Глава двадцать шестая.

— Я заканчиваю это дело, — сказал, смущенно улыбаясь, следователь Лисовский, ручку он держал вертикально, будто собирался ставить на лист бумаги одни лишь твердые точки, в глаза Жанне Романовне не смотрел, это ему было не нужно, точнее, он просто стеснялся, ему казалось, что в борьбе взглядов с Синицыной он постоянно терпел поражение, зачем же самому подставляться, когда все ясно и разложено по полочкам, осталось только поставить точки над i и предъявить обвинение. Или не предъявить. Можно и не предъявлять, вот в чем проблема. Решать ему — и сейчас он, наконец, сообразит…

— Я заканчиваю, — повторил он. — И у меня к вам последний вопрос. Я хотел бы, чтобы вы ответили точно и коротко, хорошо?

— Хорошо, — сказала Жанна. Она не пригласила следователя в гостиную, провела его в кухню и сесть тоже не предложила, он уселся сам. Лисовский чувствовал себя в квартире Эдика, как дома, и Жанну это раздражало; правда, муж убедил ее, что со следователем нужно вести себя откровенно и не скрывать ни одной мелочи, потому что…

Почему — она, честно говоря, не поняла; в последнее время, после того, как Эдик умер, она вообще стала плохо его понимать, а когда в ее жизни появился Володя, Эдик и вовсе перестал быть для нее светом в окошке — нет, если быть совершенно откровенной, то именно светом в окошке он и стал, всего лишь огоньком, на который она летела, когда ей становилось плохо в этом мире. Раньше Эдик был для нее всем, но тогда он был жив и подавлял ее сущность, в том числе и женскую, до которой, как ей иногда казалось, ему, вообще-то, не было никакого дела.

— Вопрос вот какой, — сказал Лисовский, подняв взгляд и посмотрев Жанне в глаза — установил контакт, теперь, если не поддаваться ее гипнотическому обаянию, он все-таки сумеет отличить ложь от правды. — Веревка, на которой повесился ваш муж… Извините, понимаю, что вам неприятно, но я должен… Этот моток вы приобрели в хозяйственном магазине напротив вашего дома ровно за сутки до… э-э… трагедии. Верно?

— Если вы спрашиваете… — Жанна и сама только что вспомнила: да, заходила в магазин, длинный и узкий, очень неприятный во всех отношениях, потому что там был постоянный полумрак, и в торговых залах покупатели терлись друг о друга боками, особенно когда было много народа, и, может быть, именно из-за тесноты продавцы тоже не отличались вежливостью. Веревку ей продала Соня, толстуха лет пятидесяти, мрачная, как Достоевский на известной картине, Жанна еще спросила, нет ли какого-нибудь пакета, ей не хотелось нести моток в руке, а сумки с собой она не захватила, так уж получилось, вышла из дома, перешла улицу… «Нет ничего, — буркнула Соня, отталкивая от себя веревку на противоположный конец прилавка. — Так донесете. Не белье, чай, вешать».

Почему она так сказала? Что имела в виду? Не могла ведь Сонька предвидеть, что произойдет на следующий день. Не могла, конечно, Жанне и самой это в голову прийти не могло, ничто не указывало на трагедию.

Почему она купила веревку и понесла домой, к Эдику?

— Вы что-то сказали? — переспросила Жанна.

— Я спрашиваю, — терпеливо повторил следователь, — для чего вы купили веревку?

— Какую веревку? — Жанна опустила взгляд, Эдик не хотел, чтобы она говорила о веревке, ему это было неприятно, и, к тому же, откуда следователь мог знать, что моток принесла в дом именно она? Его ведь при этом не было? — Не понимаю, о чем вы говорите.

— Жанна Романовна, мы договорились, что вы коротко и честно ответите на вопрос, и я поставлю точку в этом деле. Если хотите подробности… Меня заинтересовало, почему у вашего… у Ресовцева оказался непочатый моток веревки, который он использовал для… Там даже бирка упаковщика осталась, она упала на пол, когда он разматывал моток, наши эксперты эту бумажку нашли и приобщили… А дальше просто, сами понимаете. Рядом с домом, где жил Ресовцев, хозяйственных магазинов нет, рядом с его институтом есть, но там Ресовцева никто не видел, а если видели, то не запомнили. Напротив вашего дома расположен хозяйственный магазин, и я спросил там… Продавщица Примакова Софья Игоревна вас прекрасно запомнила, Жанна Романовна. Она — по ее словам — ненавидит такой тип женщин…

— Это каких? — ошеломленно спросила Жанна.

— Самостоятельных, уверенных в себе, внутренне талантливых, в общем, самодостаточных.

— Она так вам и сказала?

— Нет, конечно. Боюсь, Примакова таких слов не знает, но смысл выразила вполне отчетливо. Вы купили у нее моток веревки в одиннадцать часов семнадцать минут шестнадцатого числа, то есть за сутки до трагедии…

— А такая точность откуда?

— По копии чека, Жанна Романовна, в кассовом аппарате сохраняются копии, вы должны знать, сами в этой области работаете, верно?

— Допустим, — сказала Жанна, припоминая новые подробности. Когда она выходила из отдела — чтобы выйти на улицу, нужно было миновать секцию электротоваров, — продавщица вслед ей сказала: «По тебе эта веревка и плачет». Она обернулась, но толстая Сонька уже обслуживала другого покупателя, в сторону Жанны не смотрела. Неужели послышалось? Так явственно…

— Допустим, — повторила Жанна. — Ну и что? Я совершенно забыла… Сейчас вы напомнили, и я вспомнила. И продавщицу вспомнила, неприятная женщина, у нее, должно быть, какие-то сексуальные проблемы, она на всех мужчин смотрит взглядом голодного удава.

— Правильно! — воскликнул Лисовский. — Вы это точно определили. Но на мой вопрос все-таки не ответили: зачем вам понадобилась веревка?

— Наверно, белье вешать, — сказала Жанна. Ответ сформировался в ее сознании, но говорить вслух то, что ей сейчас подсказывал Эдик, было бессмысленно. Совершенно не нужно. И глупо, ко всему прочему. — Зачем еще нужна веревка?

— Мало ли… — протянул Лисовский. — Вы же знаете, для чего ее применил Ресовцев. А если бы веревки в доме не оказалось…

— Вот оно что! — догадалась наконец Жанна, уловив ход мысли следователя. — Значит, я специально купила этот моток, принесла, оставила на видном месте, чтобы… Откуда я могла знать, что Эдик… что он…

— Сейчас! — оживился Лисовский, ему хотелось продемонстрировать, как он хорошо поработал с уликами и показаниями. — Это я вам сейчас объясню, а вы меня поправьте, если что. Владимир Терехов был у вашего мужа в тот же вечер, провел с Ресовцевым час, они спорили и, возможно, даже произошло рукоприкладство. Во всяком случае — это я вам так, для сведения, — на запястье вашего мужа эксперты обнаружили кровоподтек, будто руку кто-то очень крепко сжал. Вряд ли он стал бы сам… А вы, Жанна Романовна, встречались с Тереховым — у меня нет сведений, происходили ли такие встречи раньше, я просто не успел еще опросить, это отнимает время… Но после гибели вашего мужа вы с Тереховым точно встречались.

— Господи, — ошарашено сказала Жанна, — вы следили за мной?

— Почему следили? Есть люди, у людей есть глаза, а мы задаем вопросы.

— Не пойму, к чему вы ведете.

— Вот к чему. Ресовцев по телефону обвинил Терехова в убийстве, а потом взял и повесился. А у Терехова в тот день книга вышла, которую написал на самом деле ваш муж. Откуда мог Терехов получить рукопись? Эксперты говорят: из компьютера Ресовцева. Ваш муж ее сам и переслал. Он был психически болен? Нет, у меня справка из поликлиники. Совершенно здоровый человек, обращался несколько раз по поводу острого респираторного заболевания… Вы улавливаете? Не мог ваш муж переслать файл Терехову, а вы могли, вы тоже — и только вы — бывали в этой квартире, в том числе в отсутствие мужа.

— Глупости, — сказала Жанна.

— А раньше вы встречались с Тереховым? — продолжал Лисовский. — Когда, собственно, вы с ним познакомились?

— После… Я позвонила ему и сказала, что он убийца.

— А раньше вы…

— Раньше я понятия не имела о существовании этого человека.

— Почему же вы решили, что он — убийца?

Жанна молчала. Это вопрос ей много раз задавал Володя, и всякий раз ее ответы немного отличались друг от друга. Что-то менялось в ней самой, в ее отношении к мужу, к Володе, к самой себе, к вещам, к миру. Слова, сказанные Эдиком год или даже три года назад вдруг приобретали неожиданное и истинное значение, но истинное — не всегда означало правильное в какой-то конкретной жизненной ситуации. Или наоборот — истинное в жизни, если судить по делам, по объективным уликам, по логике, наконец, не всегда правильно по сути, а суть не сразу становится понятной, и этот молодой следователь тоже поймет в конце концов, что он уже не тот, каким был в начале расследования, и выводы его отличаются от тех, какие он мог сделать несколько дней назад, и говорить с ним нет никакого смысла, нужно просто ждать…

Жанна молчала, изучала взглядом пуговицу на рубашке Лисовского. Пуговица почти оторвалась, держалась на честном слове, видимо, у Лисовского не было женщины, которая ему пришивала бы пуговицы. И маленькое зеленоватое пятнышко на рукаве, у манжета, скорее всего, от какого-то фрукта, от яблока, наверно, стиральная машина такие пятна не берет, а руками ему никто не стирает.

— Почему вы решили…

Ничего я не решала, — подумала Жанна, — неужели непонятно, что слова, как и все в этом мире, имеют несколько измерений? Слово обозначает то, что записано в словаре, но то же слово обладает эмоциональным смыслом, в словаре не записанным, и смыслом энергетическим, влияющим, смыслом удара, который может изменить человека. И есть еще иной смысл — как у энергии, как у движения, как у всего на свете, что мы считаем материальным и что на самом деле…

— Господи, — сказала она вслух. — Эдик, не надо так. Я повторяю за тобой, зачем…

— Что? — не понял Лисовский, и брови его изогнулись, будто два турецких ятагана, готовых отсечь голову неверному.

— Я не вам, — быстро сказала Жанна. — Просто с собой…

С собой? Не с собой она разговаривала — то есть, именно с собой и ни с кем больше, но тогда и со следователем ей нужно быть откровенной, потому что…

— Я спрашиваю вас, — терпение у Лисовского начало иссякать, ему не нравилось допрашивать женщин, они обычно даже на самые логичные доказательства реагируют странно, не так, как мужчины. Там, где мужчина под давлением улик давно признался бы, женщины как ни в чем не бывало выдумывают новую фантастическую историю и не смущаются от того, что с логикой в их версии событий не все в порядке. Жанна Романовна сначала показалась Лисовскому женщиной иной формации — самодостаточная, типичная современная бизнес-леди, с такими он тоже имел дело, логика у них странная, но все-таки приближенная к мужской — профессия заставляет меняться. Похоже, что жена Ресовцева сыграла главную роль в его странной гибели — не без помощи Терехова, конечно, но решала, по-видимому, она, а не этот тюфяк, готовый пользоваться результатами чужих трудов, но вряд ли способный что-то создать сам — будь то приличный роман или любовная связь, или, тем более, убийство мужа любовницы, представленное как самоубийство.

— Я спрашиваю вас, — повторил Лисовский и замолчал, потому что неожиданно подумал: надо было поменять рубашку, я ведь хотел, в шкафу висела сиреневая, а я все-таки надел эту, у нее вторая пуговица сверху болтается, как голова повешенного. Надо было еще вчера пришить, но вчера я вернулся домой поздно, и все оказалось так неудачно, то есть сначала было хорошо — Ольга, машинистка из общего отдела, на меня давно посматривала, не скажу, что особенно нравилась, но, в конце концов, если женщина сама хочет… Господи, каким она оказалась ничтожеством, слова связного не сказала, «ой» и «ай», и по глазам было видно, что не разговоры ее занимали, а то, что, по ее мнению, определенно последовало бы после сытного ужина с вином и танцами — и сколько мужчин она уже так… А ведь мы с ней одинаковы, с Ольгой этой, — думал Лисовский, приглаживая указательным пальцем почти оторвавшуюся пуговицу, — ищем оба, ищем как можем, и при иных обстоятельствах, конечно, я повел бы ее к себе и уложил в постель, и все было бы замечательно, потому что я это умею, да и она, судя по всему, тоже, но какая была бы тоска потом, сегодня поутру, когда понимаешь, что дальше ничего не будет, и она это понимает, но не хочет принять, потому что сама навязалась и все просчитала — все, кроме моего, не в ее сторону направленного одиночества…

А в чью?

Лисовский с корнем вырвал пуговицу и положил на стол рядом с блокнотом. Жанна улыбнулась и, протянув руку, взяла пуговицу, подержала между пальцами, сжала большим и указательным, ни о чем она при этом не думала, разве только о том, что сейчас может произойти нечто.

Пуговица, будто скользкий обмылок, протекла между пальцами, упала на стол, покатилась колесиком до края и исчезла.

— Извините, — сказала Жанна. — Я потом достану.

— Ничего, — механически отозвался Лисовский. — Я сам.

Он наклонился, но под столом пуговицы не оказалось, должно быть, укатилась под диван или журнальный столик, ну и ладно, хотя не следовало допускать, чтобы Синицына… Лисовский увидел ее тесно прижатые друг к дружке ноги без чулок, в темно-серых туфельках на низкой подошве, острое чувство кольнуло его — совершенно неопределенное и неопределимое, — и он выпрямился с осознанием того, что расследование пошло прахом: Синицына ни в чем не сознается, а улики — ему и раньше было это понятно — исключительно косвенные, доказать он ничего не сможет, и не нужно было вообще браться за это безнадежное дело.

— Жанна Романовна, — сказал он, — вам, скорее всего, удастся выйти из этой грязной воды сухой и, возможно, даже без единого пятнышка. Но ведь это вы с Тереховым довели вашего мужа до самоубийства, это так же очевидно, как то, что…

— Вы хотели задать вопрос, — перебила Жанна. — Передумали?

— Нет, — покачал головой Лисовский. — Просто понял, что правдивого ответа не услышу.

— Тогда, — сказала Жанна, — я задам вопрос сама и сама отвечу. Правда, это будет не тот вопрос, что хотели задать вы. Сколько нас в этом мире? Эдик думал — трое, но, скорее всего, четверо. Вы — четвертый. Это очень редко бывает. Может, это вообще единственный случай в природе. Обычно все иначе. Эдик мне рассказывал, как получается по его расчетам, но я воспринимала на эмоциях и сразу забывала, слишком это было для меня сложно… Может, он и с собой покончил именно потому, чтобы вы это следствие повели, вы, а не кто-то другой. Если бы другой, он бы поступил иначе…

— О чем вы говорите? — ошеломленно спросил Лисовский. Синицына была не в своем уме — вот почему отрицала очевидное, это же надо: Ресовцев повесился, потому что знал, что он, Лисовский, поведет его дело! Да она просто…

— Разве вы не понимаете? — сказала Жанна. — Он вас чувствовал, я теперь понимаю… Нет, знаю. Вы тоже поймете. Послушайте… Олег…

— Леонидович, — подсказал Лисовский, вспомнив отца, которого терпеть не мог, и не только потому, что тот бросил их с матерью, а потому еще, что все время что-то жевал, с утра до ночи, а может, и по ночам тоже, челюсти его постоянно были в движении, как у хомяка, и Олега это выводило из себя; мама говорила, что папа голоден, потому что у него язва желудка, и есть ему нужно мало, но часто, а получалось — очень мало и постоянно, и, Господи, почему это так раздражало?

— Олег Леонидович, — сказала Жанна, — сколько преступлений вы раскрыли?

— Не знаю, не считал.

— Ни одного, — сказала Жанна.

— Почему ни одного? — обиделся Лисовский. — По результатам проведенных мной расследований состоялось… сколько же?.. да, пять судебных решений, и все положительные.

— То есть, пять человек по вашей милости угодили в тюрьму, — сказала Жанна.

— Больше. По делу об ограблении ларька в Теплом Стане на зону отправили четверых, а по делу о драке на рынке — трех человек, так что если говорить об общем счете…

— Вы их любили, этих людей? — задала Жанна неожиданный вопрос, и Лисовский ответил резко, не задумываясь:

— Давайте вернемся к допросу, хорошо? Я спрашиваю, вы отвечаете. И по делу о смерти вашего мужа.

Все. Хватит. Расслабился, как овечка на пастбище. С чего бы? Интересно, куда делась пуговица? Почему-то Лисовский был уверен в том, что ее нет не только под столом (в чем он успел убедиться), но и под диваном, и под журнальным столиком, и вообще…

— Хорошо, — кивнула Жанна.

Лисовский нервным движением придвинул к себе блокнот и спросил наконец то, что хотел узнать с самого начала и в чем до последнего мгновения не отдавал себе отчета:

— Какая из работ вашего мужа стала причиной всех последовавших событий? «Вторжение в Элинор» — следствие. А причина? «Непредставимый Мир»? Или «Нематериальное»? Или… Что?

— Вы все это читали? — удивленно сказала Жанна.

— Нет, не читал. То есть, просматривал, конечно, чтобы понять… Так какая работа стала причиной?

Жанна покачала головой, вспоминая.

— Он не опубликовал… Статья есть только в компьютере, файл называется «universe», Вселенная. Читали?

— Нет. Надо будет…

— Прочитайте, — решительно сказала Жанна и поднялась, отчего Лисовский показался ей при взгляде сверху пришибленным и замученным. Что-то у него шевелилось в сознании, это ясно, о чем-то он думал, пытался понять — не в преступлении, которое анализировал совершенно неправильно, а в самом себе.

Пришло это к нему неожиданно, беспричинный недуг, когда думаешь о чем-то, не понимая, и не представляешь, почему предметы, всегда занимавшие положенные им места, исчезают, а в неположенных местах появляются предметы, которых там не было и быть не могло. Пуговица, три дня висевшая на ниточке… Он специально не надевал эту рубашку, все забывал пришить злосчастную пуговицу.

О чем я, подумал Лисовский, почему эти мысли, перемешиваясь, как овощи в салате, лезут в голову, и все путается? Жанна Романовна Синицына смотрела на него сверху вниз, и он не только не мог сказать ни слова, но даже не мог сдержать и направить в какое-нибудь русло запутавшиеся мысли, среди которых неожиданно, будто вспыхнувший в ночи фонарик, появилась одна и смела остальные. О чем он думал минуту назад? О том, что Ресовцев был, несомненно, человеком особенным, и если сейчас найти файл с названием universe и прочитать статью, случится то, что представит все это дело в ином, правильном свете…

— Ну, — нетерпеливо сказала Жанна и пошла к компьютеру, стоявшему в бывшей комнате-кабинете мужа. Компьютер был выключен из сети, а энергетический кабель Лисовский вчера еще изъял, чтобы никто до окончания экспертизы компьютером пользоваться не мог и информацию не повредил. Сначала Лисовский не собирался изымать информацию — ему была не интересна научная хренотень, которой пичкал свои мозги погибший Ресовцев, теоретическая физика не имела к факту самоубийства никакого отношения, а обнаруженная интимная связь вдовы и писателя лишь укрепила следователя в сделанном выводе. Глупом выводе, ошибочном. Изъять кабель он решил на всякий случай — возможно, на жестком диске была информация, объяснявшая отношения Ресовцева с его женой, странные отношения, но, видимо, достаточно распространенные в нынешней научной среде — что он о ней знал, о среде этой, в конце-то концов?

Лисовский пошел следом за Жанной, голова у него раскалывалась, точнее, уже раскололась, и обе половинки воспринимали мир независимо друг от друга, левым глазом смотрело правое полушарие, правым — левое, и думали они тоже отдельно.

Если верить левому глазу, вдова Ресовцева направилась к аппарату, стоявшему напротив окна в кабинете, села в крутящееся кресло и обернулась, чтобы посмотреть — идет ли он следом.

А правый глаз показывал левому полушарию мозга, что Жанна Романовна вместо того, чтобы сесть за компьютер, опустилась на колени, выдвинула из ниши под столом металлическую коробку, не нашла энергетического кабеля и подняла на Лисовского вопросительный взгляд.

Что это? — подумал следователь. Одна женщина сидела в кресле и смотрела на него, будто не она, а он был подозреваемым в деле о гибели человека, а другая женщина — черт, почему другая, та же самая, конечно, хотя этого быть не могло! — стояла на коленях и смотрела, будто… Да точно так же и смотрела — будто она была следователем, а он подозреваемым.

— Провод, — сказали обе женщины. — Вы его забрали.

— Э… Да, — согласился Лисовский.

— Неважно, — сказали Жанны. — Это совершенно неважно.

Они поднялись с колен и с кресла, вошли друг в друга, будто им было не привыкать поступать так со своими телами, и, оглядевшись вокруг (Лисовский уже не мог воспринимать Жанну Романовну, как одно существо женского пола, теперь, что бы она ни делала, он видел в ней двух женщин, временно слившихся воедино, но обычно — наверно, тогда, когда никто не мог за ними следить, — существовавших раздельно, будто сиамские близнецы, или нет, почему сиамские, они ведь сросшимися должны быть, спинами, например, или макушками, а у Жанны Романовны срослись души, а не тела, но и тела тоже могли срастаться и даже врастать друг в друга, чему он только что был свидетелем), сняли с полки толстую книгу, на корешке которого Лисовский успел прочитать «Физическая энциклопедия, том 3», а буквы заметить не успел, Жанна Романовна подняла книгу над головой и швырнула в стену, том распахнулся в полете, страницы повисли и болтались, зрелище показалось Лисовскому невыносимо неприятным, и он на мгновение закрыл глаза, скорее просто мигнул, но за это время книга исчезла, была — и не стало, только воздух в комнате потеплел, пахнуло как из печки, не печки даже, а из огромного котла с ослепительно жаркой леткой.

Лисовский отпрянул и крикнул на обеих Жанн, чтобы прекратили глупые шутки и перестали нарушать последовательность следственных мероприятий. Впоследствии он, впрочем, не мог вспомнить, крикнул ли на самом деле или только хотел. Жанна теперь была одна, тело у нее было одно и душа тоже, это он почему-то воспринимал так ясно, будто знал, где именно в ее теле душа расположена, и как она воспринимала его, следователя Лисовского, пришедшего вовсе не для того, чтобы ему показывали фокусы, отвлекая от дела.

Жанна, между тем, села в кресло перед компьютером, как сидела полминуты назад, протянула руки к клавиатуре, и аппарат влючился сам, — это поразило Лисовского только в первый момент: как такое могло произойти, без кабеля, без электроэнергии, сам по себе, чушь, такого не бывает, цирковой номер, надо посмотреть, как она это устраивает… — на экране возникли не облака и не стандартная заставка «Окон», а лицо человека, объемное, глубокое и вечное, и, что сразу определил Лисовский каким-то органом чувств, ранее в его организме не задействованном, а сейчас вдруг включившимся, — человеком этим был он сам, и существовал он не в трехмерном объеме, а в более глубоком, чем три известных ему с детства, измерении.

— Вселенная, — сказал он сам себе, прочитав это слово по губам самого себя, стоявшего напротив себя в мире, где он был самим собой, и понимание уже было в нем, но еще не собранное, лежало отдельными блоками, логическими и эмоциональными конструкциями.

— Вселенная, — повторила Жанна Романовна, — это бесконечномерная система. Вселенная состоит из бесконечного числа измерений, материальность которых оспорил бы любой приверженец традиционных понятий. Во Вселенной есть бесконечное число материальных измерений, среди которых четыре классических — пространство-время — составляют столь малую и пренебрежимую по сравнению со всеми остальными долю, что в размышлениях об эволюции мироздания наш привычный мир не стоит даже принимать во внимание. Хотя учитывать трехмерие, движущееся строго вперед по направленной в будущее оси времени, конечно, необходимо.

Эти слова, которые на самом деле были не словами, а невысказанной мыслью, произносила, естественно, не Жанна Романовна и не сам Лисовский, даже не его второе «я», глядевшее из глубины — не экрана, которого вроде бы и не существовало больше, — а космоса, которого, впрочем, тоже не было, потому что космос ограничен теми же тремя измерениями, а перед ним открылось большее, и Лисовский понял, наконец, что о Вселенной с ним говорил погибший Эдуард Викторович Ресовцев, это была не запись, а живая мысль, которую Лисовский впитывал так же естественно, как в детстве — молоко матери, точнее — молочную смесь из бутылочки детской кухни поликлиники номер 135, потому что у матери молоко пропало на пятый день после его рождения, она и так была женщиной субтильной, а тут еще супруг, которого она не любила и замуж вышла просто потому, что понимала: никто больше ее не возьмет, кому она такая сдалась? На пятый день после ее возвращения из роддома муж так на нее наорал — и из-за чего, из-за ерунды, неправильно в прихожей поставленных тапочек, носками наружу, а не внутрь, разница-то какая, но она ведь с детства, буквально с детского сада знала, обязана была помнить, что тапочки ставить нужно носками… куда? Господи, в какую сторону — она все время это забывала, вот странно, и в тот день, видимо, забыла, а он устроил такой скандал, что у нее пропало молоко, и сыночек ее любимый, Олежка, вынужден был пить гадость из детской кухни…

Почему Лисовский вспомнил сейчас, как это происходило, хотя помнить не мог, откуда ему помнить, если он был тогда пяти дней от роду?

— Можно подумать, — сказал Лисовский на экране, осуждающе глядя на Лисовского, стоявшего у кресла, в котором тоже сидел он сам, хотя это было не совсем так, и как именно было правильно, он сказать не мог, не думал об этом, — можно подумать, что тебе все это не известно.

— Все это… — пробормотал Лисовский, стоявший у кресла, — известно… Да, я знаю.