор. Лейтенант шел в двух шагах позади и, не отрываясь, смотрел Григорию в затылок. На лестничной площадке Григорий замедлил шаг и оглянулся, и сразу встретился взглядом с глазами, голубыми и злобно-испуганными.

- Давай-давай, живей, - сказал лейтенант.

Лейтенант был в новенькой гимнастерке с новенькими кубиками в петличках. Конечно же, лейтенант знал наверняка, что ведет фашиста, предателя, троцкистского последыша.

Они стали спускаться по лестнице. Лестница была широкая, трехмаршевая, точно по шестнадцать ступенек на марш, с балюстрадой под красное дерево к с гулким просторным колодцем.

Григорий спускался, придерживаясь за перила. Снизу, из шестиэтажной глубины донеслись чьи-то неразборчивые голоса. Потом пронзительный голос крикнул:

- Отойти от стены!

- Давай-давай, - пробормотал за спиной лейтенант.

Будет же когда-нибудь такое время, что не будут гореть танкетки, не будет следователей и глупых лейтенантов… И можно будет спать, сколько хочешь, и не ждать, когда тебя ударят по лицу. Но мне этого уже не увидеть, подумал Григорий. От жалости к себе у него навернулись слезы на глаза, хотя он еще не был уверен, что сделает это. Хорошо было Сашке, у него был наган… А мой карабин остался там.

Григорий нагнулся и вдруг перевалился через перила.

- Стой! Куда, сволочь? - отчаянно закричал лейтенант.

Было просто страшно. Потом он подумал: “Теперь здесь наверняка поставят решетки…” И все кончилось.

А.Стругацкий