Дорога славы. Сборник.

Свободное владение Фарнхэма.

Глава первая.

— Это не для того, чтобы лучше слышать, — объяснял Хьюберт Фарнхэм, — а радиоприемник, всегда настроенный на частоту сигнала тревоги.

Барбара Уэллс в изумлении замерла, так и не донеся ложку до рта.

— Мистер Фарнхэм! Вы думаете, они все–таки собираются напасть на нас?

Хозяин дома пожал плечами.

— Увы, Кремль не делится со мной своими секретами.

— Отец, — сказал его сын, — перестань пугать наших дам. Миссис Уэллс….

— Называйте меня просто Барбара. Я даже собираюсь через суд добиться разрешения опускать слово "миссис" перед своим именем.

— Для этого вам вовсе не требуется разрешение суда.

— Учтите это, Барб, — заметила его сестра, Карен. — В наше время бесплатные советы очень дороги.

— Помолчи. Барбара, при всем своем уважении к отцу, я все же считаю, что ему просто мерещатся всякие страсти. Не похоже на то, что будет война.

— Надеюсь, вы правы, — спокойно сказала Барбара. — А почему вы так считаете?

— Потому что коммунисты — реалисты. И они никогда не пойдут на то, чтобы начать войну, которая может повредить им, даже если они в конечном итоге и смогли бы выиграть ее. А значит, они тем более не рискнут начать войну, победить в которой не в состоянии.

— В таком случае, — заявила его мать, — может быть, они заодно перестанут устраивать и все эти ужасные кризисы? Как на Кубе. А взять, к примеру, этот шум из–за Берлина — как будто кому–нибудь есть до этого Берлина какое–то дело! А теперь — еще и этот. От всего этого просто постепенно становишься неврастеничкой. Джозеф!

— Да, мэм!

— Приготовьте мне кофе. И бренди. Café royale.

— Да, мэм. — Слуга, молодой негр, убрал со стола ее тарелку, которую она оставила почти нетронутой.

— Отец, — заметил молодой Фарнхэм, — а ведь мать беспокоится не из–за каких–то там дурацких кризисов. Это ты нервируешь ее своим поведением. Ты должен вести себя спокойнее.

— Нет.

— Но ты должен! У матери кусок уже не лезет в горло… и все из–за какой–то дурацкой пуговицы, торчащей у тебя в ухе. Нельзя же…

— Перестань, Дьюк.

— Сэр?

— Когда ты стал жить отдельно от нас, мы договорились оставаться друзьями. И я всегда рад выслушать твое мнение, как мнение друга. Но это вовсе не дает тебе право встревать между мной и твоей матерью — моей женой.

— Но Хьюберт… — протянула его жена.

— Прости, Грейс.

— Ты слишком строг с мальчиком. Это нервирует меня.

— Дьюк уже не мальчик. И я не сказал ничего такого, что могло бы нервировать тебя. Прости.

— Мне тоже очень неудобно, мама. Но если отец считает, что я лезу не в свое дело, что ж… — Дьюк изобразил на лице кривую улыбку. — Чтобы заботиться о ком–то, похоже, мне придется искать себе собственную жену. Барбара, вы согласны выйти за меня замуж?

— Нет, Дьюк.

— Я же предупреждала тебя, Дьюк, что она очень умна, — поспешно вставила его сестра.

— Карен, спусти пары. Но почему, Барбара? Я молод. Я здоров. К тому же не исключено, что у меня когда–нибудь появятся клиенты. А пока мы могли бы прекрасно перебиваться и на вашу зарплату.

— Нет, Дьюк. Я полностью согласна с вашим отцом.

— Что?

— Вернее, следовало бы сказать, что мой отец согласен с вашим. Не знаю, носит ли сейчас мой отец приемник в ухе, но не сомневаюсь, что он внимательно слушает обычное радио. Дьюк, в нашей семье даже машины снабжены набором первой необходимости на случай войны.

— Серьезно?

— В багажнике моей машины, что стоит перед вашим парадным входом, той самой, на которой мы с Карен приехали сюда прямо после занятий из колледжа, как раз лежит такой набор. Его заготовил мой отец еще тогда, когда я поступала в колледж. Папа относится к этому очень серьезно, и я тоже.

Дьюк Фарнхэм открыл было рот, но закрыл его, так ничего и не сказав. Его отец спросил:

— Барбара, интересно, что же включил в этот набор ваш отец?

— О, множество вещей. Десять галлонов воды. Продукты. Большую канистру бензина. Лекарство. Спальный мешок. Ружье…

— Вы умеете стрелять?

— Папа научил меня. Лопата. Топор. Одежда. Да, еще радио. Но самое важное, как он всегда уверял, это вопрос: "Куда?". Если бы я сейчас была в колледже, отец наверняка счел бы оптимальным вариантом подвал. А здесь, скорее всего, посоветовал бы мне как можно дальше забраться в горы.

— В этом нет никакой необходимости.

— Почему?

— Отец имеет в виду, — объяснила Карен, — что в случае чего вы сможете укрыться вместе с нами в нашей норе.

Барбара вопросительно посмотрела на хозяина дома. Тот объяснил:

— Это наше бомбоубежище. Мой сын называет его "Каприз Фарнхэма". Мне кажется, там вы будете в большей безопасности, чем в горах, — особенно, если учесть тот факт, что всего в десяти милях от нас расположена ракетная база. Поэтому, как только раздастся сигнал тревоги, мы укроемся в убежище. Правильно, Джозеф?

— Да, сэр! В этом случае я соглашусь оставаться у вас на жаловании.

— Черта с два! Увольнение произойдет тотчас же, как прозвучит сирена. И с этого момента платить будешь уже ты.

— Мне тоже придется платить ренту? — осведомилась Барбара.

— Вам придется мыть посуду. Каждому придется что–нибудь делать. Даже Дьюку.

— Меня можно сбросить со счетов, — мрачно сказал Дьюк.

— Что? Но у нас не так уж много посуды, сынок.

— Я не шучу, отец. Хрущев заявил, что похоронит нас — и ты всеми силами стараешься, чтобы именно так и произошло. Я не собираюсь хоронить себя заживо в какой–то норе.

— Как вам будет угодно, сэр.

— Сыночек! — Его мать отстранила чашку. — Если будет нападение, обещай мне, что ты укроешься вместе с нами в убежище. — На ее глазах блеснули слезы.

Молодой человек некоторое время упрямо молчал, затем вздохнул.

— Если случится нападение — я имею в виду, если прозвучит сигнал тревоги, потому что никакого нападения быть не может — я, так и быть, полезу в эту самую нору. Но я сделаю это, отец, только ради спокойствия матери.

— В любом случае, место для тебя там всегда найдется.

— Лады. А теперь давайте перейдем в гостиную и перекинемся в карты — только уговор: о войне больше ни слова. Годится?

— Согласен. — Его отец поднялся и предложил руку супруге. — Дорогая?

В гостиной Грейс Фарнхэм заявила, что в карты она играть не будет.

— Нет, дорогой, у меня совершенно нет настроения. Ты уж, пожалуйста, составь компанию молодым людям и… Джозеф! Джозеф, принесите мне еще капельку кофе. Ройяль, я имею в виду. Не смотри на меня так, Хьюберт. Ты ведь прекрасно знаешь, что только это мне и помогает.

— Может быть, тебе лучше принять милтаун, дорогая?

— Я терпеть не могу все эти лекарства. Куда лучше выпить еще капельку кофе.

Они разбились на пары. Дьюк печально покачал головой:

— Бедная Барбара! Играть вместе с нашим отцом… Сестра, ты предупредила ее?

— Оставь свои предупреждения при себе, — посоветовал отец.

— Но она имеет право знать. Барбара, молодящийся грабитель, сидящий напротив вас, настолько же оптимистичен в бридж–контракте, насколько пессимистичен в… кое в чем другом. Так что ждите подвохов. Если у него руки из одних фосок…

— Заткнешься ты когда–нибудь, Дьюк, или нет? Барбара, какую систему вы предпочитаете? Итальянскую?

Она широко раскрыла глаза.

— Единственное, что я знаю итальянское, так это вермут, мистер Фарнхэм. А играю я по Горену. Ни плохо, ни хорошо, просто я знаю эту книгу.

— Ну что ж, по книге так по книге, — согласился Хьюберт Фарнхэм.

— По книге, — эхом отозвался его сын. — Вопрос только в том, по какой? Ведь отец больше всего склонен следовать советам "Альманаха фермера", особенно когда у противника плохие карты. Тогда он начинает удваивать и удваивать ставку. А потом, сами увидите, чем это кончится. А если начнете ходить с бубен…

— Господин советник, — прервал его отец. — Может быть, вы все–таки соизволите взяться за карты? Или вы желаете, чтобы я вбил их вам в глотку?

— Я уже все сказал. Ну что, приправим игру чем–нибудь остреньким? Например, по центу за очко?

— Для меня это очень много, — поспешно сказала Барбара.

— К вам, девочки, это не относится, — ответил Дьюк. — Только ко мне и к отцу. Таким способом я ухитряюсь платить за аренду конторы.

— Дьюк имеет в виду, — поправил его отец, — что таким способом он все глубже увязает в долгах своему старику. Я отыгрывал у него, бывало, все его месячное содержание, еще когда он учился.

Барбара уселась и игра началась. Высокая ставка постоянно держала ее в напряжении, хотя платить бы ей не пришлось. Волнение усиливалось еще и мыслью, что ее партнер был классным игроком.

Когда она поняла, что мистер Фарнхэм считает ее игру вполне сносной, ей удалось немного расслабиться, хотя ее внимание по–прежнему было сосредоточено на игре. Вообще–то играть в паре с Фарнхэмом было не так уж сложно, и роль "болвана" давала ей прекрасную возможность продолжать то, чем она занималась все каникулы — наблюдать и изучать Хьюберта Фарнхэма.

Он ей нравился — и тем, как вел себя в семье, и тем как играл в бридж: спокойно, вдумчиво, практически никогда не ошибался, а иногда играл просто блестяще. Она была восхищена тем, как он лишил противника выручки в последнем коне, когда она чуть было не погубила их обоих, по глупости сбросив туза.

Она знала, что Карен надеется обручить ее с Дьюком за этот уик–энд, считая их вполне удачной парой. Дьюк был довольно привлекателен внешне — да и сама Карен была хорошенькой — и, к тому же, был бы для Барбары прекрасной партией: подающий надежды молодой адвокат, всего на год старше ее, молодой и с цепкой хваткой.

Интересно, а надеется ли он сам овладеть ею за эти выходные? Может быть, и Карен втайне надеется на это, и сейчас с интересом наблюдает за тем, как разворачиваются события?

Нет, этому не бывать! Она, конечно, вполне согласна с тем, что один раз в жизни не повезло, но это вовсе не значило, что любая разведенная женщина абсолютно доступна. Черт побери, да ведь она ни с кем не лежала в постели с той самой ужасной ночи, когда собрала свои вещи и ушла. И почему это люди считают…

Дьюк смотрел на нее, она встретилась с ним взглядом, вспыхнула и отвела глаза. Теперь она смотрела на его отца.

Мистеру Фарнхэму было что–то около пятидесяти, так она помнила. По крайней мере, на вид ему можно было дать именно столько. Волосы уже начали редеть, седина, сам худощавый, даже худой, хотя и с небольшим животиком, глаза усталые, вокруг глаз морщинки, от носа к уголкам губ тянутся глубокие складки. Симпатичным его никак не назовешь…

И тут с неожиданной теплотой она подумала, что если бы Дьюк Фарнхэм обладал бы хоть половиной мужественного очарования своего отца, то резинка трусов вместо защиты стала бы лишь слабым препятствием. И тут она вдруг почувствовала, что рассердилась на Грейс Фарнхэм. Какое оправдание может найти женщина, ставшая неизлечимым алкоголиком, раздражительная, жирная, позволяющая себе все, когда у нее такой муж?

Эту мысль сменила другая — о том, что с годами Карен может стать такой же, как ее мать. Мать и дочь вообще были похожи, если не считать того, что Карен пока не превратилась в жирную тушу. Барбаре вдруг стало неприятно думать об этом. Карен ей нравилась больше, чем кто–либо из подруг по учебе, с которыми она имела дело после возвращения в колледж. Ведь Карен такая милая, благородная и веселая…

Но, может быть, когда–то и Грейс Фарнхэм была такой же. Неужели любая женщина с годами становится раздражительной и бесполезной?

Закончился последний кон, и Хьюберт Фарнхэм оторвался от карт.

— Три пики, игра и роббер. Неплохо было заказано, уважаемый партнер.

Она покраснела.

— Вы хотите сказать "неплохо сыграно". Заказала–то я многовато.

— Ничего. В худшем случае, мы могли потерять одну взятку. Кто не рискует, тот не выигрывает. Карен, Джозеф уже в постели?

— Занимается. Завтра у него контрольная.

— Жаль, я думал, что мы могли бы пригласить его сыграть. Барбара, Джозеф — лучший игрок в этом доме, всегда играющий смело тогда, когда это оправдано, к тому же учится на бухгалтера и никогда не забывает ни одной карты. Карен, может быть ты сама нальешь нам чего–нибудь, чтобы не беспокоить Джозефа?

— Конечно, босс. Водка и тоник?

— И чего–нибудь закусить.

— Пошли, Барбара. Придется нам похозяйничать на кухне.

Хьюберт Фарнхэм проводил их взглядом. Какой позор, думал он, что такое прелестное дитя, как миссис Уэллс, постигло такое горе, как неудачный брак. В бридж играет вполне прилично, неплохой характер… Может быть, немного нескладна и лицо вытянуто чуть больше чем надо — но зато приятная улыбка, да и всегда своя голова на плечах. Будь у Дьюка хоть капелька мозгов…

Но у Дьюка ее определенно не было. Фарнхэм поднялся и подошел к жене, тупо уставившейся в телевизор.

— Грейс! — позвал он. — Грейс, дорогая, тебе пора ложиться, — и помог ей дойти до спальни.

Вернувшись в гостиную, он застал сына сидящим в одиночестве. Сев, он произнес:

— Дьюк, я хотел извиниться перед тобой за тот разговор во время обеда.

— Ах, это! Да я уже и забыл давно.

— Я предпочел бы пользоваться твоим уважением, а не снисхождением. Я знаю, что ты не одобряешь мою "нору". Но ведь ты никогда и не спрашивал, зачем я построил ее.

— А что тут спрашивать? Ты считаешь, что Советский Союз собирается напасть на нас, и надеешься, что, укрывшись в земле, спасешься. Обе эти идеи нездоровы по сути. Болезненны. И более чем вредны для матери. Ты просто вынуждаешь ее пить. И мне это не нравится. И еще больше мне не понравилось то, что ты напомнил мне — мне, адвокату! — что я не должен вмешиваться в отношения между мужем и женой.

Дьюк поднялся и сказал:

— Пожалуй, я пойду.

— Сынок, ну пожалуйста, разве защита не имеет права высказаться?

— Что? Ну ладно, ладно, — Дьюк снова сел.

— Я уважаю твое мнение. Я не разделяю его, но я не одинок. Множество людей придерживается моей точки зрения. Хотя, впрочем, большинство американцев и пальцем не пошевелило, чтобы попытаться позаботиться о спасении. Но как раз в тех вопросах, которые ты упомянул, ты неправ. Я не считаю, что СССР нападет на нас — и сомневаюсь, что наше убежище спасет кого–нибудь в случае ядерного удара.

— Тогда зачем ты вечно таскаешь в ухе эту штуку, сводя мать с ума?

— Я никогда не попадал в автомобильную катастрофу. Но застрахован от нее. И бомбоубежище — это тоже своего рода страховка.

— Но ведь ты сам только что заявил, что это убежище не может никого спасти!

— Нет, это не совсем так. Оно могло бы спасти наши жизни, если бы мы жили милях в ста отсюда. Но Маунтин—Спрингс — среди основных целей… к тому же, ни один человек не может построить убежище, которое выдержало бы прямое попадание.

— Тогда о чем же беспокоиться?

— Я уже сказал тебе. Это лучшая страховка, которую я могу себе позволить. Наше убежище не выдержит прямого попадания. Но если ракета уйдет немного в сторону, оно выстоит — ведь русские не способны на чудеса, и ракеты весьма капризны. Я просто постарался свести риск к минимуму. Это все, что я могу сделать.

Дьюк колебался.

— Отец, дипломат из меня никудышный…

— Тогда и не старайся походить на дипломата.

— В таком случае, я задам вопрос в лоб: стоит ли сводить мать с ума, превращать ее в пьяницу только ради того, чтобы продлить свою жизнь на какие–нибудь несколько лет с помощью этой земляной норы? Да и имеет ли смысл дальнейшая жизнь после войны — когда страна будет опустошена, а все твои друзья — мертвы?

— Может, и нет.

— Тогда — зачем все это?

— Дьюк, ты пока не женат.

— С этим не поспоришь.

— Сынок, я тоже буду откровенен с тобой. Я уже давным–давно перестал беспокоиться о собственной безопасности. Ты уже взрослый человек и стоишь на собственных ногах, и твоя сестра, хоть она еще и учится в колледже — достаточно взрослая женщина. А что касается меня, — он пожал плечами. — Единственное, что меня еще по–настоящему занимает, так это хорошая партия в бридж. Как ты, наверное, заметил, мы с твоей матерью практически перестали понимать друг друга.

— Да, я вижу это. Но в этом твоя вина. Это ты ведешь мать к помешательству.

— Если бы все было так просто. Для начала… Ты еще учился на адвоката, когда я построил это убежище — как раз во время Берлинского кризиса. После этого твоя мать приободрилась и снова стала сама собой. Тогда она за весь день могла выпить один мартини, и ей этого вполне хватало — а не четыре, как сегодня вечером. Дьюк, Грейс просто необходимо это убежище!

— Что ж, может быть. Но ты определенно сам нервируешь ее, снуя по дому с этой затычкой в ухе.

— Вполне возможно. Но у меня нет выбора.

— Что ты имеешь в виду?

— Грейс — моя жена, сынок. А "любить и заботиться" — включает в себя и заботу о том, чтобы продлить ей жизнь, насколько это в моих силах. Это убежище может сохранить ей жизнь. Но только в том случае, если она будет находиться внутри него. Как, по–твоему, за какое время до атаки нас успеют предупредить? В лучше случае, минут за пятнадцать. Но для того, чтобы укрыть ее в убежище, достаточно будет и трех минут. Однако если я не услышу сигнала тревоги, у нас в распоряжении не окажется и трех минут. Поэтому–то я и слушаю радио непрерывно. Особенно во время какого–либо кризиса.

— А если сигнал поступит в то время, когда ты спишь?

— Когда обстановка напряженная, я сплю с этой пуговицей в ухе. Когда она напряжена до предела — как, например, сегодня, — мы с Грейс ночуем в убежище. Девушкам тоже придется сегодня ночевать там. И ты, если хочешь, можешь присоединиться к нам.

— Пожалуй, нет.

— Напрасно.

— Отец, даже если предположить, что атака возможна — только предположить, потому что русские еще не сошли с ума, — так зачем же было строить убежище так близко к стратегической базе? Почему ты не выбрал место, которое оказалось бы подальше от любых возможных целей, и построил бы убежище там — опять же, только предполагая, что оно ей необходимо для успокоения нервов, что в принципе возможно — и тем самым избавить мать от ненужных страданий?

Хьюберт Фарнхэм тяжело вздохнул.

— Сынок, она ни за что не согласилась бы уехать отсюда. Ведь здесь ее дом.

— Так заставь ее!

— Сынок, тебе приходилось когда–нибудь заставлять женщину делать то, чего она по–настоящему не хочет? Кроме того, дело осложняется еще и ее склонностью к выпивке — с алкоголиками довольно трудно сладить. А я должен по возможности стараться ладить с ней, насколько это в моих силах. И… Дьюк, я уже говорил тебе, что у меня не так–то много причин стараться остаться в живых. И одна из них вот какая…

— Ну, продолжай же.

— Если эти проклятые, лживые подонки когда–нибудь все–таки сбросят свои смертоносные бомбы на Соединенные Штаты, то я хотел бы отправиться на тот свет как подобает настоящему мужчине и гражданину — с восемью мертвыми русскими, лежащими вокруг меня!

Фарнхэм выпрямился в кресле.

— Я не шучу, Дьюк. Америка — лучшая страна из всех, что когда–либо создавали люди за свою долгую историю, по крайней мере на мой взгляд, и если эти мерзавцы убьют нашу страну, я тоже хочу убить хотя бы нескольких из них! Человек восемь, не меньше. И я почувствовал большое облегчение, когда Грейс наотрез отказалась переезжать.

— Почему?

— Потому что не хочу быть изгнанным из своего родного дома каким–нибудь крестьянином со свиным рылом и скотскими манерами. Я свободный человек. И надеюсь до конца остаться свободным. Я подготовился к этому, как смог. Но бегство не в моем вкусе. Я… Девочки возвращаются!

Вошла Карен, неся напитки, за ней появилась Барбара.

— Ха! Барб осмотрела наши запасы и решила испечь креп–сюзе. Почему вы оба такие мрачные? Какие–нибудь плохие новости?

— Нет, но если ты включишь телевизор, то мы еще успеем посмотреть конец десятичасовых новостей. Барбара, какой замечательный запах! Предлагаю вам место повара.

— А как же Джозеф?

— Джозефа мы оставим мажордомом.

— Тогда я согласна.

— Хей! — сказал Дьюк. — Как же это получается? Вы отвергаете мое предложение сочетаться законным браком и принимаете предложение моего старика жить с ним во грехе!

— Я что–то не заметила слова "грех".

— Как! Разве вы не знаете? Барбара… Наш отец — известный сексуальный маньяк.

— Это правда, мистер Фарнхэм?

— Ну…

— Именно поэтому я и стал юристом, Барбара. Мы не в силах были тащить сюда Джерри Гислера аж из самого Лос—Анджелеса всякий раз, когда папочка попадал в переплет.

— Да, славные были денечки! — согласился его отец. — Но, Барбара, к сожалению, это было много лет назад. Теперь моей любовью стал бридж–контракт.

— Раз вы так опасны, я считаю себя вправе рассчитывать на более высокий оклад…

— Тише, дети!!! — прикрикнула Карен и сделала телевизор погромче:

— …в целом пришли к соглашению по трем из четырех предложенных президентом основных вопросов и договорились собраться еще раз, чтобы обсудить четвертый вопрос — о присутствии их атомных подводных лодок в наших территориальных водах. Теперь можно с большой долей уверенности сказать, что кризис, самый острый из всех, случившихся после Второй мировой войны, идет на убыль в результате достижения договоренности, удовлетворяющей обе стороны. А теперь позвольте познакомить вас с потрясающими новостями, касающимися компании "Дженерал Моторс", сопровождающимися всесторонним их анализом, который по своей глубине…

Карен выключила телевизор. Дьюк заметил:

— Все именно так, как я и предполагал, отец. Можешь вынуть из уха свою затычку.

— Потом. Я занят креп–сюзе. Барбара, надеюсь, что вы будете готовить их на завтрак каждое утро.

— Отец, перестань соблазнять ее и сдавай карты. Я хочу отыграться.

— У нас впереди еще целая ночь. — Мистер Фарнхэм закончил есть и поднялся, чтобы убрать тарелку. В этот момент прозвенел звонок у входной двери.

— Я открою.

Он отправился в прихожую, но скоро вернулся. Карен спросила:

— Кто там, папа? Я сдала за тебя. На сей раз мы с тобой партнеры. Ну, вырази же свою радость по этому поводу.

— Я просто восхищен. Только помни, что не стоит начинать игру с объявления одиннадцати взяток. Мне кажется, этот человек просто заблудился. А может, он не в своем уме.

— Должно быть, это был один из моих поклонников. Пришел на свидание, а ты его прогнал.

— Вполне возможно. Какой–то старый лысый болван, насквозь мокрый и оборванный.

— Да, это ко мне, — подтвердила Карен. — Президент "Декеса". Пойди, догони его, отец.

— Слишком поздно. Он только взглянул на меня и смылся. Кто объявляет масть?

Барбара продолжала играть, теперь раз совершенно машинально. Но ей все время казалось, что Дьюк объявляет слишком много взяток; тогда она поймала себя на том, что недообъявляет взятки и попыталась бороться с собой. Они завязли в длинном, мрачном роббере, который в конце концов "выиграли", хотя и проиграли по очкам.

Проиграть следующий роббер с Карен в качестве партнера было сущим удовольствием. Они поменялись местами, и Барбара вновь оказалась партнершей мистера Фарнхэма. Он улыбнулся ей.

— Ну что, покажем им, как надо играть?

— Я постараюсь.

— Просто играйте как всегда. По книге. Все ошибки предоставьте делать Дьюку.

— Слова — не деньги, папа. Давай побьемся об заклад, что вам не выиграть этого роббера. Ставлю сто долларов.

— Хорошо, пусть будет сто.

Барбара занервничала, вспомнив о жалких семнадцати долларах, что лежат в ее сумочке. Она стала волноваться еще сильнее, когда первый круг закончился при пяти трефах, объявленных и побитых — Дьюком, — и лишь тогда поняла, что он переборщил и остался бы без одной, если бы она покрыла его прорезывание.

— Ну что, губернатор, удваиваем пари? — предложил Дьюк.

— Лады. По рукам.

Второй круг был для нее намного удачнее: ее контракт при четырех пиках. К тому же она смогла сходить со всех своих козырей до того, как они переменились. Улыбка ее напарника была вполне достаточным вознаграждением. Но у нее почему–то дрожали руки.

— Обе команды получают по очку, — сказал Дьюк, — счет сравнивается. Как твое давление, папочка. Может, еще раз удвоим пари?

— Что, собираешься уволить свою секретаршу?

— Не надо лишних слов!

— Идет. Четыре сотни. Можешь продать свою машину.

Мистер Фарнхэм сдал карты. Барбара взяла свои и нахмурилась. В принципе, не так уж плохо — две дамы, пара валетов, туз, король, — но не было длинной масти, да и король ничем не прикрыт. В общем, комбинация была из тех, которые она привыкла называть "только чтобы поддержать игру". Оставалось только надеяться, что это будет один из кругов, в которых не бывает ни особенных проигрышей, ни выигрышей.

Ее партнер взглянул на свои карты и объявил:

— Три, без козырей.

Барбара с трудом сдержалась, чтобы не вскрикнуть, а Карен воскликнула:

— Папочка, да у тебя жар!

— Принимаю.

— Пас.

"Боже, о Боже, что мне делать?" — взмолилась про себя Барбара. Объявление ее партнера сулило двадцать пять очков — и шлем. У нее на руках было тринадцать очков. Тридцать восемь очков на двух руках — большой шлем.

Так говорилось в книге! Барбара, девочка, "три, без козырей" — это двадцать пять, двадцать шесть или двадцать семь очков; прибавь к ним еще тринадцать и прочтешь: "Большой шлем".

Но по книге ли играл мистер Фарнхэм? Может быть, он объявлял просто для того чтобы выиграть роббер и победить в этом нелепом пари?

Если она оставит все как есть, то и игра и роббер — и четыреста долларов — дело верное. Но большой шлем — если они объявят его — принес бы им что–то около пятнадцати долларов при тех ставках, которые установили Дьюк и его отец. Рисковать чужими четырьмя сотнями долларов ради каких–то пятнадцати? Смешно!

Может быть, это как раз один из тех случаев, о которых ее предупреждал Дьюк?

Но ведь ее партнер ясно сказал: "Играй по книге".

— Семь, без козырей, — твердо объявила она.

Дьюк присвистнул:

— Благодарю вас, Барбара. Теперь, папочка, ты один против всех. Удваиваю ставку.

— Пас.

— Пас, — эхом отозвалась Карен.

Барбара снова прикинула свои возможности. Этот одинокий король был довольно гол. Но… либо родная команда получает все тридцать восемь очков, либо — ничего.

— Еще раз удваиваю.

Дьюк улыбнулся.

— Спасибо, золотко. Твое слово, Карен.

Мистер Фарнхэм вдруг положил карты и резко встал. Его сын сказал:

— Эй, садись, скоро тебе придется пить лекарство, так что не уходи.

Мистер Фарнхэм, не отвечая, подошел к телевизору, включил его, затем включил радио и настроил его на нужную волну.

— Красная тревога, — неожиданно объявил он. — Пусть кто–нибудь предупредит Джозефа. — И выбежал из комнаты.

— Вернись! Тебе не провести нас с помощью такого примитивного трюка!

— Заткнись, Дьюк! — прикрикнула на него Карен.

Ожил телевизионный экран:

— …приближается. Сразу же настройтесь на волну своей аварийной станции. Удачи вам, всего хорошего и да благословит вас всех Господь!

Изображение на экране исчезло и стало слышно радио:

— …это не учебная тревога. Это не учебная тревога. Все в укрытия. Члены спасательных команд должны немедленно связаться со своими штабами. Ни в коем случае не выходите на улицу. Если у вас нет укрытия, оставайтесь под защитой ваших домов. Это не учебная тревога. Неопознанные баллистические объекты только что замечены нашими радарами дальнего действия, и есть все основания предполагать, что это боевые ракеты. Все в укрытия. Членам спасательных команд немедленно связаться со штабами…

— Кажется, это серьезно, — со страхом в голосе выдавила из себя Карен. — Дьюк, покажи дорогу Барбаре. Я пойду разбужу Джозефа, — и она выбежала из комнаты.

— Никак не могу поверить этому, — пробормотал Дьюк.

— Дьюк, как пройти в укрытие?

— Я покажу вам. — Он неторопливо встал, собрал карты и аккуратно разложил их по разным карманам. — Мои и сестренкины — в моих брюках, а ваши с отцом — в пиджаке. Пошли. Заберете свой чемодан?

— Нет!

Глава вторая.

Дьюк провел ее через кухню, за которой находилась лестница, ведущая в подвал. Мистер Фарнхэм уже спускался по ней, неся на руках жену. Было похоже, что она спит.

— Подожди, отец! — крикнул Дьюк. — Сейчас я возьму ее сам.

— Спускайся впереди и открой дверь!

В стене подвала оказалась стальная дверь. Дьюку не удалось справиться с ней, так как он не знал, как отпирается замок. Наконец мистер Фарнхэм не выдержал и, доверив жену сыну, сам открыл ее. За дверью оказалась еще одна лестница, ведущая еще глубже под землю. Спустившись по ней, они внесли безжизненное тело миссис Фарнхэм в небольшую комнатушку, обнаружившуюся за второй стальной дверью. Барбара прикинула, что пол этой комнатки находится футов на шесть ниже основания фундамента, а само убежище расположено примерно под задним двором дома Фарнхэма. Она посторонилась, давая возможность Фарнхэму и его сыну внести миссис Фарнхэм внутрь.

Из–за двери послышался голос мистера Фарнхэма:

— Барбара! Входите же скорее! А где Джозеф? Где Карен?

Не успел он договорить, как эти двое кубарем скатились по лестнице. Карен была растрепана и выглядела очень возбужденной и счастливой. Джозеф спросонья дико озирался по сторонам. Одет он был явно наспех, в брюки и нижнюю рубашку; обуви на нем не было.

Он резко остановился.

— Мистер Фарнхэм! Они, что, собираются нанести по нам удар?

— Боюсь, что так. Скорее входи.

Юноша–негр обернулся и закричал:

— А как же Доктор Ливингстон! — и ринулся вверх по лестнице.

— О Боже, — простонал мистер Фарнхэм и сжал ладонями виски. Затем добавил, уже обычным тоном: — Девочки, входите. Карен, запри дверь, но слушай. Я буду ждать столько, сколько смогу. — Он взглянул на часы. — Пять минут.

Девушки вошли. Барбара шепотом спросила:

— Что случилось с Джозефом? Помешался?

— Да, что–то в этом роде. Доктор Ливингстон — это наш кот, который любит Джозефа и терпит нас. — Карен начала запирать внутреннюю дверь, сделанную из толстенной листовой стали и крепящуюся болтами десятидюймовой толщины.

Вдруг она остановилась.

— Черт возьми! Я запираю дверь, а отец остался там, снаружи!

— Не запирай ее вообще.

Карен покачала головой.

— Нет, я все–таки завинчу парочку, чтобы он слышал. А кот этот может сейчас прохлаждаться где–нибудь за несколько километров отсюда.

Барбара огляделась. Комната имела Г-образную форму. Вошли они с конца короткого рукава. Справа у стены располагались две койки; на нижней лежала по–прежнему спящая Грейс Фарнхэм. Вдоль левой стены тянулись полки, тесно уставленные какими–то припасами. Койки и полки разделял проход, немногим шире, чем входная дверь. Потолок был низким, закругленным и сделан, как и двери, из листовой стали. Немного дальше можно было различить края еще двух коек. Дьюка видно не было, и вдруг он появился из–за поворота и принялся устанавливать ломберный столик. Она с удивлением наблюдала за тем, как он аккуратно вынимает из карманов карты, которые захватил перед бегством из гостиной — как давно это было? Казалось, прошел час. Но скорее всего не более пяти минут.

Дьюк посмотрел на ее, улыбнулся и расставил вокруг столика складные стулья.

В дверь постучали. Карен отперла ее: ввалился Джозеф, за ним вошел мистер Фарнхэм. С рук Джозефа спрыгнул великолепный рыжий персидский кот и тут же принялся обнюхивать все углы. Карен и мистер Фарнхэм сообща затянули все болты на двери. Затем он бросил взгляд на жену и сказал:

— Джозеф! Помоги мне дотянуть болты!

— Есть, сэр!

К ним подошел Дьюк.

— Ну как, посудина заклепана, шкипер?

— Да, осталась только скользящая дверь. Она запирается специальной рукояткой.

— Ну что ж, как запрете, прошу к столу, — и Дьюк указал на разложенные карты.

Отец уставился на него в изумлении.

— Дьюк, ты что же, всерьез предлагаешь доиграть партию, в то время как на нас собираются напасть?

— Серьезен на все четыреста долларов. А еще одна сотня продолжает утверждать, что нас вообще не атакуют. Через полчаса тревога будет отменена, и в завтрашних газетах появятся сообщения, что радарные станции были сбиты с толку северным сиянием. Ну как, будешь играть? Или сдаешь партию?

— М–м–м… Мой партнер сыграет за меня. Я занят.

— Ты не будешь потом оспаривать ее проигрыш?

— Конечно, нет.

Барбара обнаружила, что она сидит за столом. У нее было такое чувство, что все это происходит во сне. Она взяла карты своего партнера и взглянула на них.

— Твое слово, Карен.

— О, черт! — сказала в сердцах Карен и сходила с тройки треф. Дьюк задумчиво рассматривал свои карты.

— С чего бы сходить? — пробормотал он в нерешительности.

— С чего хотите, — отозвалась Барбара. — Мне все равно, я буду играть на обоих руках в открытую.

— Может быть, вам лучше этого не делать?

— Нет, я решила твердо. — И она открыла карты.

Дьюк взглянул на них.

— Все ясно… — сказал он. — Не убирайте их, отцу тоже будет интересно посмотреть. — Он что–то прикинул в уме. — Здесь примерно двадцать четыре очка. Отец!

— Да, сынок?

— Я тут выписываю чек на четыре сотни и еще девяносто два доллара, и пусть это будет мне уроком.

— Нет никакой необходимости…

Свет погас, пол вздрогнул под ногами. Барбара почувствовала, как что–то странно сдавило ей грудь. Она попыталась встать, но не смогла устоять на ногах. Казалось, что вокруг них с ревом носятся поезда подземки, а пол стал напоминать палубу корабля, попавшего в свирепый шторм.

— Отец!

— Я здесь, Дьюк. Ты не повредился?

— Не знаю. Но чек мне теперь придется выписывать уже на пятьсот девяносто два доллара!

Подземные толчки продолжались. Сквозь не стихающий ни на мгновение рев Барбара услышала, как мистер Фарнхэм усмехнулся и сказал:

— Забудем об этом. Доллар только что перестал существовать.

— Хьюберт! Хьюберт! Где ты? — послышался пронзительный голос миссис Фарнхэм. — Ну прекрати же это!

— Иду, дорогая. — Тонкий луч фонарика прорезал тьму и двинулся по направлению к койкам. Барбара подняла голову и с трудом разобрала, что это хозяин дома на четвереньках, держа фонарик в зубах, пробирается к супруге. Найдя койку, он принялся успокаивать жену, и вскоре ее крики стихли.

— Карен!

— Да, папа?

— Ты в порядке?

— Да, только ушиблась немного. Мой стул опрокинулся.

— Прекрасно. Тогда включи аварийное освещение. Только не вставай. Передвигайся ползком. Я посвечу тебе фонариком. Потом возьми аптечку и… ох-х! Джозеф!

— Да, сэр?

— Ты цел?

— Все в порядке, босс.

— Позови–ка своего лохматого Фальстафа. А то он вспрыгнул на меня.

— Это он просто хочет выразить свое расположение к вам.

— Да–да. Но мне не хотелось бы, чтобы он выражал его в то время, когда я делаю укол. Позови его.

— Сию секунду. Док, ко мне! Док! Док! Нà рыбку!

Через некоторое время грохот стих, пол под ногами перестал качаться, миссис Фарнхэм, получив дозу снотворного, безмятежно спала, в первом отсеке тускло светили две небольшие лампочки, и мистер Фарнхэм принялся изучать последствия тряски.

Ущерб оказался невелик. Несмотря на то, что все было уложено на полках довольно тщательно, несколько консервных банок все же свалилось на пол; разбилось пять бутылок с ромом. Но спиртное было практически единственным из припасов, содержащимся в стеклянной упаковке. Самым неприятным оказалось то, что со стены сорвало взрывом батарейный радиоприемник, который, упав на пол, разбился вдребезги.

Мистер Фарнхэм встал на четвереньки и принялся разглядывать остатки приемника. Подошел его сын и, посмотрев на разбитое устройство, произнес.

— Да черт с ним, отец. Смети весь этот хлам и выбрось в мусорное ведро.

— Кое–что можно восстановить.

— А ты что–нибудь понимаешь в радиотехнике?

— Нет, — согласился отец, — но у меня есть книги.

— Книги не починят радиоприемника. Тебе следовало бы иметь запасной.

— Он у меня есть.

— Так давай достанем! Интересно узнать поподробнее, что случилось.

Отец медленно поднялся и взглянул на Дьюка.

— Мне тоже интересно. Тот приемник, что у меня в ухе, молчит. Конечно, ничего удивительного в этом нет — он слишком слабый. А запасной приемник упакован в вату и, скорее всего, не пострадал.

— Так доставай же его!

— Потом.

— Потом, потом… Черт побери, где он лежит?

Мистер Фарнхэм начал гневно посапывать:

— Мне уже начало надоедать твое тявканье.

— Что? Ну, прости. Скажи мне только, где запасное радио.

— Нет. Мы можем лишиться и его. Я хочу дождаться конца нападения.

Сын пожал плечами.

— Ну что ж, упрямься на здоровье. Но ведь наверняка все бы с удовольствием послушали последние новости. И твое упрямство просто глупо.

— Тебя никто не спрашивает. Я уже сказал тебе, что мне надоело твое тявканье. Если тебе так хочется узнать, что происходит снаружи — скатертью дорожка. Тебя никто не держит. Я отопру внутреннюю дверь и промежуточную, внешнюю ты и сам вполне можешь открыть.

— Как это? Не говори глупостей.

— Только не забудь закрыть ее за собой. Но лучше, если она будет оставаться закрытой — это ослабит радиоактивность и ударную волну.

— Вот это уже ближе к делу. Здесь есть, чем измерить уровень радиоактивности? Нам бы следовало…

— Заткнись!

— Что? Отец, не надо строить из себя сурового папашу.

— Дьюк, я по–хорошему прошу тебя замолчать и послушать меня. Ты согласен?

— Ну что ж… хорошо. Только мне не нравится, когда на меня кричат в присутствии других людей.

— В таком случае, держи язык за зубами.

Они находились в первом отсеке. Возле них мирно похрапывала миссис Фарнхэм. Остальные тихо удалились во второй отсек, чтобы не быть свидетелями ссоры.

— Так ты готов слушать меня?

— Готов, сэр, — холодно ответил Дьюк.

— Вот и отлично. Сынок, я не шучу. Или уходи — или делай только то, что буду говорить я. Подразумевается и то, что ты должен затыкаться, когда я прошу. Как бы это выразиться? Это должно быть абсолютное подчинение, быстрое и охотное. Или ты предпочтешь уйти?

— А не слишком ли ты перегибаешь палку?

— Именно это я и делаю. Это убежище — спасательная шлюпка, и я — ее командир. Ради безопасности остальных, я должен поддерживать дисциплину. Даже если ради этого кого–то придется выбросить за борт.

— Это довольно–таки надуманная аналогия. Отец, очень жаль, что ты служил во флоте. После него у тебя в голове завелись какие–то романтические идеи.

— А я, Дьюк, жалею о том, что тебе вообще не пришлось служить. Ты не реалист. Но оставим это. Так ты будешь выполнять приказы? Или все же покинешь нас?

— Ты же прекрасно знаешь, что я никуда не уйду. Да ты и не стал бы говорить об этом всерьез. Ведь это верная смерть.

— Следовательно, ты согласен подчиняться приказам?

— Я… э–э–э… буду сотрудничать с тобой. Но это диктатура… Отец, ведь сегодня вечером ты сам ясно дал понять, что ты свободный человек. Ну и я тоже. Поэтому я согласен помогать тебе. Но я не собираюсь выполнять приказы, которые считаю ненужными. Что касается держания языка за зубами, то я постараюсь быть дипломатичным. Но если я сочту это необходимым, то наверняка выскажу свое мнение вслух и открыто. Свобода слова. Ведь это справедливо, не так ли?

Отец вздохнул.

— Не то ты говоришь, Дьюк. Отойди–ка, я открою дверь.

— Отец… Мне бы не очень хотелось говорить тебе этого… но мне кажется, что у тебя силенок не хватит тягаться со мной. Я крупнее тебя, да и моложе.

— Это мне известно. Но я вовсе не собираюсь драться с тобой.

— Тогда оставим эти глупости.

— Дьюк, пожалуйста!!! Я построил это убежище. Не прошло еще и двух часов, как ты измывался над ним, называя его "болезненной причудой". А теперь, когда оказалось, что ты неправ, ты с удовольствием пользуешься им. Верно?

— В принципе, да. Ты прав.

— И все–таки, ты указываешь мне, что и как я должен делать. Заявляешь, что мне следовало запастись вторым приемником — и это при том, что сам ты не запасся ничем! Так будь же мужчиной, раз уж такое случилось, и делай то, что тебе говорят. Ведь ты спасся только благодаря мне.

— Да черт побери! Ведь я же сказал, что согласен сотрудничать!

— А сам и не думаешь этого делать. Вместо этого делаешь какие–то глупые замечания, мешаешь мне, упрямишься, напрасно задерживаешь меня тогда, когда у меня куча срочных дел. Дьюк, мне не нужно сотрудничество на твоих условиях и по твоему усмотрению. Пока мы находимся в этом убежище, мне требуется твое полное подчинение.

Дьюк покачал головой.

— Попытайся, наконец, понять, что я уже не ребенок. Мое сотрудничество — да. Но большего я не обещаю.

Мистер Фарнхэм печально покачал головой.

— Может быть, было бы лучше, если бы командовал ты, а я тебе подчинялся. Но дело в том, что я много раз обдумывал все, что может случиться непредвиденного, а ты — нет. Сынок, я предусмотрел, что у твоей матери может начаться истерика; у меня все было наготове для этого. Так как ты думаешь, не мог ли я предусмотреть и данную ситуацию?

— Как это? Ведь я здесь оказался по чистой случайности.

— Я сказал "данную ситуацию". На твоем месте мог бы оказаться любой другой. Дьюк, ведь сегодня у нас могли быть гости — или какие–нибудь случайные люди, вроде того, который недавно звонил в нашу дверь, — я ведь не бросил бы их на произвол судьбы. Поэтому мне пришлось предусмотреть и различные крайности. И неужели ты думаешь, что, планируя все это, я не предвидел, что кто–то может выйти из повиновения и не придумал, как поставить его на место?

— Ну и как же?

— Как ты думаешь, чем отличается командир спасательной шлюпки от остальных, сидящих в ней?

— Это что, загадка?

— Нет. Просто только у командира есть оружие.

— О, я и не сомневался, что здесь у тебя есть и оружие. Но в руках–то ты ничего не держишь и… — Дьюк усмехнулся. — Отец, я что–то с трудом представляю себе, что ты стреляешь в меня. Неужели ты способен на это?

Отец некоторое время смотрел ему в глаза, затем опустил взгляд.

— Нет. В чужого человека — возможно. Но ты — мой сын. — Он вздохнул. — Ну, что ж, надеюсь на твое сотрудничество.

— Обещаю тебе его.

— Спасибо, сынок. А теперь — извини. Мне нужно кое–что сделать. — Мистер Фарнхэм отвернулся от сына и позвал:

— Джозеф!

— Да, сэр?

— Сложилась ситуация номер семь.

— Ситуация семь, сэр?

— Да, и положение все время ухудшается. Будь осторожен с инструментами и не мешкай.

— Понятно, сэр!

— Спасибо. — Он повернулся к сыну. — Дьюк, если ты действительно хочешь сотрудничать, то можешь собрать остатки этого радио. Оно точно такое же, как и запасное. Так что в случае необходимости мы сможем использовать некоторые части как запасные. Согласен?

— Конечно, сэр. Я же сказал, что готов сотрудничать. — Дьюк опустился на колени и начал делать то, что помешал сделать отцу.

— Спасибо. — Его отец повернулся и пошел по направлению ко второму отсеку.

— Мистер Дьюк! Руки вверх!

Дьюк взглянул через плечо и увидел, что позади карточного стола стоит Джозеф и целится в него из автомата Томпсона. Он вскочил на ноги.

— Какого черта!

— Стойте на месте! — предупредил Джозеф. — При малейшем движении — стреляю.

— Именно так и будет, — подтвердил мистер Фарнхэм. — Его ведь не удерживают родственные узы, как меня. Джозеф, если он только пошевелится, пристрели его.

— Отец! Что происходит!

Мистер Фарнхэм повернулся к дочери.

— Ступай обратно!

— Но, папочка…

— Тихо. Обе ступайте обратно и сидите на нижней койке. Быстро!

Карен подчинилась. Барбара с ужасом заметила, что в руке хозяина дома тускло отсвечивает автоматический пистолет, и быстро последовала за Карен.

— А теперь обнимите друг друга, — приказал Фарнхэм, — и не двигайтесь.

Он вернулся в первый отсек.

— Дьюк.

— Да?

— Медленно опусти руки и расстегни брюки. Пусть они спадут, но ног из них не вынимай. После этого медленно повернись лицом к двери и отпирай ее.

— Отец…

— Заткнись. Джозеф, если он сделает хоть что–нибудь не так, как я велел, стреляй. Можешь для начала стрелять по ногам, но попасть в него ты должен обязательно.

Ошеломленный, бледный, как полотно, Дьюк сделал то, что ему было велено: спустил брюки так, что оказался стреноженным ими, повернулся и принялся откручивать болты на двери. Когда он открутил половину болтов, отец остановил его.

— Дьюк, стой. В ближайшие несколько секунд придется решать — уходить тебе или оставаться. Условия тебе известны.

Почти без колебаний Дьюк ответил:

— Я принимаю твои условия.

— Но это еще не все. Ты будешь подчиняться не только мне, но и Джозефу.

— Джозефу?

— Моему первому помощнику. Без помощника мне никак не обойтись, Дьюк. Я не могу все время бодрствовать. И я бы с радостью назначил помощником тебя, но ты ведь не хотел иметь с этим ничего общего. Поэтому мне пришлось обучить Джозефа. Он знает, что где находится, как что действует, как что починить. Таким образом, он мой заместитель… Что ты на это скажешь? Согласен ли ты подчиняться ему так же, как и мне? Беспрекословно?

— Обещаю, — медленно проговорил Дьюк.

— Хорошо. Но обещание, данное под давлением, ни к чему не обязывает. Существует другая форма подчинения, которая применяется в случае насилия и, тем не менее, имеет силу. Ты, как юрист, должен знать, о чем я говорю. Я хочу, чтобы ты дал клятву находяжещгося в заключении. Клянешься ли ты подчиняться обстоятельствам до тех пор, пока мы не сможем покинуть убежище? Честное соглашение — твоя клятва в обмен на то, что мы оставляем тебя здесь.

— Клянусь.

— Благодарю. Тогда запирай дверь и застегивай брюки. Джозеф, можешь убрать автомат.

— Хорошо, босс.

Дьюк запер дверь, привел в порядок брюки. Когда он повернулся к отцу и Джозефу, отец протянул ему пистолет.

— Зачем это? — спросил Дьюк.

— Соберись с мыслями. Если ты не соблюдаешь свои клятвы, нам лучше узнать об этом сейчас.

Дьюк взял пистолет, оттянул затвор и вынул патрон из магазина. Взглянув на него, он сунул его обратно, снова щелкнул затвором — и вернул перезаряженный пистолет отцу.

— Моя клятва остается в силе. Держи.

— Пусть остается у тебя. Ты всегда был упрямым мальчишкой, но не лжецом.

— Хорошо… босс. — Сын положил пистолет в карман. — А здесь довольно жарко.

— И, похоже, будет еще жарче.

— Что? Сколько же радиации мы, по–твоему, получаем?

— Я имею в виду не радиацию. Огненный шторм. — Он прошел в место стыка двух отсеков, взглянул на висевший там термометр, затем на часы. — Уже восемьдесят четыре по Фаренгейту, а со времени нападения прошло всего двадцать три минуты. Значит, будет еще хуже.

— Насколько хуже?

— Откуда я знаю, Дьюк? Я не имею понятия, на каком расстоянии от нас произошел взрыв, сколько мегатонн было в бомбе, насколько далеко распространилось пламя. Я не знаю даже, горит над нами дом или его снесло взрывом. Нормальная температура в убежище — около пятидесяти градусов. Так что следует ждать ее дальнейшего повышения. И ничего с этим не поделаешь. Хотя, впрочем, кое–что мы можем сделать. Раздеться и ходить в шортах. Так я и поступлю, пожалуй.

Он прошел в соседний отсек. Девушки все также сидели на койке, крепко обнявшись. Джозеф сидел на полу, прислонившись спиной к стене. На руках у него сидел кот. Карен взглянула на отца широко открытыми глазами, но ничего не сказала.

— Ну, детки, можете вставать.

— Спасибо, — сказала Карен. — Для объятий здесь слишком жарко. — Барбара разомкнула руки и Карен выпрямилась.

— Ничего не поделаешь. Вы слышали, что произошло?

— Какая–то ссора, — неуверенно ответила Карен.

— Верно. И это последняя ссора. Я начальник, а Джозеф — мой заместитель. Понятно?

— Да, папочка.

— Миссис Уэллс?

— Я!? О, конечно! Ведь это ваше убежище. Я так благодарна вам, что оказалась здесь — благодарна за то, что осталась в живых. И, пожалуйста, мистер Фарнхэм, называйте меня просто Барбарой.

— Хмм… В таком случае, называйте меня Хью. Это имя нравится мне больше, чем Хьюберт. Дьюк, и все остальные тоже, — отныне пусть все называют друг друга просто по имени. Не называйте меня больше "отец", зовите меня просто Хью. А ты, Джо, оставь этих "мистеров" и "мисс". Понял?

— Хорошо, босс. Как вам будет угодно.

— Теперь ты должен говорить "хорошо, Хью". А теперь, девочки, раздевайтесь до нижнего белья, потом разденьте Грейс и выключайте свет. Сейчас жарко, а будет еще жарче. Джо, советую раздеться до трусов. — Мистер Фарнхэм снял пиджак и начал расстегивать рубашку.

— Э… босс. Мне и так хорошо, вполне, — сказал Джозеф.

— Вообще–то я не спрашиваю, а приказываю тебе.

— Э–э–э, босс, на мне нет трусов!

— Это правда, — подтвердила Карен. — Спросонья он так торопился, что забыл надеть их.

— Вот как? — Хью взглянул на своего экс–лакея и хмыкнул. — Джо, да ты, кажется, еще мал для такой ответственной должности. Наверное, мне следовало бы назначить заместителем Карен.

— Я согласна.

— Возьми из наших запасов и переоденься в туалете. После того, как закончишь, покажи Дьюку, где что находится. А ты, Карен, ознакомь со всем Барбару. Потом мы соберемся.

Собрались они минут через пять. Хью Фарнхэм уже сидел за столом и тасовал карты. Когда они расселись, он спросил:

— Кто хочет сыграть в бридж?

— Папочка, ты шутишь?

— Меня зовут Хью. Я не шучу — партия в бридж может здорово успокоить наши нервы. Потуши сигарету, Дьюк.

— Э… прошу прощения.

— Думаю, что завтра мы уже сможем курить. А сегодня я выпустил в воздух довольно много чистого кислорода, чтобы наружный воздух не поступал. Видел в туалете баллоны?

Промежуточная комната, соединяющая оба отсека, была уставлена баллонами, емкостями с водой и запасами разного рода. Там же находились унитаз и тесноватый душ. Сюда же выходили воздухозаборники и трубы вентиляции, сейчас наглухо задраенные. Здесь же помещалась ручная вентиляционная установка и уловители двуокиси углерода и водяных паров.

— Так значит, в них кислород? А я думал там просто сжатый воздух.

— Он бы занял слишком много места. Поэтому мы не можем рисковать даже сигаретами. Я посмотрел показания внешних датчиков температуры и радиации: и то и другое снаружи очень велики — счетчик Гейгера трещит как пулемет. Друзья, я не знаю, сколько нам еще придется просидеть на сжатом кислороде. Запас его рассчитан на тридцать шесть часов для четырех человек, так что для шестерых его хватит примерно на двадцать четыре часа. Но это не самое страшное. Я весь в поту — и вы тоже. До ста двадцати градусов мы еще сможем терпеть. Если температура поднимется выше, нам придется использовать кислород для охлаждения убежища. В этом случае нам придется, возможно, выбирать между жарой и удушьем.

— Папа… То есть Хью, я хотела сказать. Иными словами, ты хочешь сказать, что мы или поджаримся заживо, или задохнемся?

— Этому не бывать, Карен. Я этого не допущу.

— Если дойдет до этого… я предпочитаю пулю.

— Этого тоже не потребуется. У меня здесь запас снотворного, достаточный для того, чтобы безболезненно умертвить человек двадцать. Но мы здесь не для того, чтобы погибнуть. До сих пор нам везло. И если наше везение продлится еще немного, мы переживем катастрофу. Так что не настраивайтесь на похоронный лад.

— А как насчет радиоактивности? — спросил Дьюк.

— Ты умеешь читать показания счетчика?

— Нет.

— Тогда поверь мне на слово, что с этой стороны опасность нам пока не грозит. Теперь насчет сна. С этой стороны, где лежит Грейс — женская половина, другая часть — для мужчин. Коек только четыре, но этого вполне достаточно: один из нас постоянно должен наблюдать за температурой и воздухом, другой, которому тоже не хватает места, должен заботиться о том, чтобы дежурный не уснул. Тем не менее, сегодняшнюю вахту я беру на себя, и напарник мне не понадобится — я принял декседрин.

— Я буду дежурить.

— Я с тобой.

— Мне совсем не хочется спать.

— Тише, тише! — сказал Хью. — Джо, ты со мной дежурить не можешь, потому что тебе придется сменить меня, когда я выдохнусь. Мы с тобой будем дежурить попеременно до тех пор, пока ситуация не перестанет быть опасной.

Джо пожал плечами и промолчал. Дьюк сказал:

— Тогда, видимо, я буду удостоен этой чести.

— Вы что, считать не умеете? Две койки для мужчин, две — для женщин. Что остается? Мы можем сложить этот стол, и тогда пятый человек может спать здесь на полу. Джо, доставай одеяла. Пару брось на пол здесь и пару в туалете, для меня.

— Уже несу, Хью.

Обе девушки продолжали настаивать на том, чтобы им тоже разрешили нести вахту. Хью оборвал их.

— Довольно.

— Но…

— Довольно, я сказал, Барбара. Одна из вас спит на койке, другая здесь, на полу. Дьюк, тебе дать снотворное?

— Никогда не имел такой привычки.

— Не строй из себя железного человека.

— Ну… пусть это будет проверка на ржавчину.

— Хорошо. Джо? Секонал?

— Дело в том, что я так рад тому, что не нужно завтра писать эту контрольную…

— Приятно слышать, что хоть кто–то из нас чему–то рад. Хорошо.

— Я еще хотел сказать, что сна у меня ни в одном глазу. Вы уверены, что вам не понадобится моя помощь?

— Уверен. Карен, выдай Джо одну таблетку. Знаешь, где они лежат?

— Да, и себе я тоже, пожалуй, возьму. Я не железный человек, и милтаун будет очень кстати.

— Прекрасно. Барбара, вы пока не пейте снотворного. Может быть, мне еще придется разбудить вас, чтобы вы не давали мне заснуть. Впрочем, милтаун можете принять. Это обычное успокоительное.

— Пожалуй, ни к чему.

— Как хотите. А теперь всем спать. Сейчас ровно полночь и через восемь часов на вахту заступят следующие двое.

Через несколько минут все улеглись; Барбара легла на полу. Свет выключили, оставив только одну лампочку для дежурного. Хью расположился на одеялах и принялся сам с собой играть в солитер, причем довольно плохо.

Пол снова вздрогнул, опять послышался раздирающий уши рев. Карен вскрикнула.

Хью мгновенно вскочил. На сей раз удар был не очень силен: он смог удержаться на ногах. Он поспешил в женский отсек.

— Дочка! Где ты? — Он пошарил рукой по стене и нащупал выключатель.

— Я здесь, папа. Боже, как я испугалась! Я уже почти заснула, как вдруг — это! Я чуть не свалилась на пол. Помоги мне спуститься.

Он поддержал ее и, спустившись, она прижалась и зарыдала.

— Ну, ну, — приговаривал он, ласково похлопывая ее по спине. — Ты же у меня смелая, все будет хорошо.

— И вовсе я не смелая. Я все время испытываю глупый страх. Просто я стараюсь не показывать этого.

— Карен… Я ведь тоже боюсь, так давай не будем показывать этого, а? Выпей–ка еще таблетку. И запей чем–нибудь покрепче.

— Хорошо. И то и другое. Но мне в этом бункере не уснуть — здесь слишком жарко и страшно, когда трясет.

— Ладно. Мы можем постелить тебе на полу, там прохладнее. А где твое белье, девочка моя? Лучше надень его.

— Оно там, наверху, на койке. Но мне это безразлично. Мне просто нужно, чтобы кто–нибудь был рядом. А впрочем, нет. Лучше я оденусь, а то Джозеф будет шокирован, когда проснется.

— Сейчас, подожди. Вот твои трусики. А куда же делся лифчик?

— Может быть, свалился на пол?

Хью пошарил внизу.

— Нет, и здесь нету.

— Ну и черт с ним. Джо может и отвернуться. Я хочу выпить.

— Хорошо. Джо — настоящий джентльмен.

Дьюк и Барбара сидели на одеяле, на котором она лежала. Оба выглядели взволнованными. Хью спросил:

— А где Джо? Он не ранен?

Дьюк усмехнулся.

— Хочешь посмотреть на "спящую невинность"? Вон там, на верхней полке.

Хью обнаружил своего заместителя лежащим на спине, громко храпящим и таким же некоммуникабельным, как Грейс Фарнхэм.

— Если не ошибаюсь, Доктор Ливингстон свернулся калачиком у него на груди.

Хью вернулся в первый отсек.

— На сей раз взрыв был в стороне от нас. Я очень рад, что Джо пользуется возможностью выспаться.

— А по мне, так взрыв был чертовски близко. И когда у них кончатся эти проклятые ракеты?

— Думаю, скоро. Друзья, мы с Карен только что организовали клуб "Я тоже боюсь" и собираемся отпраздновать его учреждение небольшим возлиянием. Еще кандидаты в члены клуба есть?

— Я почетный член!

— И я тоже, — поддержала Барбара. — Еще бы!

Хью извлек откуда–то бумажные стаканчики и бутылку шотландского виски, а также секонал и милтаун.

— Принесите кто–нибудь воды.

— Я не хочу, чтобы какая–нибудь вода мешалась со столь благородным напитком.

— А я, пожалуй, разбавлю, — сказала Барбара. — Как, все–таки, жарко.

— Отец, какая сейчас у нас температура?

— Дьюк, в туалете есть термометр. Будь добр, сходи и посмотри.

— Конечно. А можно мне потом тоже принять снотворное?

— Ради бога, — Хью дал Карен еще одну капсулу секонала и таблетку милтауна, затем посоветовал Барбаре тоже принять милтаун, а также взял одну себе, решив, что декседрин слишком возбудил его. Вернулся Дьюк.

— Сто четыре градуса, — объявил он. — Я еще немного отвернул вентиль. Правильно?

— Скоро нам придется отвернуть его еще больше. Вот твои таблетки, Дьюк, — двойная доза секонала и милтауна.

— Спасибо, — Дьюк проглотил таблетки и запил их виски. — Пожалуй, я тоже лягу на полу. Кажется, здесь самое прохладное место в доме.

— Логично. Ну хорошо, давайте ложиться. Дадим таблеткам возможность проявить себя.

Хью сидел с Карен до тех пор, пока она не уснула, затем осторожно убрал руку, которую она продолжала сжимать во сне, и вернулся на пост. Температура поднялась еще на два градуса. Он еще больше отвернул вентиль на баллоне с кислородом, но, услышав прощальное шипение остатков газа, покачал головой, взял гаечный ключ и перешел к другому баллону. Перед тем как начать отворачивать клапан, он присоединил к нему шланг, который тянулся в жилой отсек. Отвернув вентиль, он уселся на одеяла и опять принялся играть сам с собой в солитер.

Через несколько минут на пороге появилась Барбара.

— Что–то мне не спится, — сказала она. — Можно составить вам компанию?

— Вы плакали?

— А что, заметно? Прошу прощения.

— Садитесь. Хотите сыграть?

— Давайте сыграем. В общем–то, мне просто не хочется быть одной.

— А мы с вами поговорим. Может быть, выпьете еще?

— С удовольствием! А может быть, не стоит тратить виски понапрасну?

— У нас его очень много. Да и к тому же, когда его и пить–то, если не в такую ночь? Но помните одно: мы оба должны следить за тем, чтобы другой не уснул.

— Хорошо. Буду стараться не дать вам заснуть.

Они выпили, смешав скотч с водой из бака. Было так жарко, что им показалось, что виски выходит из тела с потом быстрее, чем они успевают пить его. Хью еще немного увеличил количество кислорода, и тут заметил, что потолок неприятно горяч.

— Барбара, должно быть, над нами горит дом. Потому что потолок — слой бетона толщиной в тридцать дюймов, да над ним еще фута два почвы.

— Как вы думаете, какая температура там, снаружи?

— Трудно сказать. Вероятно, мы находимся недалеко от эпицентра взрыва. — Он еще раз пощупал потолок. — Я сделал эту штуку более чем прочной — потолок, стены и пол представляют собой сплошную бетонную коробку, усиленную стальной арматурой. И они наверняка выдержат. Но у нас еще могут быть затруднения с дверьми. Этот жар… К тому же, их вполне может заклинить взрывом.

— Так мы в ловушке? — тихо спросила она.

— Нет–нет. В полу этой комнатки есть люк, ведущий в туннель, защищенный бетоном. Он выходит в канаву за садом. В случае чего мы пробьемся — у нас есть лом и гидравлический отбойный молоток, — даже если выход завален и заплавлен спекшейся землей. Это меня не тревожит; меня беспокоит другое — сколько мы еще продержимся здесь, внутри… и будет ли безопасно выйти наружу.

— А как с радиоактивностью?

Он поколебался.

— Барбара, какая вам разница. Вам что–нибудь известно о радиации?

— Конечно. В колледже я в основном занималась ботаникой. И в генетических экспериментах мне приходилось пользоваться изотопами. Хью, мне легче будет узнать самое худшее, чем пребывать в неведении — из–за этого–то я и плакала.

— М–м–м… Положение гораздо хуже, чем я сказал Дьюку. — Он указал большим пальцем через плечо. — Счетчик вон там, за бутылками. Сходите посмотрите.

Она отправилась к счетчику и некоторое время оставалась у него. Вернувшись, она молча села.

— Ну как? — спросил он.

— Можно, я выпью еще немного?

— Конечно! — Он налил ей виски и разбавил его.

Она глотнула виски и тихо сказала:

— Если радиация не начнет уменьшаться, то к утру дойдет до красной черты. — Она нахмурилась. — В принципе, конечно, это еще не предел. Если я правильно помню, то тошнить нас начнет не раньше, чем на следующий день.

— Да. Но излучение скоро начнет спадать. Вот почему меня больше беспокоит жара. — Он взглянул на термометр и еще немного приоткрыл вентиль. — Сейчас тепло поглощается в основном за счет испарения воды; не думаю, что нам стоит в такой жаре крутить ручной воздухоочиститель. Одним словом, о це–о–два начнем беспокоиться только тогда, когда станем задыхаться.

— Резонно.

— Давайте не будем больше говорить о подстерегающих нас опасностях. О чем бы вы хотели поговорить? Может быть, расскажете немного о себе?

— Да мне и рассказывать–то почти нечего, Хью. Пол — женский, белая, двадцати пяти лет от роду. Учусь — вернее училась — в колледже после неудачного замужества. Брат — военный летчик, так что, может быть, он и уцелел. А родители мои жили в Акапулько — может, и они живы. Детей, слава богу, нет. Я очень рада, что Джо спас своего кота. Я ни о чем не жалею, Хью, и ничего не боюсь… Только как–то тоскливо… — Она тяжело вздохнула. — Все–таки это был очень хороший мир, даже несмотря на то, что в нем я была несчастлива в браке.

— Не плачьте.

— Я не плачу. Это не слезы. Это пот.

— О, да. Конечно.

— В самом деле. Просто невыносимо жарко. — Она вдруг завела руку за спину. — Вы не против, если я сниму бюстгальтер, как Карен. Он буквально душит меня.

— Пожалуйста. Дитя мое, если вам так будет легче — снимайте. Я на своем веку насмотрелся на Карен, не говоря уже о Грейс. Так что вид обнаженного тела не шокирует меня. — Он встал и подошел к счетчику радиации. Проверив его показания, взглянул на термометр и еще больше отвернул вентиль на баллоне.

Вернувшись на свое место, он заметил:

— В принципе, я мог бы запасти вместо кислорода сжатый воздух. Тогда мы могли бы курить. Но я не думал, что придется использовать его для охлаждения. — Он, казалось, совершенно не обратил внимания на то, что она последовала его приглашению чувствовать себя как ей удобнее. — Я, наоборот, беспокоился о том, как обогреть убежище. Хотел придумать печь, в которой использовался бы зараженный воздух без какой–либо опасности для обитателей убежища. Такое вполне возможно. Хотя и трудно.

— Я и без того считаю, что вы все замечательно оборудовали. Я никогда даже не слышала об убежище с запасом воздуха. Ваше, вероятно, единственное. Вы настоящий ученый. Верно?

— Это я‑то? Боже, конечно же нет. Единственное, что я закончил, это школу. А то немногое, что знаю, я почерпнул за свою долгую жизнь. Кое–что во время службы во флоте, кое–что на заводе, кое–что из самоучителей. Потом я некоторое время проработал в одной строительной конторе и там узнал кое–что о строительстве и трубах. После этого сам стал подрядчиком. — Он улыбнулся. — Нет, Барбара, я просто нахватался всего понемногу. Своего рода курьез. Вроде нашего "Если не ошибаюсь Доктора Ливингстона".

— А почему у вашего кота такая странная кличка?

— Это все Карен. Она так прозвала его за то, что он большой исследователь. Сует свой нос абсолютно во все. Вы любите кошек?

— Даже не знаю. Но Доктор Ливингстон — просто прелесть.

— Он — особенный, но мне коты вообще все нравятся. Котом нельзя владеть, он — свободный гражданин. Вот, например, собаки — они дружелюбны, веселы и верны, но они — рабы. Это не их вина, они стали такими за долгую жизнь рядом с людьми. Но рабство всегда вызывает во мне тошнотворное чувство, даже если это рабство животных.

Он нахмурился.

— Барбара, я, наверное, не так огорчен тем, что произошло, как вы. Может быть, это даже хорошо, для нас. Я имею в виду не нас шестерых, я говорю о нашей стране.

— То есть как это? — искренне удивилась она.

— Ну… конечно тяжело рассуждать на такую сложную и пространную тему, когда сидишь скорчившись в убежище и не знаешь, сколько еще удастся продержаться. Но… Барбара, уже на протяжении многих лет я обеспокоен судьбой нашей родины. На мой взгляд, наша нация стала превращаться в стадо рабов — а ведь я исповедую свободу. И, может быть, война обратит этот процесс вспять. Может быть, это будет первая в истории человечества война, которая более губительна для глупцов, а не для умных и талантливых.

— Как же так?

— В войнах всегда в первую очередь гибла самая лучшая молодежь. А на сей раз те ребята, которые служат в армии, находятся в большей безопасности, чем гражданское население. А из гражданских больше всего шансов уцелеть у тех, у кого хватило ума как следует подготовиться к войне. Конечно же, правил без исключений не бывает, но в основном все именно так и есть. И людская порода за счет этого улучшится. Когда все кончится, условия жизни будут очень суровыми, но от этого людское племя выиграет еще больше. Ведь уже на протяжении многих лет самым надежным способом выжить было быть совершенно никчемным и оставить после себя выводок столь же никчемных детей. Теперь все будет иначе.

Она задумчиво кивнула.

— Это обычная генетика. Но, в принципе, это жестоко.

— Да, это жестоко. Но еще ни одному правительству не удавалось победить законы естественного развития, хотя это и пытались сделать неоднократно.

Несмотря на жару, ее пробрала дрожь.

— Наверное, вы правы. Нет, я совершенно уверена, что вы правы. Но все же я бы предпочла, чтобы осталось хоть какое–нибудь государство — хоть плохое, хоть хорошее. Уничтожение худшей трети населения — это, конечно, с генетической точки зрения, хорошо, но вообще–то в смерти такого количества людей ничего хорошего нет.

— М–м–м, да. Мне тоже неприятно думать об этом. Барбара, ведь я запас кислород не только для дыхания и для охлаждения. Я предвидел и другие, еще более ужасные возможности.

— Более ужасные? Какие же?

— Когда расписывали ужасы третьей мировой войны, все всегда крутилось вокруг атомного оружия. И болтовня насчет разоружения и все эти демонстрации сторонников мира — все это было связано с Бомбой, все посвящено Бомбе, Бомбе, Бомбе, как будто убивать может только атомное оружие. Эта война вполне может оказаться не просто атомной, а атомно–химическо–бактериологической. — Он указал на баллоны. — Именно поэтому–то я и запасся сжатым кислородом. Это предохраняет нас от нервно–паралитического газа, аэрозолей, вирусов и еще бог знает от чего. Русские не стали бы уничтожать нашу страну полностью, если бы имели возможность забрать наши жизни, не разрушая нашего достояния. Я ничуть не удивился бы, если бы узнал, что атомные удары нанесены только по военным объектам, вроде той ракетной базы, что расположена неподалеку отсюда. А города вроде Нью—Йорка и Детройта получили просто по порции отравляющего газа. Или по облаку бактерий чумы, которая длится всего двадцать четыре часа и в восьмидесяти процентов случаев дает смертельный исход. И подобных вариантов бесчисленное множество. Там, снаружи, воздух может быть наполнен смертью, которую не укажет ни один датчик и не задержит ни один фильтр. — Он грустно улыбнулся. — Простите меня. Наверное, вам все–таки лучше пойти и лечь.

— Мне так не хочется оставаться одной. Можно я еще посижу с вами?

— Конечно. Когда вы рядом, я чувствую себя значительно лучше, хотя, может быть, и говорю о грустных вещах.

— То, что вы говорите, куда менее грустно, чем мысли, которые приходят мне в голову, когда я остаюсь одна. Интересно, что же все–таки происходит снаружи? Жаль, что у нас нет перископа.

— Он есть.

— Как! Где?

— Вернее, был. Простите. Вот эта труба над нами. Я пытался поднять его, но он, видимо заклинился. Однако… Барби, я накинулся на Дьюка за то, что он хотел использовать запасное радио до того, как кончилось нападение. А может быть, оно действительно кончилось. Как вы думаете?

— Я? Откуда же я знаю?

— Вы знаете столько же, сколько и я. Первая ракета предназначалась для уничтожения ракетной базы; в наших местах больше нет ничего достойного их внимания. Если они наводят ракеты с орбитальных спутников, то вторая ракета была еще одной попыткой поразить ту же цель. По времени все совпадает — от Камчатки до нас ракета летит примерно полчаса, а второй взрыв произошел минут через сорок пять после первого. Возможно, что вторая ракета попала в яблочко — и им известно, потому что прошло уже больше часа, а третьей ракеты все еще нет. А это должно означать, что с ними покончено. Логично?

— На мой взгляд, да.

— Это очень шаткие рассуждения. Не хватает данных. Может быть, обе ракеты не попали в базу, и теперь база сшибает на лету все, что они запускают. Может быть, у русских кончились ракеты. Может быть, третью бомбу сбросят с самолета. Мы не знаем. Но я собираюсь это выяснить.

— Я бы с удовольствием послушала какие–нибудь новости.

— Попробуем. Если новости хорошие, мы разбудим остальных. — Хью Фарнхэм порылся в углу и извлек оттуда коробку. Распаковав ее, он извлек на свет божий радиоприемник. — Ни единой царапинки. Давайте попробуем сначала без антенны.

Через некоторое время коротко подытожил он:

— Ничего, кроме статических разрядов. Это и неудивительно. Хотя первый его собрат принимал местные станции и без наружной антенны. Попробуем подключиться к наружной антенне. Подождите немного.

Вскоре он вернулся.

— Ничего. Видимо, можно считать, что наружной антенны больше нет. Ничего, попробуем аварийную.

Хью взял гаечный ключ и отвернул заглушку с трубы диаметром в дюйм, которая торчала в потолке. Он поднес к открывшемуся отверстию счетчик.

— Радиация немного сильнее. — Он взял два стальных прута, каждый длиной метра по полтора. Одним из них он поводил по трубе вверх–вниз. — На всю длину не входит. Верхушка этой трубы находилась почти под самой поверхностью земли. Вот беда. — Он прицепил к первому пруту второй. — Теперь предстоит самое неприятное. Отойдите подальше — сверху может посыпаться земля — горячая и радиоактивная.

— Но ведь она попадет на вас.

— Разве что на руки. Я потом их отчищу. А после можете проверить меня счетчиком Гейгера. — Он постучал молотком по кончику прута. Тот продвинулся вверх еще дюймов на восемнадцать. — Что–то твердое. Придется пробивать.

Многими ударами позже оба прута целиком скрылись в трубе. — У меня было такое ощущение, — сказал он, очищая руки, — как будто последний фут прут выходил уже на открытый воздух. По идее, антенна должна торчать из–под земли футов на пять. Я полагаю, что над нами развалины. Остатки дома. Ну что, проверите меня счетчиком?

— Вы говорите это так спокойно, как будто спрашиваете: "Осталось у нас молоко со вчерашнего вечера?".

Он пожал плечами.

— Барби, девочка, когда я пошел во флот, у меня за душой не было ни гроша, несколько раз за свою жизнь я разорялся. Так что я не собираюсь убиваться по поводу крыши и четырех стен. Ну как, есть что–нибудь?

— На вас ничего нет.

— Проверьте еще пол под трубой.

На полу оказались "горячие" пятна. Хью вытер их влажными салфетками и выбросил те в специальное металлическое ведро. После этого она провела раструбом счетчика по его рукам и еще раз по полу.

— Очистка обошлась нам примерно в галлон воды: лучше бы этому радио работать теперь нормально. — Он подсоединил антенну к радиоприемнику.

Через десять минут они убедились, что эфир пуст. Шумы — статические разряды на всех диапазонах — но никаких сигналов. Он вздохнул:

— Это меня не удивляет. Я, правда, точно не знаю, что ионизация делает с радиоволнами, но сейчас над нашими головами, скорее всего, самый настоящий шабаш радиоактивных изотопов. Я надеялся, что нам удастся поймать Солт—Лейк-Сити.

— А разве не Денвер?

— Нет. В Денвере расположена база межконтинентальных баллистических ракет. Оставлю, пожалуй, приемник включенным: может быть, что–нибудь все–таки удастся поймать.

— Но ведь тогда батареи быстро разрядятся.

— Нет так уж быстро. Давайте сядем и почитаем вслух какие–нибудь стишки. — Он взглянул на счетчик радиации, мягко присвистнул, затем проверил температуру. — Облегчу–ка я немного участь наших спящих красавцев, страдающих от жары. Кстати, как вы переносите эту жару, Барби?

— Честно говоря, я просто перестала о ней думать. Истекаю потом и только.

— Как и я.

— Во всяком случае, не нужно тратить кислород ради меня. Сколько еще баллонов осталось?

— Не так уж много.

— Но сколько?

— Меньше половины. Но не мучайтесь из–за этого. Давайте поспорим на пятьсот тысяч долларов и пятьдесят центов, что вам не прочитать ни одного лимерика, которого бы я не знал.

— Приличного или нет?

— А разве бывают приличные лимерики?

— Лады. "Веселый парнишка по имени Скотт…".

Вечер шуточных стихотворений провалился. Хью обвинил ее в том, что ее помыслы слишком чисты, на что она ответила:

— Это не совсем так, Хью. Просто голова не работает.

— Да и я сегодня что–то не в ударе. Может быть, еще по глоточку?

— Пожалуй. Только обязательно с водой. Я так потею, что кажется, совершенно иссохла. Хью?

— Да, Барби.

— Мы ведь, скорее всего, погибнем, правда?

— Да.

— Я так и думала. Наверное, еще до рассвета?

— Нет! Я уверен, что мы протянем до полудня. Если захотим, конечно.

— Понятно. Хью, вам не трудно было бы меня обнять? Прижмите меня к себе. Или вам и так слишком жарко?

— Когда мне покажется слишком жарко для того, чтобы обнять девушку, я буду знать, что я мертв и нахожусь в аду.

— Спасибо.

— Так удобно?

— Очень.

— Какая вы маленькая.

— Я вешу сто тридцать два фунта, а рост у меня пять футов восемь дюймов. Так что не такая уж я миниатюрная.

— Все равно вы маленькая. Отставьте виски. Поднимите голову.

— М–м–м… Еще. Прошу вас, еще.

— Да вы алчная девочка.

— Да. Очень алчная. Спасибо, Хью.

— Какие хорошенькие глазки.

— Они — лучшее, что у меня есть. Лицо–то у меня ничего особенного собой не представляет. Но у Карен глаза еще красивее.

— Это кому как.

— Ну что ж, не буду спорить. Приляг дорогой. Дорогой Хью…

— Так хорошо?

— Очень. Удивительно хорошо. И поцелуй меня еще раз. Пожалуйста.

— Барбара. Барбара!

— Хью, милый! Я люблю тебя. О!

— Я люблю тебя, Барбара!

— Да, да! О, прошу тебя! Сейчас!

— Конечно, сейчас!

— Тебе хорошо, Барби?

— Как никогда! Никогда в жизни я не была счастливее, чем сейчас.

— Хорошо, если бы это было правдой.

— Это правда. Хью, дорогой, сейчас я совершенно счастлива и больше ни капельки не боюсь. Мне так хорошо, что я даже перестала чувствовать жару.

— С меня, наверное, на тебя капает пот?

— Какая разница! Две капельки висят у тебя на подбородке, а третья — на кончике носа. А я так вспотела, что волосы совершенно слиплись. Но все это не имеет значения. Хью, дорогой мой, это то, чего я хотела. Тебя. Теперь я готова умереть.

— Зато я не хочу, чтобы мы умирали.

— Прости.

— Нет–нет! Барби! Милая, еще недавно мне казалось, что в смерти нет ничего плохого. А вот теперь я чувствую, что опять жизнь обрела смысл.

— О, наверное, я думаю так же.

— Скорее всего. Но мы постараемся не погибнуть, если только это в моих силах. Давай сядем?

— Как хочешь. Но только если ты снова обнимешь меня после этого.

— Еще как! Но сначала я хочу налить нам обоим по порции виски. Я хочу еще. И совершенно выбился из сил.

— И я тоже. У тебя так сильно бьется сердце!

— Ничего удивительного. Барби, девочка моя, а знаешь ли ты, что я почти вдвое старше тебя? Что я достаточно стар, чтобы быть твоим отцом?

— Да, папочка.

— Ах ты, маленькая плутовка. Только попробуй еще раз сказать так, и я выпью весь остальной виски.

— Больше не буду, Хью. Мой любимый Хью. Только ведь мы с тобой ровесники… потому что умрем в один и тот же час.

— Перестань говорить о смерти. Я хочу попытаться найти какой–нибудь выход из положения.

— Если он есть, ты обязательно найдешь его. Я не испытываю страха перед смертью. Я уже смотрела ей в лицо и больше не боюсь — не боюсь умереть и не боюсь жить. Но… Хью, я хочу просить тебя об одной милости.

— Какой?

— Когда ты будешь давать смертельную дозу снотворного остальным… не давай ее мне, пожалуйста.

— Э–э–э… Но это может быть необходимо.

— Я не то имела в виду. Я приму таблетки, но не когда ты сам мне это предложишь. Но только не вместе с остальными. Я хочу принять яд только после тебя.

— М–м–м… Барби, я надеюсь, мы обойдемся и без таблеток.

— Тем лучше.

— Хорошо, хорошо. А теперь помолчим. Поцелуй меня.

— Да, милый.

— Какие у тебя длинные ноги, Барби. И сильные.

— Зато и большие ступни.

— Перестань набиваться на комплименты. Мне очень нравятся твои ступни. Без них ты выглядела бы какой–то незавершенной.

— Пусть тебе станет стыдно. Хью, а знаешь, чего мне хочется?

— Еще раз?

— Нет–нет. Впрочем, да. Но не прямо сейчас.

— Спать? Так ложись и спи, дорогая. Я и один вполне справлюсь.

— Нет, не спать. Я, наверное, теперь не смогу заснуть. Никогда. Не хочу тратить на какой–то сон даже одну из тех немногих минуток, что нам остались. Нет, просто мне кажется, что я с удовольствием сыграла бы в бридж — в качестве твоего партнера.

— Ну… В принципе, мы можем разбудить Джо. Остальных нельзя — тройная доза секонала не располагает к карточным играм. Мы могли бы сыграть и втроем.

— Нет–нет. Мне не нужно ничье общество, кроме твоего. Но мне так нравилось играть с тобой на пару.

— Ты — замечательный партнер, дорогая. Самый лучший на свете. И если ты говоришь, что играешь "по книге", то это в самом деле так.

— Ну, конечно, не "самый лучший". Ты играешь классом повыше. Но я бы хотела пробыть подле тебя много–много лет, чтобы научиться играть так же, как ты. И еще я бы хотела, чтобы тот налет случился минут на десять позже. Тогда ты успел бы разыграть тот большой шлем.

— В этом не было никакой необходимости. Когда ты объявила свои карты, я понял, что все в порядке. — Он сжал ее плечи. — Три больших шлема за один вечер!

— Три?

— А что, по–твоему, водородная бомба — не большой шлем?

— О! А потом ведь была еще и вторая бомба.

— Вторая бомба не в счет, она упала слишком далеко. Если ты не понимаешь, о чем я говорю, я не буду тебе этого растолковывать.

— Ах вот оно что! Но в таком случае можно попробовать сыграть и четвертый. Правда, я теперь не смогу дать тебе возможности зайти: мой лифчик куда–то делся и…

— Так значит, ты нарочно сделала это?

— Конечно. Но теперь твоя очередь ходить. А я попробую ответить.

— Э, только не так быстро. Три больших шлема — это максимум, на что я способен. Разве что еще один малый шлем… да и то, если я приму еще одну таблетку декседрина. Но четыре больших шлема — это превыше моих сил. Ты же знаешь, что я не в том возрасте.

— Посмотрим. Мне кажется, у нас получится и четвертый.

И в этот миг всех их накрыло самым большим из шлемов.

Глава третья.

Свет погас, Грейс Фарнхэм вскрикнула, Доктор Ливингстон завизжал, Барбару швырнуло на баллоны с кислородом, да так, что она в темноте потеряла всякую ориентацию.

Оправившись немного, она пошарила возле себя руками, нащупала ногу, затем нащупала Хью, являющегося продолжением этой ноги. Он не шевелился. Она попыталась прослушать его сердце, но не смогла.

— Она закричала:

— Эй! Эй! Кто–нибудь!

Дьюк ответил:

— Барбара?

— Да, да!

— Вы в порядке?

— Я‑то в порядке, да с Хью плохо. Мне кажется, он мертв.

— Спокойно. Как только найду свои брюки, я зажгу спичку — если конечно мне удастся перевернуться с головы на ноги. Сейчас я стою на ней.

— Хьюберт! Хьюберт!

— Да, мамочка! Подожди.

Грейс продолжала вскрикивать. Дьюк, как мог, пытался успокоить ее, одновременно проклиная темноту. Барбара немного освоилась со своим положением, попыталась слезть с груды баллонов, ударилась обо что–то подбородком и, наконец, ощутила под собой ровную поверхность. Что это такое она понять не могла. Поверхность была наклонной.

Дьюк воскликнул:

— Наконец–то! Вот они! — вспыхнула спичка. Пламя было ярким, так как воздух перенасытился кислородом.

Голос Джо произнес:

— Лучше ее погасить. А то может случиться пожар. — Тьму прорезал луч фонарика.

Барбара позвала:

— Джо! Помоги мне с Хью!

— Сейчас. Только сначала попробую наладить свет.

— Может быть, он умирает.

— Все равно без света ничего не сделаешь.

Барбара замолчала и снова попыталась прослушать сердцебиение — наконец–то нашла его и, всхлипывая, обхватила голову Хью.

В мужском отсеке вспыхнул свет. Но и до Барбары его доходило столько, что она, наконец, получила возможность оглядеться. Пол убежища теперь располагался под углом градусов в тридцать. Она, Хью, стальные баллоны, бак с водой и все остальное громоздилось бесформенной кучей в нижнем углу. Бак дал течь, и теперь вода залила весь туалет. Если бы пол наклонился в другую сторону, они с Хью были бы похоронены под кучей железных баллонов и затоплены водой.

Через несколько минут до нее добрались Джо и Дьюк, с трудом преодолев перекосившуюся дверь. В руке у Джо была переносная лампа. Дьюк сказал Джо:

— Как же мы его понесем?

— Его нельзя трогать. Вдруг поврежден позвоночник!

— Все равно, нужно его отсюда унести.

— Никуда мы его не понесем, — твердо сказал Джо. — Барбара, вы передвигали его?

— Только клала его голову себе на колени.

— В таком случае, больше его не шевелите, — Джо принялся осматривать своего пациента, касаясь его мягкими движениями рук. — Больших повреждений как будто нет, — наконец решил он. — Барбара, если можете, посидите в том же положении до тех пор, пока он не придет в себя. После этого я смогу проверить его глазные яблоки, чтобы определить, сильно он контужен или нет, как у него с координацией движений и все такое прочее.

— Конечно, я посижу. Еще кто–нибудь пострадал?

— Ничего серьезного, — уверил ее Дьюк. — Джо считает, что сломал пару ребер, а я ушиб плечо. Мать просто откатилась к стене. Сестричка сейчас ее успокаивает. Сестра тоже в полном порядке, если не считать синяка на голове. На нее свалилась консервная банка. А вы сами–то как?

— Только ушибы. Мы с Хью как раз играли в солитер для двоих и пытались не растаять от жары, когда нас накрыло. — Она попыталась представить, как долго протянет эта ложь. Но Дьюк, кажется, принял ее очень спокойно. Джо был в одних трусах. Она добавила:

— А как кот? С ним ничего не случилось?

— Если не ошибаюсь, Доктор Ливингстон, — серьезно ответил Джо, — избежал повреждений. Но он очень расстроен тем, что его тазик с песком перевернулся. Так что в настоящее время он чистится и проклинает все на свете.

— Я рада, что он не пострадал.

— А вы заметили кое–что необычное в этом взрыве?

— Что именно, Джо? Мне только показалось, что он был самым сильным из всех. Намного сильнее предыдущих.

— Да. Но не было никакого грохота. Просто один большой, огромный взрыв, а потом… ничего.

— И что это значит?

— Не знаю, Барбара. Так вы можете еще немного посидеть? Я хочу попытаться восстановить освещение и определить ущерб. Заодно и посмотрим, что можно привести в порядок.

— Я буду сидеть, как каменная. — Ей показалось, что Хью задышал спокойнее. В тишине она услышала биение его сердца. Тогда она решила, что ей больше не от чего быть несчастной. К ней пробралась Карен с фонариком, осторожно передвигаясь по наклонному полу.

— Как там отец?

— Все так же.

— Скорее всего, ушиб голову, как и я. А ты как? — Она фонариком осветила Барбару.

— Все хорошо.

— Слава богу! Я рада, что ты тоже в нашей униформе — в чем мать родила. Никак не могу найти свои трусики. Джо так старается не смотреть в мою сторону, что на него просто больно глядеть. Все–таки странный он какой–то!

— Я совершенно не представляю, где моя одежда.

— Одним словом, единственный из нас обладатель трусов — это Джо. А что с тобой случилось? Ты спала?

— Нет. Я была здесь. Мы разговаривали.

— Хмм… Обвинение утверждает обратное. Не волнуйся, я никому не открою твою страшную тайну. Мама ничего не узнает — я сделала ей еще один укол.

— А тебе не кажется, что твои выводы слишком поспешны?

— Поспешные выводы — мое любимое развлечение. И я уверена, что мои непристойные предположения верны. Очень жаль, что я спала этой ночью. Тем более, что эта ночь, скорее всего, наша последняя. — Она придвинулась к Барбаре и чмокнула ее. — Я тебя очень люблю.

— Спасибо, Карен. Я тоже люблю тебя.

— Прекрасно. Тогда давай не будем хоронить себя заживо, а порадуемся лучше тому, какими мы оказались отважными. Ты сумела осчастливить отца тем, что дала возможность разыграть шлем. И если ты затем смогла сделать его еще счастливее, то я этому только рада. — Она поморщилась. — Ну ладно. Пойду разбирать припасы. Если папочка очнется, позови. — Она вышла.

— Барбара!

— Да, Хью? Да!

— Не так громко. Я слышал, что говорила моя дочь.

— Слышал?

— Да. Она джентльмен по натуре. Барбара? Я люблю тебя. Может быть, у меня не будет другой возможности сказать тебе это.

— Я тоже люблю тебя.

— Милая.

— Позвать остальных?

— Подожди немного. Тебе так удобно?

— Очень!

— Тогда позволь мне немного отдохнуть. А то я все еще не в себе.

— Отдыхай, сколько хочешь. Кстати, попробуй пошевелить пальцами ног. У тебя где–нибудь болит?

— О, болит у меня много где, но, к счастью, не слишком сильно. Подожди–ка… Да, вроде все мои конечности в порядке. Теперь можешь звать Джо.

— Особенно спешить некуда.

— Но лучше все–таки позови его. Кое–что нужно сделать.

Вскоре мистер Фарнхэм полностью оправился. Джо потребовал, чтобы он продемонстрировал свою невредимость: оказалось, что и в самом деле кроме большого количества синяков мистер Фарнхэм во время взрыва не получил ничего более серьезного — ни переломов, ни сотрясения мозга. Барбара втайне от всех пришла к заключению, что Хью приземлился на кучу баллонов, а она упала на него сверху. Впрочем, обсуждать это предположение она ни с кем не стала.

Первое, что сделал Хью — это перетянул ребра Джо эластичным бинтом. Пока его перевязывали, Джо то и дело вскрикивал, но после перевязки ему явно стало удобнее. Затем был произведен осмотр головы Карен. Хью решил, что здесь он бессилен.

— Пусть кто–нибудь посмотрит на термометр! — сказал он. — Дьюк?

— Термометр разбит.

— Не может этого быть. Он ведь целиком сделан из металла. Ударопрочная вещь.

— Я уже смотрел на него, — объяснил Дьюк, — пока ты тут эскулапствовал. Но мне кажется, что стало прохладнее. Может он, конечно, и ударопрочен, но два баллона раздавили его, как яйцо.

— Ах, вот оно что. Ну ладно, невелика потеря.

— Папа? А может нам хоть теперь попробовать запасное радио? Учти, я просто предлагаю.

— Понятно, но… жаль тебя огорчать, Дьюк, но оно скорее всего тоже разбито. Мы уже пытались включать его. Ни ответа, ни привета. — Он взглянул на часы. — Полтора часа назад. В два часа. Еще у кого–нибудь есть часы?

Часы Дьюка показывали то же самое время.

— Что ж, кажется, с нами, в основном, все в порядке, — заключил Хью, — если не считать запаса воды. Здесь есть несколько пластиковых бутылей с водой, но воду из бака придется экономить — она может пригодиться для питья: будем обеззараживать ее таблетками. Джо, нам сейчас нужна какая–либо посуда, чтобы собрать воду обратно в бак. Старайтесь делать это почище. — Затем он добавил: — Карен, когда освободишься, приготовь что–нибудь на завтрак. Пусть это и Армагеддон, но покушать все равно надо.

— И даже если это такой Армагеддон, от которого тошнит, — добавила Карен.

Отец передернулся.

— Девочка моя, придется тебе на доске тысячу раз написать: "Никогда больше перед завтраком не буду говорить нехорошие вещи".

— Хью, но, по–моему, она не сказала ничего неприличного.

— Не надо поддерживать ее, Барбара. Довольно, покончим с этим.

Карен вскоре вернулась, неся Дока Ливингстона.

— Плохая из меня помощница, — сообщила она. — Мне все время приходится держать проклятого кота. Он так и рвется помогать.

— Мя–я–я-у!

— Тихо! Придется, видно, дать ему рыбки и приняться за приготовление завтрака. Чего изволите, Босс Папа Хью? Креп–сюзе?

— С удовольствием.

— Единственное, на что вы можете рассчитывать — это джем и крекеры.

— Ну и прекрасно. Как там идет вычерпывание?

— Папочка, я отказываюсь пить эту воду, даже с обеззараживающими таблетками. — Она состроила гримасу. — Ты же сам знаешь, что это такое.

— Возможно, пить будет больше нечего.

— Ну… разве что разбавить ее виски…

— М–м–м… у нас вообще острый дефицит жидкостей. В тех двух бутылках, которые я открывал, осталось не более чем по одной пятой.

— Папа, не порть настроение перед завтраком.

— Вопрос в том, правильно ли я распределил виски? Может, лучше приберечь его для Грейс?

— О, — лицо Карен исказилось в гримасе мучительного раздумья. — Пусть она получает мою долю. Но остальных обделять только потому, что бедняжка Грейс совсем плоха, не следует.

— Карен, в нашем положении грешно издеваться над матерью. Ведь ты прекрасно знаешь, что для нее это в какой–то мере лекарство.

— О, да, конечно. А для меня лучшее лекарство — это бриллиантовые браслеты и собольи шубы.

— Доченька, не стоит винить ее. Может быть, это я виноват. Так, например, считает Дьюк. Когда ты будешь в моем возрасте, то научишься принимать людей такими, какие они есть.

— Поговди, я пвобую жавтвак. Ну вот… может быть, я и излишне несправедлива к ней, но я устала от того, что каждый раз, как я ни привожу домой своих приятелей, мамуля обязательно отключается уже к обеду. Или пытается облапить их на кухне и поцеловать.

— Неужели такое бывало?

— А ты что, никогда не замечал? Хотя, впрочем, в это время ты почти никогда не бывал дома. Прости.

— Ты тоже прости меня. Но только за то, что я высказал в твой адрес. Мы оба погорячились. А в остальном, как я уже сказал, когда ты доживешь до моих лет…

— Папа, я вряд ли доживу до твоих лет — и ты прекрасно понимаешь это. И если у нас осталось всего две пятых бутылки виски, то почему бы просто не отдать их тому, кто больше других нуждается в нем?

Он помрачнел.

— Карен, я вовсе не собираюсь сложа руки ждать смерти. Действительно стало намного прохладнее. У нас еще есть шанс выкарабкаться.

— Что ж… наверное ты поступаешь правильно. Кстати о лекарствах — не запасся ли ты при строительстве этого монстра некоторым количеством антабуса?

— Карен, антабус не отбивает желания выпить; просто если человек, принявший таблетку, выпьет, он почувствует себя очень плохо. И если твое мнение о нашей печальной судьбе верно, то стоит ли омрачать Грейс последние часы жизни? Ведь я не судья ей, я ее супруг.

Карен вздохнула.

— Папочка, у тебя есть одна отвратительная привычка — ты всегда прав. Ладно, так и быть, пусть пользуется моей долей.

— Я просто хотел знать твое мнение. И ты в некотором роде помогла мне принять решение.

— Что же ты решил?

— Это не твое дело, заинька. Займись завтраком.

— Так и хочется плеснуть тебе в завтрак керосина. Ладно, поцелуй меня, папа.

Он чмокнул ее в щеку.

— А теперь поостынь и принимайся за дело.

В конце концов, пятеро собрались к завтраку. Сидеть им пришлось на полу, так как стулья упорно не хотели стоять. Миссис Фарнхэм находилась в почти летаргическом забытьи от сильной дозы успокоительного. Остальные обитатели убежища по–братски разделили меж собой консервированное мясо, крекеры, холодный растворимый кофе и банку персикового компота. Согревало завтрак лишь теплое чувство товарищества. На сей раз все были одеты. Мужчины напялили шорты, Карен надела шорты и бюстгальтер, а Барбара облачилась в просторное платье гавайского типа, позаимствованное у Карен. Ее собственное белье насквозь промокло, а воздух в убежище был слишком влажный, чтобы высушить что–либо.

— Теперь мы должны кое–что обсудить, — возвестил Хью. — Желающие могут вносить предложения. — Он взглянул на сына.

— Отец… то есть Хью, я хотел сказать вот о чем, — отозвался Дьюк. — Здорово пострадала уборная. Я немного привел ее в порядок и соорудил кое–какой насест из дощечек от упаковки кислородных баллонов. Хочу предупредить… — он повернулся к сестре. — Вам, женщины, нужно быть особенно осторожными. Насестик довольно шаткий.

— Это ты будь поосторожнее. Сам, небось, любил позаседать. Папа свидетель.

— Помолчи, Карен. Молодец, Дьюк. Но нас здесь шестеро и, боюсь, придется заняться уборной дополнительно. Как, Джо, верно я говорю?

— Да, конечно, но…

— Что "но"?

— Вам известно, сколько осталось кислорода?

— Да. Наверное, скоро нам придется перейти на воздушный насос и фильтр. А у нас не осталось действующего счетчика радиоактивности. Поэтому мы не узнаем, насколько заражен воздух, которым дышим. Но, тем не менее, дышать нам необходимо…

— А вы проверяли насос?

— С виду он совершенно невредим.

— Это не так. И боюсь, что отремонтировать его мне не под силу.

Мистер Фарнхэм вздохнул.

— Видно все–таки нужно было соглашаться на второй с рассрочкой на шесть месяцев. Ладно, потом взгляну, нельзя ли что–нибудь сделать. Дьюк, ты тоже осмотри его, вдруг сможешь чем–нибудь помочь.

— Хорошо.

— Допустим, мы не сумеем починить его. В этом случае будем использовать оставшийся кислород как можно более экономно. Когда он кончится, еще некоторое время мы сможем дышать тем воздухом, который в убежище. Но в конце концов настанет время, когда нам придется открыть дверь.

Все молчали.

— Ну, улыбнитесь же кто–нибудь, — воскликнул Хью, затем продолжил. — С нами еще не покончено. Дверь мы затянем фильтром, сделанным из простыней — это все же лучше, чем ничего — он будет задерживать радиоактивную пыль. У нас есть еще один радиоприемник — Барбара, помнишь, ты решила, что это у меня для того, чтобы лучше слышать. Я хорошенько завернул его и убрал подальше — он невредим. Я выберусь наружу и установлю антенну. Тогда мы сможем слушать его; может быть, это спасет нам жизнь. Над убежищем мы можем поставить шест и поднять флаг — любую тряпку. Впрочем, нет, лучше поднять американский флаг — у меня один припасен. В этом случае, если мы даже и не выживем, то пойдем ко дну с высоко поднятым флагом.

Карен принялась аплодировать.

— Карен, перестань паясничать.

— Я вовсе не паясничаю, папа! Я плачу.

Багрянец ракет возвещает войну,

Бомбы с ревом рвут тишину,

Но, повторяю еще раз, друзья,

Нашему флагу падать нельзя!

Голос ее прервался, и она закрыла лицо ладонями.

Барбара обняла ее за плечи. Хью Фарнхэм между тем продолжал, как будто ничего не произошло.

— Но ко дну мы не пойдем. Очень скоро этот район наверняка начнут обследовать с целью найти уцелевших. Они заметят наш флаг и заберут нас отсюда — возможно, на вертолете.

Поэтому наша задача — продержаться до их прихода. — Задумавшись, он на мгновение смолк. — Никакой ненужной работы, минимум физических усилий. Каждый должен принимать снотворное и по возможности спать по двенадцать часов в сутки. Остальное время лежать неподвижно. Таким путем мы сможем протянуть дольше всего. Единственное, что требуется сделать — это отремонтировать насос, а если не сможем, то и черт с ним. Дальше: вода должна быть строго нормирована. Дьюк, я назначаю тебя старшим хранителем воды, годной для питья, и разработай график ее выдачи с таким расчетом, чтобы хватило на возможно более продолжительное время. Где–то в аптечке есть стаканчик на одну унцию — воду дели с его помощью. Ну вот, кажется, и все: починить насос, минимум усилий, максимум сна, нормирование выдачи воды. Ах, да! Пот — это тоже нерациональная трата воды. Здесь у нас все еще жарко, и ваш балахон, Барбара, насквозь промок от пота. Снимите его.

— Можно выйти?

— Разумеется.

Она вышла, осторожно ступая по наклонному полу, прошла в подсобное помещение, переоделась в свой мокрый купальник.

— Вот так–то лучше, — одобрил Хью. — Теперь…

— Хьюберт! Хьюберт! Где ты? Воды.

— Дьюк, выдай ей одну унцию. Только тщательно отмерь.

— Да, сэр.

— И не забудь, что кот тоже имеет право на свою порцию.

— Может быть, для него сойдет и грязная вода?

— Хмм. Честность по отношению к члену нашего коллектива вряд ли особенно повредит нам. Зато мы будем знать, что оставались честными до конца.

— Но он уже пил ее.

— Э–э–э… Впрочем, ты распоряжаешься водой, тебе и решать. Кто–нибудь хочет сказать что–нибудь еще? Джо, тебя устраивает такой план?

— Видите ли… Нет, сэр.

— Вот как?

— Конечно, то, что минимум физических усилий сохранит нам много кислорода — это верно. Но когда нам придется открывать дверь, у нас может не хватить на это сил.

— Положимся на удачу.

— А вправе ли мы полагаться на случай? Задыхающиеся, истощенные жаждой, больные… я предпочел бы быть твердо уверенным в том, что любой из нас, даже Карен со сломанной рукой — сможет справиться с дверью.

— Понимаю.

— Лучше бы было сначала опробовать все три двери. Бронированную дверь вообще нужно оставить отпертой. У девушек не хватит сил совладать с ней. Я готов сам заняться внешней дверью.

— Извини, но это моя привилегия. С остальным я согласен. Именно поэтому я и предложил высказать свои мнения. Я устал Джо, в голове все мешается.

— А что, если двери вышли из строя? Вдруг внешнюю дверь завалило…

— На этот случай у нас есть домкрат.

— Но если двери не открываются, то мы должны убедиться в сохранности аварийного туннеля. Лично мне плечо Дьюка внушает опасения. Да и у меня самого ноют ребра. Но сегодня я еще в состоянии работать. Завтра мы с Дьюком будем лежать пластом, и боль будет раза в два сильнее. А между тем, люк завален металлическими баллонами, и сам проход завален всяким хламом. Расчистка потребуется основательная. Босс, говорю вам, что мы должны быть уверены в том, что сможем выбраться наверняка — и побеспокоиться об этом должны именно сейчас, пока еще есть силы.

— Ненавижу посылать людей на тяжелые работы. Но ты вынудил меня к этому. — Хью встал, подавляя зевоту. — Давайте займемся делом.

— У меня есть еще одно предложение.

— Вот как?

— Да. Вы должны отдохнуть и выспаться. Толком вы за все это время так и не отдыхали, а помяло вас довольно здорово.

— Со мной все в порядке. У Дьюка здорово повреждено плечо, у тебя сломаны ребра, а сделать предстоит еще очень многое.

— Думаю, что лучше всего оттащить в сторону эти баллоны с помощью блока и тросов. Барбара может помочь. Хоть она и женщина, но довольно сильная.

— Конечно, — согласилась Барбара. — К тому же, я выше Джо. Прошу прощения, Джо.

— Не стоит. Босс, Хью. Мне не хотелось бы еще раз упоминать об этом, но я считаю, что отдохнуть вам просто необходимо. Я уже думал об этом. Ведь то, что вы устали — несомненно. Да и неудивительно — ведь вы на ногах уже сутки. И, с вашего позволения, я считаю, что вы успешнее справитесь со всеми подстерегающими нас опасностями, если как следует отдохнете.

— Он прав, Хью.

— Барбара, вы ведь тоже глаз не сомкнули.

— Но мне и не требуется принимать решения. Но, в принципе, я могу прилечь, а Джо позовет меня, когда будет нужда. Так годится, Джо?

— Отлично, Барбара.

Хью улыбнулся.

— Объединяетесь против меня. Ладно, так и быть, пойду вздремну.

Через несколько минут он уже лежал в мужской спальне. Он закрыл глаза, и сон охватил его раньше, чем он успел о чем–нибудь подумать.

* * *

Дьюк и Джо обнаружили, что пять замков на внутренней двери заклинило.

— Пусть так и остаются, — решил Джо. — Мы всегда можем взломать их. Давай пока выправим бронированную дверь.

Бронированная дверь, расположенная за запирающейся, была рассчитана на то, чтобы выдержать возможный взрыв не хуже стен. Она открывалась и закрывалась с помощью рычажного устройства.

Джо не справился с ним. Дьюк, который был тяжелее на сорок фунтов, также не смог сдвинуть дверь с места. Тогда они навалились на рычаг вдвоем.

— Ни с места.

— Ага.

— Джо, а как насчет того, чтобы попробовать молотом?

Молодой негр нахмурился.

— Дьюк, я бы предпочел, чтобы твой отец сам сделал это. Ведь мы можем сломать рычаг или обломать зубцы на шестерне.

— Беда, наверное, в том, что мы пытаемся приподнять с помощью этого рычага груз весом примерно в тонну, вместо того чтобы двигать его, как предполагалось, в горизонтальной плоскости.

— Да, но эта дверь всегда была довольно тугой.

— Так что же нам делать?

— Может, попробовать аварийный выход?

К крюку в потолке подсоединили трос и блок; с их помощью гигантские баллоны были аккуратно расставлены по своим местам. Барбара и Карен тянули за конец троса, а мужчины передвигали баллоны, устанавливая их на место. Когда середина помещения была освобождена, стал возможен доступ к люку, ведущему в аварийный туннель. Крышка люка была очень тяжелой и массивной. Чтобы поднять ее, также пришлось использовать блок и трос.

Крышка со скрипом подалась и вдруг отвалилась вбок, так как пол был наклонен на 30 градусов. Падая, она успела ободрать голень Дьюку и чуть не ушибла Джо. Дьюк выругался.

В туннеле также хранились кое–какие припасы. Девушки стали вытаскивать их наверх. Карен, так как она была миниатюрнее всех, подавала их наверх, а Барбара укладывала рядом с отверстием.

Вдруг Карен высунулась из люка.

— Эй! Хранитель воды! Здесь есть законсервированная вода.

— Замечательно!

Джо сказал:

— Совсем забыл. Ведь сюда не заглядывали с тех пор, как убежище было оборудовано и снабжено припасами.

— Джо, а что делать с распорками?

— Я сам займусь ими. Ты только вытащи припасы. Дьюк, туннель не защищен броней, как двери. Эти распорки удерживают на месте металлическую крышку, за ней расположены припасы, а потом идет крышка люка, которую мы только что сняли. В самом туннеле с интервалом в три метра — перегородки из мешков с песком, а выход из туннеля защищен слоем грунта. Твой отец считает, что должно было получиться что–то вроде кессона, преграждающего путь взрывной волне. Пусть она врывается сюда — кессон замедлит ее продвижение, а потом и вовсе сведет на нет.

— Боюсь, что мешки снаружи завалили крышку.

— В таком случае придется прокапываться сквозь песок.

— А почему он не использовал настоящую броню?

— Он считает, что так безопаснее. Ты же видел, что произошло с дверью. Не хотел бы я пробиваться через стальную преграду в этой узенькой норе.

— Ага, все ясно, Джо. Видно, напрасно я презрительно называл "норой" это мудрое сооружение.

— Да, это верно. Теперь можно назвать все это убежище машиной — машиной для выживания.

— Больше там ничего нет, — возвестила Карен. — Не могли бы джентльмены помочь мне вылезти? Например, ты, Дьюк?

— А может, лучше положить крышку на место, оставив тебя внизу? — Дьюк помог сестре выбраться из отверстия.

Джо спустился вниз, морщась от боли в груди. Доктор Ливингстон внимательно наблюдал за происходящим, затем спрыгнул вслед за своим товарищем, использовав его плечи в качестве посадочной площадки.

— Дьюк, будь добр, передай мне молоток… не мешай, Док. Нечего тут распускать хвост.

— Может лучше забрать его? — спросила Карен.

— Нет, не нужно. Он обожает находиться в гуще событий. Пусть кто–нибудь посветит мне.

Распорки вскоре были извлечены и аккуратно уложены рядом с люком.

— Дьюк, теперь мне понадобится такелаж. Я не хочу совсем убирать крышку. Мы просто натянем трос так, чтобы он удерживал ее тяжесть, и тогда я смогу немного отодвинуть ее и посмотреть, как там, дальше. Она очень тяжелая.

— Вот конец троса.

— Отлично. Док!!! Чтоб тебя… Док!!! Не путайся под ногами! Дьюк, просто постоянное натяжение. Пусть мне кто–нибудь посветит. Я немного отодвину ее и выгляну.

— И получишь порцию радиоактивных изотопов в лицо.

— Придется рискнуть. Еще немного… Она поддается… она высвободилась.

Потом Джо замолк. Наконец, Дьюк спросил:

— Ну, что ты там видишь?

— Я что–то не уверен. Дай–ка я поставлю ее на место. Передайте мне одну распорку.

— Вот она, прямо над твоей головой. Джо, что ты там увидел?

Негр, устанавливая крышку на место, вдруг заорал:

— Док! Док, назад! Маленький паршивец! Он проскочил у меня между ног и выскочил в туннель. Док!

— Далеко он не убежит.

— Ладно… Карен, ты не могла бы пойти и разбудить отца?

— Черт побери, Джо! Что ты там видел?

— Дьюк, я и сам не знаю. Потому–то мне и нужен Хью.

— Иду, иду.

— Здесь очень тесно двоим. Сейчас я выберусь наверх, тогда Хью сможет спуститься сюда.

Хью появился, как только Джо выбрался наверх.

— Джо, что у тебя?

— Хью, лучше бы ты сам посмотрел.

— Хорошо… Надо было сделать в люке лестницу. Дай руку. — Хью спустился вниз, убрал распорку и отодвинул крышку.

Он смотрел еще дольше, чем Джо, затем позвал:

— Дьюк! Вытащи–ка эту крышку совсем.

— Что там, папа?

Крышка была извлечена, отец и сын поменялись местами. Дьюк довольно долго смотрел в туннель.

— Достаточно, Дьюк. Выбирайся оттуда.

Когда Дьюк присоединился к остальным, его отец спросил:

— Ну, и какое мнение у тебя на этот счет?

— Это невероятно.

— Папа, — с напряжением в голосе произнесла Карен, — так расскажет нам хоть кто–то что–нибудь, в конце концов, или нет? А то мне очень хочется попробовать этот молоток на одном из ваших черепов.

— Да, детка. Впрочем, там вполне достаточно места для вас обоих.

Дьюк и Хью помогли спуститься Барбаре, а та, в свою очередь, помогла слезть вниз Карен. Обе девушки посмотрели.

— Лопни мои глаза, — мягко выругалась Карен, и полезла в туннель.

— Детка! Вернись! — крикнул ей Хью, но Карен не ответила. Тогда он спросил:

— Барбара, скажи, что ты там видишь?

— Я вижу, — медленно произнесла Барбара, — очаровательный поросший лесом холм, зеленые деревья, кусты и чудесный солнечный день.

— Да, и мы видели то же самое.

— Но это невозможно.

— Да.

— Карен уже выбралась наружу. Туннель никак не длиннее восьми футов. Она держит на руках Доктора Ливингстона. Она зовет нас выходить!

— Скажи ей, пусть отойдет подальше от устья туннеля — возможно, оно радиоактивно.

— Карен! Отойди от туннеля подальше! Хью, сколько сейчас времени?

— Начало восьмого.

— А снаружи больше похоже на полдень. На мой взгляд, конечно.

— Не знаю, что и думать.

— Хью, я хочу выйти.

— Э-э… А, черт с ним! Только не задерживайся у выхода из туннеля. И будь осторожна.

— Постараюсь. — И она поползла в туннель.

Глава четвертая.

Хью повернулся к своему заместителю.

— Джо, я выхожу наружу. Принеси–ка мне сорок пятый и пояс. Наверное, не стоило разрешать девочкам выбираться наружу невооруженными. — Он полез в люк. — А вы двое оставайтесь и охраняйте убежище.

— От кого? — спросил Дьюк. — Да здесь и нечего охранять.

Отец поколебался.

— Не знаю. Просто у меня какая–то смутная тревога. Ну ладно. Пошли вместе. Только обязательно нужно взять оружие. Джо!

— Уже иду!

— Джо, возьми оружие для себя и для Дьюка. Потом подожди, пока мы не выберемся наружу. Если мы вскоре не вернемся, сам решай, что делать. Такой ситуации я не предвидел. Такого просто не должно было быть.

— Но, тем не менее, оно именно так.

— Это уж точно, Дьюк. — Хью нацепил револьвер, опустился на колени. Обрамленная устьем туннеля, была хорошо видна холмистая зеленая равнина там, где по идее должна была быть радиоактивная пустыня и вулканическое стекло. Он пополз вперед.

Оказавшись под открытым небом, он отошел от устья туннеля и огляделся.

— Папочка! Разве здесь не чудесно?

Карен стояла немного ниже, на склоне холма, у подножия которого протекал ручей. За ручьем местность повышалась и была покрыта лесом. Их же берег оказался безлесным. Небо было голубым, солнце — ярким и теплым, и нигде не было заметно ни малейшего следа того чудовищного опустошения, которое, несомненно, принесла бы война. Но, в то же время, не было видно и ни малейших следов человека — ни единого здания, ни дороги, ни тропинки, ни инверсионного следа от реактивного самолета в небе. Окрестности выглядели совершенно девственно и, к тому же, изменились до неузнаваемости.

— Папа, я хочу спуститься к ручью.

— Иди сюда! Где Барбара?

— Я здесь, Хью. — Он поднял голову и увидел, что она стоит на склоне выше него, над убежищем. — Пытаюсь понять, что произошло. Как ты думаешь?

Убежище находилось на вершине холма — большой прямоугольный монолит. Оно было покрыто грязью, за исключением того места, где заканчивался туннель. Почти чистым было и то место, где должна была находиться лестница, ведущая в убежище из дома. Прямо над ним располагалась покореженная бронированная дверь.

— Не знаю, что и думать, — признался он.

Появился Дьюк, держа в руках ружье. Он выпрямился, огляделся и ничего не сказал.

Барбара и Карен присоединились к ним. Доктор Ливингстон, играя, прыгнул на ногу Хью и отскочил. Очевидно, на взгляд персидского кота это место заслуживало всяческого одобрения: оно словно специально было создано для котов.

— Сдаюсь. Объясните мне, что произошло, — взмолился Дьюк.

— Папа, ну почему я не могу спуститься к ручью? Я хочу выкупаться. Я плохо пахну.

— От вони еще никто не умирал. Я и так не в себе. И не хватало мне еще беспокоиться о том, чтобы ты не утонула…

— Но он же мелкий.

— …или чтобы тебя не задрал медведь, или чтобы тебя не засосали зыбучие пески. Вообще, девочки, лучше вам слазить в убежище и вооружиться, а уж тогда только выходить наружу, если уж так хочется. Но обязательно придерживайтесь друг друга и будьте начеку. Скажите Джо, чтобы он выходил сюда.

— Есть, сэр, — и девушки полезли в туннель.

— Так что ты думаешь, Дьюк?

— Ну… лучше я промолчу.

— Если тебе есть о чем молчать, то это уже лучше. Мне, например, сказать вообще нечего. Я просто ошеломлен. Я постарался запланировать все, что возможно. Но такого я предусмотреть не мог. И поэтому, если у тебя сложилось какое–то мнение, ради бога, не молчи.

— Ну… Все это выглядит как заурядная холмистая местность в Центральной Америке. Но, конечно, это невозможно.

— Что возможно, а что невозможно, в нашем положении беспокоиться не приходится. Предположим, что это Центральная Америка. Что характерно для нее?

— Дай подумать. Здесь могут быть ягуары. Наверняка, змеи. Тарантулы и скорпионы. Малярийные комары. Ты сам упоминал о медведях.

— Медведей я упоминал острастки. Нам следует быть настороже каждое мгновение, до тех пор пока мы не поймем, что нам может угрожать.

Вылез Джо с ружьем. Молча огляделся вокруг. Дьюк заметил:

— Голодать нам не придется. Смотрите, вон там, слева и ниже по течению ручья.

Хью посмотрел в направлении, указанном Дьюком. На них с интересом смотрела косуля, ростом примерно с метр или около того. Было очевидно, что она их нисколько не боится.

— Может, свалить ее? — предложил Дьюк. Он начал поднимать ружье.

— Нет. Не нужно, до тех пор пока мы не начнем испытывать необходимости в свежем мясе.

— Ладно. Симпатичная зверушка, верно?

— Да, очень. Но я никогда не видел таких в Северной Америке. Дьюк, где же мы все–таки? И как сюда попали?

Дьюк криво усмехнулся.

— Отец, но ведь ты сам провозгласил себя фюрером. Мне просто не полагается думать и иметь свое мнение.

— Перестань!

— Ладно, но я в самом деле не знаю, что и думать. Может быть, русские изобрели какую–нибудь галлюциногенную бомбу?

— Но разве в таком случае мы все видели бы одно и то же?

— Не знаю. Но если бы я подстрелил эту косулю, то, держу пари, мы могли бы ею закусить.

— Мне тоже так кажется. Джо? Идеи, мнения, предложения?

Джо почесал затылок.

— Симпатичное местечко. Но я, к сожалению, горожанин до мозга костей.

— Хью, вообще–то одну вещь ты можешь сделать.

— Что именно, Дьюк?

— Забыл про свое маленькое радио? Попробуй включить его.

— Отличная идея. — Хью полез было в убежище, но у самого входа столкнулся с Карен, которая собиралась вылезти наружу, и послал за радио ее. Дожидаясь, он размышлял, из чего бы соорудить лестницу. Лазать взад–вперед по трехметровому туннелю было неудобно.

Радиоприемник ловил только статические разряды, и ничего больше. Хью выключил его.

— Попробуем еще раз вечером. Ночью я ловил с его помощью Мексику и даже Канаду. — Он нахмурился. — Какие–нибудь передачи в эфире обязательно должны быть. Если только они полностью не стерли нас с лица земли.

— Ты неправ, отец.

— Почему, Дьюк?

— Этот, например, район, вообще не затронут войной.

— Вот потому–то я и не могу понять молчания радио.

— И все же, Маунтин—Спрингс получили свое. Следовательно, мы не в Маунтин—Спрингс.

— А кто говорит, что мы там? — возразила Карен. — В Маунтин—Спрингс отродясь не бывало ничего похожего. Да, пожалуй, и во всем штате тоже.

Хью нахмурился.

— Мне кажется, это очевидно. — Он взглянул на убежище — объемистое, громоздкое, массивное. — Но где же мы?

— Ты когда–нибудь читал комиксы, папа? Мы — на другой планете.

— Сейчас не время для шуток, детка. Я в самом деле обеспокоен.

— А я и не шучу. Ничего подобного нет в радиусе и тысячи миль от нашего дома — а мы все же тут. Так что это с равным успехом может быть и другая планета. Видимо та, на которой мы жили раньше, немного поизносилась.

— Хью, — сказал Джо. — Хоть это и глупо, но я согласен с Карен.

— Почему, Джо?

— Ну… понимаешь, где–то ведь мы находимся, верно? А что случается, когда водородная бомба взрывается прямо над головой?

— Ты испаряешься.

— Что–то я не чувствую себя испарившимся. И не могу заставить себя поверить, что эта бетонная глыба пролетела более тысячи миль и, грохнувшись оземь, осталась цела и невредима, если не считать нескольких наших синяков да сломанных ребер. А предположение Карен… — Он пожал плечами. — Можно назвать это четвертым измерением. Последний взрыв швырнул нас сквозь четвертое измерение.

— Вот–вот, я то же самое и говорю, папа. Мы на чужой планете! Давайте ее исследовать!

— Угомонись, детка. А что касается другой планеты… Не из чего не следует, что нам обязательно следует знать, где находимся. Наша задача — приспособиться к имеющимся условиям.

— Карен, — сказала Барбара, — я все–таки не верю, что это не Земля.

— А почему? Ты просто не хочешь верить.

— Ну… — Барбара подняла с земли камешек и бросила его в дерево. — Это вот эвкалипт, а там, за ним — акация. Конечно, ничего похожего на растительность Маунтин—Спрингс, но все же совершенно обычная тропическая и субтропическая флора. Иными словами, если твоя "новая планета" покрыта точно такими же растениями, как Земля — то это наверняка и есть Земля.

— Ерунда, — возразила Карен. — Почему бы и на другой планете растениям не развиваться так же, как и на Земле?

— Это было бы так же удивительно, как и одинаковые…

— Хьюберт! Хьюберт! Где ты? Я не могу найти тебя! — донеслось из туннеля эхо голоса Грейс Фарнхэм.

Хью нырнул в туннель.

— Иду, иду!

Ленч они устроили под сенью дерева немного в стороне от входа в туннель. Хью решил, что туннель был расположен достаточно глубоко под землей, чтобы не быть опасно радиоактивным. А вот что касается крыши убежища — тут он не был так уверен. Поэтому он установил дозиметр (единственный прибор для измерения радиации, который уцелел во время всех перипетий) на крыше убежища с тем, чтобы потом сравнить его показания с полученными внутри. С большим облегчением он убедился в том, что дозиметры определили полученную ими дозу облучения как далеко не летальную, а также в том, что показания приборов совпадают друг с другом.

Единственной мерой предосторожности было то, что ружья они держали рядом с собой — все, кроме его жены. Грейс Фарнхэм "терпеть не могла ружей" и сначала вообще отказывалась есть в соседстве с "этими ружьями".

Но, тем не менее, поела она с завидным аппетитом. Дьюк развел костер, и они были осчастливлены: горячим кофе, горячей тушенкой с горохом, консервированными бататами и компотом. А самое главное — сигаретами, причем не надо было беспокоиться о том, хватит ли у них воздуха.

— Замечательно, — произнесла Грейс. — Хьюберт, дорогой. А знаешь, чего не хватает, чтобы сделать наше маленькое пиршество еще более приятным? Я знаю, что ты не любишь, когда пьют днем, но сейчас мы в такой экстраординарной ситуации, и мои нервы на пределе… так вот, Джозеф, вам не трудно сбегать в убежище и принести бутылочку того испанского бренди…

— Грейс.

— Что, дорогой?.. И тогда мы могли бы немножко отпраздновать наше чудесное спасение… Ты что–то сказал?

— Я не уверен, что оно у нас есть.

— Что? Не может быть, ведь у нас его было целых два ящика.

— Большинство напитков разбилось. И это порождает еще одну проблему. Дьюк, с тебя слагаются обязанности хранителя воды, и ты назначаешься виночерпием. У нас есть еще по меньшей мере две целые бутылки. Одним словом, сколько бы ты ни нашел, раздели все спиртное на шесть частей, только раздели ровно, будь то шесть бутылок или шесть неполных бутылок — главное, чтобы части были равные.

Миссис Фарнхэм казалась спокойной. Дьюк явно испытывал неудобство. Карен поспешно сказала:

— Папа, вспомни, что я тебе говорила.

— Ах, да. Дьюк, твоей сестре доля не нужна. Поэтому храни ее в качестве медицинского средства. Если, конечно, она не изменит своего решения.

— Я отказываюсь от этой работы, — сказал Дьюк.

— Дьюк, нам обязательно нужно разделить спиртное. Кстати, то же самое нужно сделать и с сигаретами. Уж если они кончатся, так кончатся навсегда, а вот насчет спиртного у меня есть надежда, что нам когда–нибудь удастся получить самогон. — Он повернулся к жене. — Может быть, тебе лучше принять милтаун, дорогая?

— Чертово зелье! Хьюберт Фарнхэм, ты, кажется, хочешь сказать, что я не имею права выпить?

— Ничуть. У нас осталось по меньшей мере две бутылки. Так что на твою долю придется как минимум полпинты. Если хочешь выпить — ради бога.

— Джозеф, будь добр, сбегай и принеси мне бутылочку бренди.

— Нет! — резко вмешался ее супруг. — Если хочешь выпить, Грейс, принеси ее сама.

— Да ладно, Хью, я сбегаю.

— Я возражаю! Грейс, у Джо сломано несколько ребер. Ему будет больно пробираться в убежище. А ты запросто сможешь забраться туда — можешь использовать эти ящики вместо ступенек — ведь ты единственная, кто не пострадал.

— Неправда!

— На тебе ни царапинки. А все остальные — кто с синяками, кто с чем–нибудь похуже. А теперь о распределении обязанностей — я хочу, чтобы ты взяла на себя приготовление пищи. Карен будет твоей помощницей. Хорошо, Карен?

— Конечно, па.

— Таким образом, вы обе будете заняты. Мы соорудим жаровню и голландскую печь, но это со временем, а пока придется готовить на костре и мыть посуду в ручье.

— Ах вот как? Тогда будьте добры, скажите мне, мистер Фарнхэм, что в это время будет делать наш распрекрасный Джозеф? Чтобы оправдать расходы на свое содержание?

— А может, ты способна сказать мне, как мы все будем оправдывать эти расходы? Дорогая, дорогая… разве ты не понимаешь, что теперь все по–иному? Чем мы будем платить ему?

— Не говори раньше времени. Когда все встанет на свои места, Джозеф получит до гроша все, что ему причитается за это время. Он и сам прекрасно это знает. Кроме того — ведь мы спасли ему жизнь. И вообще, мы всегда были добры к нему, так что он вполне может немного подождать с платой. Верно, Джозеф?

— Грейс! Помолчи и послушай. Джо больше не слуга. Он наш товарищ по несчастью. Нам больше никогда не придется платить ему. Перестань вести себя как дитя и посмотри фактам в лицо. У нас больше ничего нет. У нас никогда больше не будет денег. Нет дома. С моим бизнесом покончено. Нет больше "Маунтен эксчендж бэнк"… У нас ничего нет, кроме того, что мы запасли в убежище. Но нам повезло. Мы живы и к тому же каким–то чудом получили возможность прожить оставшуюся жизнь не под землей, а на земле. Счастье! Ты понимаешь?

— Я понимаю только одно — что ты пытаешься найти оправдание своим насмешкам надо мной!

— Просто ты получила работу по своим способностям.

— Кухарка! Я и так влачила ярмо кухонного рабства в твоем доме двадцать лет! Это вполне достаточный срок. Я отказываюсь! Ты понял? Я отказываюсь!

— Ты неправа ни в одном, ни в другом. Большую часть нашей совместной жизни ты имела прислугу… да и Карен начала мыть посуду как только смогла заглянуть через край раковины на кухне. Не спорю, у нас бывали и тяжелые времена. Но те, что теперь предстоят нам — тяжелее некуда, и ты должна помочь, принять посильное участие, Грейс. Ведь ты отличная кулинарка, стоит тебе только захотеть. Ты будешь готовить… или не будешь есть.

— О–о–о! — Она разрыдалась и скрылась в убежище.

Ее спина уже скрылась в туннеле, когда Дьюк встал и собрался последовать за ней. Отец остановил его:

— Дьюк!

— Да?

— Одно слово, и можешь следовать за матерью. Я собираюсь пойти на разведку, и хотел бы, чтобы ты сопровождал меня.

Дьюк поколебался.

— Ладно.

— Мы скоро отправляемся. Думаю, что тебе лучше взять на себя роль "охотника". Ты стреляешь гораздо лучше меня, а Джо вообще никогда не охотился. Как ты считаешь?

— Ну что ж… Хорошо.

— Отлично. Тогда пойди, успокой ее и… Дьюк, постарайся заставить ее понять то, что происходит.

— Попробую. Но я согласен с матерью. Ты нарочно выводил ее из себя.

— Не спорю. И что дальше?

Но Дьюк внезапно повернулся и ушел. Карен тихо заметила:

— Я тоже так думаю, папа. Ты вывел ее из себя.

— Но я сделал это намеренно. Я решил, что иначе нельзя, Карен. Если бы я не сделал этого, она вообще ничего не делала б… а только гоняла бы Джо взад–вперед, обращаясь с ним, как с наемным поваром.

— Что ты, Хью, я очень даже люблю готовить. Например, приготовить сегодняшний ленч было для меня сплошным удовольствием.

— Она будет готовить гораздо лучше. И не приведи господь поймать мне тебя помогающим ей что–нибудь делать.

Юноша улыбнулся.

— Не поймаешь.

— Надеюсь. В противном случае я сниму с тебя кожу и прибью ее к стене. Барбара, что ты знаешь о сельском хозяйстве?

— Очень мало.

— Но ведь ты ботаник.

— Нет, в лучшем случае я могла бы им стать — когда–нибудь.

— Даже это делает тебя восьмижды фермером, по сравнению со всеми нами. Я, например, с трудом отличаю розу от одуванчика; Дьюк знает еще меньше, а Карен вообще считает, что картошка образуется в подливке. Ты слышала, как Джо назвал себя горожанином. Но у нас есть семена и небольшой запас удобрений. А также кое–какой сельскохозяйственный инвентарь и книги по сельскому хозяйству. Осмотри то, что у нас есть, и постарайся найти место для огорода. А уж мы с Джо вскопаем что нужно и все такое прочее. Но тебе придется руководить нами.

— Хорошо. А есть семена каких–нибудь цветов?

— Откуда ты знаешь?

— Просто мне очень хотелось, чтобы они были.

— Есть, и однолетние, и многолетние. Но сегодня выбирать место не нужно. Я не хочу, чтобы вы с Карен далеко уходили от убежища до тех пор, пока мы не узнаем всех грозящих нам опасностей. Джо, сегодня мы должны сделать две вещи: лестницу и две уборных. Барбара, как у тебя с плотницким искусством?

— Так… средне. Могу вбить гвоздь.

— Тогда не разрешай Джо делать то, что можешь сделать сама. Но лестница нам просто необходима. Карен, мой цветочек, тебе предоставляется почетная обязанность соорудить два туалета.

— Н-да. Что ж, благодарю.

— Просто два небольших углубления. Одно для вас, эфемерных созданий, а другое для нас — грубых мужчин. А позже мы с Джо соорудим что–нибудь вроде небольших будочек. Потом, возможно, — рубленые отхожие места. А может быть, даже и каменные.

— А вот интересно, па, ты сам–то собираешься что–нибудь делать?

— Конечно. В основном — умственную работу. Общее руководство. Наблюдение — в смысле надзор. По–твоему это не адский труд, а? — Он зевнул. — Ну ладно. Всего хорошего. Я, пожалуй, прошвырнусь по клубам, загляну в турецкую баню, а потом остаток дня проведу за добрым, крепким плантаторским пуншем.

— Папочка, может, ты лучше пойдешь помочишь лоб в ручье? Выдумал тоже, туалеты!

— Отчизна будет гордиться тобой, дорогая!

Через полчаса Хью с сыном отправились в путь.

— Джо! — предостерег Хью, — мы планируем вернуться до темноты, но если ночь застанет нас в пути, то мы всю ночь будем жечь костер, а утром вернемся. Если вдруг понадобится идти искать нас, ни в коем случае не ходи один, а возьми с собой одну из девушек. Впрочем, нет, возьми Карен. У Барбары не во что обуться — только какие–то босоножки на шпильках. Проклятие. Придется изготовить мокасины. Ты понял?

— Конечно.

— Мы пойдем по направлению к тому холму — видишь? Я хочу подняться на него, чтобы осмотреть как можно большую территорию. И может быть мне удастся заметить какие–нибудь признаки цивилизации.

И они отправились в путь. Их снаряжение состояло из ружей, фляжек, топора, мачете, спичек, сухих пайков, компасов, биноклей, грубых ботинок и плащей. Плащ и ботинки оказались Дьюку впору; он сообразил, что отец запас одежду специально для него.

Они шли, по очереди меняясь местами — тот, кто шел позади, старался не отстать и считал шаги, а передний наблюдал за окрестностями, определял направление по компасу и старался запомнить увиденное.

Высокий холм, избранный Хью в качестве наблюдательного пункта, находился за ручьем. Они немного прошли по течению и нашли брод. То и дело попадалась всякая живность. Особенно изобиловали эти места миниатюрными косулями, на которых очевидно никто никогда не охотился. По крайней мере люди — по пути Дьюк заметил горного льва, и дважды им встречались медведи.

Когда они добрались до вершины, было уже три часа после полудня по местному времени. Подъем оказался довольно утомительным — мешал густой кустарник, да, к тому же, оба они никогда не занимались альпинизмом. Когда они оказались на плоской вершине, у Хью возникло горячее желание упасть скорее на землю.

Но вместо этого он огляделся. К востоку местность была более ровной. Его взгляду предстали бесконечные мили прерии.

И не было заметно ни малейших признаков человека.

Он настроил бинокль и стал изучать панораму с его помощью. Заметив какие–то движущиеся вдали силуэты, он решил, что это антилопы — или какой–то скот. Про себя он отметил, что за этими стадами стоит понаблюдать внимательнее. Но все это потом, потом…

— Хью?

Он опустил бинокль.

— Да, Дьюк?

— Видишь тот пик? Так вот, его высота равняется тысяче ста десяти футам.

— Не могу с тобой спорить.

— Это гора Джеймс. Отец, мы дома!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Посмотри на юг. Видишь там три каменных глыбы? В тринадцать лет я сломал ногу, упав со средней из них. А вон та остроконечная гора между ними и Джеймс — это гора Охотничий Рог. Неужели ты не видишь. Ведь линию горизонта можно так же легко сличить, как и отпечатки пальцев. Это Маунтин—Спрингс!

Хью уставился туда, куда показывал Дьюк. Действительно, этот вид был ему хорошо знаком. Даже окно его спальни было расположено с таким расчетом, что бы из него можно было видеть все это. Сколько раз он сиживал на закате и смотрел на эти горы.

— Да.

— Конечно, да, — согласился с иронией Дьюк. — Будь я проклят, если знаю, как это произошло. Но мне сдается, — он топнул ногой, — что мы на вершине водонапорной башни. На том месте, где она раньше находилась. А, — он сощурился, — насколько я понимаю, убежище лежит прямо на лужайке перед нашим домом. Отец, мы вовсе не двигались с места!

Хью достал блокнот, где было записано количество пройденных шагов и курсы по компасу, и что–то подсчитал.

— Да. Хотя возможна небольшая погрешность вычислений. Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

Хью взглянул на небо.

— Ничего я не думаю. Дьюк, скоро наступит ночь?

— Думаю, часа через три. А за горами скроется часа через два.

— Сюда мы добирались два часа, но назад вернемся значительно быстрее. У тебя есть сигареты?

— Да.

— Можешь дать мне одну? С возвратом, разумеется. Выкурим по одной, тогда можно и возвращаться. — Он огляделся. — Место здесь открытое, так что медведь вряд ли сможет подкрасться к нам незамеченным. — Он положил ружье на землю возле себя, за ним последовал пояс. Затем уселся и сам Хью.

Дьюк протянул отцу сигарету; они закурили.

— Отец, ты холоден, как рыба. Ничто тебя не удивляет.

— Ты так считаешь? Вовсе нет. Просто я раньше так часто всему удивлялся, что постепенно приучил себя не делать этого.

— Это не у всех получается.

Некоторое время они курили молча. Дьюк сидел, Хью улегся на траву. Он был в полном изнеможении, и сейчас ему больше всего хотелось, чтобы им никуда не нужно было возвращаться.

Наконец, Дьюк добавил:

— Кроме того, ты очень любишь издеваться над людьми.

Отец ответил:

— Может, ты и прав, если по–твоему то, что я делаю — издевательство. Все всегда делают только то, что им хочется — то, что их "радует" — в пределах собственных возможностей. И если я меняю спущенное колесо, то только потому, что меня это радует больше, чем бесконечное сидение на шоссе.

— Не нужно утрировать. Тебе просто нравится издеваться над мамой. Ты и меня любил в детстве шлепать за малейшую провинность… до тех пор пока мать не топнула ногой и не заставила тебя прекратить это.

— Нам пора двигаться, — сказал отец и стал надевать пояс.

— Еще минутку. Я хочу кое–что тебе показать. Не беспокойся, мы не опоздаем. Это займет очень недолго.

Хью выпрямился.

— Что именно?

— А вот что. Твоя игра в капитана Блая окончена! — Он дал отцу сильную затрещину. — Это тебе за издевательство над мамой! — Он ударил еще раз — на этот раз с другой стороны и гораздо более сильно — так, что сбил отца с ног. — А это за то, что ты приказал ниггеру наставить на меня оружие!

Хью Фарнхэм лежал совершенно спокойно.

— Не "ниггер", Дьюк. Негр.

— Он для меня негр только до тех пор, пока знает свое место. А то, что он целился в меня, делает его поганым ниггером. Можешь встать. Больше тебя бить я не собираюсь.

Хью Фарнхэм поднялся.

— Нам пора идти обратно.

— И это все, что ты можешь сказать мне? Давай, давай. Можешь тоже меня ударить. Отвечать тебе я не стану.

— Я не нарушал клятвы. Я ждал до тех пор, пока мы не покинем убежища.

— Согласен. Кто пойдет первым? Я? Мне кажется, что так будет лучше.

— Уж не думаешь ли ты, что я боюсь выстрела в спину? Отец, пойми, я просто должен был сделать это.

— Неужели?

— Да, черт возьми. Чтобы не потерять уважение к самому себе.

— Хорошо. — Хью надел, наконец, пояс, взял ружье и пошел вперед.

Некоторое время они шли молча. Наконец, Дьюк проговорил:

— Папа?

— Да, Дьюк?

— Прости…

— Забудем об этом.

Они продолжали идти и, дойдя до ручья, нашли то место, где переходили его вброд. Хью торопился, так как быстро темнело. Дьюк снова догнал его.

— Ответь мне еще только на один вопрос, папа. Почему ты не назначил поварихой Барбару? Ведь она чужая нам. Зачем тебе было подковыривать мать?

Немного подумав, Хью ответил:

— Барбара теперь нам не более чужая, чем, например, ты, Дьюк, а готовка — единственное, что умеет Грейс. Или ты считаешь, что она должна бездельничать, в то время как все остальные вкалывают?

— Нет. О, естественно, все мы должны быть чем–то заняты — само собой разумеется. Но зачем же издеваться над ней при посторонних? Ты понимаешь меня?

— Дьюк.

— Да?

— Весь последний год я занимался карате по три раза в неделю.

— Ну и что?

— Просто больше не пытайся драться со мной. Проще будет выстрелить мне в спину.

— Я тебя понял.

— Да, а пока ты не решишь застрелить меня, тебе придется мириться с моим лидерством. Впрочем, можем устроить выборы.

— Ты согласен на это?

— Мне ничего другого не остается. Возможно, группа предпочтет тебя. Твоя мать точно будет за тебя. Возможно, и сестра тоже. А вот что касается мнения Барбары и Джо, то тут ничего нельзя сказать наверняка.

— А как же ты, отец?

— Лучше я не буду отвечать тебе на этот вопрос; я ничего тебе не должен. Но до тех пор пока ты не решишь устроить перевыборы, я ожидаю, что ты будешь продолжать сознательно подчиняться мне так же, как ты делал это, дав клятву.

— Ну ты и сказанул — "сознательно подчиняться"! Надо же!

— В нашем положении иначе быть не может. Я просто не в состоянии подавлять мятеж каждые несколько часов — а их с твоей стороны было уже два, да и твоя мать страдает отсутствием дисциплины. На подобных условиях не может действовать ни один руководитель. Поэтому я могу принять от тебя только сознательное подчинение. Оно включает в себя и невмешательство с твоей стороны в то, что ты назвал "издевательством".

— Но послушай, ведь я же сказал тебе, что я…

— Тихо! Если ты сам не решишь, как тебе вести себя в подобных условиях, то самым лучшим выходом для тебя будет выстрелить мне в спину. И не пытайся выходить на меня с голыми руками или дать мне возможность выстрелить первым. В следующий раз, Дьюк, если я замечу угрозу с твоей стороны, то убью тебя. Если смогу. Но один из нас наверняка будет мертв.

Некоторое время они шли в молчании. Мистер Фарнхэм так и не обернулся. Наконец, Дьюк спросил:

— Отец, но скажи же, ради бога, почему ты не можешь руководить демократично? Я вовсе не собираюсь захватывать власть, но просто хочу, чтобы все было честно.

— М–м–м, да, ты не хочешь власти. Ты хочешь быть пассажиром на заднем сиденье, который может указывать водителю, как ему поступать.

— Чепуха! Просто я хочу, чтобы все было демократично.

— Неужели? Следовательно, нам придется устраивать голосование по вопросу о том, должна ли Грейс работать наравне со всеми нами? Имеет ли она право накачиваться ликером? А как нам вести заседания? Может быть, воспользуемся "Процессуальным кодексом" Роберта? А удалять ее из зала во время дебатов, или нет? Может быть, ей следует остаться и защищать себя от обвинений в лености и пьянстве? Значит, ты согласен подвергнуть родную мать такому позору?

— Не говори глупости!

— Нет, просто я пытаюсь выяснить для себя, что ты понимаешь под "демократично". Если ты подразумеваешь постановку любого вопроса на голосование — ладно, готов помочь тебе попробовать, если ты, разумеется, заставишь себя подчиняться любому решению большинства. Пожалуйста, становись главой группы. Я устал от ответственности, и знаю, что Джо тоже не очень доволен ролью моего заместителя.

— Это совсем другое дело. Не понимаю, какое отношение имеет Джо ко всему этому?

— А я думал, ты собираешься быть "демократичным".

— Да, но ведь он…

— Кто же он, Дьюк? "Ниггер"? Или просто слуга?

— Ты любишь все вывернуть наизнанку.

— Это потому, что у тебя бредовые идеи. Мы попробуем воспользоваться формальной демократией — процессуальным кодексом, прениями, тайным голосованием — чем угодно — как только ты пожелаешь этого идиотизма. А особенно, если ты пожелаешь вынести вотум недоверия и взять власть в свои руки… Искренне желаю, чтобы тебе это удалось. Хотя на самом деле то, что мы имеем, и есть самая настоящая демократия.

— Интересно, как же это?

— Я действую в интересах и от имени большинства — четверых против двоих. Так мне, по крайней мере, кажется. Но этого мне недостаточно. Я хочу абсолютного большинства, я не могу бесконечно пререкаться с меньшинством. Я имею в виду тебя и твою мать. И я хочу, чтобы нас стало пять против одного еще до того, как мы придем к убежищу. Я хочу получить от тебя заверения в том, что ты не будешь вмешиваться в мои попытки заставить, принудить, пусть даже путем издевательства, твою мать принять на свои плечи равную долю нашего общего труда — это в случае, если ты не вынесешь вотум недоверия.

— И ты просишь, чтобы я согласился на такое?

— Нет, я настоятельно советую тебе это. Или сознательное подчинение с твоей стороны — или при следующем столкновении один из нас будет убит. Учти, я ни словом, ни жестом не стану предупреждать тебя. Вот поэтому–то наилучший для тебя выход — застрелить меня.

— Перестань болтать чепуху! Ты же прекрасно знаешь, что я никогда не выстрелю тебе в спину.

— Ах вот как? Что ж, тогда мне придется застрелить тебя при малейшем намеке на столкновение. Дьюк, я вижу только один выход. Если ты найдешь невозможным для себя сознательно подчиняться мне, если поймешь, что не в состоянии заменить меня, если не сможешь заставить себя убить меня, если у тебя не хватит духа пойти на ссору со мной, в которой один из нас точно будет убит, то и тогда у тебя все же остается один мирный выход.

— Какой же?

— Как только пожелаешь, можешь уйти. Я дам тебе ружье, патроны, соль, спички, нож и все, что ты сочтешь необходимым. Хоть ты этого и не заслуживаешь, но я не могу позволить тебе уйти ни с чем.

Дьюк зло рассмеялся.

— Предоставляешь мне возможность сыграть Робинзона Крузо… а всех женщин оставляешь себе!

— О, нет! Всякий, кто захочет уйти с тобой, волен сделать это. Со своей законной и равной с остальными долей всего, что у нас есть. Можешь взять с собой всех трех женщин, если, конечно, тебе удастся увлечь их своей идеей.

— Что ж, я подумаю.

— Подумай, подумай. А между тем умерь немного свой пыл и постарайся увеличить свои шансы на победу в "демократических" выборах — не забывая в то же время об осторожности и стараясь не противоречить мне, чтобы не схватиться со мной раньше, чем будешь готов к этому. Я честно предупреждаю тебя. Тем более что мое терпение кончилось — ты выбил мне зуб.

— Прости, я не хотел.

— Такое преднамеренно все равно не сделаешь. Вот и убежище, так что можешь начинать "сознательно подчиняться" с того, что будешь делать вид, будто мы прекрасно провели время.

— Слушай, отец, если ты не будешь…

— Заткнись. Я устал от тебя.

Когда они подошли к убежищу совсем близко, Карен заметила их и радостно закричала. Из туннеля тут же вылезли Джо и Барбара. Карен замахала лопатой:

— Посмотрите, что я уже сделала!

Она выкопала туалеты по обе стороны от убежища. Каркасы их были сколочены из стволов молоденьких деревьев и обшиты листами картона от ящиков со спиртным. Сиденья сделаны из ящичных дощечек, которыми были обшиты баллоны в кладовой.

— Ну как? — требовательно спросила Карен. — Разве не роскошь?

— Да, — согласился Хью. — Значительно более основательно, чем я ожидал от тебя. — Он уже не стал говорить, что на туалеты Карен извела почти всю их древесину.

— Я работала не одна. Большую часть плотницкой работы проделала Барбара. Слышали бы вы, как она ругается, когда попадает молотком по пальцам.

— Ты ушибла палец, Барбара?

— Ничего страшного. Лучше идите, опробуйте лестницу.

— Обязательно. — Он полез было в туннель, но Джо остановил его.

— Хью, пока не стемнело, давай кое–что рассмотрим.

— Хорошо. Что именно?

— Убежище. Ты как–то упоминал о том, что нужно построить хижину. Представь себе, что мы сделали это: что мы будем иметь? Земляной пол и вечно текущую крышу, окна без стекол и дверной проем без двери. Мне кажется, что в убежище нам будет лучше.

— Что ж, возможно, — согласился Хью. — Я предполагал, что мы будем использовать его в качестве пристанища, пока не обзаведемся чем–нибудь получше.

— Думаю, что оно не так уж радиоактивно, Хью. Дозиметр подскочил бы до небес, если бы крыша была по–настоящему "горячей". Но этого не произошло.

— Радостная весть. Но, Джо, сам посуди, уклон в тридцать градусов более чем неудобен. Нам нужно жилище с ровным полом.

— Вот это–то я и имел в виду, Хью. Помнишь тот гидравлический домкрат? Его грузоподъемность — тридцать тонн. А сколько весит убежище?

— Сейчас, сейчас. Нужно вспомнить, сколько ушло бетона и сколько стали. — Хью достал блокнот. — Ну, где–то тонн двести пятьдесят.

— Что ж, просто я подумал…

— Идея сама по себе хороша, — Хью задумчиво обошел вокруг убежища — прямоугольной глыбы двадцати футов в длину, двадцати в ширину и двенадцати в высоту, прикидывая углы, вымеряя расстояния.

— Можно попробовать, — решил наконец Хью. — Мы подкопаем приподнятую часть до середины так, чтобы убежище встало ровно. Черт, жаль, что у нас нет отбойных молотков.

— А сколько времени может занять такая работа?

— Думаю, что двое управились бы за неделю, если не напоролись бы на валуны. Когда под рукой нет динамита, валуны могут стать проблемой.

— Совсем неразрешимой?

— Любую проблему, в принципе, можно решить. Будем надеяться, что нам не встретятся скалы. Вынутой землей мы подсыплем ту часть, которая окажется в воздухе, когда опустится задравшееся крыло, и все укрепим бревнами. В общем, потная работенка.

— Тогда завтра с утра я начну.

— Как бы не так. И думать не смей, пока не заживут твои ребра. Завтра утром начну я с нашими девицами. Да и Дьюка подключим, если у него перестало болеть плечо и после того, как он подстрелит нам лань: консервы, думаю, лучше экономить. Кстати… что вы сделали с пустыми консервными банками?

— Зарыли.

— Тогда их нужно выкопать и вымыть. Консервная жестяная банка для нас дороже золота — она годится для чего угодно. Ладно, давай поднимемся, а то я еще не насладился лестницей.

Лестница была сделана из двух обтесанных стволиков со ступеньками из все тех же ящичных дощечек, прибитых гвоздями. Хью снова отметил про себя, что древесина расходуется более чем неэкономно: ступеньки следовало делать из обрубленных веток. Черт побери, сколько теперь появилось всего, что нельзя заказать, просто сняв телефонную трубку. Например, эти рулоны туалетной бумаги — по одному в каждой кабинке… Их не следовало оставлять там — а вдруг пойдет дождь? Иначе очень скоро придется начать пользоваться листьями или вообще ничем.

Многое, очень многое они всегда принимали и привыкли принимать как само собой разумеющееся! Гигиенические пакеты — на сколько их хватит? И как обходились без них первобытные женщины? Они наверняка чем–то пользовались, но чем? Нужно предупредить их, что все, изготовленное фабричным способом, будь то клочок бумаги, грязная тряпка, булавка — все, все следует беречь, как зеницу ока. Нужно без устали повторять им это, следить за тем, чтобы это правило неукоснительно соблюдалось, постоянно удерживать их от бездумной траты чего бы то ни было.

— Замечательная лестница, Барбара! — Она, кажется, очень обрадовалась похвале.

— Самое трудное сделал Джо.

— И вовсе нет, — стал отпираться Джо. — Я только давал советы и помог обтесать кое–что.

— Все равно, кто бы ни сделал ее, она сделана прекрасно. Теперь посмотрим, выдержит ли она меня.

— О, конечно же выдержит! — с гордостью воскликнула Барбара.

В убежище были включены все лампы. Значит, их нужно предупредить и насчет батарей. Нужно сказать девушкам, чтобы посмотрели, как делают свечи.

— Где Грейс, Карен?

— Маме плохо. Она прилегла.

— Вот как? Тогда тебе лучше заняться обедом. — Хью вошел в женскую комнату, чтобы посмотреть, что за недуг поразил жену. Она валялась на койке, забывшись в тяжелом сне. Рот ее был открыт, лежала она не раздевшись и громко храпела. Он нагнулся, приподнял ей веко; она даже не пошевельнулась.

— Дьюк!

— Да?

— Иди сюда. И не зови всех остальных.

Дьюк подошел к нему. Хью спросил:

— Ты давал ей выпить после ленча?

— Да. Но ведь ты и не запрещал.

— Я не критикую. Сколько ты ей дал?

— Только один хайболл. Полторы унции скотча с водой.

— Как, по–твоему, похоже это на один хайболл? Попробуй–ка разбудить ее.

Дьюк попытался, но безуспешно. Выпрямившись, он сказал:

— Отец, я понимаю, что ты считаешь меня дураком. Но я действительно дал ей выпить только одну порцию. Проклятье, ты ведь прекрасно знаешь, что я не меньше тебя ненавижу ее пьянство!

— Не волнуйся, Дьюк. Думаю, она добралась до бутылки уже после того, как ты ушел.

— Может быть, — нахмурился Дьюк. — Я дал матери выпить, как только обнаружил первую неразбитую бутылку. Затем я занялся инвентаризацией. Думаю, что нашел все, что осталось, если только ты не припрятал где–нибудь еще про запас…

— Нет, все ящики находились в одном месте. Шесть ящиков.

— Правильно. Я нашел тринадцать целых бутылок — двенадцать по три четверти литра и литровую бутылку бурбона. Я тогда еще прикинул, что это будет по две бутылки на человека, а бутылку бурбона я оставлю на всякий случай. Я открыл бутылку "Кингс Рэнсом". А налив порцию матери, отметил уровень виски карандашом. Так что мы узнаем, пила она его или нет.

— Ты спрятал выпивку?

— Я засунул весь запас на самую верхнюю полку в противоположном конце убежища. Я прикинул, что ей будет довольно трудно взобраться туда — ведь я не такой уж идиот, отец. И она не могла видеть, как я прячу виски, она была в своем отсеке. Правда, она могла догадаться…

— Давай проверим.

Все двенадцать бутылок были на месте, нетронутые. Тринадцатая была едва почата. Дьюк поднял ее повыше.

— Вот! Ровно до отметки. Но ведь была еще одна, помнишь? Мы открыли ее, когда все это началось, после второго взрыва. Куда она делась?

— После того как вы заснули, мы с Барбарой слегка приложились к ней, Дьюк. Но мы не допивали ее. Больше я ее не видел. Она осталась в комнате с баллонами.

— А! Значит, я ее видел. Разбита вдребезги. Я заметил ее, когда мы растаскивали там груду. Но тогда я совсем ничего не понимаю — где она могла взять спиртное?

— Она не брала его, Дьюк.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Это не виски. — Хью подошел к аптечке и взял оттуда пузырек со сломанной печатью на горлышке. — Посчитай, сколько здесь капсул секонала. Ты вчера вечером сколько выпил — две?

— Да.

— Карен выпила одну перед сном, одну позже; одну выпил Джо. Ни я, ни Барбара, ни Грейс не принимали его. Итого, пять капсул.

— Подожди, я считаю.

Отец принялся считать капсулы, которые откладывал Дьюк.

— Девяносто одна, — объявил Дьюк.

— Правильно. — Хью ссыпал капсулы обратно в пузырек. — Следовательно, она приняла четыре.

— Что же делать, папа? Промывание желудка? Рвотное?

— Ничего.

— Но как же? Неужели у тебя нет сердца… Ведь она пыталась покончить с собой!

— Успокойся, Дьюк. Она и не думала делать ничего такого. Четыре капсулы — шесть гран — у здорового человека вызывают просто ступор, а она здорова как бык: месяц назад она была на осмотре у врача. Нет, она выпила секонал, чтобы подольше оставаться в состоянии опьянения. — Хью нахмурился. — Алкоголик — это уже само по себе достаточно плохо. Но люди часто, сами того не желая, убивают себя снотворными таблетками.

— Отец, а что ты подразумеваешь под тем, что она "выпила его, чтобы подольше оставаться в состоянии опьянения"?

— Ты никогда не принимал их раньше?

— До того, как выпил две штуки прошлым вечером, никогда.

— Ты помнишь, что ты чувствовал перед тем, как заснуть? Тепло, радость и беспечность?

— Нет, я просто лег и отключился. А потом я сразу оказался у стены на голове.

— Значит, у тебя еще не развилось привыкание к ним. А Грейс прекрасно знает, что за эффект они дают. Опьянение, счастливое опьянение. Правда, раньше я не замечал, чтобы она принимала их больше одной за раз, но раньше ее никто не ограничивал в спиртном. Когда человек начинает пить снотворное, не будучи в состоянии раздобыть спиртное, он на плохом пути.

— Отец, ты должен был убирать от нее спиртное подальше давным–давно.

— А как, Дьюк? Заявить ей, что выпить она не получит? На вечеринках не давать ей пить? Ссориться с ней на людях? Спорить с ней в присутствии Джо? Не давать ей карманных денег, закрыть ее счет в банке, следить, чтобы ей не давали в кредит? Разве это удержало бы ее от того, чтобы начать закладывать вещи в ломбард?

— Мама никогда бы не опустилась до этого.

— В подобных случаях такое поведение типично. Дьюк, пойми, невозможно удержать от пьянства взрослого человека, который к нему расположен. Даже правительство Соединенных Штатов оказалось в свое время не в состоянии сделать это. Более того. Невозможно быть ответственным за чье–либо поведение. Я говорил о том, что отвечаю за нашу группу. Но это не совсем так. Самое большее, что я могу сделать — или ты, или любой другой руководитель — только заставить каждого нести ответственность за собственную судьбу.

Хью глубоко задумался, лицо его выражало тревогу.

— Возможно, моя ошибка состояла в том, что я дал ей возможность бездельничать. Но она и так считала меня скупцом из–за того, что я позволял ей иметь только одного слугу и женщину, которая убирала дом. Дьюк, сам посуди, что тут можно было придумать, кроме как бить ее?

— Ну… это к делу не относится. Что нам делать сейчас?

— Вот именно, господин советник. Что ж, спрячем эти пилюли подальше.

— А я уничтожу эти проклятые бутылки!

— Я бы не стал этого делать.

— Ты бы не стал. Я не ослышался, когда ты назначил меня хранителем спиртного?

— Нет, решать тебе. Я просто сказал, что на твоем месте я бы не стал этого делать. Думаю, что это было бы ошибочно.

— Ну, а я так не думаю. Отец, я не буду разбираться в том, мог ты или должен был не дать матери дойти до того состояния, в котором она сейчас пребывает. Но лично я намерен прекратить это.

— Очень хорошо, Дьюк. М–м–м, видишь ли, может быть, нам как–нибудь припрятать виски, а не уничтожать его. Лично я, например, совсем не против иногда пропустить глоток–другой. Впрочем, если ты решил твердо, спорить я не стану. Хотя Грейс ведь первое время будет нуждаться в спиртном, хоть понемногу.

— Это не имеет значения, — решительно заявил его сын. — Я не собираюсь давать ей ни глотка. Чем быстрее с проклятым зельем будет покончено, тем быстрее она станет нормальным человеком.

— Конечно, решать тебе. Но, если можно, я внесу предложение.

— Какое?

— Утром встань раньше нее. Вынеси все спиртное наружу и зарой его в месте, известном только тебе. А потом открывай по мере надобности по одной бутылке и распределяй примерно по унции на каждого. Пусть остальные пьют так, чтобы она этого не видела. А открытую бутылку тоже лучше хранить где–нибудь за пределами убежища.

— Вообще–то, звучит довольно дельно.

— Но это ставит перед нами еще одну проблему — держать от нее подальше снотворное.

— Его тоже закопать?

— Нет, оно нужно нам здесь, и не только снотворное. Димедрол, иглы для шприца, некоторые лекарства, среди которых есть ядовитые и наркотические, совершенно незаменимые. Если она не сможет найти секонал — пять пузырьков по сто капсул в каждом — нельзя предсказывать заранее, что она попытается предпринять. Придется все это спрятать.

— В толще бетона вделан небольшой сейф. Там ничего нет, кроме ваших свидетельств о рождении и других документов, да немного патронов и две тысячи серебряных долларов. Деньги можно куда–нибудь выложить, мы потом сможем использовать их в качестве металла. Комбинация "4–е июля 1776 года" — "47–17–76". Но лучше изменить ее, так как Грейс она может быть известна.

— Тогда я сразу так и сделаю!

— Не спеши, она не скоро проснется. Насчет запасных патронов… Дьюк, до сих пор ты был распорядителем спиртных напитков и сигарет, а теперь назначаешься еще и распорядителем лекарствами. Поскольку я на некоторое время по уши зароюсь в землю, ты назначаешься моим заместителем по распределению. Отныне ты отвечаешь за все, что не может быть возмещено: за спиртное, табак, патроны, гвозди, туалетную бумагу, спички, сухие батареи, клинакс, иглы…

— Боже милостивый! А еще какой–нибудь работки погрязнее не найдется?

— Сколько угодно. Дьюк, я пытаюсь поручать каждому ту работу, которая соответствует его талантам. Джо — слишком робок, к тому же сегодня он не воспользовался ни одной возможностью что–нибудь сэкономить. Карен живет только сегодняшним днем. Барбара не годится для такой кропотливой работы. Я бы сам занимался этим, но я и так нагружен по горло. Ты же самый подходящий для этого человек: ты не колеблясь будешь отстаивать свои права. А иногда ты проявляешь даже дальновидность, правда это редко тебе приходит в голову — проявить ее.

— Большое спасибо. Все в порядке.

— Самое сложное, что тебе предстоит — это вбить всем в головы, что они должны беречь каждый кусочек металла, бумаги, ткани и дерева, то есть вещей, которые американцы за многие годы привыкли бесцельно расточать. Рыболовные крючки. Продукты не так важны, мы постоянно будем восполнять запас: ты — охотой, Барбара — огородничеством. И, тем не менее, отметь те из продуктов, которые невозможно возместить. Соль. Ты особенно должен следить за тем, чтобы соль строго нормировалась.

— Соль?!

— Если только тебе не удастся набрести во время охоты на соляной выход. Соль… Черт побери, ведь нам наверняка придется дубить кожу. Обычно я всегда только просаливал кожи перед тем, как отдать их меховщику. Да, разве что, еще выскребал их перед этим. Но так ли это было необходимо?

— Не знаю.

— Нужно посмотреть. Проклятье, очень скоро мы обнаружим, что я не догадался запасти множество вещей, без которых нам просто не обойтись.

— Отец, — возразил Дьюк, — по–моему, ты и так сделал все, что мог.

— Ты так думаешь? Это приятно слышать. Тогда мы попробуем… — Хью направился в кладовку.

— Папа!

— Да?

Из люка высунулась голова Карен.

— Папа, нельзя ли нам войти? Снаружи уже темно и страшно, и что–то большое и ужасное загнало Дока вовнутрь. А Дьюк не хочет впускать нас до тех пор, пока ты не разрешишь.

— Прости, детка. Конечно, входите. А потом мы закроем люк крышкой.

— Есть, сэр. Но, отец, ты обязательно должен выглянуть наружу. Звезды. Млечный Путь похож на неоновую вывеску! И Большая Медведица… может, это все–таки не другая планета? Или мы и с другой планеты будем видеть тот же небосвод?

— Точно не могу сказать. — Тут он вспомнил, что еще не все знают об их открытии — о том, что они находятся в графстве Джеймс, в Маунтин—Спрингс. Но рассказать об этом остальным должен был Дьюк — ведь это он определил их местонахождение. — Дьюк, хочешь еще раз оглядеться перед тем, как мы закроемся?

— Покорнейше благодарю, я уже оглядывался.

— Ну как хочешь, — Хью выбрался наружу, подождал, пока его глаза не приспособились к темноте, и увидел, что Карен была права: никогда еще не приходилось ему видеть настолько глубокое в своей чистоте небо, абсолютно не загрязненное ни малейшим признаком смога.

— Изумительно!

Карен взяла его за руку.

— Да, — согласилась она, — но я бы все–таки предпочла обычные уличные фонари вместо этих звезд. Там, в темноте, кто–то ходит. И мы слышали, как воют койоты.

— Здесь водятся медведи, а Дьюк слышал рычание горного льва. Джо, ты лучше кота ночью запри, да и днем желательно держать его под рукой.

— Да он и сам далеко не уйдет — он достаточно смышлен. А кто–то еще и поучил его уму–разуму.

— Меня тоже! — провозгласила Карен. — Это медведи! Барбара, полезли внутрь. Отец, если взойдет Луна, то это точно Земля — в этом случае я больше никогда ни на грош не поверю комиксам.

— Лучше спроси у своего брата.

За обедом открытие Дьюка было основной темой для разговоров. Разочарование Карен было немного возмещено ее интересом к тому, что никто из них так и не смог определить, что они находятся в Маунтин—Спрингс.

— Дьюк, а ты действительно уверен в том, что говоришь?

— Ошибки быть не может, — ответил Дьюк. — Если бы не деревья, ты бы сама с легкостью это установила. Чтобы как следует оглядеться, нам пришлось взбираться на самую вершину Водонапорного Холма.

— Так вы, значит, все это время ходили на Водонапорный Холм? Но ведь до него надо добираться только пять минут!

— Дьюк, объясни сестре насчет автомобилей.

— Думаю, что это из–за бомбы, — вдруг сказала Барбара.

— Конечно, Барбара, вопрос только в том — как?

— Я имею в виду гигантскую водородную бомбу, которую, как утверждали русские, они имели на орбите. Ту, которую они обычно называли "Космической бомбой". Скорее всего, она–то и накрыла нас.

— Продолжай, Барбара.

— Так вот, первая бомба была просто ужасна, вторая — еще хуже: в пламени их пламени мы чуть не сгорели. А вот третья просто очень здорово встряхнула нас — тррра–х–хх-х! — а потом не было ничего — ни шума, ни жара, ни сотрясений, а радиоактивность стала меньше, вместо того чтобы возрасти. И вот что я думаю: слышали вы когда–нибудь о параллельных мирах? Миллионы миров, бок–о–бок, почти одинаковые, но не совсем. Миры, в которых королева Елизавета вышла замуж за графа Эссекса, а Марк Антоний искренне ненавидел рыжих? Мир, в котором Бен Франклин был убит током? Так вот — это один из таких миров.

— Ну вот, дошли и до Бенджамина Франклина.

— Это ты зря, Карен. Космическая бомба попала в нас — прямое попадание — и вышвырнула в параллельный мир. В мир, где все точно такое же, как у нас, за исключением одного — в нем никогда не было людей.

— Я не уверена, что мне нравится мир без людей. Предпочтительнее было бы оказаться на другой планете. И чтоб на ней непременно были воинственные вожди, гордо восседающие на тоатах. Или это называется зитидары?

— Ну и как тебе моя теория, Хью?

— Я стараюсь быть беспристрастным. Но одно я могу допустить: мы не должны рассчитывать на то, что встретим других разумных существ.

— Мне нравится твоя теория, Барбара, — заявил Дьюк. — Она объясняет все. Нами выстрелило, как арбузной косточкой, стиснутой пальцами. Фью–ить!

— Да, и мы оказались здесь.

Дьюк пожал плечами.

— Пусть эта теория войдет в историю как теория Барбары Уэллс — "Теория переноса в пространстве", — и пусть она будет безоговорочно принята всеми. Принято единогласно; на этом заканчиваем. Например, я чертовски хочу спать. Кто где спит, Хью?

— Минуту. Друзья, позвольте представить вам моего заместителя по распределению. Дьюк, поклонись публике. — Хью объяснил свою программу экономии. — Дьюк с течением времени усовершенствует ее, но суть я изложу. Например: я нахожу на земле согнутый гвоздь — виновный получает соответствующее количество плетей. За серьезное нарушение — протаскивание под килем — например, за трату спички. Еще одно нарушение — и виновного вешают на городской площади при большом стечении народа!

— Ха! Так что ж, нам следить друг за другом, что ли?

— Помолчи, Карен. Конечно, я шучу, никаких наказаний не будет, просто вы сами должны хоть немного сознавать, что глупо бессмысленно тратить то, чего вам никогда больше не видать как своих ушей. Поэтому, не следует оправдываться перед Дьюком. И еще я хочу произвести одно назначение. Доченька, ты, кажется, владеешь стенографией?

— Ну, это слишком сильно сказано. Мистер Грегг, наш преподаватель, вряд ли придерживался такого же мнения.

— Хью, я знаю стенографию. А зачем тебе это?

— Хорошо. Барбара, я назначаю тебя нашим историографом. Сегодня — День Первый. В принципе, можешь использовать наш привычный календарь. Но, думаю, нам удастся рассчитать новый. Каждый вечер ты должна записывать события дня, а потом расшифровывать их и переписывать начисто. Тебе присваивается звание "Хранительница Огня". И я надеюсь, что вскоре ты станешь ей на самом деле — нам придется разжечь огонь и каждую ночь сохранять его до утра. Ну вот и все. Прошу прощения, Дьюк, что задержал.

— Хью, я буду спать в хранилище. А ты ложись на койку.

— Погоди еще секунду, братишка. Папа, а нельзя ли нам с Барбарой помыться в хранилище? Нам это просто необходимо. Девушки, которые копают выгребные ямы, просто обязаны мыться.

— Конечно, Карен. Воду на это дело я вам выделю, — согласился Дьюк.

— С водой проблемы нет, — сказал Хью. — Но вы с не меньшим успехом можете утром выкупаться в ручье. Помните только одно: пока одна купается, вторая должна быть начеку. Я ведь не шутил насчет медведей.

Карен вздрогнула.

— Я и не думала, что ты шутишь. Кстати, папочка: где нам справлять нужду? В туалете? Или терпеть всю ночь до утра? Правда, я не уверена, что дотерплю. Я, конечно, попытаюсь — очень не хочется играть в прятки с медведями.

— Я думал, туалет все еще на месте.

— Это верно, но вот с канализацией у нас теперь не все в порядке…

— Да, конечно, но ничего не поделаешь.

— Мне уже лучше. Ладно, братишка, тогда дай нам с Барбарой водички для туалета и можешь отправляться спать.

— А вы раздумали мыться?

— Помыться мы можем и в женской спальне после того, как вы все уляжетесь спать. Таким образом, ваше смущение целиком останется при вас.

— А меня это вовсе бы не смутило.

— Это очень плохо.

— Тихо, — вмешался Хью. — Вы должны следовать правилу: "Нет — ложному стыду". Здесь мы скучены хуже, чем в московской коммуналке. Вы знаете, что говорят японцы по поводу наготы?

— Я слышала, что они купаются совместно, — сказала Карен, — и сейчас я была бы рада последовать их примеру. Горячая водичка! Ох, прелесть!

— Так вот, они говорят так: "Видят наготу часто, но рассматривают редко". Не подумайте, что я призываю вас расхаживать в чем мать родила. Но стыдиться друг друга просто глупо. Если нужно переодеться — а уединиться негде — переодевайтесь спокойно. Или, взять, например, купание в ручье. Тот, кому предстоит охранять купающегося, может оказаться человеком другого пола — иначе возникнет множество сложностей. Поэтому советую — меньше обращайте на это внимания. — Он взглянул на Джозефа. — Это в большей степени относится к тебе. Я заметил, что ты особенно щепетилен в этих делах.

— Так уж я воспитан, Хью, — заикаясь, ответил Джо.

— Вот как? В таком случае, придется тебе забыть об этой стороне твоего воспитания. После целого дня тяжелой работы может статься, что только Барбара будет в состоянии охранять тебя от медведей.

— Я все–таки рискну искупнуться в одиночку. Что–то я не видел поблизости медведей.

— Джо, не мели чепуху. Ты — мой заместитель.

— Но не по своей инициативе.

— Ты им очень скоро перестанешь быть, если не сменишь пластинку. Будешь купаться когда тебе нужно и под охраной любого из нас.

— Нет уж, благодарю покорно, — заупрямился Джо.

Хью Фарнхэм тяжело вздохнул:

— Вот уж от кого–кого, а от тебя я такого не ожидал, Джо. Дьюк, ты не поможешь мне? Я имею в виду "ситуацию номер семь"?

— С удовольствием! — Дьюк схватил ружье и начал деловито заряжать его. У Джо отвисла челюсть, но он не пошевелился.

— Это лишнее, Дьюк. Оружие ни к чему. Вот и все. Джо, можешь взять с собой только ту одежду, в которой ты был вчера вечером. За одежду, которая припасена для тебя, платил я. Так что тебе больше ничего не причитается, даже спички. Можешь переодеться в кладовой — ведь прежде всего ты ценишь свою скромность. Насчет своей жизни — не знаю. Давай, пошевеливайся.

Джозеф медленно спросил:

— Мистер Фарнхэм, вы это серьезно?

— Сейчас я не менее серьезен, чем ты, когда прицеливался в Дьюка. Ты помог мне прижать его; ты слышал, как я сам прижал свою жену. Так могу ли я после всего этого спустить тебе то, чего не стерпел от них? Боже Всемогущий, да ведь тогда в следующий раз мне придется схватиться с девицами. После этого группа распадется, и мы все погибнем. Поэтому я предпочту, чтобы ушел только ты один. Даю тебе еще две минуты на прощание с Доктором Ливингстоном. Но только кота с собой не бери — я не желаю, чтобы он был съеден.

Док сидел на коленях негра. Джо медленно поднялся, все еще придерживая кота руками. Он был ошеломлен.

— Если, конечно, ты не предпочтешь остаться с нами, — добавил Хью.

— А можно?

— Можно, но только на общих для всех условиях.

По обеим щекам Джо медленно скатились две слезы. Он потупился, погладил кота и тихо сказал:

— Тогда я останусь. Я согласен.

— Отлично. В таком случае для подтверждения своего согласия, первым делом извинись перед Барбарой.

Барбара была удивлена. Она хотела что–то сказать, но потом решила, что лучше не вмешиваться.

— Э–э–э… Барбара, простите меня.

— Не стоит, все в порядке, Джо.

— Я буду… счастлив и горд, если мне доведется когда–нибудь купаться под вашей охраной. Разумеется, если только вы согласитесь.

— Всегда пожалуйста, Джо. Буду рада.

— Благодарю вас.

— А теперь, — возвестил Хью, — предлагаю перекинуться в бридж. Карен, ты как?

— А почему бы и нет!

— Дьюк?

— Я лучше сосну. Если кому–нибудь приспичит на горшок — смело шагайте через меня.

— Лучше ложись на полу рядом с койками, Дьюк и старайся не попадаться под ноги. Впрочем, нет, лучше забирайся на верхнюю койку.

— А где же будешь спать ты?

— Я лягу спать последним — мне нужно кое–что обдумать. Джо? Играть будешь?

— Сэр, я не думаю, что мне хотелось бы сейчас играть в карты.

— Пытаешься поставить меня на место?

— Я этого не утверждаю, сэр.

— Не нужно, Джо. Ведь я и так предлагаю тебе трубку мира. Всего лишь один роббер. Сегодня выдался трудный денек.

— Благодарю. Я все–таки предпочел бы не играть.

— Черт возьми, Джо. Неужели мы будем держать обиду друг против друга? Вчера вечером, например, Дьюку пришлось куда хуже, чем тебе сегодня. Его–то ведь чуть было не вышвырнули в радиоактивный ад, а не на легкую прогулку с доброжелательными медведями, как тебя. А разве он обиделся?

Джо опустил глаза, почесал Доктора Ливингстона за ухом — потом внезапно вскинул голову и улыбнулся.

— Один роббер. Я обберу тебя до нитки.

— Черта с два! Барби? Будешь четвертой?

— С удовольствием!

Джо выпало играть в паре с Карен. Он разобрал карты и угрожающе произнес:

— Ну, теперь держитесь!

— Следи за ним, Барби.

— Хочешь побочную ставку, па?

— А что ты мне можешь предложить?

— Ну… хотя бы мое юное тело.

— Не пойдет, чахловатое и не в моем вкусе.

— Ты просто ужасно несправедлив ко мне. Я не чахлая, а нежного телосложения. Ну ладно, а как насчет моей жизни, судьбы и девичьей чести?

— А что ты за все это хочешь?

— Браслет с бриллиантами.

Барбара с удивлением заметила, что на сей раз Хью играет из рук вон плохо: он то и дело обсчитывался, часто пасовал. Она поняла, что он еле жив от усталости — милый, бедняжка! Видно кому–то еще придется прижать его, а то он просто убьет себя, пытаясь в одиночку вынести весь груз на своих плечах.

Через сорок минут Хью написал долговую расписку на бриллиантовый браслет, и они стали собираться на покой. Хью с удовлетворением заметил, что Джо разделся и нагишом лег на нижнюю койку. Именно так, как ему и было велено. Дьюк, тоже голый, растянулся на полу. В убежище было жарко — такая масса железобетона не могла быстро остынуть, а воздух снаружи перестал циркулировать, как только люк закрыли крышкой. С духотой не справлялись даже вентиляционные отверстия. Хью отметил про себя, что нужно придумать какую–нибудь решетку, которая не впускала бы внутрь медведей, и не выпускала наружу кота. Но все это потом, потом…

Он взял фонарик и вошел в хранилище.

Кто–то снова расставил книги по полкам, но некоторые еще лежали раскрытыми и сохли: он задумчиво перелистал несколько штук, искренне надеясь, что вред им причинен небольшой.

Последние книги на свете…

Похоже на то, во всяком случае.

Он вдруг почувствовал такую жалость, которой не испытывал даже при абстрактной мысли о гибели миллионов людей. Гибель миллионов книг казалась ему событием более страшным и делом более жестоким, чем убийство людей. Все люди рано или поздно умирают, и это свойственно всем людям без исключения. Но книга не должна умереть, и грешно убивать ее, ведь книги — бессмертная часть человечества. Сжечь книгу… Это все равно, что изнасиловать беззащитную…

Книги всегда были его лучшими друзьями. Они учили его всему на свете в сотнях публичных библиотек. Они согревали его с тысяч полок в моменты одиночества. Внезапно он почувствовал, что если бы ему не удалось сохранить хоть немного книг, жизнь потеряла бы для него смысл.

Большая часть его библиотеки являлась собранием книг, могущих принести практическую пользу: "Британская энциклопедия" — Грейс считала, что лучше на это место водрузить телевизор, ведь книги потом возможно будет нелегко продать. Объемистость энциклопедии тоже не совсем устраивала его, но она являлась самым компактным хранилищем знаний из всего, что мог предложить рынок. Книга Че Гевары "Партизанская война" — слава богу, что она им не понадобится! Да и соседняя с ней, "Янк" Лейви, о сопротивлении захватчикам, "Партизанскими тропами" Мао Цзэдуна в переводе Гриффита, книга Тома Уинтринхема "Новые способы ведения войны" — руководство–пособие для войск специального назначения — можно забыть о них! "Не хочу я убивать, я не умею воевать, не надо мне войны опять!" — вспомнил он.

"Настольная книга бойскаута", "Проектирование механизмов" Эшбаха, "Пособие по ремонту радиоаппаратуры". "Охота и рыболовство", "Съедобные грибы и как их распознавать", "Ваш бревенчатый дом, печи и трубы", "Поваренная книга для путешественников", "Медицина без докторов", "Пять акров и независимость", самоучитель русского языка с русско–английским и англо–русским словарем, справочник по растениям, пособия по выживанию особого отдела штаба морской пехоты, "Техника выживания", издание штаба ВВС, "Практическое пособие по плотницкому делу" — книги все важные и полезные. "Антология английской поэзии" оксфордского издания, "Сокровищница американской поэзии", "Книга карточных игр" Хойла, "Анатомия меланхолии" Бартона, "Тысяча и одна ночь" другого Бартона, старая добрая "Одиссея" с иллюстрациями Вайета. "Собрание стихотворений" Киплинга и его "Истории, рассказанные просто так". Однотомник Шекспира, сборник молитв, Библия, "Математические досуги", "Так говорил Заратустра", "Практическое пособие по котам Старого Опоссума" Т. С.Эллиота, "Стихи" Роберта Фроста, "Люди против моря"… Как он жалел о том, что его собрание художественной литературы не включает в себя всего, что он хотел бы еще в него включить. Как жаль, что нет здесь произведений Марка Твена — для них он не пожалел бы места. Как жаль, что… Поздно, слишком поздно. Теперь уже все. Все, что осталось от некогда могучей цивилизации. "Верхушки башен окунулись в облака…".

Он очнулся и понял, что заснул стоя. Зачем он пришел сюда? За чем–то важным. Ах, да! Дубление кожи… Кожа! Барбара ходит босая. Нужно сделать ей мокасины. Наверное, самое лучшее заглянуть в "Британнику". Или в какое–нибудь специальное пособие…

Нет, слава богу, соль не нужна! Найти дуб, впрочем будет лучше, если его найдет Барбара — это заставит ее чувствовать себя полезной. И для Джо нужно подобрать какое–нибудь дело, которое только он один способен довести до конца. Пусть бедняга потешится всеобщим восхищением, почувствует, что он действительно нужен и любим всеми. Главное, не забыть…

Он с трудом доплелся до главной комнаты, взглянул на верхнюю койку и понял, что не сможет на нее взобраться. Он улегся на одеяло, где они играли в карты, и мгновенно заснул.

Глава пятая.

К завтраку Грейс не вышла. Девушки быстро покормили мужчин и остались, чтобы помыть посуду и прибраться. Дьюк отправился на охоту, взяв с собой сорок пятый кольт и охотничий лук. Он сам так решил: стрелы можно собрать или сделать новые, а пули пропадали безвозвратно. Взмахнув несколько раз рукой, Дьюк решил, что его плечо пришло в норму.

Он проверил часы и договорился, что если его не будет к трем часам, то около убежища зажгут дымный костер.

Хью велел девушкам вынести на солнышко все книги, которые хоть немного отсырели, затем вынес кирку и лопату и принялся вгрызаться в землю. Джо хотел было помочь ему, но Хью категорически запретил это.

— Слушай, Джо, ведь нужно сделать тысячи дел. Пожалуйста, делай их. Но только не занимайся тяжелым физическим трудом.

— Что же мне, к примеру, такое сделать?

— Ну, например, составь инвентарные списки. Помоги Дьюку в учете всего, что невозможно возместить. По ходу дела у тебя будут возникать разные соображения, записывай их. Посмотри, как делают мыло и свечи. Проверь оба дозиметра. Только возьми оружие и будь начеку — да следи, чтобы девицы не выходили невооруженными. Черт возьми, да хоть придумай, как устроить канализацию и водопровод без труб, свинца и цемента.

— Разве это возможно?

— Но ведь кто–то же сделал это первым? И объясни этому хвостатому надсмотрщику, что помощники мне не нужны.

— Хорошо. Док, иди сюда! Сюда, сюда!

— Да, и еще, Джо, о купании. Можешь предложить девушкам свои услуги в качестве охраны, пока они купаются. Смотреть на них при этом необязательно.

— Хорошо, я предложу им. Но только я скажу им, что это не мое предложение. Я не хочу, чтобы они думали…

— Послушай, Джо. Эти девушки — пара чистых, здравомыслящих и злонамеренных американских девчонок. Можешь им говорить все, что угодно, они все равно будут уверены, что ты подглядываешь. Ведь основой их жизненного кредо является чувство собственной неотразимости. Так что, по их понятиям, мужчина просто не может не подсматривать за ними. Ты ни в чем не убедишь их, а только обидишь.

— Кажется, я понял, — сказал Джо и удалился.

Хью начал копать, думая при этом, что он–то никогда не упускал случая в таких делах. Но этот неисправимый питомец воскресной школы, вероятно, и на обнаженную леди Годиву постеснялся бы взглянуть. Хороший парень — воображения ни на грош, но положиться на него можно полностью. Досадно, что пришлось обойтись с ним так круто…

Очень скоро Хью сообразил, что его худшие опасения подтвердились: без тачки не обойтись.

Он пришел к такому заключению, еще не успев выкопать достаточно большую яму. Копать вручную было, конечно тяжело, но совсем уж тяжело таскать вручную вынимаемый грунт. Более того, для нормального человека это было просто оскорбительно.

Несмотря на это, он начал выносить землю вручную, напряженно думая при этом о том, как соорудить колесо, не имея металла, паяльного инструмента, мастерской, плавильного горна — одним словом, ничего…

Постой, постой! Ведь есть стальные баллоны. Койки сделаны с применением металлических полос, а в корпусе перископа имеется ковкое железо. Уголь можно получить, а меха — это просто шкуры животных да каркас из веток. Вот так–то! А идиот, который при наличии всего этого не сумеет соорудить колесо, просто–таки заслуживает того, чтобы таскать землю на собственном горбу.

Ведь кругом росли тысячи деревьев, разве нет? Например, в Финляндии больше ничего и нет, кроме деревьев. А все же Финляндия — самая симпатичная маленькая страна в мире.

— Док, брысь из–под ног!

Конечно, если только Финляндия еще существует.

Может быть, девушкам понравится финская баня. Где они могли бы попариться, помыться, взвизгивая от удовольствия, и снова почувствовать себя нормальными людьми. Бедняжки, больше они никогда не увидят ни обычной ванной, ни косметики. Может быть, хоть сауна послужит для них "моральным эквивалентом". Да и Грейс, наверное, не прочь будет помыться. Может быть в парилке с нее спадет ее эта нынешняя одутловатость, и она снова станет стройной. Какой она раньше была красавицей!

Показалась Барбара с лопатой.

— Где ты ее взяла? И что ты собираешься делать?

— Это лопата, которой работал Дьюк. Я собираюсь копать.

— Босиком? Да ты с ума со… Ба, да на тебе ботинки!

— Это ботинки Джо. И джинсы тоже его. А рубашка Карен. Где мне начинать?

— Вот тут, чуть подальше. Если встретится валун тяжелее двухсот килограммов, зови на помощь. Где Карен?

— Купается. А я решила провонять посильнее, а потом помыться поосновательнее.

— Мойся когда захочешь. И не вздумай работать здесь целый день. Тебе это не под силу.

— Мне нравится работать с тобой, Хью. Почти так же, как и… — Она не договорила.

— Как играть в бридж?

— Да, как играть в бридж на пару с тобой. Да, можно сказать и так. Тоже.

— Барби, девочка моя…

После этого он почувствовал, что рытье может быть удовольствием. Голова отдыхает, а мышцы работают в полную силу. Прямо радостно даже. Он столько лет уже не брал в руки лопату.

Барбара копала уже с час, когда из–за угла появилась миссис Фарнхэм. Барбара сказала:

— Доброе утро, — копнула еще раз, подняла корзину с землей и исчезла за противоположным углом.

Грейс Фарнхэм сказала:

— Ага! А я‑то все думала, куда же ты запропастился. Все меня бросили. Ты понимаешь? — Она была в той же одежде, в какой спала. Лицо отекло.

— Просто тебе дали возможность поспать, дорогая.

— Думаешь, приятно просыпаться в одиночестве в незнакомом месте? Я к этому не привыкла.

— Грейс, никто не хотел тебя обидеть, о тебе просто позаботились.

— Это называется забота? Ладно, не будем больше об этом.

— Хорошо.

— А ты и рад. — Заметно было, что она старается взять себя в руки. Затем она спросила напрямик:

— Может быть, ты все–таки остановишься ненадолго и сообщишь мне, куда спрятал мою выпивку? Мою! Мою долю. Уж конечно, я не рискну тронуть твою — после того, как ты обошелся со мной. На глазах у слуг и посторонних людей, к тому же!

— Грейс, тебе придется поговорить с Дьюком.

— Что это значит?

— Все спиртное находится в ведении Дьюка. Я не знаю, где он держит его.

— Ты лжешь!

— Грейс, за двадцать семь лет я не солгал тебе ни разу.

— О-о! Какой ты все–таки жестокий!

— Возможно. Но я не лжец, и в следующий раз, когда ты позволишь себе обвинить меня во лжи, тебе это даром не пройдет.

— Где Дьюк? Он не позволит тебе разговаривать со мной в таком тоне! Так он мне сказал, он обещал мне это!

— Дьюк ушел на охоту. Обещал вернуться к трем часам.

Она некоторое время молча смотрела на него, а потом опрометью метнулась за угол. Вновь появилась Барбара, взяла лопату, и они продолжили работать.

— Мне очень жаль, что ты стала невольной свидетельницей этого разговора, — сказал Хью.

— Какого?

— Если только ты не отходила отсюда более чем на сто метров, то сама знаешь, какого.

— Хью, это не мое дело.

— В нынешних обстоятельствах всем до всего должно быть дело. Теперь ты составила плохое мнение о Грейс.

— Хью, да мне и в голову бы никогда не пришло критически относиться к твоей жене.

— И тем не менее, у тебя складывается какое–то впечатление о людях. Но я хочу, чтобы твое представление о Грейс не было поверхностным. Представь себе, какой она была двадцать пять лет назад. Вспомни Карен.

— Должно быть, Карен очень похожа на нее?

— Да, похожа, но в Карен никогда не было такой ответственности. А Грейс всегда была ответственным и надежным человеком. Я находился на действительной службе — офицерский чин я получил только после Пирл—Харбора. А ее родители были, что называется, "хорошей семьей". И они вовсе не желали, чтобы их дочь вышла замуж за нищего призывника.

— Еще бы!

— А она все же вышла. Барбара, ты даже представить себе не можешь, что значило в те дни быть женой молодого парня, призванного в армию. При полном отсутствии денег. Родители Грейс хотели, чтобы она вернулась домой — но не присылали ей ни гроша, пока она находилась со мной. Она не бросала меня.

— Она молодец.

— Да. Учти, притом, что до этого ей никогда не приходилось жить в одной комнате, пользоваться общей с другими жильцами ванной, ожидать в приемных покоях военно–морских госпиталей. Добираться на другой конец города, чтобы зашибить доллар. Оставаться совершенно одной, пока я был в море. Молодая и красивая женщина могла бы найти себе кучу развлечений в Норфолке, а она вместо этого нашла себе работу — в прачечной, сортировать грязное белье. И все же, когда бы я ни приехал на побывку, она была красива, радостна и никогда ни на что не жаловалась… Александр родился на второй год…

— Александр?

— Дьюк. Его назвали в честь дедушки по материнской линии. Крестили его без меня. Ее родители после рождения внука пошли на попятную: теперь они были согласны принять меня в лоно семьи. Но Грейс не растаяла и так никогда и не взяла от них ни цента — она снова устроилась на работу, а с ребенком целыми неделями нянчилась наша квартирная хозяйка.

Эти годы были самыми тяжелыми. По службе я продвигался довольно быстро, и вскоре деньги уже не были такой проблемой. Началась война, я был произведен из старших унтер–офицеров в младшие лейтенанты, а затем в капитан–лейтенанты. В конце войны мне пришлось выбирать: снова переходить в старшие унтерофицеры или увольняться в запас. С согласия Грейс я стал гражданским. Я оказался на берегу, без работы, но с женой, сыном в начальной школе и трехлетней дочерью. Жить нам пришлось в трейлере, все было дорого, и цены непрерывно росли. Все, что мы имели, — это несколько облигаций военного времени.

Настал второй тяжелый период в нашей жизни. Я ввязался в подряды, потерял на этом все наши сбережения, после чего мне пришлось устроиться на работу в водопроводную компанию. Мы не голодали, хотя подчас приходилось варить суп из топора. Грейс все невзгоды переносила очень мужественно — трудолюбивая домохозяйка, один из столпов местной Ассоциации родителей и преподавателей, а самое главное — всегда оптимистично настроенная.

Поскольку я когда–то занимался подрядами, через некоторое время я решил еще раз попробовать свои силы в этой области бизнеса. И на сей раз мне повезло. Кое–как я наскреб с мира по нитке и ухитрился выстроить дом, продал его еще до окончания строительства, и тут же построил еще два. С тех пор мне постоянно везло.

Тут лицо Хью Фарнхэма стало задумчивым.

— И вот тут–то она стала сдавать. Когда мы наняли прислугу. Когда стали держать в доме спиртное. Мы не ссорились — мы вообще никогда не ссорились, если не считать вопроса о воспитании Дьюка, которого я хотел бы вырастить в строгости, а Грейс не выносила рукоприкладства по отношению к мальчику.

Но началось все это именно тогда, когда я стал делать деньги. Она оказалась просто не в состоянии выдержать процветания. Грейс всегда великолепно выкручивалась в неблагоприятных обстоятельствах. И только когда мы разбогатели, она не смогла справиться с собой. Но я все же надеюсь, что ей удастся перебороть себя.

— Конечно, Хью.

— Надеюсь.

— Я рада, что ты рассказал мне о ней, Хью. Теперь я буду лучше понимать ее.

— Черт возьми, я вовсе не нуждаюсь в этом. Я просто хотел, чтобы ты знала: эта толстая, глупая и эгоистичная женщина — не вся Грейс. И то, что она покатилась по наклонной плоскости, не только ее вина. Не думай, что со мной так просто ужиться, Барбара.

— Вот как?

— Да! Хотя я уже мог начать постепенно отходить от дел, я не смог бросить свой бизнес. И я позволил ему задерживать меня в конторе вечерами. А когда женщина часто остается одна, она может постепенно начать с лишнего бакала пива перед телевизором, потом выпить еще один и еще. Хотя, все равно, даже если бы я и бывал вечерами дома, то в основном читал бы. Гостей я не люблю. Мало того, я еще вступил в семейный клуб. Сначала она посещала его, но потом перестала. Она прекрасно умеет держаться на людях. Но, видимо, ей надоело играть в обществе роль, я не могу корить ее за это. Она избрала свой путь… И если бы я был потверже… она… она, вероятно, не стала бы такой, как сейчас.

— Чепуха!

— Что?

— Хью Фарнхэм, чем является человек, это только его собственных рук дело. Думаю, что это так. Я являюсь тем, что я есть, потому, что Барби сама пожелала стать такой. То же и с Грейс. И с тобой. — И, уже тише, она добавила: — Я люблю тебя. И это не твоя вина, и ни в чем из того, что мы сделали, твоей вины нет. И я просто слышать не хочу и не могу, как ты бьешь себя в грудь и причитаешь: "Моя вина!". Ты признаешь достоинства Грейс. Так почему бы тебе не признать ее недостатки?

Он заморгал и улыбнулся.

— Да, все взятки твои.

— Вот так–то лучше.

— Я тебя люблю. Считай, что я тебя поцеловал.

— Я тебя тоже. Большой шлем. Внимание, сюда идут копы, — сказала она вдруг сквозь зубы.

Это оказалась Карен, чистая, сверкающая, с расчесанными волосами, свеженакрашенными губами и улыбающаяся.

— Какое вдохновляющее зрелище! — воскликнула она. — Может быть, несчастные рабы желают корочку хлеба и каплю воды?

— Скоро захотим, — согласился отец. — Помогай нам, только не нагружай корзину с верхом.

Карен попятилась.

— Но я не вызывалась работать с вами!

— Ну и ладно. Не будем формалистами.

— Но, папа, я ведь только что помылась!

— А что, разве ручей пересох?

— Папа, но я уже приготовила ленч. Первоклассный. А вы слишком грязны, чтобы появляться в моем хорошеньком чистеньком домике.

— Ты права, детка. Пошли, Барбара. — Он поднял корзину.

* * *

К ленчу миссис Фарнхэм не вышла. Карен заявила, что мама решила поесть в убежище. Хью решил не вмешиваться; и без того предстоит вынести черт знает что, когда вернется Дьюк.

Джо сказал:

— Хью? Я вот насчет канализации…

— Придумал что–нибудь?

— Кажется, я придумал, как получить проточную воду.

— Если у нас будет проточная вода, я гарантирую, что придумаю, как сделать канализацию.

— Папа, правда? Я знаю, чего мне хочется. Туалет, облицованный цветным кафелем. Наверное, лучше всего зеленым. И обязательно, чтобы в нем было достаточно места, чтобы переодеться…

— Помолчи, детка. Так что ты придумал, Джо?

— Я вспомнил римские акведуки. Ручей стекает с возвышенности, так что наверняка какое–либо его место расположено выше убежища. И, насколько я помню, в римских акведуках не было труб. Вода по ним текла под открытым небом.

— Понимаю, — Фарнхэм обдумывал идею. В сотне метров выше по течению был небольшой водопад. И, скорее всего, его вершина располагалась выше убежища. — Но ведь это означает массу строительных работ, каким бы способом мы его ни строили. И для каждой арки еще понадобится рама.

— А может быть мы просто выдолбим половинки стволов и укрепим их на опорах из бревен?

— Можно и так, — Хью подумал, затем добавил. — Да, притом, сделав так, мы убьем сразу двух зайцев. Барбара, какова эта местность?

— Не поняла…

— Ты сказала, что здесь субтропики. А можешь ты сказать, какое сейчас время года? И что принесет остаток года? Я вот к чему клоню: нужна ли нам ирригация?

— Господи, Хью, но я и понятия не имею.

— Подумай хорошенько.

— Ну, — она огляделась. — Не думаю, чтобы здесь когда–нибудь бывали морозы. Будь у нас вода, мы могли бы снимать урожай круглый год. Это не тропические джунгли, иначе подлесок был бы гораздо гуще. Похоже, здесь дождливые периоды сменяются засушливыми.

— Но наш ручей не пересыхает: в нем много рыбы. Где ты собиралась разбить сад?

— Может быть, на той полянке, немного ниже по течению? Правда, придется выкорчевать несколько деревьев и довольно много кустов.

— Деревья и кусты не проблема. М–м–м, Джо, пошли прогуляемся. Я возьму ружье, а ты захвати свой сорок пятый. Девочки, не выкапывайте столько, чтобы вас завалило. Нам будет очень не хватать вас.

— Папа, я хотела немного вздремнуть.

— Отлично — копая, обдумай этот вопрос как следует.

Хью и Джо стали пробираться вдоль ручья.

— О чем ты думаешь, Хью?

— Думаю, как лучше провести воду. Мы должны подвести ее к вентиляционному отверстию на крыше. Если нам это удастся, значит все в порядке. Тогда у нас будет нормальный туалет, проточная вода для приготовления пищи и мытья посуды. Дальше уже можно будет придумать, как устроить систему орошения сада Барбары. Но самым главным удовольствием и роскошью для наших женщин станет возможность с удобствами мыться и нормально мыть посуду. Мы освободим хранилище и устроим там ванную и кухню.

— Хью, как ты собираешься подвести воду — я понял. Но ведь не может же она просто стекать вниз через вентиляционное отверстие? Нужно сделать что–то вроде трубы.

— Я еще не все продумал, но мы обязательно устроим все как надо. Туалет с бачком нам не осилить, значит придется сделать туалет, в котором постоянно течет вода. Подобные туалеты широко распространены на военных кораблях. Там это просто доска с несколькими стульчаками. Вода стекает под доску с одной стороны и вытекает с другой. Мы выведем ее через лаз, а затем подальше от дома. Ты нигде не встречал глину?

— Ниже по течению в одном месте берег глинистый. Карен еще пожаловалась, что там очень скользко. Из–за этого она купалась выше по течению — там песчаный пляжик.

— Потом схожу посмотрю. Если мы сможем обжигать глину, то обзаведемся очень многими вещами: туалетом, раковиной. Посудой, трубками. Построим печь для обжига глины и будем использовать ее и для готовки и для гончарных дел. Глина и вода — чистое золото. Недаром все цивилизации возникали близ воды. Джо, мне кажется, что мы забрались достаточно высоко.

— Может, поднимемся еще повыше? Обидно будет, если мы выкопаем канаву длиной метров двести…

— Гораздо длиннее.

— …или еще длиннее, а потом увидим, что она проходит слишком низко и ее не провести на крышу.

— Мы сначала все обследуем…

— Обследуем? Хью, может, ты сказал не подумав? У нас нет даже обычного спиртового уровня. При взрыве в нем разбилось стекло. А больше никаких геодезических инструментов у нас нет.

— Египтяне обмеряли свои земли, имея еще меньше, Джо. Неважно, что у нас нет уровня. Мы сделаем для него замену.

— Ты смеешься надо мной, Хью?

— Ничего подобного. Древние механики делали уровни задолго до того, как их стала производить промышленность. Мы сделаем обычный отвес. Он похож на перевернутую букву "Т", к которой прикреплен шнурок с грузом. На вертикальной планке отмечается строгая вертикаль. Лучше сделать его шести футов в длину и шести в высоту, чтобы уменьшить погрешность. Придется разобрать одну из коек на доски. Работа легкая, простая. Ты как раз и займешься этим, пока заживают твои ребра. А девицы будут заниматься тяжелым неблагодарным трудом по выемке грунта.

— Ты мне только начерти его, а уж сделать–то я сделаю.

— Когда мы выровняем убежище, сразу же проведем воду. Правда, пока мы будем рыть канаву, по пути нам придется убрать пару–тройку деревьев, но в основном никаких сложностей не предвидится. Так что, все будет в порядке, Джо!

— Да, работенка непыльная.

— Не пыльная, но потная. Если за день мы будем делать метров по шесть неглубокой канавы, то вода для орошения появится как раз к началу сухого сезона. Ванна может подождать — девочки будут работать уже и потому, что она должна будет появиться у нас в перспективе. Джо, мне кажется, что отвод нужно делать здесь. Понимаешь, почему?

— А что здесь понимать?

— Мы повалим вон те два дерева, и они перегородят ручей. Потом навалим в их кроны кусты, грязь — все, что попадется под руку — скрепим все это и получим отличный пруд. Нужно бы было сделать шлюз, но я пока не знаю, как. Да, решение одной проблемы неизбежно ведет к возникновению других. Проклятье.

— Хью, цыплят по осени считают.

— Да, скорее всего. Ладно, пошли, посмотрим, много ли девицы выкопали, пока нас не было.

Выкопали без них немного: вернулся с охоты Дьюк, принес миниатюрного оленя. Барбара и Карен теперь безуспешно пытались освежевать его. Карен с ног до головы была перепачкана кровью.

Они оторвались от своего занятия, заметив, что мужчины вернулись. Барбара вытерла пот со лба, испачкав его при этом кровью.

— Никогда бы не подумала, что внутри у них столько всего.

— Просто ужас! — вздохнула Карен.

— Так это еще очень маленький олень.

— Сами видим. Папа, покажи нам, как это делается. Мы хотим поучиться.

— Я? Но я охотник–спортсмен. Всю грязную работу за нас обычно делал егерь. Но… Джо, дай–ка мне вон тот маленький топорик.

— Сейчас. Я как раз вчера наточил его — он очень острый.

Хью разделал тушу, извлек внутренности, в душе порадовавшись, что девушки не успели проколоть желчный пузырь.

— Ну вот и все, остальное — ваша забота. Барбара, если бы ты сумела снять шкуру, то вскоре могла бы уже носить ее. Ты не встречала поблизости дубов?

— Только карликовые формы. И еще сумах. Ты думаешь, где взять танин?

— Да.

— Я знаю, как извлечь его из коры.

— Тогда ты, видимо, знаешь о дублении больше меня. Признаю свое поражение. На всякий случай, в книгах есть описание всего процесса.

— Я знаю, я уже смотрела. Док! Не смей ничего здесь трогать!

— Он не будет есть, — заверил ее Джо, — особенно если это что–то вредное. Коты очень разборчивы в еде.

В то время как разделка туши продолжалась, из убежища появились Дьюк с матерью. На лице мистера Фарнхэма никаких враждебных чувств не отразилось, но и приветствовать вновь присоединившихся к ним он не стал. Миссис Фарнхэм тоже молчала, она только уставилась на добычу Дьюка.

— О, бедняжка! Дьюк, как у тебя хватило жестокости убить такую прелесть?

— Я несколько раз промахивался и очень на нее разозлился.

— Отличная добыча, Дьюк, — сказал Хью. — И прекрасная еда.

Жена взглянула на него.

— Может быть, ты и станешь есть ее; я на это неспособна.

Карен спросила:

— Мама, ты что, стала вегетарианкой?

— Я не это имела в виду. Я возвращаюсь в убежище. Не хочу больше видеть это. Карен, перед тем как заходить внутрь, обязательно помойся. Я не желаю, чтобы ты все там перепачкала кровью после того, как я вылизала все дочиста. — Она направилась в убежище. — Пошли, Дьюк.

Карен рубанула тушу с неоправданной злобой.

— Где ты подстрелил ее? — спросил Хью.

— На той стороне гряды. Я бы вернулся еще раньше.

— Что же тебя задержало?

— Да промахнулся и расщепил стрелу о валун. Охотничья лихорадка. Ведь я стрелял из лука последний раз много лет назад.

— Одна стрела и одна туша — это совсем неплохой результат. Ты сохранил наконечник?

— Конечно, а что, у меня лицо глупое?

Карен сказала:

— У тебя–то нет, а вот у меня оно точно глупое. Братишка, ведь это я прибралась в убежище. Если мать что–то и убрала, так только за собой.

— Я знаю.

— И бьюсь об заклад, что когда она учует запах жаркого, то сразу передумает.

— Ладно, не надо об этом.

Хью отошел в сторону, сделав Дьюку знак следовать за собой.

— Я рад, что Грейс выглядит довольной и дружелюбной. Видимо, ты успокоил ее.

Дьюк смутился.

— Понимаешь… ты ведь сам говорил, что сразу лишать ее нельзя. — И добавил. — Но я дал ей совсем немного, только одну порцию. И еще я обещал ей, что разрешу выпить одну перед обедом.

— Кажется, этого вполне достаточно.

— Лучше бы мне пойти за ней. Ведь бутылка там, внутри.

— Да, наверное.

— О, не беспокойся. Я взял с нее честное слово. Ты просто не умеешь с ней обращаться, папа.

— Это верно. Не умею.

Глава шестая.

Из дневника Барбары Уэллс.

Я вывихнула лодыжку и поэтому могу только лежать и записывать это. Записи я делаю каждую ночь, но в основном стенографические. Расшифровать успела пока очень немного.

Расшифрованные записи я делаю на чистых листах "Британники" — там в конце каждого тома по десять чистых страниц, а всего томов — двадцать четыре. На каждой странице я постараюсь умещать по тысяче слов, таким образом у меня будет место для 240000 слов — вполне достаточный объем для записи нашей истории до тех пор, пока мы сами не научимся делать бумагу, тем более что расшифрованный текст не будет включать в себя всего того, что содержит стенографический.

А все потому, что мне некому поплакаться в жилетку — а девушке порой это необходимо! И этот стенографический вариант — мой дневничок, который никто кроме меня прочесть не сможет, потому что Карен действительно полный профан в стенографии (как, впрочем, она и сама честно заявила).

Хотя Джо может быть знаком со стенографией. Ведь ее наверняка преподают в экономических колледжах. Но Джо — настоящий джентльмен и никогда не станет читать чужой дневник без приглашения. Мне нравится Джозеф. Его доброта не напускная. Я уверена, что он в душе переживает очень многое и очень тяжело, но никогда не позволяет себе пожаловаться вслух. Его положение здесь так же ненормально, как и мое, только гораздо тяжелее.

Грейс, кажется, перестала посылать его за каждой мелочью, что теперь не мешает ей посылать то и дело нас. Хью отдает распоряжения, но это всегда делается для всеобщего блага. Да и не так часто он распоряжается, мы уже втянулись в работу и в жизнь. Я — фермер, и сама планирую свою работу. Дьюк снабжает нас мясом и помогает мне, когда не охотится. Хью уже довольно давно не указывал нам, что делать, и Карен в доме делает все, что считает нужным. Хью запланировал, кажется, уже минимум столетия на два всякой физической работы, и Джо помогает ему.

А все приказания Грейс имеют целью только ее удобства. Обычно мы выполняем их — так проще. Она живет по–своему, и особенностью ее образа жизни является то, что она старается причинять окружающим как можно больше беспокойства и неприятностей.

Она выпила львиную долю спиртного. Сама я почти не употребляю спиртного, я не "нуждаюсь" в нем. Но, находясь в компании, я не прочь сделать глоток–другой. Мне все время приходилось напоминать себе, что это не мой виски, а Фарнхэма.

Грейс прикончила свою долю в три дня. Затем та же участь постигла долю Дьюка. И так далее. В конце концов, виски не осталось. Уцелела только кварта бурбона, которую мы называли "медицинской". Грейс выследила Дьюка, узнала, где он закапывает ее, и выкопала бутылку. Когда Дьюк вернулся домой, он обнаружил, что мать отключилась, а бутылка валяется рядом пустая.

Следующие три дня были каким–то кошмаром. Она кричала. Она плакала. Она грозилась покончить жизнь самоубийством. Хью и Дьюк объединились, и один из них всегда находился подле нее. Хью заработал огромный фингал под глазом, а на симпатичном лице Дьюка было полно царапин. Думаю, что им пришлось накачивать ее витамином B₁ и насильно кормить.

На четвертый день она просто лежала на койке, на следующий — встала, и казалась почти нормальной.

Но за ленчем она заявила, сделав вид, что это всем давно известно, что русские начали войну как раз потом, что Хью построил убежище.

Она не казалась рассерженной этим, скорее в словах ее было прощение. В конце концов она пришла к выводу, что война скоро кончится, и все мы вернемся домой.

Никто не спорил с ней. К чему? Кажется, ее помешательство безобидно. Наконец, она стала выполнять свои обязанности повара, но нужно еще посмотреть, лучше ли она готовит, чем Карен. Пока она в основном только ведет разговоры о том, какие замечательные блюда могла бы приготовить, будь у нее то–то и то–то. Карен, как и раньше, много работает и временами выходит из себя и кричит даже на меня, а потом подолгу ходит сама не своя.

Дьюк постоянно напоминает ей о том, что она должна быть более терпеливой.

Мне не следует критиковать Дьюка — ведь возможно, что он станет моим мужем. То есть, я хочу сказать, кто же еще может им стать? Я нормально переношу Дьюка, но не представляю, как буду относиться к Грейс в качестве свекрови. Дьюк очень мил, и всегда заботится обо мне и о своей сестре. Сначала он все ссорился со своим отцом (мне это казалось очень глупым), но теперь они, кажется, уживаются более чем мирно.

Так что среди нас он — единственная возможная партия.

Что же до меня, то я совершенно не тороплюсь с женитьбой, хотя в принципе и не имею ничего против. Правда, один раз я уже обожглась на этом. Хью считает, что род человеческий должен продолжаться. Что ж, вполне возможно.

(Полигамия? Да, я согласна! Даже если Грейс будет старшей женой. Но меня никто не просит об уединении, и я стараюсь не строить ему глазки. Хватит.).

Вся беда в том, что хотя мне и нравится Дьюк, между нами никак не возникает подлинное чувство. Поэтому я инертна и стараюсь избегать обстоятельств, при которых он смог бы попытаться заигрывать со мной. Будет просто очаровательно, если я как–нибудь, в одну из ночей после нашей женитьбы, будучи до предела раздражена поведением его матери и его попустительством ей, заявлю ему, что он и наполовину не тот мужчина, каким является его отец.

Нет, это не должно произойти. Дьюк не заслуживает этого.

Джо? Мое восхищение им — совершенно искреннее, и к тому же он не отягощен матерью.

Джо — первый негр, с которым мне удалось познакомиться поближе, и впечатления от этого знакомства у меня наилучшие. Он лучше меня играет в бридж, и я даже подозреваю, что Джо вообще умнее меня. Он очень чистоплотен и никогда не появляется в убежище, не помывшись. О, конечно, после целого дня тяжелой работы от него воняет как от козла. Но ведь и от Дьюка воняет, а от Хью еще сильнее. Я вообще не верю в эти слухи об особом "негритянском запахе".

Вам приходилось когда–нибудь бывать в женской раздевалке? Так вот, женщины пахнут значительно сильнее мужчин.

Но с Джо та же беда, что и с Дьюком. Нет подлинного чувства. Да он к тому же еще и застенчив, так что вряд ли осмелится ухаживать за мной. Одним словом, это невозможно.

Но он мне нравится… как мог нравиться младший брат. Он всегда готов оказать помощь. Он, как правило, охраняет нас с Карен во время купания, и всегда приятно знать, что Джо начеку… Дьюк уже убил пять медведей, а одного убил Джо — как раз, когда охранял нас. Джо выпустил в него три пули, и медведь свалился почти к его ногам. Но Джо не отступил ни на шаг.

Между купаниями мы бесстыдно отдыхали на берегу и, кажется, наше бесстыдство огорчает Джо гораздо больше, чем медведи.

Или волки, койоты, горные львы или кошка, рассмотрев которую, Дьюк заявил, что это мутировавший леопард, и которая особенно опасна, так как бросается на жертву с дерева. Мы не купаемся под деревьями и не рискуем удаляться с открытого пространства без сопровождения вооруженного человека. Это так же опасно, как пересекать Уилшир на красный свет.

Змеи здесь тоже водятся. И по крайней мере один из видов — ядовит.

Джо и Хью как–то утром собирались продолжить работы по выравниванию убежища, и Джо спрыгнул в яму. Док Ливингстон спрыгнул вслед за ним — а там оказалась змея.

Док увидел ее и зашипел; Джо заметил ее только тогда, когда она бросилась на него и ужалила в лодыжку. Джо убил ее лопатой и рухнул на землю, держась за ногу в месте укуса.

Хью тут же разрезал ранку ножом и через считанные мгновения уже отсасывал кровь. Затем он быстро наложил жгут и присыпал ранку марганцовкой. Когда я прибежала к ним, услышав чей–то крик, почти все уже было сделано. Он еще только ввел Джо противоядие.

Переместить Джо оказалось сложной проблемой. В туннеле он потерял сознание. Хью пришлось переползти через него и тянуть его за собой; я толкала неподвижное тело сзади. А вот чтобы поднять его по лестнице в убежище, понадобились усилия трех человек — включая Карен. Подняв, мы раздели его и уложили в постель.

Около полуночи, когда дыхание Джо стало совсем слабым, а пульс едва прощупывался, Хью притащил в комнату последний оставшийся у нас баллон с кислородом, надел на голову Джо полиэтиленовый мешок, в котором раньше хранилось белье, и пустил в него кислород.

К утру ему стало лучше.

А через три дня он уже был на ногах и чувствовал себя прекрасно. Дьюк говорил, что это скорее всего была гадюка, и что гадюки — это одна из разновидностей гремучих змей, поэтому противоядие от укусов гремучих змей, которое ввел Джо Хью, скорее всего, и спасло его.

Во всяком случае, я не доверяю никаким змеям.

Земляные работы под убежищем потребовали три месяца. Валуны! Местность наша — это ровная обширная долина, которая просто–таки усеяна валунами разных размеров. Когда мы доходили до большого, то начинали копать рядом с ним, а мужчины разбивали его и потом вытаскивали наружу с помощью веревок и блоков.

Большинство булыжников удалить было довольно просто. Но как–то раз Карен наткнулась на валун, который, как им показалось, проходит планету насквозь и снова выходит наружу где–нибудь в Китае. Хью окинул его взглядом и сказал:

— Отлично. А теперь нужно выкопать яму рядом с ним с северной стороны и достаточно глубокую.

Карен ничего не сказала на это, а только взглянула на него непонимающе.

Пришлось нам копать. И мы наткнулись на второй валун, почти такой же, как первый.

— Прекрасно, — сказал Хью. — Теперь копайте еще одну яму к северу от этого.

Мы напоролись на третий валун. Но через три дня последний из валунов очутился в яме, вырытой нами рядом с ним, средний успокоился в яме из–под третьего, а первый — с которого все это началось — благополучно оказался в яме из–под второго.

По мере того как отдельные участки нашего подкопа становились достаточно глубокими, Хью подпирал их кусками бревен: он очень тревожился, как бы убежище не сдвинулось и не придавило кого–нибудь из нас. Поэтому, когда работа подошла к концу, под убежищем был целый лес подпорок.

После всего Хью подпер два угла убежища, нависшие над подкопом, могучими бревнами и начал постепенно извлекать остальные с помощью все того же блока и веревок. Некоторые из них даже приходилось подкапывать. Делая это, Хью всегда очень волновался и все делал только сам.

Наконец, убежище держали на весу только два крайних бревна.

Вынуть их было невозможно.

На них приходилась такая тяжесть, что они даже потрескивали от нагрузки. Я спросила:

— Что нам теперь делать, Хью?

— Попробуем применить предпоследнее средство.

— А что это?

— Сжечь их. Но для этого потребуются сильные костры. Поэтому придется удалить траву и кусты в тех местах, где они могут загореться. Карен, ты знаешь, где у нас нашатырный спирт? И йод. Мне нужно и то и другое.

Я все удивлялась, зачем это Хью запас столько нашатыря. Запас действительно был довольно велик и хранился нашатырь в больших пластиковых бутылях из–под хлорокса. Бутыли благополучно перенесли все испытания. А насчет йода я даже не знала, что он есть вообще, да еще в таком количестве, ведь не я занимаюсь лекарствами.

Вскоре вокруг него образовалось что–то вроде химической лаборатории.

— Что ты делаешь, Хью? — спросила я.

— Эрзац — "динамит". И ни в чьей компании не нуждаюсь, — ответил он. — Штука опасная и взрывается даже от неосторожного взгляда.

— Прошу прощения, — сказала я, попятившись.

Он поднял голову и улыбнулся.

— Эта смесь безопасна, пока не высохнет. Я припас все это на случай, если окажусь в подполье. Оккупационные войска довольно косо смотрят на людей, хранящих дома взрывчатые вещества, а в обычном нашатыре или йоде нет ничего подозрительного. Оба они по отдельности совершенно безопасны. Но вот стоит только соединить их… Правда, я никогда не рассчитывал использовать такую взрывчатку в строительстве. Уж больно она капризна.

— Хью, кстати, я только что сообразила — ведь мне совершенно безразлично, ровный пол или нет.

— Если нервничаешь, пойди прогуляйся.

Делать взрывчатку было очень просто. Хью сливал вместе раствор йода и обыкновенный домашний нашатырный спирт — выпадал осадок. После этого он процеживал жидкость через гигиеническую салфетку, в результате чего на салфетке оставалась кашица.

Джо высверливал в упрямых столбах отверстия. Хью завернул по порциям кашицы в бумагу и втиснул пакетики в отверстия.

— Теперь придется ждать, пока не высохнет.

Затем он тщательно вымыл все то, с чем работал, затем искупался прямо в одежде, снял ее в воде и мокрую развесил на берегу. На том день закончился.

В нашем арсенале имеются два женских карабина, магнумы 22–го калибра с телескопическими прицелами. Хью велел Дьюку и Джо пристрелять их. Пристреливали их по мешку с песком. Я поняла, что намерения у Хью самые серьезные, по тому, что он разрешил истратить по пять патронов на каждый карабин. Обычный его лозунг: "Одна пуля — один медведь".

Когда взрывчатка, наконец, высохла, мы вынесли из убежища все, что могло разбиться. Мы, женщины, непосредственного участия в этом не принимали. Карен была занята тем, что держала Дока Ливингстона, а я, вооружившись медвежьим ружьем Дьюка, несла караул.

Отмерив от убежища метров тридцать, Хью уложил Дьюка и Джо с карабинами на землю, а сам встал между ними и спросил:

— Можно начинать отсчет?

— Можно, Хью…

— Давай, отец…

— Сделайте глубокий вдох. Немного выдохните, задержите дыхание. Начинайте целиться. Пять… четыре… три… два… один… ОГОНЬ!!!

Раздался грохот, как будто великан сильно хлопнул какой–то гигантской дверью, и средняя часть обоих столбов просто исчезла. Убежище качнулось, как обычный шкаф, затем опустилось, встало горизонтально и замерло.

Мы с Карен захлопали в ладоши. Док Ливингстон помчался обследовать место происшествия. Хью взглянул на нас и улыбнулся.

В этот момент убежище вздрогнуло и стало сползать по склону вниз, медленно вращаясь вокруг протуберанца туннеля. Оно скользило все быстрее и быстрее, и я уже думала, что это его путешествие закончится в ручье. В этот момент оно было похоже на большие сани, катящиеся с горы.

Но немного ниже склон выравнивался, и вскоре убежище замерло. Туннель был теперь забит землей, и водопровод с канализацией, похоже, здорово отдалились от нас.

Хью взял лопату, спустился к убежищу и начал копать. Я тоже побежала вниз; по щекам у меня ручьями текли слезы. Джо опередил меня. Хью поднял голову и сказал:

— Джо, очисть туннель. Я хочу знать, все ли в порядке внутри, а девушкам, наверное, пора заняться ужином.

— Босс… — Джо поперхнулся. — Босс! Какая беда!!!

Тогда Хью, тоном, каким разговаривают с детьми, сказал:

— Чем ты огорчен, Джо? Это только сэкономит наш труд.

Я решила, что он шутит. Джо непонимающе спросил:

— Что?

— Конечно, — уверил его Хью. — Смотри, насколько ниже теперь расположена крыша. Каждый метр, на который убежище опустилось, экономит нам по меньшей мере метров тридцать акведука. А выровнять его снова здесь уже гораздо проще — здесь земля глинистая и валунов меньше. Если мы все дружно возьмемся за дело, то максимум через неделю все будет в порядке. А после этого можем заняться проведением воды в дом и в сад. И то все закончим раньше на две недели.

Он оказался прав. Через неделю мы выровняли убежище, и на этот раз он установил столбы так, что взрывать их не понадобилось. А что самое главное — бронированная дверь стала открываться совершенно свободно, и теперь у нас в изобилии имеются свежий воздух и солнечный свет… Раньше в убежище было довольно душно, а от свечей было мало проку. В тот же день Хью и Джо начали рыть канаву. В предвкушении торжественного дня, Карен набросала на стенах бывшего хранилища очертания умывальника, ванной и унитаза в натуральную величину.

Честно говоря, нам вполне хватает удобств. После того как Карен набила два подматрасника сухой травой, спать на полу стало не менее удобно, чем на койке. Сидим мы на стульях за столом и каждый вечер играем в бридж. Удивительно, насколько лучше стало жить в убежище, когда пол вновь стал горизонтальным и не нужно больше пробираться через узкий туннель, а можно просто по–людски войти в открытую дверь.

Поскольку наши печь и жаровня не перенесли выпавших на их долю испытаний, нам пока приходится готовить еду на костре. Но мы с Карен больше не жалуемся на это, так как Хью обещал, что после того, как будет подведена вода, он займется гончарным делом и изготовит не только ванну и раковину, но и плиту, с трубой, выходящей в вентиляционное отверстие. Какая роскошь!

Мои посевы растут не по дням, а по часам. Интересно, как бы нам размолотить зерно. Смертельно хочется отведать горячего свежеиспеченного хлеба.

25–е декабря. С Рождеством!!!

По крайней мере, мы так считаем. Хью говорит, что в худшем случае мы ошибаемся всего на день.

Вскоре после того, как мы попали сюда, Хью выбрал небольшое деревце, около которого с северной стороны лежал большой плоский камень, и обтесал его так, что в полдень оно отбрасывало на камень ровную тень. Мне, как "Хранителю Огня", вменили в обязанность сидеть у этого самого камня в районе предполагаемого полудня и отмечать конец тени, когда она становится наиболее короткой, ставя дату.

Тень постепенно становилась все длиннее, а дни короче. С неделю назад изменения вообще стали почти незаметны, и я сообщила об этом Хью. Мы стали наблюдать вместе, и три дня назад наступил переломный момент… так что этот день мы и сочли двадцать вторым декабря, и празднуем теперь Рождество вместо Дня независимости. Но зато мы подняли флаг, как и планировал Хью, на вершине самого высокого из растущих поблизости деревьев. С этого дерева мы срубили все сучья так, что получился флагшток. Я, как Хранитель Огня, ежедневно поднимаю и опускаю его, но первый раз был случай особый. Мы стали тянуть жребий, и честь первый раз поднять флаг выпала Джо. Мы выстроились в шеренгу и запели "Звездно–полосатый флаг", в то время как он поднимал его наверх. Петь было почти невозможно, так как все мы чуть не плакали от избытка чувств.

Затем мы принесли присягу. Может быть, для таких затерянных оборванцев, как мы, это и сентиментальная чепуха, но я думаю иначе. Мы по–прежнему единая нация, верующая в Господа, единая и неделимая, обладающая свободой и справедливостью для всех.

Хью отслужил праздничную службу и зачитал вслух главу о Рождестве Христовом из Евангелия от Луки. Потом мы молились и пели псалмы. У Грейс оказался сильный уверенный голос. У Джо — звонкий тенор, а Карен, я, Хью и Дьюк соответственно имеют сопрано, контральто, баритон и бас. На мой взгляд, все вместе мы звучали неплохо. Во всяком случае, мы остались довольны, даже несмотря на то, что во время пения "Белого Рождества" Грейс начала всхлипывать и едва не заразила остальных.

Хью проводит службы каждое воскресенье. Присутствуют на них все, даже Дьюк, хотя он и убежденный атеист. Хью читает псалом или одну из глав Священного Писания, потом мы поем гимны. Затем Хью или сам читает молитву, или просит кого–нибудь сделать это. Служба заканчивается чтением "Благослови этот дом…". Кажется, мы возвращаемся к временам, когда старейшина одновременно являлся и священником.

Но Хью никогда не использует "Деяния апостолов" и его молитвы всегда настолько нейтральны, что он даже никогда не заканчивает их обычным "Именем Господа, аминь".

В один из тех редких случаев, когда нам с ним удалось поговорить наедине — на прошлой неделе мы с ним наблюдали за фазами луны — я спросила его, как он относится к вере? (Для меня очень важно, как относится к вере мой мужчина, хотя он и не принадлежит мне и никогда принадлежать не будет.).

— Можешь считать меня экзистенциалистом.

— Так ты не христианин?

— Я этого не говорил. Я не могу выразить этого отрицанием, потому что это утверждение. Не буду определять это, оно только совсем собьет тебя с толку. Ведь тебя интересует, почему я провожу службы, не будучи в то же время набожным?

— В общем… да.

— Потому что это моя обязанность. Богослужения должны быть доступны тем, кто в них нуждается. Если в мире нет добра и нет Бога, эти ритуалы безвредны. Если же Бог есть, их подобает делать — и они по–прежнему безвредны. Ведь мы не какие–нибудь темные пахари, приносящие кровавые жертвы и тешащие свое тщеславие, вознося молитвы Небу во имя религии. По крайней мере, я так считаю, Барбара.

Вот и все, что мне удалось вытянуть из него. В прошлой моей жизни религия всегда была для меня чем–то красивым, теплым и удобным, чему я отдавалась по воскресеньям. Не могу сказать, что я была ревностной служительницей веры. Но безбожное служение Хью Богу стало вдруг чем–то важным.

Воскресенья важны для нас и во многом другом. Хью не разрешает нам работать по воскресеньям. Мы только ухаживаем за собой, моемся, предаемся своим любимым занятиям, играем или забавляемся как–нибудь еще. Шахматы, бридж, лепка, пение хором и все такое прочее… или просто болтовня. Игры очень важны: они не позволяют нам постепенно превращаться в животных, единственная цель которых — выжить во что бы то ни стало, а дают нам возможность оставаться людьми, наслаждающимися жизнью и знающими ей цену. Поэтому мы никогда не пропускаем наш ежевечерний роббер. Он как бы служит символом того, что наша жизнь не заключается только в рытье канав и разделке туш.

Мы следим и за собой. Я, например, довольно сносно научилась стричь. Дьюк отрастил было бороду, но затем, увидев, что Хью каждое утро тщательно бреется, последовал его примеру. Не знаю уж, что они будут делать, когда кончатся лезвия. Я заметила, что Дьюк уже подправляет лезвие на точильном камне.

Рождество еще не прошло, и сейчас мы как раз играем в бридж. Праздничный обед был просто роскошен: Грейс и Карен убили на него целых два дня. Мы отведали: речную форель с растительным гарниром, свежие отварные креветки, жареное мясо в соусе из грибов, копченые языки, медвежий бульон, крекеры (довольно удачные), редис, салат–латук, зеленые огурцы и лук, салат из свеклы а-ля Грейс и, что самое главное, целую кастрюльку домашней тянучки, так как сгущенное молоко, шоколад и сахар стали невосполнимым ресурсом. Обед завершился растворимым кофе с сигаретами — на долю каждому пришлось по две чашки и по две сигареты.

Все получили подарки… Все, что у меня сохранилось, кроме одежды — это сумочка. На мне были нейлоновые чулки, но вскоре я их сняла, и поэтому они сохранились почти новыми. Я подарила их Карен. У меня была помада — она досталась Грейс. Из кожи я сплела ремень, его получил Джо. В сумочке был вышитый носовой платок. Я выстирала его, выгладила, прижимая к гладкому бетону, и он достался Дьюку.

И только сегодня утром я придумала, что подарить Хью. Много лет я таскала в сумочке маленький блокнотик. На обложке золотом вытиснено мое имя и цело еще более половины листков. Хью он может пригодиться, но самое главное — это мое имя на обложке.

Ну, мне пора бежать. Сейчас мы с Грейс должны попытаться оставить с носом Хью и Джо: карты сданы.

Более счастливого рождества у меня не бывало никогда в жизни.

Глава седьмая.

Карен и Барбара мылись сами, мыли посуду и стирали белье. Над ними бдительно нес вахту Джо. Вокруг места, где они обычно купались, кусты и деревья были вырублены так, чтобы хищник, если он появится, не ускользнул от внимания Джо. Он непрерывно оглядывал окрестности, чтобы не пропустить приближение какой–либо опасности. Он не мог позволить себе отвлечься, наблюдая пикантное зрелище, которое должен был охранять.

— Барби, эта простыня не выдержит еще одной стирки. Она совсем обветшала, — сказала Карен.

— Ничего, ветошь нам тоже пригодится.

— Да, но что же мы будем использовать вместо простыней? А все это мыло, — Карен зачерпнула ладонью массу из миски, стоявшей на берегу. Масса была серой, мягкой, неприятной на ощупь и больше всего напоминала овсяную кашу. — Эта дрянь прямо–таки проедает белье насквозь.

— Простыня — это еще полбеды, а вот что будет, когда не останется ни одного полотенца.

— Да, притом последнее из них непременно окажется мамочкиным, — с иронией добавила Карен, — наш Хранитель обязательно выдумает причину для этого.

— Вот это ты зря, Карен. Не забывай, что Дьюк проделал колоссальную работу.

— Я знаю, знаю. Дьюк не виноват, что так получается. Это все его приятель Эдди.

— Какой еще Эдди?

— Эдипов комплекс, дорогуша.

Барбара отвернулась и стала полоскать пару заношенных голубых джинсов.

— Ты согласна со мной? — спросила Карен.

— У каждого могут быть недостатки.

— Только не у меня. Даже у папочки есть дефект. Его все еще беспокоит шея.

Барбара выпрямилась.

— Разве она еще не прошла? Может быть, ему помог бы массаж?

Карен хихикнула.

— Ты знаешь, сестричка, в чем твоя слабость? Ты ни за что не заметишь шутки, если она касается тебя. Просто у отца несгибаемая шея упрямца и этого ничем не вылечишь. Его слабость в том, что у него нет слабостей. Не надо хмуриться. Я люблю папочку. Я просто восхищаюсь им. Но я рада, что не похожа на него. Я сейчас отнесу белье к кустам шиповника и развешу его там. Проклятье, почему отец не запасся вешалками для одежды? Эти шипы еще хуже, чем мыло.

— Без вешалок мы можем обойтись. Хью и так запасся невероятно большим количеством необходимого. Буквально всем, начиная с будильника с восьмидневным заводом…

— Который, к слову сказать, сразу же разбился.

— …и кончая инструментами, семенами и книгами и еще бог знает чем. Карен, сначала оденься.

Карен остановилась. Одна ее нога уже стояла на берегу.

— Чепуха. Старина Каменное Лицо не будет подглядывать. Издевательство, самое настоящее издевательство — вот что это такое. Мне кажется, что я сама когда–нибудь наброшусь на него.

— Чем ты недовольна? Просто Джо в экстремальной ситуации показал себя настоящим джентльменом. Так что не надо выходить из себя. Подожди, сейчас я закончу полоскать свое белье, и мы отнесем сушить сразу все.

— Хорошо, хорошо. Но я все время спрашиваю себя: есть в нем что–нибудь человеческое или нет?

— Конечно, есть. Готова поклясться в этом. Он настоящий мужчина.

— Хмм… Барби, уж не хочешь ли ты сказать, что наш святой Иосиф подкатывался к тебе?

— Господи, ну конечно же нет! Но он краснеет каждый раз, когда я прохожу мимо него.

— Откуда ты знаешь?

— Он немного розовеет. Карен, Джо очень хороший человек. Жаль, что ты не слышала, как он объяснял мне насчет Дока.

— Что объяснял?

— Ну, понимаешь, Док начинает признавать меня, и когда он вчера сидел у меня на руках, я кое–что заметила и сказала Джо: "Док что–то очень уж сильно растолстел. Или он всегда был такой?". Вот тут–то Джо и покраснел. Но ответил мне с очаровательной серьезностью: "Барбара, Док Ливингстон в сущности не настолько уж кот, как он себя считает. Старина Док скорее относится к кошкам. Это вовсе не ожирение. Э–э–э… видишь ли, у Дока скоро родятся детки". Он буквально выдавил это из себя. Наверное, ему показалось, что меня этим можно смутить. Смутить ему меня не удалось, но удивлена я была чрезвычайно.

— То есть, ты хочешь сказать, Барбара, что не знала, что Док Ливингстон — кошка?

— Откуда бы мне знать? Все называют его "он", да и имя у него… у нее… мужское.

— Но ведь доктор может быть и женщиной. Ты что же, не можешь отличить кота от кошки?

— Просто я никогда над этим не задумывалась. У Дока такая густая шерсть!

— М–м–да, у персидских кошек действительно сразу трудно разобрать, кто есть кто. Но коты всегда отличаются весьма величественным поведением, да и прочие признаки у них довольно внушительны.

— Даже если бы я и обратила на это внимание, то просто подумала бы, что он кастрирован.

Карен, казалось, была потрясена.

— Смотри, чтобы отец этого не услышал! Он никогда в жизни не позволил бы кастрировать кота. Папа считает, что коты являются равноправными гражданами. Но ты все–таки удивила меня. Котята, надо же!

— Так мне сказал Джо.

— А я и не заметила, — Карен выглядела озадаченной. — Впрочем, если подумать, так я действительно уже давно не брала его на руки. Только несколько раз гладила его, да удерживала от опрометчивых поступков. А то он буквально не давал ничего сделать. Стоило открыть какой–нибудь ящик, как он уже оказывался там. Теперь я понимаю — это он выбирал место для котят. Мне следовало бы быть повнимательнее.

— Карен, а почему ты продолжаешь говорить "он", "его"?

— Почему? Но ведь Джо тебе все объяснил. Док считает себя котом — а почему я, собственно, должна разубеждать его? Он всегда так считал, и он был самым своеобразным из всех наших котят. Хм… Кстати, Барбара, как–то раз, когда Док достиг зрелости, мы устроили ему встречу с благородным котом самого что ни на есть аристократического происхождения. Но он чем–то не понравился Доку, и Док изрядно потрепал его. Поэтому мы потеряли всякую надежду и с тех пор никогда больше не пытались сводить его с кем бы то ни было. М–м–м… Летописец ты наш, скажи–ка, сколько дней мы уже здесь?

— Ровно шестьдесят два дня. Я уже справлялась: нормальный для кошек срок — от шестидесяти до семидесяти дней.

— Следовательно, теперь это может случиться в любой момент. Готова побиться об заклад, что сегодня ночью мы не сомкнем глаз. Кошки никогда не рожают в нормальное время суток. — Тут Карен резко сменила тему разговора. — Барби, чего тебе больше всего не хватает? Сигарет?

— Я уже и думать о них забыла. Скорее всего, яиц. Яиц к завтраку.

— Отец подумал об этом. Оплодотворенные яйца и инкубатор. Но он не построил его, да и все равно, яйца разбились бы. Да, мне их тоже, пожалуй, не хватает. Но лучше всего, если бы коровы несли яйца, а отец бы придумал, как запасти их, чтобы они были в целости и сохранности. Представляешь?! Мороженное! Холодное молоко!

— Масло, — добавила Барбара. — Мелко нарезанные бананы со взбитыми сливками. Горячий шоколад.

— Перестань! Барби, я, кажется, сейчас скончаюсь от голода прямо у тебя на глазах.

— Про тебя не скажешь, что ты похудела, — поддела ее Барбара, — ты вроде даже немного пополнела.

— Возможно, — Карен замолчала и принялась мыть посуду. Наконец она тихо произнесла: — Барби, то, что собирается сделать Док, и вполовину не удивит всех наших, как тот сюрприз, который преподнесу им я.

— Что за сюрприз, милая?

— Я беременна.

— Что?

— То, что слышала. Беременна. Жду ребенка, если тебе так понятнее!

— А ты уверена, дорогая?

— Конечно же, уверена! Я сдала анализы, и очкарик, который занимался мной, получив результат, только вылупил глаза. Прошло уже четыре месяца, — Карен бросилась в объятия подруги, — и я очень боюсь!

Барбара принялась утешать ее.

— Ну, ну, дорогая. Все будет хорошо.

— Черта с два! — воскликнула Карен. — Мать устроит тут такое… и больниц здесь нет… и врачей. Господи, и почему Дьюк не пошел в медицинский? Барби, я, наверное, умру. Я знаю.

— Карен, не болтай чепуху. Детей, родившихся без помощи докторов и больниц гораздо больше, чем детей, привозимых на кормление в тележке. Тебя не так страшит возможность смерти, как объяснение с родителями.

— Да, и это тоже, — Карен вытерла глаза и шмыгнула носом. — Барби, ты только не обижайся… но я именно поэтому пригласила тебя к себе на тот уикэнд.

— Вот как?

— Я подумала, что мать не станет устраивать большого шума при постороннем человеке. Большинство девиц в нашем заведении или мещанки или потаскушки, да к тому же еще и абсолютные дуры. А ты ни то и ни другое, и я знала, что ты заступишься за меня.

— Ну спасибо!

— Это мне–то спасибо! Да ведь я просто собиралась использовать тебя.

— Мне никто никогда еще не желал лучшего комплимента, — Барбара вытерла Карен слезы и потрепала ее по щеке. Так ты, значит, пока еще ничего не сказала родителям?

— Ну… я собиралась. А потом началась эта война… а потом матери стало плохо… а отец все время обременен заботами, и мне никак не выбрать подходящего момента.

— Карен, а ведь ты не боишься признаться во всем отцу, ты боишься признаться только матери.

— Да… в основном матери. Но и отцу тоже. Мало того, что он будет потрясен и шокирован… он подумает, что с моей стороны было просто глупо попасться.

— Согласна, что он будет удивлен, и не согласна со всем остальным, — Барбара заколебалась. — Карен, ты не должна носить это в себе. Я постараюсь разделить все твои тревоги.

— Я так и думала. Потому–то я и попросила тебя поехать со мной. Я ведь уже сказала тебе.

— Я имею в виду не это. Я тоже беременна.

— Что?

— Да–да. Так что мы можем сказать об этом вместе.

— Боже мой! Барбара! Но как же это так?

Барбара пожала плечами.

— Неосторожность. А как это произошло с тобой?

Карен вдруг улыбнулась.

— Как? А просто меня опылила пчелка, как же еще? Ты, наверное, хотела спросить "кто"?

— Кто — меня совершенно не интересует. Это твое личное дело. Ну так как, может, пойдем и скажем им? Я готова говорить за нас обеих.

— Погоди минутку. Ты сама–то собиралась говорить кому–нибудь? Или не собиралась?

— В общем–то, нет, — честно ответила Барбара. — Я собиралась подождать до тех пор, пока это не станет заметно.

Карен взглянула на талию Барбары.

— Ничего не заметно. А ты уверена?

— У меня уже два раза ничего не было. Я беременна. Или больна, но это было бы гораздо хуже. Давай соберем белье, пойдем и все им расскажем.

— Но ведь если специально не приглядываться, по тебе ничего не видно, да и по мне пока тоже — в последнее время я стараюсь не попадаться матери на глаза раздетой — может нам пока ничего не говорить, а приберечь эти новости на крайний случай?

— Карен, но почему бы тебе не сказать сначала отцу? А уж он пускай сообщит матери.

Карен выглядела обрадованной.

— А ты думаешь, так можно сделать?

— Я просто уверена, что Хью предпочтет услышать об этом не в присутствии твоей матери. Так что иди, найди его и все ему расскажи. А я развешу белье.

— Уже бегу!

— И ни о чем не беспокойся. Мы спокойно родим наших детей и ничего плохого с нами не случится, а потом будем вместе их воспитывать. Знаешь, как нам будет весело? Мы будем просто счастливы.

Глаза Карен засияли.

— Да, и у тебя будет девочка, а у меня — мальчик, и потом мы их поженим и обе станем бабушками!

— Вот теперь ты снова настоящая Карен. — Барбара поцеловала ее. — Беги и расскажи обо всем отцу.

Карен застала Хью за выкладыванием печи. Когда она сказала ему, что хотела бы поговорить с ним наедине, он согласился.

— Хорошо, — сказал он. — Я только скажу Джо, чтобы он закончил кладку. А я пойду посмотрю, как там канал. Пойдем вместе, заодно и поговорим.

Он дал ей лопату, а сам взял ружье.

— Ну, так что у тебя на уме, девочка моя?

— Давай отойдем немного подальше.

Они отошли уже довольно далеко. Хью остановился, взял у нее из рук лопату и стал подравнивать край.

— Папа! Ты, может быть, заметил, что у нас не хватает мужчин?

— Нет. Трое мужчин и три женщины. Совершенно нормальное соотношение.

— Я имела в виду не это. Наверное, мне следовало сказать "возможных избранников".

— Тогда так и говори.

— Хорошо. Я уже поправилась. Мне нужен совет. Что хуже? Кровосмешение или межрасовый брак? Или мне придется остаться старой девой?

Он еще раз копнул и остановился.

— Я не собираюсь заставлять тебя оставаться старой девой.

— Я так и думала. А как насчет двух других возможностей?

— Кровосмешение, — медленно проговорил он, — обычно ни к чему хорошему не приводит.

— Следовательно, у меня остается только один выход.

— Подожди. Я сказал "обычно". — Он уставился на лопату. — В принципе, я никогда не задумывался над этим… у нас и так проблем по горло. Браки между братьями и сестрами — в истории не такая уж редкость. И результаты не обязательно плохие. — Он нахмурился. — Но ведь есть еще Барбара. Может быть, вам придется примириться с полигамией.

— Не то, папа. Ведь кровосмешение может произойти не обязательно с братом.

Он уставился на нее с удивлением.

— Если ты хотела удивить меня, тебе это удалось, Карен.

— Шокировать тебя, ты хотел сказать.

— Нет, удивить. Ты что, серьезно собираешься предложить то, о чем говорила?

— Папочка, — грустно сказала она, — это единственное, над чем бы я никогда не стала шутить. Если бы мне пришлось выбирать между тобой и Дьюком — как между мужьями, естественно, — я бы без колебаний предпочла тебя.

Хью вытер лоб.

— Карен, мне очень не хотелось бы принимать твои слова всерьез…

— Но я серьезно говорю!

— Я так и думал. Следовательно, я должен понимать это так, что Джозефа ты отметаешь начисто? Или ты подумала об этом?

— Конечно, подумала.

— Ну и что?

— Сам понимаешь, что не продумать этот вариант я не могла. Джо очень мил, но увы, он совсем еще мальчишка, хотя и немного старше меня. И если я когда–нибудь скажу ему "у–у–ух!", он по–моему просто выскочит из собственной кожи. Нет, это не то.

— Может быть, на твое решение оказывает влияние цвет его кожи?

— Папа, знаешь что? Мне очень хочется плюнуть тебе в лицо за эти слова. Ты ведь прекрасно знаешь, что я не наша мамочка!

— Я просто хотел быть уверен. Карен, ты знаешь, что для меня цвет кожи не имеет никакого значения. В человеке меня больше всего интересуют совсем другие вещи. Крепко ли он держит свое слово? Выполняет ли он свои обещания? Честно ли он трудится? Храбр ли он? Выступит ли он в защиту справедливости? И Джо во всех этих отношениях очень импонирует мне. Мне кажется, что ты относишься к нему предвзято.

Он вздохнул.

— Если бы мы по–прежнему жили в Маунтин—Спрингс, я бы не стал понуждать тебя выходить замуж за негра. Слишком паршиво относятся к этому окружающие. Настолько, что подобные браки почти всегда — трагедия. Но здесь эти варварские пережитки не имеют никакого значения. И я советую тебе серьезно подумать насчет Джо.

— Да думала я, много думала! Я могу выйти за Джо. Но я просто хотела, чтобы ты знал: если бы я могла выбирать свободно, то выбрала бы тебя!

— Благодарю.

— Он еще меня благодарит, черт возьми! Я женщина, а ты мужчина, который нравится мне больше всех. Но мне это все равно ничем не светит… и ты знаешь почему. Из–за мамочки.

— Я знаю, — внезапно лицо его приняло усталый вид. — Но обычно приходится делать не то, что хочется, а то, что можно. Карен, мне жаль, что я лишил тебя возможности выбирать из гораздо более длинного списка кандидатов.

— Папочка, самое важное из всего того, чему ты меня научил, это не проливать слез над тем, чему не поможешь. Это любимое занятие матери, но не мое. Да и Дьюк порой не прочь, хотя ему это свойственно в меньшей степени, чем ей. В этом вопросе я больше всего похожа на тебя. Мой принцип — считай свои очки и играй соответственно. Ты ведь не жалуешься на то, что тебе пришли плохие карты. Ты понимаешь меня, отец?

— Да.

— Но я пришла сюда не за тем, чтобы предложить тебе руку и сердце. И даже не затем, чтобы утешить тебя, хотя, раз уж я сказала так много, я могла бы сказать и то, что ты можешь получить меня, если захочешь. Мне кажется, ты догадывался об этом и раньше. Но я пришла сюда не за этим. Я просто хотела прояснить для себя кое–что, прежде чем сказать тебе одну вещь. Я уже подсчитала очки и теперь знаю, как мне играть. Тут уж ничем не поможешь.

— Что–что? Может быть, я смогу помочь?

— Вряд ли. Я беременна, папа.

Он выпустил лопату из рук и порывисто обнял дочь.

— О, это же замечательно!

— Папа… — в конце концов сказала она, — если ты не отпустишь меня, я не смогу застрелить медведя.

Он тут же разжал объятия, схватил ружье и огляделся.

— Где он?

— Нигде. Но ты сам всегда напоминал нам о бдительности.

— Ах, да. Ну, теперь я буду настороже. А кто же отец, Карен? Дьюк или Джо?

— Ни тот и ни другой. Это случилось еще раньше, в колледже.

— О! Это еще лучше!

— Почему? Черт возьми, отец, все идет совсем не так, как я предполагала. Дочь является домой испорченной, и в таких случаях само собой разумеется, что отец вне себя от ярости. А все, что ты сказал, было: "Просто парень, да?" Честно говоря, я такого от тебя не ожидала.

— Прошу прощения. При других обстоятельствах я, возможно, подумал бы, что ты была довольно неосторожна…

— О, еще как! Я рискнула так же, как одна негритянская матрона, которая сказала: "Да тыщу раз ничего не случалось". Сам знаешь.

— Боюсь, что да. Но в нашем нынешнем положении этому приходится только радоваться. До сих пор я думал, что ты еще девочка. И вдруг узнаю, что ты женщина, да еще собираешься подарить нам ребенка, отец которого находится вне нашей группы… Разве ты не понимаешь, дорогая? Ты ведь почти удвоила шансы нашей колонии на выживание.

— Это я‑то?!

— Подумай сама, ты ведь достаточно умна. Кстати, отец твоего ребенка… он из хорошей семьи?

— А как ты думаешь, папа, связалась бы я с ним, если бы он был небезупречен?

— Извини, доченька. Вопрос, конечно, глупый. — Он улыбнулся. — Мне что–то расхотелось работать. Пойдем–ка лучше поделимся с другими этой доброй вестью.

— Хорошо, но, папа, что же мы скажем матери?

— Правду, причем говорить буду я. Не беспокойся, девочка моя. Ты только роди ребенка, а уж я позабочусь обо всем остальном.

— Есть, сэр! Папа, ты знаешь, только сейчас я по–настоящему хорошо себя почувствовала.

— Вот и отлично.

— Я почувствовала себя так хорошо, что даже забыла кое о чем. Ты знаешь, ведь Док Ливингстон тоже собирается иметь детей.

— Знаю.

— А почему же ты мне ничего не сказал.

— Ты имела столько же возможностей обратить на это внимание, сколько и я.

— Верно. Но вообще–то это нехорошо с твоей стороны — заметить, что Док беременна, и не заметить, что беременна твоя родная дочь.

— Я просто подумал, что ты последнее время слишком много ешь.

— А, так значит, ты все–таки что–то заметил! Папочка, иногда ты мне просто ужасно нравишься! Но теперь мне ты будешь ужасно нравиться всегда — всегда!

Хью решил сначала подзаправиться, а потом уже поговорить с Грейс.

Это решение было вполне оправдано. Из ее напыщенных речей следовало, что Карен была неблагодарной дочерью, позором семьи, бесстыдной маленькой шлюхой, а Хью, в свою очередь, был дрянным отцом, негодным мужем и человеком, на которого можно было свалить всю вину за беременность дочери.

Хью позволил ей нести всю эту напыщенную чушь до тех пор, пока она не остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Успокойся, Грейс.

— Что? Хьюберт Фарнхэм, вы еще осмеливаетесь затыкать мне рот! Как вы вообще смеете сидеть здесь, в то время как ваша дочь так нагло през…

— Заткнись, или мне придется заткнуть тебя самому.

— Мама, потише, — попросил Дьюк.

— Ах, так и ты с ними заодно? Боже, могла ли я подумать, что когда–нибудь настанет день…

— Мама, можешь ли ты вести себя поспокойнее? Давай послушаем, что скажет отец.

Грейс постаралась сдержать гнев, затем сказала:

— Джо, оставь нас.

— Джо, сиди, где сидишь, — приказал Хью.

— Да, Джо, останься пожалуйста, — поддержала его Карен.

— Ну что ж, если ни у одного из вас нет даже элементарного чувства приличия…

— Грейс, сейчас я ближе чем когда бы то ни было к тому, чтобы ударить тебя. Успокоишься ты когда–нибудь, или нет? Ты должна выслушать, что скажут другие.

Она взглянула на сына. Дьюк старательно избегал ее взгляда.

— Хорошо, я послушаю. Хотя толку от этого не будет никакого.

— А мне кажется, что будет, потому что это чрезвычайно важно. Грейс, нет никакого смысла измываться над Карен. Кроме того, твоя жестокость по отношению к ней просто странна. Ведь ее беременность — это самое удачное событие для нас.

— Хьюберт Фарнхэм, сдается мне, что вы совсем выжили из ума.

— Прошу тебя. Ты рассуждаешь категориями привычной морали, что при данных обстоятельствах довольно глупо.

— Вот как? Значит, по–твоему, принципы морали глупы, не так ли? Да ты просто распевающий гимны лицемер!

— Моральные принципы не глупы сами по себе, именно мораль есть краеугольный камень наших отношений. Но как бы аморально ни было для Карен забеременеть в другом месте и в другое время, в обществе, которого больше нет, сейчас для нас это не имеет значения, поэтому не будем обсуждать больше ее поведение. Факт то, что это произошло, и это сущее благословение для нас. Подумайте хорошенько. Нас здесь шестеро, причем четверо из одной семьи. С генетической точки зрения, у нас очень ограниченный генофонд. И все же мы должны как–то продолжать свой род, иначе нет смысла бороться за выживание. Но теперь среди нас появился седьмой человек, хотя и не собственной персоной. На такое счастье нам и рассчитывать–то не приходилось. Молю бога, чтобы у нее родились близнецы, которыми наша семья всегда изобиловала. Это еще усилит наших потомков.

— Как ты можешь говорить о собственной дочери, как будто это корова!

— Она моя дочь, и я люблю ее, но сейчас в ней самое главное то, что она женщина и ждет ребенка. Я бы хотел, чтобы ты и Барбара тоже были беременны… и причем от совершенно посторонних людей. Нам необходимо смешение самых разных кровей, чтобы не наступило вырождение среди будущих поколений.

— Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать твои оскорбления!

— Я всего лишь сказал "хотел бы", и в лице Карен мы имеем это чудо. Мы должны просто–таки лелеять ее. Грейс, мы должны проявлять по отношению к Карен всю возможную заботу на протяжении всей ее беременности. И больше всех нас заботиться о ней должна ты.

— То есть ты хочешь сказать, что я не собиралась заботиться о ней? Только ты никогда не беспокоился о ней. О собственной дочери.

— То, что она моя дочь, не имеет значения. Мои слова были равнозначны и в случае беременности Барбары, тебя, или любой другой женщины. Отныне Карен освобождается от любой тяжелой работы. Стирка, которой она занималась сегодня, возлагается на тебя, довольно тебе сачковать. Будешь во всем помогать ей. А самое главное: больше никаких нравоучений, грубости, обвинений в ее адрес. Ты будешь мила и добра с ней. И постарайся не забываться, Грейс. Или мне придется наказать тебя.

— Ты не посмеешь!

— Надеюсь, что ты не станешь вынуждать меня делать это, — Хью повернулся к сыну. — Дьюк, могу я рассчитывать на твою поддержку? Отвечай.

— А что ты подразумеваешь под "наказанием", отец?

— Любые меры, которые мы будем вынуждены принять. Слова. Общественные меры принуждения. Физические наказания, если потребуется. Все, вплоть до исключения из группы, если иного выбора не останется.

Дьюк побарабанил пальцами по столу.

— Все это довольно жестоко, па.

— Да, и я хочу, чтобы ты подумал о самых крайних мерах.

Дьюк взглянул на сестру.

— Хорошо. Я поддерживаю тебя. Мама, тебе придется вести себя соответственно.

Она начала всхлипывать.

— Мой собственный сын пошел против меня! О Господи, зачем я вообще появилась на свет!

— Барбара!

— Что я думаю? Я согласна с тобой, Хью. Карен необходимо доброе отношение. Ее нельзя упрекать и бранить.

— А ты не лезь не в свое дело!

Барбара спокойно взглянула на Грейс.

— Прошу прощения, но меня спросил Хью. Да и Карен просила меня присутствовать здесь. Мне кажется, Грейс, что вы вели себя отвратительно. Ребенок не имеет ничего общего с несчастьем.

— Тебе легко говорить!

— Может быть. Но вы постоянно придираетесь к Карен… вы не должны больше этого делать.

— Скажи им, Барбара, — вдруг вмешалась Карен. — О себе.

— Ты этого хочешь?

— Лучше скажи. А то она сейчас набросится на тебя.

— Хорошо, — Барбара прикусила губу. — Я сказала, что ребенок и несчастье совсем разные вещи. Я тоже беременна… и очень рада этому.

Наступившая тишина показала Барбаре, что она добилась своего — отвела огонь от Карен. Что касается ее самой, то сейчас она впервые почувствовала себя спокойной с тех пор, как заподозрила, что беременна. Она не проронила ни слова — о нет! — но обнаружила, что напряжение, о котором и сама не подозревала, покинуло ее.

— Ах ты шлюха! Ничего удивительного, что моя дочь пошла по кривой дорожке, если она попала под влияние такой…

— Молчи, Грейс!

— Да, мама, — поддержал отца Дьюк. — Лучше успокойся.

— Я только хотела сказать…

— Ты ничего не скажешь, мама. Я не шучу.

Миссис Фарнхэм сдалась.

Хью снова заговорил:

— Барбара, я надеюсь, что ты не шутишь. Просто ради того, чтобы защитить Карен.

Барбара взглянула на него и ничего не смогла прочесть на его лице.

— Я не шучу, Хью. Я сейчас на третьем месяце.

— В таком случае у нас двойная радость. Придется нам и тебя освободить от тяжелой работы. Дьюк, ты не мог бы взять на себя сельское хозяйство?

— Конечно.

— Да и Джо мог бы кое–что делать. М–м–м… Значит, мы должны поторопиться с кухней и ванной. Вам обеим понадобятся такого рода удобства еще задолго до того, как родятся дети. Джо, нужно незамедлительно доделывать медведезащищенную хижину. Здесь понадобится место для детской, и нам, мужчинам, придется выметаться отсюда. Я думаю…

— Хью…

— Что, Барбара?

— Не беспокойся за меня. Я могу спокойно заниматься садоводством. У меня еще не такой большой срок, как у Карен, и я не испытываю тошноты по утрам. Когда мне понадобится помощь, я сама дам знать.

Он задумался.

— Нет.

— Господи, но я люблю землю, люблю возиться в земле. Матери пионеров всегда работали, будучи беременными. Они переставали трудиться только тогда, когда у них начинались схватки.

— И это часто убивало их. Барбара, мы не можем рисковать вами. Мы будем обращаться с вами обеими как с драгоценными сосудами, которыми вы для нас являетесь. — Он огляделся. — Правильно я говорю?

— Правильно, отец.

— Конечно, Хью.

Миссис Фарнхэм встала.

— От такого разговора мне стало дурно.

— Спокойной ночи, Грейс. Так помни, Барбара, никаких земляных работ.

— Но я люблю землю. Когда придет время, я сама откажусь от сада.

— Ты можешь руководить. И смотри, чтобы я не застал тебя с лопатой. Или за прополкой. Ты можешь повредить себе. Отныне ты — фермер–джентльмен.

— А разве в твоих книгах ничего не сказано о том, какую работу может выполнять беременная женщина?

— Я еще посмотрю. Но даже и в этом случае мы всегда будем становиться на самую консервативную точку зрения. Некоторые врачи держат своих пациентов в постели целыми месяцами, чтобы избежать выкидыша.

— Папа, но ведь ты не собираешься держать нас в постели?

— Возможно, нет, Карен. Но мы будем максимально осторожны, — сказал он и добавил: — Барбара права, сегодня уже поздно окончательно решать что–либо. Кто желает сыграть в бридж. Или он слишком сильно возбуждает?

— Господи, конечно нет! — воскликнула Барбара. — Заботу я еще как–нибудь стерплю, но думаю, что уж бридж–то никак не может послужить причиной выкидыша.

— Конечно нет, — согласился Хью, — но то, как торгуется Карен, может вызвать сердечный приступ у кого–нибудь из нас.

— Ха! Что же хорошего, если торговаться как компьютер? Жить нужно рискуя, я всегда была за это.

— Это верно.

Но дальше торговли дело у них не пошло. Доктор Ливингстон, который до тех пор спал в "ванной", явился в комнату. Походка его была странной — ноги почти не сгибались, а зад он буквально волочил по земле. "Джозеф, — возвестил кот, — кажется, эти самые котята родятся у меня прямо сейчас!".

Тревожное мяуканье и странная походка кота дали ясно понять, что сейчас произойдет. Джо мгновенно оказался на ногах.

— Док! Что с тобой, Док?

Он хотел было поднять кота, но тот явно хотел не этого. Он замяукал еще громче и стал вырываться. Хью сказал:

— Джо, оставь его в покое.

— Но старине Доку больно!

— В таком случае, ему надо помочь. Дьюк, нам придется воспользоваться электричеством и переносным фонарем. Задуйте свечи. Карен, постели на стол одеяло и чистую простыню.

— Один момент.

Хью склонился над котом.

— Спокойно, Док. Тебе больно, да? Ничего, потерпи еще немножко. Мы здесь, с тобой. — Он погладил кота по спине, затем осторожно пощупал живот.

— У него схватки, Карен, поторопись.

— Уже готово, папа.

— Помоги мне поднять его, Джо.

Они положили кота на стол. Джо сказал:

— Что нам теперь делать?

— Прими таблетку милтауна.

— Но ведь Доку больно.

— Конечно. Но мы ничем не можем тут помочь. Сейчас ему придется туго. Это его первые роды, и он перепуган. К тому же, он довольно стар для первых родов. Это плохо.

— Но мы просто должны что–нибудь сделать.

— Все, что ты можешь сделать полезного, это успокоиться. Ты передаешь коту свой страх. Джо, если бы можно было чем–нибудь помочь, я сделал бы это. Но почти все, что в наших силах, это стоять рядом, давая тем самым понять, что он не одинок. И не позволять ему бояться. Так дать тебе успокоительное?

— Да, если можно.

— Дьюк, достань таблетку. Джо, не отлучайся; Док доверяет тебе больше всех.

— Хьюберт, если вы все собираетесь простоять всю ночь рядом с котом, мне понадобится снотворное. Нельзя требовать от человека, чтобы он заснул в такой суматохе.

— И таблетку секонала для твоей матери, Дьюк. Кто может предложить, где можно было бы устроить котят? — Хьюберт Фарнхэм порылся в памяти. Каждая коробка, каждый клочок картона были использованы и еще раз использованы и еще в бесконечном благоустройстве. Построить им логово из кирпичей? Но это можно сделать только с наступлением дня, а бедная зверушка нуждается в гнезде, безопасном и уютном, прямо сейчас. Может быть, разобрать какие–нибудь стеллажи?

— Папа, а что ты скажешь по поводу нижнего ящика шкафа с одеждой?

— Отлично! Выложите из него все вещи на койку. Положите туда что–нибудь мягкое. Например, мою охотничью куртку. Дьюк, сооруди раму, которая поддерживала бы одеяло. Им понадобится нечто вроде маленькой пещерки. Там они будут чувствовать себя в безопасности. Сам знаешь.

— Конечно, мы знаем, — подтвердила Карен. — Не суетись, папа. Это не первые наши роды.

— Прости, дочка. Кажется, сейчас у нас появится первый котенок. Видишь, Джо? — волосы от головы до хвоста встали вдруг у кота дыбом, затем улеглись обратно, потом еще раз.

Карен торопливо выбрасывала вещи из нижнего ящика. Наконец, когда он опустел, вытащила его и поставила у стены и постелила в него охотничью куртку. Затем она бросилась к столу.

— Ну как, я не опоздала?

— Нет, — успокоил ее Хью. — Но вот–вот это должно случиться.

Док на мгновение перестал тяжело вздыхать, для того чтобы издать стон, и после двух конвульсивных движений разродился котенком.

— Да он вроде завернут в целлофан, — с удивлением заметила Барбара.

— А ты разве не знала? — спросила Карен. — Папа, смотри, он серенький! Док, как же это так? Хотя, впрочем, сейчас не время задавать вопросы.

Но ни Хью, ни Доктор Ливингстон и не собирались отвечать ей. Роженица стала тщательно вылизывать новорожденного, пленка лопнула, и маленькие лапки беспомощно зашевелились. Писк, настолько тонкий и высокий, что его едва было слышно, возвестил, как издававшее его существо отнеслось к первому знакомству с миром. Док перекусил пуповину и продолжал вылизывать отпрыска, очищая его от крови и слизи, и не переставая в то же время довольно урчать. Котенку это явно не нравилось, и он снова заявил свой почти неслышный протест.

— Босс, — спросил Джо, — что–то с ним неладно. Почему это он такой маленький и худой?

— Это просто отличный котенок. У тебя родился замечательный ребенок, Док. Он настоящий бакалавр, хотя сам этого и не сознает. — Хью говорил успокоительным тоном и почесывал кота между ушами. Затем он продолжал, теперь уже обычным тоном: — И наихудший образчик подзаборника, который мне когда–либо попадался, — гладкошерстный, полосатый и серый.

Док неодобрительно взглянул на него, как будто пожал плечами и, исторгнув из себя послед, принялся жевать кровавую массу. Барбара нервно сглотнула и бросилась к двери. Карен бросилась за ней, открыла ей дверь и поддерживала ее до тех пор, пока та полностью не очистила желудок.

— Дьюк! — позвал Хью. — Охраняй.

Дьюк последовал за ними и высунул голову наружу. Карен сказала ему:

— Можешь уйти. Здесь мы в полной безопасности. Сегодня очень яркая луна.

— Ладно… но оставьте дверь открытой. — И он исчез внутри убежища.

Карен сказала:

— А я думала, что у тебя не бывает тошноты по утрам.

— Так оно и есть. О–о–о! — она снова конвульсивно содрогнулась. — Это из–за того, что сделал Док.

— Ах вон оно что! Но ведь коты всегда делают это. Позволь я вытру тебе рот, дорогая.

— Это ужасно.

— Это нормально. И к тому же полезно для них. Гормоны, или что–то в этом роде. Лучше спроси у Хью. Ну как, тебе полегчало?

— Кажется, да. Карен! Правда ведь, нам не нужно делать этого? А? Я не могу сделать этого, не могу!

— Что? О! Никогда об этом не думала. Да нет, вроде не должны… иначе нам сказали бы об этом в школе.

— Но в школе нам не говорили очень многих вещей, — глухо сказала Барбара. — У нас, например, курс по первой помощи вела старая дева. Но я просто не смогу сделать этого. Кажется, я расхотела иметь ребенка.

— Друг мой, — насмешливо сказала Карен, — об этом нам обеим нужно было подумать раньше. Отойди немного, кажется, настал мой черед.

В конце концов, они вернулись в комнату бледные, но довольно крепко держащиеся на ногах. Док родил еще трех котят после их возвращения и теперь Барбара наблюдала за родами и последующими операциями Дока, уже не испытывая позывов бежать за дверь. Из трех новорожденных только третий заслуживал внимания: маленький котенок, но крупный даже в своей мелкости. Он был явным мужчиной, его крупная голова никак не хотела вылезать, и Док буквально пополам согнулся от боли.

Хью сразу же занялся делом, стараясь помочь маленькому тельцу появиться на свет божий. При этом он обильно потел, совсем как настоящий хирург. Док взвыл и укусил его за палец. Но это ничуть не замедлило и не ускорило движения Хью.

Внезапно котенок высвободился, Хью нагнулся над ним и подул ему в рот. Котенок тут же ответил на это негодующим тоненьким писком. Тогда Хью положил его к матери и позволил Доку вычистить его.

— Еле спасли, — сказал он, пытаясь унять дрожь в руках.

— Не думаю, чтобы старина Док собирался отправиться на тот свет, — мягко сказал Джо.

— Конечно, нет. Кто из вас, девочки, займется моим пальцем?

Барбара перевязала ему палец, повторяя про себя, что она, когда настанет ее очередь, не должна, не должна кусаться.

Котята по порядку располагались следующим образом: гладкошерстный серый, пушистый белый, угольно–черный с белой грудкой и чулочками, и пестрый. После долгих споров между Карен и Джо, они были названы: Счастливый Новый Год, Снежная Принцесса Великолепная, Доктор Черная Ночь и Лоскутная Девочка Страны Оз — кратко: Счастливчик, Красотка, Полночь и Заплатка.

К полуночи мать и новорожденные уже были размещены в ящике и снабжены водой, пищей и тарелкой с песком неподалеку. После этого все отправились спать. Джо улегся на полу, прислонившись головой к кошачьему гнездышку.

Когда все затихли, он поднялся и, включив фонарь, заглянул в ящик. Док Ливингстон держал одного из котят в лапах, а трое других сосали молоко. Док перестал на мгновение вылизывать Красотку и вопросительно взглянул на Джо.

— Прелестные котята, Док, — сказал Джо. — Самые лучшие ребятишки на свете.

Док расправил свои королевские усы и заурчал в знак согласия.

Глава восьмая.

Хью оперся на лопату.

— Достаточно, Джо.

— Я еще почищу немного около ворот.

Они стояли у верхнего конца траншеи, там, где вода была запружена на случай жаркой погоды. А жара стояла сильнейшая. Лес выглядел увядшим, солнце палило невыносимо. Поэтому приходилось быть особенно осторожными с огнем.

Зато о медведях теперь беспокоиться так, как раньше, не приходилось. Хотя обычно невооруженными никуда и не ходили, но Дьюк перебил столько плотоядных из рода медвежьих и кошачьих, что появление таковых стало редкостью.

Через запруду перетекал только небольшой ручеек, но в нем хватало воды и для полива и для хозяйственных нужд. Без этого водовода они попросту потеряли бы свой сад.

Раз в несколько дней водную систему необходимо было подправлять. Хью не сделал настоящего шлюза. Его остановил недостаток инструментов, металла, и полное отсутствие древесины. Вместо этого он кое–что придумал. В том месте, где вода из пруда вливалась в водовод, дно было выстлано кирпичом, а дно всей канавы — полукруглыми черепичными плитками. Чтобы усилить ток воды, покрытие сняли и, углубив дно, вновь уложили. Хотя все это и было довольно трудоемко, но результат себя оправдал.

Дно канавы было выложено черепицей до самого дома и сада. Поэтому утечки воды практически не было. Печь для обжига работала день и ночь. Все их капитальное строительство было возможно благодаря глинистому берегу, расположенному ниже дома. Но в последнее время хорошей глины стало меньше.

Это не беспокоило Хью. У них было уже почти все необходимое.

Ванная комната теперь не была просто шуткой. Вода поступала в туалет с двумя отделениями, разгороженными оленьей шкурой. Канализационная труба из обожженной глины выходила в туннель и дальше в выгребную яму.

При изготовлении канализационной трубы Хью столкнулся с большими трудностями. После множества неудач он выстрогал цилиндрическую основу, состоящую из трех частей, потому что глину приходилось намазывать на нее, а затем немного подсушивать, чтобы основу можно было вынуть по частям до того, как пересохшая глина начнет трескаться.

Со временем он стал настоящим мастером формовки, и ему удалось довести уровень брака до 25 процентов при формовке и 25 процентов при обжиге.

Поврежденный бак для воды он со скрежетом зубовным распилил вдоль и сделал две ванны — одну в доме и одну снаружи, под открытым небом. Чтобы не было утечки, он обтянул их изнутри выбритыми шкурами, и ванны действительно не текли.

Один угол ванной–кухни занимал кирпичный очаг–печь. Его пока не использовали, так как дни стояли длинные и жаркие. Пищу готовили на улице и ели под аккомпанемент рычания голодных медведей — но печь в доме была готова в преддверии периода дождей.

Теперь их дом был двухэтажным. Хью справедливо рассудил, что надстройка, могущая выдержать приступ диких медведей или нашествие змей, должна быть каменной и с прочной крышей. Это они еще способны были сделать — но вот как насчет окон и дверей? Может быть, ему и удастся когда–нибудь сварить стекло, если будет решена проблема соды и извести. Но не так скоро. Крепкая дверь и плотные ставни он мог бы сделать, но такая постройка будет слишком душной.

Поэтому они построили на крыше нечто вроде сарайчика с травяной крышей. Теперь, при поднятой лестнице, медведь, пришедший померяться с ними силами, встретил бы на своем пути двенадцатифутовую стену. Не будучи вполне уверен, что стена отпугнет абсолютно всех визитеров, Хью устроил нечто вроде сигнализации вдоль края крыши, так что если ее задевали, падал кислородный баллон. И в первую же неделю сигнализация сработала, отпугнув непрошеного гостя. Причем Хью утверждал, что тот был напуган сверх всякой меры.

Все, что не должно было испортиться под открытым небом, было вынесено наружу, а центральная комната переоборудована в женскую спальню и детские ясли.

Хью смотрел вниз по течению ручья, а Джо тем временем заканчивал свою подчистку. Отсюда была видна крыша хижины. Вполне нормально, думал он. Все их хозяйство было в прекрасном состоянии, а на будущий год будет еще лучше. Настолько лучше, что у них появится возможность заняться разведкой. Даже Дьюк до сих пор не бывал далее чем в двадцати милях отсюда. Пока же для путешествий у них не было ничего, кроме ног, да и слишком тяжело еще им было справляться с бесконечным множеством разнообразных дел…

А следующий год уже не за горами.

"Человек не должен останавливаться на достигнутом, иначе для чего же жить?" Когда они начинали, у них не было ни горшка, ни окошка. В этом году — горшок… А в следующем… Значит — окошко? Не следует торопиться… Пока все идет прекрасно. Даже Грейс как будто поуспокоилась. Он был просто уверен, что она возьмет себя в руки и в конце концов станет счастливой бабушкой. Грейс всегда любила детей. Грейс всегда умела ухаживать за ними… По крайней мере, насколько он помнил.

Теперь уже скоро. Малышка Карен правда точно не знала срока, но предполагала, что знаменательный день настанет примерно через две недели, и ее состояние подтверждало ее слова, насколько он мог судить.

Чем скорей, тем лучше! Хью изучил в своей библиотеке все книги, касающиеся беременности и родов; он приготовился, насколько мог. Обе его пациентки как будто пребывали в отличном здравии, у обеих обмеры талии давали прекрасные результаты, обе, вроде бы, избавились от страхов и поддерживали друг друга дружеским подшучиванием, заодно способствующим сохранению нормального веса. Если Барбара будет поддерживать Карен, если Карен будет поддерживать Барбару, если обе они будут опираться на опыт материнства Грейс, то им поистине нечего бояться.

Прекрасно все же будет иметь в доме детей.

И в этот момент радостного опьянения Хью Фарнхэм понял, что он еще никогда в жизни не бывал так счастлив, как сейчас.

— По–моему, нормально, Хью. А эти лишние плитки захватим домой.

— Хорошо. Бери ружье, а я понесу инструменты.

— Сдается мне, — сказал Джо, — что мы должны…

Его слова заглушил выстрел. Они замерли. За первым последовали еще два.

Они побежали.

Барбара стояла на пороге. Она подняла ружье и помахала им. Когда они подбежали к дому, она вышла навстречу, осторожно ступая босыми ногами и двигаясь медленно и осторожно, чтобы не упасть. Теперь ее беременность была хорошо заметна. Большой живот покоился в просторных шортах, сделанных из старых джинсов Дьюка. На ней была мужская рубашка, перешитая так, чтобы поддерживать увеличившиеся груди. Ружья в ее руках уже не было.

Джо подбежал к ней раньше Хью.

— Карен? — быстро спросил он.

— Да. У нее началось.

Джо поспешно вошел в дом. Подбежал Хью и спросил, задыхаясь:

— Ну, что?

— У нее отошли воды. Затем начались схватки. Тогда я выстрелила.

— Но почему же ты… Впрочем, ладно, что еще?

— Грейс с ней. Но она хочет видеть тебя.

— Дай мне отдышаться. — Хью вытер пот и постарался успокоиться. Он сделал глубокий вдох, задержал воздух в легких, затем медленно выдохнул. Восстановив дыхание, он вошел в дом, за ним последовала Барбара.

Койки у двери были убраны. Проход загромождала кровать, но снятые полки обеспечили достаточно места для того, чтобы пробраться в комнату. Одна из коек теперь находилась в жилой комнате. На кровати лежал травяной матрац, застеленный медвежьей шкурой. На ней сидел пестрый кот.

Хью прошел мимо, почувствовав, как другой кот потерся о его лодыжку. Он прошел в следующее помещение. Здесь из коек была сооружена кровать, на которой лежала Карен. Грейс сидела около нее и обмахивала ее веером. Джо стоял тут же, с выражением молчаливого сочувствия на лице.

Хью улыбнулся дочери.

— Привет, толстушка! — он нагнулся и поцеловал ее. — Ну как ты? Больно?

— Да, сейчас больно. Но я рада, что ты здесь.

— Мы спешили изо всех сил.

Кот вскочил на постель и разлегся на Карен.

— Ах ты! Черт бы тебя побрал, Красотка!

— Джо, — сказал Хью, — собери кошек и отправь их в изгнание.

Ход в туннель был заложен кирпичом, оставили только вентиляционные отверстия и лаз для кошек, который можно было заложить. Коты были невысокого мнения об этом, но необходимость сделать это стала насущной после того, как Счастливчик пропал без вести и считался погибшим.

Карен попросила:

— Папа, я хочу, чтобы Красотка была со мной!

— Джо, к Красотке моя просьба не относится. Когда наступит самый ответственный момент, схвати ее и сунь ко всем остальным.

— Ясно, Хью, — Джо вышел, столкнувшись в дверях с Барбарой.

Хью потрогал щеки Карен, пощупал пульс. Затем сказал жене:

— Ее побрили?

— Пока не было времени.

— Тогда вы с Барбарой побрейте ее и вымойте. Детка, когда же разверзлись хляби твои?

— Только что. Я сидела на горшке, и тут–то все и началось. Сижу я себе, никого не трогаю… а потом вдруг — р-раз — и вот я уже Ниагарский водопад!

— Но схватки–то у тебя были?

— Еще какие!

— Это хорошо. Значит, о схватках можно не беспокоиться, — он улыбнулся. — Вообще, в принципе, беспокоиться не о чем. Думаю, что большую часть ночи ты проведешь за игрой в бридж. Дети, как и котята, имеют обыкновение появляться на свет под утро.

— Всю ночь? Хочу, чтобы этот сопляк родился побыстрее, и делу конец.

— Я тоже хотел бы, чтобы все кончилось поскорее, но у детей на этот счет свое мнение, — сказал он и добавил, — ладно, тебе предстоят кое–какие дела, и я тоже должен кое–что сделать. Я в грязи с головы до ног. — Он собрался уходить.

— Папа, подожди секундочку. А я обязательно должна оставаться здесь? Здесь очень жарко.

— Нет, у двери светлее. Особенно если наш юный Тарзан соблаговолит появиться при свете дня. Барбара, откинь эту потертую медвежью шкуру — будет прохладнее. Возьми вот эту простыню, или, лучше, возьми чистую, если есть.

— Стерилизованную?

— Нет. Прокипяченную простыню не распаковывай до тех пор, пока не начнутся роды. — Хью похлопал пациентку по руке. — Дай бог тебе обойтись без боли до тех пор, пока я не вымоюсь.

— Папа, тебе нужно было стать врачом.

— А я и есть врач. Самый лучший в мире врач.

Выйдя из дома, он встретил Дьюка, задыхающегося после долгого бега.

— Я слышал три выстрела. Сестренка?

— Да. Не волнуйся, у нее только начались схватки. Я собираюсь принять ванну. Не желаешь присоединиться?

— Сначала я хочу повидаться с сестренкой.

— Тогда поторопись, сейчас ее будут купать. Заодно захвати Джо, он там размещает котов по камерам. Мужчины там сейчас — помеха.

— Может быть, следует вскипятить воды?

— Пожалуйста, займись, если это успокоит тебя. Дьюк, я давно уже заготовил все необходимое, по крайней мере то, что у нас имеется. Уже с месяц как заготовил. В том числе и шесть бидонов кипяченой воды для всякого разного. Так что пойди поцелуй свою сестру и постарайся не показать ей, что ты обеспокоен.

— Ну и хладнокровен же ты, отец!

— Сынок, я сам не свой от страха. Я уже сейчас могу перечислить тринадцать возможных осложнений — и ни с одним из них мне не справиться. В основном, я гожусь на то, чтобы похлопывать ее по руке и уверять, что все идет как надо… а ей именно это и необходимо. Я осматриваю ее, сохраняя каменное спокойствие, а сам и не знаю, на что обращать внимание. Я делаю это просто, чтобы она обрела спокойствие… я буду тебе очень признателен, если ты в этом мне поможешь.

— Вас понял, сэр. Буду поддерживать вашу игру, — участливо сказал Дьюк.

— Только не переигрывай. Просто постарайся убедить ее в том, что ты разделяешь ее уверенность в старом доке Фарнхэме.

— Я постараюсь.

— Если Джо слишком разволнуется, вытаскивай его оттуда. Он дергается больше всех. Грейс прекрасно справляется. Ладно, поспеши, а то они не пустят тебя.

Немного позже искупавшийся и успокоившийся Хью выбрался из воды раньше Джо и Дьюка и направился к дому, неся одежду в руках, чтобы ветерок высушил его кожу. Он задержался у дверей, чтобы натянуть шорты.

— Тук–тук!

— Нельзя, — отозвалась из–за двери Грейс. — Мы заняты.

— Тогда прикройте ее. Мне нужно кое–что сделать.

— Мама, перестань. Входи, папа.

Он вошел, пробрался мимо Барбары и Грейс и зашел в ванную. Там он очень коротко подстриг ногти, вымыл руки — сначала проточной водой, затем кипяченой, затем повторил процедуру еще раз. Затем он помахал ими в воздухе, чтобы они высохли, и вернулся в комнату, стараясь ни до чего не дотрагиваться.

Карен лежала на кровати около двери, прикрытая половинкой изношенной простыни. На плечи ее была накинута серая рубашка, которая была на Хью в ночь нападения. Грейс и Барбара сидели на кровати, Дьюк стоял в дверях, а Джо печально сгорбился на скамейке позади кровати.

Хью улыбнулся дочери.

— Ну, как дела? Еще схватки были?

— Ни единой, черт бы их побрал. Хотя бы он родился до обеда.

— В этом не сомневайся. Пока он не родится, никакого обеда тебе не видать.

— Чудовище. Мой отец просто чудовище.

— Доктор Чудовище, с вашего позволения, а теперь, друзья мои, попрошу вас очистить помещение. Мне нужно осмотреть пациентку. Все свободны, кроме Грейс. Барбара, пойди и приляг.

— Я не устала.

— Возможно, нам придется всю ночь провести на ногах. Так что лучше вздремнуть заранее. У меня нет ни малейшего желания иметь дело с преждевременными родами.

Он откинул простыню, осмотрел Карен и ощупал ее живот.

— Ты чувствуешь толчки?

— Еще бы! Когда он родится, его непременно нужно записать в команду Грин Бей Пэкерс. У меня такое впечатление, что на ногах у него бутсы.

— Ничуть не удивлюсь, если это так. Ты когда зачинала его, была обута?

— Что? Папа, что за гадости ты говоришь? Да.

— Предродовое влияние. В следующий раз перед этим обязательно разуйся.

В это время он напряженно пытался определить, в каком положении находится ребенок — головкой вниз или — Боже избави! — поперек. Но определить это он был не в состоянии. Поэтому он улыбнулся Карен и солгал:

— Прекрасно, бутсы нас не побеспокоят, поскольку он расположен головкой прямо вниз, именно так, как надо. Кажется, роды будут очень легкими.

— Откуда ты знаешь, папа?

— Положи руку вот сюда, где моя. Вот это его выпуклая головка, вниз которой он и нырнет. Чувствуешь?

— Кажется, да.

— Если бы ты знала столько, сколько я, ты бы не сомневалась. — Он попытался определить, начало ли расширяться влагалище. Имело место небольшое кровотечение, и поэтому он не решился произвести обследование руками — во–первых, он все равно не знал, как должно все это быть на ощупь, а во–вторых, боялся занести инфекцию внутрь. Он знал, что кое–что ему может поведать ректальное обследование, но опять же не знал, что именно, поэтому не было никакого смысла подвергать Карен этой малоприятной процедуре.

Он поднял голову и встретился взглядом с женой. Сначала он хотел было посоветоваться с ней, но потом решил, что не стоит. Несмотря на то, что дети у Грейс были, о деторождении она знала не больше его самого, а дав понять Карен, что он не уверен в себе, он пошатнет ее уверенность в благополучном исходе.

Вместо этого он взял свой "стетоскоп" (три последних чистых листа из энциклопедии, скатанные в трубку), и стал прослушивать сердцебиение плода. До этого он неоднократно слышал его. Но сейчас он слышал только множество различных шумов, которое про себя определил как "бурчание в кишках".

— Тикает, как метроном, — возгласил он, откладывая трубку и снова укрывая дочь. — Твое дитя в отличном состоянии, девочка, и ты сама тоже. Грейс, ты, кажется, завела журнал, когда начались первые боли?

— Им занималась Барбара.

— Будь добра, сохрани его. А сейчас скажи Дьюку, чтобы он снял ремни со второй кровати и принес их сюда.

— Хьюберт, а ты уверен, что они понадобятся? Ни один из моих врачей не советовал мне ничего подобного.

— Это самое последнее новшество, — заверил он ее. — Теперь его применяют во всех больницах. — Хью где–то читал, что некоторые акушерки заставляют своих пациенток тянуть во время потуг за ремни. Он просмотрел свои книги, ища подтверждения, но ничего не нашел. Но здравый смысл подсказывал ему, что это действительно правильно — женщине так легче тужиться.

У Грейс на лице отражалось сомнение, но возражать она не стала и вышла из убежища. Хью уже собирался встать, когда Карен схватила его за руку.

— Не уходи, папа!

— Больно?

— Нет. Я хотела сказать тебе одну вещь. Я попросила Джо взять меня в жены. На прошлой неделе. И он согласился.

— Рад слышать это, дорогая. Тебе достается настоящее сокровище.

— Мне тоже так кажется. Хотя у меня и нет особенного выбора, но Джо мне действительно нравится. Но мы не поженимся до тех пор, пока я полностью не оправлюсь после родов и не стану сильной и здоровой, как прежде. Да сейчас я и подумать боюсь о разговоре с матерью.

— Я ей ничего не скажу.

— И Дьюку тоже лучше ничего не говори. А Барбара все знает, и считает, что так и надо.

Схватки начались у Карен тогда, когда Дьюк прилаживал ремни. Она вскрикнула, застонала и ухватилась за концы ремней, которые торопливо протянул ей Дьюк. Хью положил руку ей на живот и почувствовал, как напрягается ее матка одновременно с приступом боли.

— Тужься, детка, — сказал ей Хью, — и старайся дышать глубже — это помогает.

Она глубоко вздохнула, но только застонала в ответ.

Казалось, прошла вечность, прежде чем она немного расслабилась, выдавила улыбку и сказала:

— Ну наконец–то прошло! Искренне сожалею о звуковых эффектах, папа.

— Если хочешь, кричи на здоровье. Но лучше глубоко дышать. А теперь отдохни немного. Давай разберемся. Джо, тебя придется использовать в качестве повара. Я хочу, чтобы Барбара отдохнула, а Грейс будет выполнять обязанности медсестры… поэтому придется тебе приготовить обед. И заодно приготовь чего–нибудь холодненького на ужин. Грейс, ты занесла в журнал, когда начались схватки?

— Да.

— Ты заметила, сколько времени они длились?

— Я заметила, — сказала Барбара. — Сорок пять секунд.

Карен возмутилась.

— Барбара, да ты в своем ли уме! Они длились никак не меньше часа.

— Ладно, пусть будет сорок пять секунд, — сказал Хью. — Засекайте время появления схваток и сколько они длятся.

Семь минут спустя начался следующий приступ. Карен постаралась последовать совету отца и дышать глубоко. На сей раз она только слегка вскрикнула. Но когда боль отошла, она уже была не в состоянии шутить: она только отвернулась лицом к стене. Схватки были долгими и сильными. Хотя агония дочери и потрясла его, Хью немного приободрился — роды, как будто, обещали быть короткими.

Но получилось совсем наоборот. Весь этот жаркий и трудный день женщина на кровати старалась избавиться от своей ноши. Лицо ее побелело, то и дело она вскрикивала, с каждой потугой живот ее напрягался, мышцы на руках и на шее вздувалась от напряжения. Затем, когда схватки отступали, она откидывалась обратно на подушки, усталая и дрожащая, не в состоянии разговаривать, ни на что, кроме происходящего с ней, не обращая внимания.

Дальше стало хуже. Схватки теперь шли с трехминутными интервалами, причем каждая следующая была длиннее предыдущей и, казалось, более мучительной. Наконец, Хью разрешил ей не пользоваться ремнями: он не заметил, чтобы они помогали. Она тут же попробовала, как будто не слыша, что он сказал. Казалось, что ремни позволяют ей чувствовать себя немного удобнее.

В девять часов вечера началось кровотечение. Грейс перепугалась до смерти — она много раз слышала, как опасны кровотечения. Хью уверил ее в том, что так и должно быть и что это свидетельствует о скором появлении ребенка. Да он и сам поверил в это, потому что крови было немного и вскоре кровотечение прекратилось. Казалось невероятным, что роды могут произойти еще не скоро.

Грейс, похоже, рассердилась и встала; Барбара тут же плюхнулась в освободившееся кресло. Хью надеялся, что Грейс решила отдохнуть — женщины дежурили по очереди.

Но через несколько минут Грейс вернулась.

— Хьюберт, — сказала она высоким срывающимся голосом, — я собираюсь вызвать врача.

— Пожалуйста, — согласился он, не сводя глаз с Карен.

— Послушайте меня, Хьюберт Фарнхэм. Вам следовало вызвать врача с самого начала. Вы убиваете ее, слышите? Я намерена вызвать врача, и вам меня не остановить!

— Конечно, Грейс, о чем речь. Телефон вон там, — он указал пальцем на соседнее крыло. Грейс, казалось, была слегка озадачена, но затем она резко повернулась и вышла.

— Дьюк!

В комнату торопливо вбежал сын.

— Да, отец?

Хью с усилием выговорил:

— Дьюк, твоя мать решила позвонить по телефону, чтобы вызвать врача. Пойди, помоги ей. Ты меня понял?

У Дьюка расширились глаза.

— Где у нас иглы?

— В меньшем пакетике на столе. Большой не трогай — он стерилизован.

— Ясно. А сколько ей ввести?

— Два кубика. Только смотри, чтобы она не видела иглы, а то она дернется.

Тут он почувствовал, что у него голова идет кругом.

— Нет, лучше введи ей три кубика. Я хочу, чтобы она пришла в себя, выспавшись. Она может справиться с этим.

— Иду, иду, — сказал поспешно Дьюк и последовал за матерью.

У Карен как раз наступил перерыв между схватками и она, видимо, впала в полузабытье. Наконец, она прошептала:

— Бедный папочка. Твои женщины доставляют тебе столько огорчений.

— Успокойся, милая.

— Я… О, боже, опять подступает!

Затем, между приступами болей, она вскрикивала:

— О, какая боль! Я больше не могу! Ох, отец, я хочу врача! Ну пожалуйста, папочка! Пусть придет доктор!

— Ты тужься, доченька, тужься!

Схватки все продолжались и продолжались до самой ночи. Облегчения не было, а становилось только хуже и хуже. Уже не было смысла вести журнал схваток — они стали почти непрерывными. Карен уже не могла говорить: среди стонов можно было только с трудом различить невнятные просьбы о помощи. В промежутках между схватками она вдруг то начинала что–то говорить, то не отвечала на вопросы.

Перед рассветом — Хью к тому времени стало казаться, что эта пытка длится по меньшей мере неделю, хотя часы утверждали, что схватки длятся всего восемнадцать часов — Барбара сказала с тревогой в голосе:

— Хью, она больше не выдержит.

— Я знаю, — согласился он, глядя на дочь. Сейчас она как раз была вся охвачена болью, лицо ее посерело и исказилось, рот искривился в агонии, сквозь зубы вырывались сдавленные стоны.

— И что же дальше?

— Думаю, необходимо кесарево сечение. Но, к сожалению, я не хирург.

— Так что же делать?

— Не знаю. Я ничего не могу.

— Но ведь ты знаешь об этом гораздо больше, чем первый человек, который решился сделать его. Ты знаешь, как обеспечить стерильность. У нас есть сульфаниламиды, а ее можно напичкать демидролом, — она говорила громко, не боясь, что Карен может услышать ее. Карен уже ничто не интересовало.

— Хью, ты просто должен что–то сделать. Она умирает.

— Я понимаю, — он вздохнул. — Но кесарево сечение делать уже поздно, даже если бы я и мог. Я имею в виду — мог спасти Карен с его помощью. Мы должны спасти хотя бы ребенка.

Он прищурился, и голос его дрогнул.

— Но нам не спасти и ребенка. Где мы возьмем кормилицу? Ты кормить не можешь, по крайней мере сейчас. А коров у нас нет.

Он глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки.

— Осталось одно. Попробовать эскимосский способ.

— А что это такое?

— Поставить ее на ноги и предоставить действовать земному притяжению. Может быть, это поможет. Позови мужчин. Они нам потребуются. Мне снова придется вымыться. Может быть придется делать надрез. О Боже!

Через пять минут и двумя схватками спустя, они были готовы. Пока Карен бессильно лежала после второй схватки, Хью попытался объяснить, что им предстоит сделать. Слова с трудом доходили до нее, но все же в конце концов она слегка кивнула и простонала:

— Мне уже все равно.

Хью подошел к столу, на котором были разложены его принадлежности, взял единственный скальпель в одну руку, а в другую — фонарь.

— Ну, ребята, теперь, как только у нее снова начнется, берите ее под руки и поднимайте.

Схватки возобновились буквально через несколько секунд. Хью заметил это и кивнул Дьюку:

— Давайте!

— Джо, помогай. — Они принялись поднимать ее, держа руками за плечи и за бедра.

Карен вскрикнула и стала вырываться.

— Нет–нет! Не трогайте меня… Я не вынесу этого. Папочка, пусть они отпустят меня! Папа!

Они остановились. Дьюк спросил:

— Так что будем делать, отец?

— Я сказал — поднимайте! Ну!

Они приподняли ее над кроватью с широко разведенными бедрами. Барбара зашла сзади и, обхватив Карен руками вокруг талии, стала сильно давить на измученный живот несчастной девушки. Карен снова закричала и стала рваться. Они обхватили ее еще крепче. Хью лег навзничь и стал светить вверх.

— Тужься, Карен, тужься!

— Ооооооооооооооо!

И тут он вдруг увидел темя ребенка, серовато–голубое. Он уже хотел было отложить скальпель, как головка снова исчезла.

— Карен, попробуй еще раз!

Он снова направил фонарь вверх. Он мучительно раздумывал о том, где следует сделать разрез: спереди? или сзади? Он снова увидел темя — оно появилось и пропало. Рука его вдруг стала твердой, как камень и, совершенно бессознательно, он потянулся и сделал совсем маленький разрез.

Он едва успел отложить скальпель, как прямо ему в руки шлепнулся мокрый, скользкий окровавленный ребенок. Он понял, что должен сделать еще что–то, но все, что он сообразил в данную минуту, было взять ребенка за обе ножки, поднять и шлепнуть по крошечной попке.

Раздался сдавленный крик.

— Теперь осторожно положите ее на кровать, но только полегче! Они все еще связаны пуповиной.

Они бережно уложили Карен. Хью встал на колени — руки его были заняты слабо попискивающей ношей. Как только Карен уложили, он попытался вложить ребенка ей в руки, но заметил, что Карен не в состоянии взять его. Хотя казалось, что она в сознании, и глаза ее открыты. Но она пребывала в глубоком забытье.

Хью и сам был недалек от обморока. Он мутным взором обвел комнату и вручил ребенка Барбаре.

— Никуда не отходи! — зачем–то сказал он ей.

— Отец, — спросил Дьюк, — а разве не нужно перерезать пуповину?

— Пока еще нет. — И куда только запропастился этот проклятый скальпель? Он наконец нашел его, быстро протер йодом, надеясь, что этого окажется достаточно. Затем положил его рядом с двумя прокипяченными шнурками, повернулся и нащупал пуповину — пульсирует или нет?

— Он просто замечательный, — мягко сказал Джо.

— Она, — поправил его Хью. — Ребенок — девочка. А теперь, Барбара, если ты…

Он замолчал. Дальнейшее произошло слишком быстро. Ребенок начал задыхаться; Хью схватил его, перевернул головкой вниз, сунул палец в рот младенцу и извлек оттуда комок слизи, отдал ребенка Барбаре, снова принялся щупать пуповину и только тут заметил, что Карен в опасном состоянии.

С кошмарным сознанием того, что ему следовало бы быть вдвое более сильным, он взял один из шнурков и узлом перевязал пуповину около животика ребенка, пытаясь унять дрожь в руках, чтобы не затянуть узел слишком сильно. Затем он начал завязывать второй шнурок и понял, что это уже не нужно: Карен внезапно исторгла послед, и началось кровотечение.

Одним движением скальпеля Хью перерезал пуповину, бросил Барбаре:

— Закрой ее пластырем, — повернулся, чтобы заняться матерью.

Кровь текла из нее ручьем. Лицо посерело и, кажется, она потеряла сознание. Было уже слишком поздно накладывать швы на сделанный им разрез и последовавшие за ним разрывы. Он видел, что кровь шла изнутри, а не из наружных разрывов. Он попытался остановить ее, вложив внутрь тампон из последней оставшейся марли, в то же время крикнув Джо и Дьюку, чтобы они принесли бандаж и холодный компресс для Карен.

Через мучительно долгий промежуток времени компресс и бандаж были на месте, а марля подкреплена целым ворохом стерильных гигиенических салфеток — вещь хоть и невосполнимая, но зато и почти ненужная, устало подумал Хью. Он поднял глаза и взглянул на лицо Карен, затем с панической поспешностью попытался нащупать ее пульс.

Карен скончалась через семь минут после рождения дочери.

Глава девятая.

Кэтрин Джозефин пережила свою мать на день. Хью окрестил ее этим именем и окроплением водой через час после того, как умерла Карен. Было ясно, что и девочка долго не протянет. У нее было что–то не в порядке с дыханием.

Один раз, когда малышка стала задыхаться, Барбара вернула ее к жизни, прижавшись ртом к ее ротику и высосав из него что–то, что тут же с отвращением выплюнула. Некоторое время после этого малютка Джози как будто чувствовала себя лучше.

Но Хью понимал, что это только отсрочка. Он не представлял себе, каким образом им удастся сохранить девочку живой достаточно длительное время — целых два месяца — до тех пор, пока Барбара не сможет кормить ее. У них в запасе оставалось только две банки консервированного молока.

Тем не менее, они старались сделать все возможное.

Грейс припомнила состав смеси — кипяченое молоко, кипяченая вода и немного сладкого сиропа. У них, правда, не из чего было кормить, и даже не было соски. Осиротевший ребенок был вещью, которую Хью никак не мог предвидеть. Теперь, задним числом, это казалось ему одним из самых вероятных событий, и он клял себя за то, что не предусмотрел такой возможности. Поэтому он дал себе клятву приложить все силы к тому, чтобы дочь Карен осталась в живых.

Пластиковая капельница оказалась наиболее похожим на соску предметом. Ничего лучше им найти не удалось. С ее помощью они попытались дать малютке смесь, стараясь нажимать на бока капельницы в такт сосательным движениям ребенка.

Но почти ничего не получилось. Малютка Джози по–прежнему дышала с трудом и начинала задыхаться каждый раз, когда они пытались покормить ее. На то, чтобы прочистить ей горлышко и дать возможность оправиться, они потратили почти столько же усилий, как и на то, чтобы покормить ее. Казалось, что она просто не хочет брать в рот грубую подделку, и если они старались покормить ее насильно, она тут же начинала задыхаться. Дважды Грейс удавалось напичкать ее почти унцией смеси. И оба раза она срыгивала ее. Барбаре и Хью не удалось даже этого.

На заре следующего за ее рождением дня, Хью проснулся от вскрика Грейс. Ребенок задохнулся и умер.

За этот длинный день, когда трое из них боролись за жизнь новорожденной, Дьюк и Джо выкопали могилу высоко на склоне холма, на солнечной лужайке. Могила получилась глубокой; кроме того, они запаслись кучей булыжников. Оба в душе боялись того, что медведи или койоты могут разрыть могилу.

Могила выкопана, камни приготовлены. После этого Джо с усилием спросил:

— Как мы будем делать гроб?

Дьюк вздохнул и вытер со лба пот.

— Джо, гроб нам не сделать.

— Но мы просто должны сделать его.

— Конечно, мы можем нарубить деревьев, расколоть их и получить немного досок — так мы и делали, когда иначе было нельзя. На кухне, например. Но сколько времени это у нас займет? Джо, погода стоит жаркая — Карен не может столько ждать!

— Тогда мы должны разобрать что–нибудь и сделать гроб. Кровать, например. Или книжные полки.

— Тогда проще всего разобрать шкаф для одежды.

— Ладно, не будем откладывать.

— Джо. Любая вещь, из которой можно сделать гроб, находится в доме. Неужели ты думаешь, что Хью разрешит нам сейчас войти туда и начать ломать, колотить, прибивать. Если кто–нибудь разбудит ребенка или отвлечет его в то время, когда его с таким трудом пытаются покормить, отец просто убьет его. Если сначала этого человека не прикончат Барбара или мать. Нет, Джо. Придется нам обойтись без гроба.

Они принесли кирпичей, использовав почти весь их запас. Из кирпичей они выложили нечто вроде ящика на дне могилы, выстелили его изнутри, воспользовавшись тканью навеса, и сделали из тонких стволов крышку, чтобы ящик можно было закрыть. Хоть все это и было довольно жалким, они почувствовали нечто вроде успокоения.

На следующее утро в этой могиле были похоронены мать и дочь.

Опускали их вниз Джо и Дьюк, который настоял на том, чтобы отец не вмешивался и занялся успокоением Грейс и Барбары. Дьюк живо представил себе, как нелегко ему было бы уложить тела в могилу, но все же предпочел бы справиться с этим делом один. Но без помощника ему было никак. Поэтому с ним вместе находился в могиле Джо. Матери Дьюк предложил вообще не выходить на похороны.

Хью отрицательно покачал головой.

— Я уже думал об этом. Ты сам попытайся убедить ее в этом. Но я не могу препятствовать ей.

Не мог препятствовать ей и Дьюк. И к тому времени, когда Джо отправился звать остальных, его сестра и ее дочь уже мирно покоились, аккуратно прикрытые тканью. Не оставалось ни единого следа тех усилий, которых потребовало помещение их сюда, следов восстановления части развалившейся кладки, или, что еще хуже, следов того, как маленький трупик упал на землю, когда они старались расположить его на груди покойной матери. У Карен на лице было абсолютное спокойствие, а дочурка покоилась у нее на груди, как будто задремав.

Дьюк, стоя на краях кирпичной стенки, наклонился и прошептал:

— Прощай, сестричка. Прости меня за все.

Затем он прикрыл ей лицо и осторожно вылез из могилы. По склону холма поднималась небольшая процессия. Хью поддерживал под руку жену, Джо помогал Барбаре. За убежищем на флагштоке слегка колыхался приспущенный флаг.

Подойдя к могиле, они встали так, что Хью оказался у изголовья, по правую руку от него стояла жена, по левую — сын. Барбара и Джо расположились с противоположной стороны. К облегчению Дьюка, никто не попросил приоткрыть лица усопшим, да и мать, как будто, воспринимала происходящее достаточно спокойно.

Хью вынул из кармана небольшую черную книжечку и раскрыл ее на заложенном заранее месте:

— Я есмь воскресение и жизнь… мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. Господь дал, Господь и взял… — читал он.

Грейс всхлипнула, и колени у нее начали подгибаться. Хью вложил книгу в руки Дьюка и поддержал супругу.

— Продолжай, сынок!

— Отведи ее назад, отец!

— Нет–нет, я должна остаться, — совершенно убито пробормотала Грейс.

— Читай, Дьюк. Я отметил нужные места.

— …напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то… ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду и не будет меня… Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями… В руки Господа Всемогущего нашего предаем мы душу сестры нашей… сестер наших — и предаем тела их земле; землю — земле, прах — праху, тлен — тлену…

Дьюк остановился и бросил в могилу маленький комок земли. Затем он снова заглянул в книгу, закрыл ее и сказал вдруг:

— Давайте помолимся.

Они отвели Грейс обратно в дом и уложили в постель. Джо и Дьюк вернулись, чтобы засыпать могилу землей. Хью, решив, что жена его теперь отдохнет, принялся снимать нагар со свечей в задней комнате. Она открыла глаза.

— Хьюберт…

— Что, Грейс?

— Я ведь говорила тебе. Я предупреждала. Но ты не хотел меня слушать.

— О чем ты, Грейс?

— Я ведь говорила тебе, что ей нужен доктор. Но ты не вызвал его. Ты слишком горд для этого. Ты принес мою дочь в жертву собственной гордыни. Дитя мое. Ты убил ее.

— Грейс, но ведь здесь нет докторов. Ты прекрасно это знаешь.

— Если бы ты хоть наполовину был мужчиной, то не искал бы оправданий!

— Грейс, прошу тебя. Дать тебе чего–нибудь? Милтаун, например? А может, сделать тебе укол?

— Нет–нет! — пронзительно воскликнула она. — Именно так ты и помешал мне в тот раз вызвать врача. Наперекор мне. Больше тебе никогда не удастся обвести меня вокруг пальца с помощью лекарств. И больше не прикасайся ко мне никогда. Убийца!

— Хорошо, Грейс, — он повернулся и вышел.

Барбара сидела у двери, обхватив голову руками. Хью сказал:

— Барбара, нужно снова поднять флаг. Мне самому сделать это?

— Так скоро, Хью?

— Да. Жизнь продолжается.

Глава десятая.

Жизнь продолжалась. Дьюк охотился, Барбара и Джо занимались сельским хозяйством, Хью трудился не покладая рук. Грейс тоже не бездельничала, и качество ее блюд улучшалось день ото дня, равно как и ее аппетит. Она растолстела. Она никогда больше не упоминала о том, что убеждена в виновности мужа в смерти их дочери.

Она вообще не разговаривала с ним. Когда нужно было что–то обсудить, она разговаривала с Дьюком. Она перестала принимать участие в церковных службах.

В последний месяц беременности Барбары Дьюк как–то остался один на один с отцом.

— Отец, ты как–то говорил, что как только я захочу, я — или любой из нас — могу уйти.

Хью был удивлен.

— Да.

— Ты, кажется, говорил, что выделишь каждому его равную долю имущества. Припасы, инструменты и так далее.

— Все, что есть. Наш концерн надежен, как никогда. Дьюк, неужели ты хочешь уйти?

— Да… но не я один. Уйти хочет мать. Именно она настаивает на этом. У меня тоже есть причины, но основная причина в ней.

— М–м–м… Что ж, давай обсудим твои причины. Может быть, ты недоволен тем, как я руковожу? Тогда я с радостью уступлю свое место. Я абсолютно уверен, что Джо и Барбара справятся со всем и без меня, таким образом все окажутся заодно. — Он вздохнул. — Я устал нести эту ношу.

Дьюк покачал головой.

— Дело не в этом, папа. Я вовсе не хочу становиться боссом, да и справляешься ты прекрасно. Я не могу сказать, что мне понравилось, как ты в начале все взял в свои руки. Но самое главное — результаты, а результатов ты добился отличных. Лучше давай не будем обсуждать мои причины. Могу только сказать, что с тобой лично это никак не связано… и я бы ни за что не ушел, если бы мать просто–таки не зациклилась на этом. Она непременно хочет уйти. И она намерена уйти во что бы то ни стало. А я не могу отпустить ее одну.

— А ты не знаешь, почему Грейс хочет покинуть нас?

Дьюк заколебался.

— Отец, по–моему, это не имеет значения. Она решила окончательно и бесповоротно. Я без конца твержу ей, что не смогу устроить ей такую же безопасную и удобную жизнь, как здесь. Но в этом вопросе она настоящий кремень.

Хью взвесил его слова.

— Дьюк, если твоя мать так считает, я не собираюсь отговаривать ее. Я уже давно утратил последние крохи влияния на нее. Но у меня есть две идеи. Может быть, какая–нибудь из них покажется тебе приемлемой.

— Вряд ли.

— Выслушай сначала. Ты знаешь, что у нас есть медные трубки. Часть из них мы использовали при оборудовании кухни. У нас есть все необходимое для того, чтобы изготовить самогонный аппарат. Я запасся в свое время всеми необходимыми для нас частями, чтобы, если начнется война, иметь возможность торговать спиртным, которое было бы чистым золотом в любом примитивном послевоенном обществе.

Я не построил его по известным нам обоим причинам. Но я могу сделать это, и я знаю, как гнать самогон. — Он слегка улыбнулся. — Это не кабинетное знание. На юге Тихого океана, во время службы, я заведовал перегонным кубом — конечно, под бдительным надзором своего непосредственного начальника. Тогда–то я и узнал как из зерна или картошки или почти из чего угодно гнать спиртное. Дьюк, возможно, твоя мать была бы счастлива, если бы всегда имела спиртное.

— Но она спилась бы до смерти.

— Дьюк, Дьюк! Если это доставило бы ей удовольствие, то кто мы такие, чтобы запрещать ей это? Ради чего ей жить? Раньше она любила смотреть телевизор, бывать в гостях, могла целый день провести в парикмахерской, затем пойти в кино, затем в гости и выпить там немного с подругой. Вот в чем был смысл ее жизни, Дьюк. А где теперь все это? Его больше нет, оно ушло безвозвратно! И только то, о чем я говорил, и что мы можем ей предложить, немного скрасило бы ее существование. Кто ты такой, чтобы указывать своей матери — спиваться ей до смерти или нет?

— Отец, но дело и не в этом!

— Так в чем же?

— Ну, ты знаешь, что я не одобряю… не одобрял то, что мать слишком много пьет. Но я бы, наверное, теперь смирился и с этим. Если ты построишь свой аппарат, мы, возможно, будем твоими покупателями. Но уйти мы все равно уйдем. Потому что все это не решает проблем матери.

— Что ж, тогда остается моя вторая идея. Уйду я, а не она. Только вот… — Хью нахмурился. — Дьюк, скажи ей, что я уйду, как только Барбара родит. Не могу же я покинуть свою пациентку. Но ты можешь заверить Грейс…

— Отец, но и это не решает проблемы!

— Тогда я не понимаю…

— О Господи, ну да ладно. Дело–то как раз в Барбаре. Она… Короче говоря, мать ополчилась на нее. Совершенно не может ее терпеть. С тех пор как умерла Карен. Она сказала еще: "Дьюк, эта женщина не будет рожать ребенка в моем доме! Своего выродка. Я этого не потерплю. Скажи своему отцу, что он должен выставить ее отсюда". Вот ее собственные слова.

— Боже мой!

— Именно. Я пытался урезонить ее. Я без конца повторял ей, что Барбара не может уйти. Я разрядил в нее оба ствола: я сказал, что ты так не можешь выставить Барбару, как не смог бы выставить Карен. Я сказал ей даже, что если все–таки у тебя хватит подлости сделать такое (допустим чисто теоретически), то я и Джо будем с оружием в руках защищать Барбару. Но, конечно, ты на такое не способен.

— Спасибо и на этом.

— И это решило исход дела. Она верит мне, когда я высказываюсь начистоту. Поэтому она решила, что уйдет она. Я не могу удерживать ее. Она уходит. А я иду с ней, чтобы заботиться о ней.

Хью потер виски.

— Да, ситуация — хуже некуда, да хуже и не бывает. Дьюк, ты должен понимать, что даже вместе с тобой ей некуда идти.

— Это не совсем так, отец.

— Что?

— Это можно устроить, если ты согласишься нам помочь. Помнишь ту пещеру в начале каньона Коллинза, ну, ту, которую еще собирались превратить в туристский аттракцион? Так вот, она все еще существует. Или ее двойник, возможно. Я охотился в той стороне еще в первую неделю нашего пребывания здесь. Каньон выглядел таким знакомым, что я поднялся наверх и нашел пещеру. И ты знаешь, отец, в ней вполне можно жить и обороняться.

— А вход? А дверь?

— Никаких проблем. Если ты отдашь ту стальную пластину, которая загораживала туннель.

— Конечно, о чем речь?

— Пещера имеет небольшое отверстие, которое решает проблему дыма. По пещере протекает ручей, который не пересох до сих пор, несмотря на жуткую жару. Одним словом, отец, пещера не менее комфортабельна, чем наше убежище. Она нуждается только в небольшой отделке.

— Тогда сдаюсь. Можешь брать почти все, что захочешь. Постельные принадлежности, кухонную утварь. Вашу долю консервов. Спички, оружие, боеприпасы. Составь список, а потом я помогу тебе перенести все это.

Дьюк покраснел под своим загаром.

— Отец, ты знаешь, кое–что уже там.

— Вот как? Ты считал, что я окажусь мелким скрягой?

— Э… Я не говорю о последнем периоде. Я перенес туда кое–что еще в первые дни нашего пребывания здесь. Понимаешь… ну, в общем, у нас с тобой произошла та стычка… а после этого ты назначил меня главным хранителем. Это навело меня на мысль, и после этого я неделю или две не выходил из дома ненагруженным, стараясь уйти, когда меня никто не видел.

— Попросту воровал.

— Я бы так не сказал. Я никогда не брал больше одной шестой чего бы то ни было… и только вещи, которые понадобились бы мне в случае самой крайней необходимости. Спички. Патроны. То ружье, которое ты никак не мог найти. Одно одеяло. Нож. Немного провизии. Несколько свечей. Дело в том, что… Поставь себя в мое положение. Постоянно существовала возможность того, что ты рассердишься на меня и нам придется драться, причем один из нас непременно будет убит — ты сам так мне тогда заявил — или я вынужден буду бежать сломя голову, не имея возможности ничего взять с собой. Я решил не вступать в борьбу с тобой. Поэтому мне пришлось заняться кое–какими приготовлениями. Но я ничего не крал: ты же сам сказал, что я могу взять свою долю. Скажи только и я тут же принесу все обратно.

Хью Фарнхэм задумчиво поковырял мозоль, затем взглянул на сына.

— Иногда для человека украсть — значит выжить, не так ли? Я хотел бы узнать только одну вещь, Дьюк — среди тех продуктов, которые ты унес, были банки со сгущенным молоком, или нет?

— Ни единой. Отец, неужели ты думаешь, что если бы там было молоко, я не принес бы его назад, побив все рекорды по скорости, когда умерла Карен?

— Да, я знаю. Зря я это спросил.

— Это я зря не утащил несколько банок, тогда они не были бы истрачены до того.

— Ребенок все равно не прожил столько, чтобы выпить даже то молоко, которое у нас оставалось, Дьюк. Хорошо, нужно все вопросы решить побыстрее, но не забывай, что ты в любое время можешь вернуться. Понимаешь, иногда женщины в этом возрасте, в котором сейчас твоя мать, на некоторое время становятся упрямыми… а потом перебарывают в себе это и остаток жизни доживают милыми старыми леди. Может быть, когда–нибудь наша семья еще и воссоединится вновь. Надеюсь, что время от времени мы будем видеться. И если захочешь овощей, приходи и бери сколько нужно.

— Я как раз хотел поговорить об этом. Обрабатывать землю я там не смогу. Но зато, если я, например, по–прежнему буду охотиться и для нас и для вас… нельзя ли мне, когда я принесу вам мясо, взять столько же овощей?

Его отец улыбнулся.

— Кажется, мы возродили коммерцию. А мы сможем снабжать тебя глиняной посудой, тогда тебе не придется строить собственную печь для обжига. Дьюк, одним словом, обдумай, что тебе будет нужно, и завтра ты и мы с Джо начнем переносить все это в вашу пещеру. Особенно не стесняй себя. Вот только…

— Что?

— Книги — мои! Чего бы тебе не потребовалось посмотреть в книгах, тебе придется каждый раз приходить сюда. В моей библиотеке книги на дом не выдаются.

— Что ж, это справедливо.

— Я не шучу. Ты можешь одолжить у меня бритву, можешь взять мой лучший нож. Но попробуй только упереть хоть одну книжку, и я спущу с тебя шкуру и переплету эту книгу в нее. Всему есть предел. Ну ладно, я пойду предупрежу Джо, и уведу куда–нибудь Барбару. Постараемся не появляться до темноты. Желаю тебе удачи и передай Грейс, чтобы она не обижалась. Она все равно злится, но все же передай. Рай создать можно только вдвоем, а ад очень просто устроить и в одиночку. Не могу сказать, что в последнее время я чувствовал себя счастливым, и, возможно, Грейс немного умнее, чем мы считаем.

— Кажется, таким образом ты просто вежливо посылаешь нас к черту?

— Не исключено.

— Ладно, что бы ты ни имел в виду, желаю того же самого и тебе. То, что я ухожу из дому при первой возможности — тоже вовсе не случайность.

— Тише! Ну ладно, ладно! — Его отец повернулся и направился прочь.

Джо ничего не сказал. Он только заметил, что ему лучше пойти и прорыть еще несколько оросительных канавок. Барбаре ничего не говорили до тех пор, пока они не остались одни.

Хью взял с собой немного еды: несколько лепешек, вяленого мяса, два помидора и фляжку с водой. Еще он захватил ружье и одеяло. Они поднялись на холм и расположились немного выше могилы в тени одинокого дерева. Хью заметил, что на могильном холмике лежат свежие цветы, и подумал: "Неужели это Барбара поднималась сюда?". Подъем давался ей с большим трудом — чтобы подняться сюда им понадобилось довольно много времени. Или это сделала Грейс? Но это казалось еще менее вероятным. Затем разгадка пришла ему в голову: Джо.

Когда Барбара удобно расположилась, улегшись на спину с согнутыми в коленях ногами, Хью спросил:

— Ну?

Она долго молчала. Затем ответила:

— Хью, мне ужасно жаль, что так получилось. Ведь это я виновата, да?

— Ты виновата? Только потому, что не вполне нормальная женщина испытывает ненависть по отношению к тебе? Ты же сама как–то говорила мне, что не стоит упрекать себя за недостатки других людей. Неплохо, если бы ты сама последовала своему совету.

— Я не о том говорю, Хью. Я имею в виду потерю твоего сына. Грейс не смогла бы уйти без Дьюка. Он что–нибудь говорил? Обо мне?

— Ничего, кроме той навязчивой идеи, которая овладела Грейс. А что он должен был говорить?

— Не знаю, имею ли я право рассказывать? Но, в любом случае, расскажу. Хью, после смерти Карен Дьюк просил меня выйти за него замуж. Я отказала ему. Он был обижен. И удивлен. Понимаешь… Ты знаешь насчет Карен и Джо?

— Да.

— Я не знала, сказала ли тебе Карен. Когда она решила выйти замуж за Джо, я решила, что мне тоже придется выйти замуж за Дьюка. Карен считала это само собой разумеющимся, и я даже как–то упомянула, что собираюсь сделать это. Возможно, что она рассказала об этом Дьюку. Во всяком случае, он ожидал, что я скажу ему "да". А я ответила "нет". Он был оскорблен. Прости меня, Хью. Если хочешь, я скажу ему, что передумала.

— Не спеши! Хоть на мой взгляд ты и совершила ошибку, я не хочу, чтобы ты исправляла ее ради моего удовольствия. Что ты теперь намерена делать? Может быть, ты теперь собираешься выйти замуж за Джо?

— Джо? Нет, я и в мыслях не имела становиться женой Джо. Тем не менее, я с такой же готовностью выйду замуж за него, как и за Дьюка. Хью, я всегда готова делать то, что мне нравится. А мне нравится то, что нравится тебе. — Она перевернулась набок и взглянула на него. — Да ты и сам знаешь это. Если ты хочешь, чтобы я вышла за Джо, я выйду за него. Если ты хочешь, чтобы я стала женой Дьюка, я стану его женой. Ты только скажи, а я сделаю все, что угодно.

— Барбара, Барбара!

— Я не шучу, Хью. Я готова на все. Я полностью подчиняюсь тебе. Не в чем–то одном, а целиком и полностью. Да разве я не этим была занята все время, что мы здесь? Я играю строго по книге.

— Не городи чепуху.

— Если это чепуха, то это — правдивая чепуха.

— Возможно. Но я хочу, чтобы ты вышла замуж за того, кто тебе нравится.

— Это единственное, что я не могу сделать. Ты уже женат.

— Ох.

— Ты удивлен? Нет, просто я удивила тебя тем, что заговорила об этом, после столь длительного молчания. Но так оно и есть, и так было всегда. И поскольку я не могу выйти замуж за тебя, я выйду замуж за кого ты скажешь. Или никогда не выйду замуж.

— Барбара, а ты бы согласилась выйти замуж за меня?

— Что ты сказал?

— Ты согласилась бы стать моей женой?

— Да.

Он потянулся к ней и поцеловал ее. Она ответила на его поцелуй, прижавшись губами к его губам и полностью отдавшись на его волю.

В конце концов он оторвался от нее.

— Ты не хочешь немного поесть?

— Пока нет.

— Я подумал, что нам, возможно, придется что–нибудь отпраздновать. Такой случай требует шампанского. Но у нас только лепешки.

— Ну ладно. Тогда я, пожалуй, откушу кусочек. И глотну воды. Хью, мой любимый Хью, а как же быть с Грейс?

— А никак. Она разводится со мной. Фактически, она развелась со мной еще месяц назад, в день… в тот день, когда мы похоронили Карен. И то, что она еще живет с нами — вопрос простой нехватки жилья. Для того чтобы развестись здесь, у нас, судья не нужен, равно, как и для того, чтобы нам с тобой пожениться, не требуется свидетельство о браке.

Барбара обхватила руками свой большой живот.

— Мое свидетельство здесь! — Голос ее был спокоен и счастлив.

— Ребенок мой?

Она взглянула на него.

— Ты знаешь поговорку? Один глупец может задать столько вопросов, что и тысяча мудрецов не ответят.

— О, идиот!

— Конечно же, он твой, любимый. Это такая вещь, которую ни одна женщина не может доказать, но знает точно.

Он снова поцеловал ее. Когда он оторвался от ее губ, она погладила его по щеке.

— А вот теперь я, пожалуй, съела бы лепешку, даже несколько. Я голодна. Я чувствую, как жизнь переполняет меня. И что я ужасно хочу жить.

— Да! Завтра начинается наш медовый месяц.

— Сегодня. Он уже начался. Хью, я хочу занести это в журнал. Милый, можно я сегодня буду спать на крыше? Я прекрасно управлюсь с лестницей.

— Ты хочешь спать вместе со мной? Распутная девчонка!

— Я не это имела в виду. Сейчас я вовсе не распутна, все мои гормоны восстают против этого. Никакой чувственности, дорогой. Только любовь. В медовый месяц от меня не будет никакого толка. О, я счастлива буду спать вместе с тобой. Мы могли бы спать вместе и все эти месяцы. Нет, дорогой, просто я хотела сказать, что мне неприятно будет спать под одной крышей с Грейс. Я боюсь ее, боюсь не за себя, а за ребенка. Хотя это, может быть, и глупо.

— Не так уж и глупо. Скорее всего ничего не произойдет, но некоторые меры предосторожности мы все–таки примем. Барбара, а что ты вообще думаешь о Грейс?

— Я должна отвечать?

— Если можешь.

— Она мне не нравится. Это не имеет отношения к тому, что я боюсь ее. Она не нравилась мне еще задолго до того, как в ее присутствии у меня стало возникать неприятное чувство. Мне не нравится, как она ведет себя со мной, мне не нравится, как она обращается с Джозефом, мне не по душе было, как она относилась к Карен, я совершенно не перевариваю того, как она обращается с тобой — хотя я всегда была вынуждена делать вид, что не замечаю этого — и я презираю ее за то, что она сделала с Дьюком.

— Мне она тоже перестала нравиться… хотя я был бы рад этому, даже если бы тебя с нами не было.

— Хью, я так рада слышать это. Ты знаешь, что я разведена?

— Да.

— Когда наш брак распался, я поклялась самой себе, что никогда в жизни не послужу причиной чьего–либо развода. Поэтому я чувствовала себя виноватой с самой первой ночи нападения.

Он покачал головой.

— Забудь об этом. Наш брак с Грейс распался давным–давно. Все, что связывало нас — это дети и обязанности. По крайней мере, меня, так как она и обязанностей знать не хотела. Любимая, если бы это было не так, ты могла бы в ночь нападения спать в моих объятиях и все, что ты получила бы — это покой и удобство. Тем более что мы думали — смерть не за горами, а любви мне хотелось так же, как и тебе. Я просто сгорал от желания любить — и получил тебя.

— Любимый, я больше никогда не дам тебе сгорать.

* * *

На следующее утро около девяти часов они все собрались на улице, где уже были сложены припасы для нового жилья.

Хью с иронической улыбкой окинул взглядом то, что отобрала для себя его бывшая жена. Грейс почти дословно исполнила его выражение: "возьмите, что хотите". Она буквально дочиста обобрала убежище — лучшие одеяла, почти всю утварь, включая чайник, три поролоновых матраца из четырех, почти все оставшиеся консервы, весь сахар, львиную долю остальных невосполнимых продуктов, все пластиковые тарелки.

Хью возразил только в одном случае: соль. Заметив, что Грейс захватила всю имеющуюся соль, он настоял на разделе. Дьюк согласился и спросил, есть ли еще возражения?

Хью отрицательно покачал головой. Ведь Барбара не будет мелочиться. "С милым рай и в шалаше".

Дьюк с видимым напряжением взял одну лопату, один топор, молоток, менее половины гвоздей и не взял ни одного инструмента, если он имелся в единственном экземпляре. Вместо этого Дьюк предложил, чтобы ему одалживали эти инструменты при необходимости. Хью согласился и в свою очередь предложил помощь в работах, где одному не справиться. Дьюк поблагодарил его. Для обоих положение было тягостным, и они тщательно скрывали это с помощью необыкновенной вежливости.

Задержка ухода была вызвана стальной пластиной для входа в пещеру. Вес ее был вполне приемлем для такого достаточно сильного мужчины, как Дьюк, но ее нужно было упаковать так, чтобы было удобно нести, и иметь возможность стрелять.

Кончилось тем, что в дело пошла одна из целых медвежьих шкур, которой была застелена кровать, где умерла Карен, Хью жалел только о том, что было упущено время. Все, что отобрала Грейс, унести можно было только в шесть ходок всех троих мужчин. Дьюк считал, что две ходки в день — это максимум. И если они вскоре не выйдут в дорогу, сегодня им удастся сделать только одну ходку.

В конце концов они приспособили пластину на спину Дьюку так, что густая шерсть защищала его от металла.

— Кажется, удобно, — решил Дьюк. — Берите свои мешки и пойдем.

— Уже идем, — согласился Хью и нагнулся над своей ношей.

— Боже мой!

— Что–нибудь случилось, Дьюк?

— Смотрите!

Над восточным склоном показались очертания какого–то предмета. Он скользил по воздуху курсом, который пролегал в стороне от них, но, подлетев поближе, вдруг круто свернул и направился к ним.

Он пролетел прямо над их головами. Хью сначала даже не смог правильно оценить его размеры. Его просто не с чем было сравнить — темный предмет, похожий на костяшку домино. Но когда он оказался футах в пятистах над их головами, ему показалось, что предмет имеет около ста футов в ширину и в три раза длиннее. Точно определить его очертаний он не мог. Двигался предмет быстро, но бесшумно.

Он пролетел над ними, развернулся, сделал круг. Затем остановился, еще раз развернулся и прошел над ними теперь уже на небольшой высоте.

Хью заметил, что одной рукой обхватил Барбару. Когда загадочный предмет появился, она стояла на некотором удалении от него, замачивая белье в наружной ванной. Теперь же она оказалась обнятой его левой рукой, и он чувствовал, что она дрожит.

— Хью, что это?

— Люди.

Предмет теперь висел над их флагом. Можно уже было различить людей. Над краями предмета появились головы.

Вдруг один из углов как будто отделился, резко пикируя вниз, и остановился над самой верхушкой флагштока. Хью увидел, что это машина длиной футов в девять и шириной фута три с одним пассажиром. Подробностей он различить не мог, равно как и понять, что приводит аппарат в движение. Нижняя часть туловища человека была скрыта бортами. Видны были только плечи и голова.

Человек сорвал флаг и вернулся к большому аппарату. Его машина была как будто втянута в него.

Прямоугольник распался.

Он разделился на машины, подобные той, которая завладела их флагом. Большинство машин оставалось в воздухе; около дюжины приземлилось, причем три приземлились вокруг колонистов. Дьюк закричал: "Внимание!" — и потянулся к ружью.

Но ему не удалось схватить его. Он наклонился вперед под острым углом, растерянно хватая воздух руками, и был медленно возвращен в вертикальное положение.

Барбара испуганно выдохнула на ухо Хью:

— Хью, что это?

— Не знаю. — Ему не нужно было спрашивать, что она имеет в виду. В то самое мгновение, когда остановили его сына, он испытал чувство, как будто по грудь погрузился в зыбучий песок. — Не сопротивляйся.

— А я и не думала даже.

Грейс вскрикнула:

— Хьюберт! Хьюберт, сделай же что–нибудь… — тут ее крики прервались. Казалось, что она потеряла сознание, но не упала.

Четыре машины висели в воздухе футах в восьми над ними бок о бок, и медленно продвигались к огороду Барбары. Там, где они пролетали, вся растительность: ячмень, помидоры, горох, редис, картофель — одним словом, все, включая даже мелкие оросительные канавки, спрессовывались в однородное ровное покрытие.

Из устья большой канавы вода стала течь на покрытие, тогда одна из машин, отделившись от остальных, проделала другую канаву, идущую вдоль границ свежеутрамбованной площадки, по которой вновь потекла вода, попадая теперь в ручей немного ниже по течению.

Барбара спрятала лицо на груди Хью. Он успокаивающе похлопал ее по спине.

Машина тем временем двинулась вдоль канавы к ее началу, и вода вскоре вообще перестала течь.

После того как сад и огород были превращены в ровную площадку, на нее стали садиться другие машины. Хью не в состоянии был определить, чем они заняты, но за считанные секунды на площадке вырос большой павильон, иссиня–черный и украшенный красными и золотыми узорами.

— Отец! Бога ради, попробуй дотянуться до оружия, — крикнул Дьюк.

У Хью на поясе был его сорок пятый, который он счел наиболее удобным для похода оружием. Руки его были лишь слегка схвачены тем, что держало всех их. Он ответил.

— Не стану и пытаться.

— Неужели ты собираешься вот так просто стоять и смотреть…

— Да, Дьюк. Подумай сам. Если мы постоим спокойно, то, возможно, поживем еще немного.

Из павильона появился человек. Он, казалось, был выше двух метров ростом, но выше его делал отполированный до блеска шлем с перьями. На нем был развевающийся плащ красного цвета, расшитый золотом. Кроме плаща, его могучий торс ничто не прикрывало, а на ногах обуты черные сапоги.

Остальные носили черные плащи с красно–золотыми нашивками на правом плече. У Хью создалось впечатление, что этот человек (а в том, что он является предводителем этих людей, сомневаться не приходилось) — что он некоторое время переодевался в свое официальное платье. Хью немного приободрился. Они были пленниками, но раз глава захвативших их людей удосужился переодеться до того, как допрашивать их, значит они были важными пленниками, и, возможно, переговоры принесут какие–нибудь плоды. Хотя, может быть, и нет.

Но его уверенность подкреплялась еще и выражением лица человека. Оно было добродушно–высокомерным, а глаза — блестящими и веселыми. У него был высокий умный лоб и массивный череп, он выглядел умным и осторожным. Хью не мог определить, к какой расе тот относится. Его кожа была коричневой и блестящей. Но рот только отдаленно напоминал негроидный, нос, хотя и широкий, имел горбинку, а черные волосы были волнисты.

В руке он держал небольшой стержень.

Он приблизился к ним и, дойдя до Джо, остановился как вкопанный. Затем отдал стоявшему рядом с ним человеку какой–то негромкий приказ.

Джо выпрямился и размял ноги.

— Благодарю вас.

Человек сказал что–то Джо. Джо ответил:

— Прошу прощения, но я не понимаю.

Человек снова что–то сказал. Джо беспомощно пожал плечами. Человек улыбнулся и поднял ружье Дьюка. Он неуклюже повертел его, рассматривая, и Хью забеспокоился, что оно может выстрелить.

Однако было похоже, что он кое–что понимал в ружьях. Он передернул затвор, дослал патрон в ствол, приложил ружье к плечу и выстрелил в направлении ручья.

Выстрел прозвучал оглушительно, а пуля просвистела рядом с головой Хью. Человек широко улыбнулся, передал ружье своему сопровождающему и, подойдя к Хью и Барбаре, протянул руку, очевидно желая дотронуться до ее живота.

Хью оттолкнул его руку.

Тогда почти незаметным движением, и совершенно беззлобно, высокий человек отвел руку Хью своим стержнем. Это был даже не удар, с такой силой он не убил бы и мухи.

Хью вскрикнул от боли. Его рука горела как в огне и была полностью парализована.

— О боже!

Барбара тревожно сказала:

— Не нужно, Хью. Он не собирается причинить мне вред.

Это действительно было так. С абсолютно безличным интересом, с каким ветеринар мог бы ощупывать беременную кобылу, высокий человек ощупал живот Барбары, затем приподнял одну из ее грудей, а в это время Хью исходил бессильной злобой, не будучи в силах помочь своей возлюбленной.

Человек наконец закончил свое обследование, улыбнулся Барбаре и погладил ее по голове. Хью попытался забыть о боли в руке и медленно сосредоточился на когда–то изучавшемся им языке.

— Ву говоритье по–русски, господин?

Человек взглянул на него, но ничего не ответил.

Барбара спросила:

— Sprechen Sie deutsch, mein Herr?

Тот только улыбнулся. Тогда Хью окликнул сына:

— Дьюк, попробуй испанский!

— Хорошо. ¿Habla usted Español, Señor?

Никакого ответа.

Хью вздохнул.

— Кажется, мы исчерпали наш запас.

— M'sieur? — вдруг произнес Джо. — Est–ce que vous parlez la langue française?

Человек обернулся.

— Tiens?

— Parlez–vous français, monsieur?

— Mais oui! Vous ètes françaises?

— Non, non! Je suis américain. Nous sommes tous americams.

— Vraiment? Impossible!

— C'est vrai, monsieur. Je vous en assure. — И Джо указал на опустевший флагшток. — Les Êtats—Unis de l'Amérique.

Далее за разговором следить стало трудно, так как обе стороны углубились в дебри ломаного французского. Наконец они остановились, и Джо сказал:

— Хью, он попросил меня… приказал мне… пойти с ним в палатку и говорить там. Я попросил его сначала освободить вас всех, но он ответил "нет". Вернее, даже: "Нет, черт возьми".

— Тогда попроси его освободить женщин.

— Попробую, — Джо сказал человеку какую–то длинную фразу. — Он говорит, что беременная женщина — Барбара — может сесть на землю. А "жирная" — он имеет в виду Грейс — должна пойти с нами.

Все трое отправились в павильон. Барбара обнаружила, что может сесть и даже вытянуть ноги. Но Хью невидимые путы держали по–прежнему надежно.

— Отец, — с тревогой в голосе сказал Дьюк, — это наш шанс, пока рядом нет никого, кто понимал бы по–английски.

— Дьюк, — устало ответил Хью, — ты разве не понимаешь, что все козыри у них на руках? Думаю, мы будем оставаться в живых до тех пор, пока не надоедим ему — и ни минутой дольше.

— Так ты, значит, даже не хочешь попытаться оказать сопротивление? А как же тогда насчет той чепухи, которую ты так любил нести — о том, что ты свободный человек и всегда собираешься оставаться им?

— Значит, это на самом деле была чепуха, — презрительно сказал Хью.

— Ну, что ж. Я, со своей стороны, ничего не обещаю. Только скажи мне, отец, каково это — испытать чью–то власть над собой, а не пользоваться властью над другими?

— Мне это не нравится.

— Мне тоже это не нравилось. И я никогда не забуду этого. Надеюсь, что ты доволен.

— Дьюк, ради бога, перестань пороть всякую чушь, — сказала Барбара.

Дьюк взглянул на нее.

— Хорошо, я замолчу. Ответь мне только на один вопрос. От кого у тебя этот ребенок?

Барбара не ответила. Хью тихо сказал:

— Дьюк, если нам удастся выкрутиться, обещаю, что разделаю тебя под орех.

— В любое время, старик.

Они замолчали. Барбара дотянулась до Хью и потрепала его по ноге. Около кучи их пожитков собрались пятеро и внимательно разглядывали их. К ним подошел шестой и отдал какой–то приказ. Они разошлись. Тогда он сам осмотрел пожитки, затем заглянул в убежище и исчез внутри.

Хью услышал шум воды и увидел, как по руслу ручья пронеслась коричневая волна. Барбара подняла голову.

— Что это?

— Нашей плотины больше нет. Но это не имеет значения.

Спустя довольно продолжительное время из павильона вышел Джо, совершенно один. Он подошел к Хью и сказал:

— Я узнал удивительнейшие вещи — по крайней мере то, что смог понять. Я не все понял, так как он говорит на ломаном языке, и оба мы им языком недостаточно хорошо. Но вот что получается: мы — бродяги, а это частное владение. Он предполагает, что мы — беглые преступники. Он, правда, употребил не такое слово, не французское, но смысл именно такой. Я попытался убедить его — и, надеюсь, успешно, — что мы ни в чем не виноваты и попали сюда не по своей воле.

Во всяком случае, он ничуть не сердится, даже несмотря на то, что формально мы — преступники: бродяжничество, разведение растений там, где сельское хозяйство запрещено, постройка плотины и дома на чужой земле и все такое. Думаю, что для нас все кончится хорошо — если мы будем делать то, что нам велят. Он находит нас любопытными — и нас, и то, как мы попали сюда и все остальное.

Джо взглянул на Барбару.

— Ты помнишь свою теорию насчет параллельных вселенных?

— Наверное, я была права. Да?

— Нет. Хотя все это понять было наиболее трудно, но одно можно сказать с уверенностью. Хью, Дьюк! — слушайте! Это наш мир, наш собственный мир.

— Джо, это просто нелепо, — сказал Дьюк.

— Сам спорь с ним. Но он знает, что я подразумеваю под Соединенными Штатами, где находится Франция. И так далее. Это не вызывает никакого сомнения.

— Ну… — Дьюк запнулся. — Все, конечно, может быть. Ну и что с того? А где моя мать? Как ты мог оставить ее наедине с этим дикарем?

— С ней все в порядке, она обедает с ним. И, кажется, очень довольна этим. Не беспокойся, Дьюк, все будет в порядке, как мне кажется. Как только они поедят, мы отправляемся.

Некоторое время спустя, Хью помог Барбаре усесться в одну из странных летающих машин, затем и сам устроился по другую сторону позади пилота. Он обнаружил, что сиденье весьма удобно, а вместо пояса безопасности здесь имелось все то же поле, которое опять подобно зыбучему песку обхватило нижнюю часть тела, едва он уселся. Его пилот — молодой негр, который был удивительно похож на Джо — оглянулся, затем бесшумно поднял машину в воздух и присоединился к формирующемуся в воздухе большому прямоугольнику. Хью заметил, что почти в половине машин были пассажиры — белые, в то время как пилоты были всех расцветок — начиная со светло–коричневого цвета яванцев, и кончая иссиня черной кожей уроженцев острова Фиджи.

Машина, в которой находился Хью, летела в заднем ряду. Он огляделся, ища взглядом остальных, и только слегка удивился, заметив, что Грейс летит в машине босса, занимавшей почетное, видимо, положение в середине первого ряда. Джо сидел позади них.

Справа от них две машины не присоединились к остальным. Одна из них повисла над кучей добра, сложенного возле убежища, собрала все вещи в невидимую сеть и улетела. Вторая машина нависла над убежищем.

Массивная постройка поднялась вверх исключительно легко, так что даже навес на крыше не пострадал. Небольшая машина и ее гигантская ноша заняли место футах в пятидесяти от остального формирования. Огромный прямоугольник двинулся вперед, набирая скорость, но Хью не смог ощутить ветер, обычно дующий в лицо при полете. Машина, несущая под собой их убежище, казалось, без труда летит с той же скоростью, что и все остальные. Машины с их пожитками Хью не видел, но предполагал, что она летит где–нибудь сзади.

Последнее, что он увидел на месте их жилища — это гигантский шрам на том месте, где были посадки Барбары и длинную черту вместо оросительной канавы.

Он потер болевшую руку, подумав про себя, что все случившееся с ними было просто цепью удивительных совпадений. Это даже немного оскорбило его, как оскорбила бы нечестность со стороны заведомо честного человека. Он вспомнил замечание Джо перед посадкой в машины: "Нам невероятно повезло, что мы встретили ученого. Французский язык — здесь язык мертвый, une langue perdue, как он выразился".

Хью повернул голову и встретился взглядом с Барбарой. Она улыбалась.

Глава одиннадцатая.

Мемток, главный управляющий дворца лорда–протектора Полуденного Района, был озабочен и счастлив. Счастлив потому, что озабочен, хотя сам не осознавал, из–за чего счастлив, и часто жаловался на то, как трудно ему исполнять свои обязанности, потому что, по его словам, хотя под его началом и состояло почти восемнадцать сотен слуг, среди них не было и трех, которым он мог бы поручить без надзора вылить сосуд с помоями.

Он только что имел приятную беседу с шеф–поваром, доставившую ему много радости. Он утверждал, что даже из самого шефа, несмотря на то, что тот стар и жилист, получилось бы гораздо лучшее жаркое, чем то, которое он подал к столу их милости накануне вечером. Одной из своих обязанностей, которую Мемток добровольно возложил на себя, было лично пробовать все, что предстояло отведать его повелителю, несмотря на риск оказаться отравленным и невзирая на то, что гастрономические вкусы их милости разительно отличались от его собственных. Это было одним из тех бесчисленных способов, с помощью которых Мемток входил лично во все детали — тщание, которое в его еще сравнительно небольшом возрасте возвысило его до нынешнего значительного поста.

Шеф–повар проворчал еще что–то и Мемток отослал его, отпустив недвусмысленный намек на то, что поваров в наши дни найти не так уж трудно. Затем с удовольствием вернулся к прерванным бумажным делам.

Перед ним лежали груды бумаг, так как он только что закончил переезд из Дворца в Летний Дворец — тридцать восемь Избранных и всего лишь четыреста шестьдесят три слуги; летняя резиденция обслуживалась только наиболее проверенным персоналом. Эти переезды, случающиеся дважды в год, требовали массы бумаг — заказы, наряды, описи, платежные документы, грузовые накладные, перечни обязанностей, депеши — и он все больше склонялся к мысли попросить патрона найти какого–нибудь юнца посимпатичнее, вырезать ему язык и обучить обязанностям письмоводителя. Но затем он отбросил эту идею: Мемток не доверял слугам, которые умели читать, писать и производить арифметические действия, это всегда вело к тому, что ими овладевали всякие идеи, даже если они не могли говорить.

А правда заключалась в том, что Мемтоку нравилась эта возня с бумагами и он не хотел делить ее с кем–либо. Его руки так и летали над ворохом бумаг, проверяя цифры, ставя подписи, резолюциями одобряя платежи. Перо он держал довольно странно — между первыми тремя пальцами правой руки, — больших пальцев на руках у него не было.

Он прекрасно обходился и без них, и теперь уже с большим трудом мог бы вспомнить, что это значит — иметь их. Да он в них и не нуждался. Он вполне мог держать ложку, перо и хлыст и без их помощи, а больше ему ничего держать в руках и не нужно было.

Более того, ему не только не недоставало их, но он даже гордился их отсутствием: оно доказывало, что он служил своему повелителю в двух основных ипостасях — на конюшне, когда он был помоложе, а затем, вот уже на протяжении многих лет, в качестве вышколенного слуги. Любой из слуг в возрасте старше четырнадцати лет (за небольшим исключением), был способен либо на то, либо на другое. И очень немногие способны были пройти путь, подобный пройденному Мемтоком — от конюха до управляющего, — может быть, только несколько сотен человек на всей Земле. Эти немногие говорили друг с другом, как равные. Они считали себя элитой.

Кто–то поскребся в дверь.

— Войдите! — крикнул он, а увидев вошедшего, прорычал. — Что нужно?

Рык был совершенно автоматическим, но ему действительно был очень не по душе этот слуга и по очень серьезной причине: он не обязан был подчиняться Мемтоку. Он был представителем другой касты — касты охотников, стражников, хранителей и загонщиков, и подчинялся мажордому–хранителю. Мажордом считал себя равным главному управляющему по рангу, и формально так оно и было. Однако большие пальцы на руках у него были.

Одной из основных причин, по которым Летний Дворец был не по душе Мемтоку, являлось то, что здесь ему приходилось иметь дело с той разновидностью слуг, которые имели непростительный недостаток — они не находились у него в подчинении. В принципе, стоило ему только хотя бы намекнуть их милости, и любого из них постигла бы заслуженная кара, но просить он не любил; с другой стороны, тронь он только кого–либо из них в надежде остаться безнаказанным, мерзавец непременно пожаловался бы своему начальнику. А Мемток считал, что разногласия между старшими слугами ведут к падению нравов среди подчиненных.

— Послание от повелителя. Их милость изволит пребывать на обратном пути во дворец. С их милостью четыре захваченных дикаря и эскорт. Приказано немедленно подняться на крышу для встречи повелителя и получения распоряжений насчет пленников. Все.

— Все? Черт побери, что это значит — "все!"? Какие еще пленники? И, во имя Дяди, когда он прибывает?

— Все! — стоял на своем посланец. — Послание передано двадцать минут назад. Я искал вас повсюду.

— Вон!

Самым важным в сообщении было то, что их милость возвращается домой, а не отсутствует всю ночь. Шеф–повар, начальник протокола, музыкальный директор, домоправитель, начальники всех департаментов — он не успевал отдавать приказы: настолько много нужно было их отдать. При этом он не переставал размышлять. Четыре дикаря? Но кому какое дело до дикарей?

На крыше он оказался вполне своевременно. Он обязательно должен был быть там, раз прибывает сам лорд–протектор.

После прибытия на место, Хью так и не сумел повидаться с Барбарой. Когда поле "пояса безопасности" исчезло, перед ним предстал совершенно лысый белый человек со злым выражением лица, резкими движениями и хлыстом. Одет он был в белое одеяние, напоминавшее Хью ночную рубашку, если бы не красно–золотая нашивка на правом плече, которую Хью предположительно определил как эмблему повелителя. Та же эмблема повторялась в рубинах и золоте на медальоне, висящем на груди коротышки на тяжелой золотой цепочке.

Человек оглядел его с головы до ног с видимым презрением, и затем передал его с рук на руки другому белому в ночной рубашке. У этого уже не было медальона, но зато хлыст был. Хью потер руку и решил, что не стоит проверять, так же эффективен ли этот простой хлыст, как и тот, который был у их повелителя.

Проверил это Дьюк. Сердитый коротышка дал какие–то указания их новому стражу и ушел. Тот отдал какой–то приказ, который Хью, оценив интонации и жест, понял как: "Ладно, вы, пошли", — и пошел.

Дьюк заупрямился. Тогда их провожатый слегка коснулся хлыстом его лодыжки. Дьюк закричал. Остаток пути он проделал хромая — вниз по спуску, затем в очень быстрый лифт, и в конце концов — в освещенную, со стенами, выкрашенными в белый цвет, комнату без окон, которая слегка напоминала больницу.

На сей раз Дьюк сразу понял приказ раздеться, и стимуляции с помощью хлыста не потребовалось. Он выругался, но повиновался. Хью отнесся к приказу совершенно спокойно. Кажется, он начал понимать систему. Хлыст применяли здесь так же, как опытный всадник применяет шпоры — заставляя беспрекословно повиноваться, но не причиняя вреда.

Из первой комнаты их перегнали во вторую, поменьше, где в них со всех сторон ударили струи воды. Оператор находился на галерее вверху. Он криком привлек их внимание, а затем жестами показал, что они должны делать.

Они начали соскребать с себя грязь. Водяные струи исчезли, и их обдало жидким мылом. Они еще раз помылись, их сполоснули, после чего им пришлось помыться еще раз. Мытье сопровождалось жестами, недвусмысленно свидетельствовавшими о том, каким тщательным должно быть мытье. Струи воды стали очень горячими, затем холодными и, наконец, сменились потоками горячего воздуха.

Хью все это напоминало автоматическую посудомойку, но все же, помывшись, они стали намного чище, чем когда–либо за все время своего пребывания в этом мире. Помощник оператора затем налепил им на брови полоски липкого пластыря, втер им в голову какую–то эмульсию, затем ее же — в щетину на подбородке, уже довольно заметную, так как в этот день они не брились, в их спины и грудь, ноги и руки и, под конец, в их лобки. Прежде чем Дьюк подчинился последней процедуре, он сподобился заработать еще одно угощение хлыстом. Зато после этого, когда им, хочешь — не хочешь, пришлось вытерпеть клизмы, Дьюк стиснул зубы, но подчинился. Ватерклозет присутствовал здесь в виде небольшого отверстия в полу, где кружился водоворот. Затем им очень коротко обстригли ногти на руках и на ногах.

После этого их снова вымыли. Вода смыла наклейки на бровях. А заодно и все их волосы. Когда они вышли из помывочной, то были абсолютно лысыми, если не считать бровей.

Оператор заставил их прополоскать рот, опять же показав им, что от них требуется, и затем длинно сплюнув в водоворот. Они прополоскали рот трижды — жидкость была приятна на вкус, хотя и немного едковата, — и когда закончили эту процедуру, Хью обнаружил, что его зубы теперь кажутся более чистыми, чем когда–либо раньше. Он почувствовал себя абсолютно чистым, оживленным, и просто–таки сочащимся благополучием, но вместе с тем у него остался от всего этого неприятный осадок, как будто над ним издевались.

Их провели в следующую комнату и обследовали.

Обследовавший их человек носил обычную белую ночную рубашку и небольшую эмблему на тонкой золотой цепочке, но не нужно было диплома, чтобы догадаться о его профессии. У постели больного он вел себя так, что вряд ли когда–нибудь разбогател бы, ведя практику, решил Хью. Он внимательно осмотрел его, затем обследовал. В нем было что–то от военного врача, он вел себя не то что бы недоброжелательно, но довольно безразлично.

Он очень удивился и заинтересовался съемным мостом, который обнаружил во рту Хью. Он внимательно осмотрел его, затем обследовал дыру, которую тот прикрывал, передал мост одному из своих помощников и отдал какое–то распоряжение. Помощник ушел и Хью подумал о том, что жевать ему будет не так удобно, как раньше.

Врач потратил на них по часу или даже больше, пользуясь инструментами, которых Хью никогда не видывал — единственными тестами, знакомыми ему, были измерения роста, веса и давления. С ними обоими что–то делали, но ни одна манипуляция не причинила им боли — никаких скальпелей или подкожных инъекций. За это время мост принесли обратно, и Хью получил разрешение вставить его на место.

Но обследования и процедуры часто казались им унизительными, хотя и не болезненными. После одной из них, когда Хью уложили на стол, с которого только что отпустили Дьюка, молодой человек спросил:

— Ну и как тебе все это, отец?

— Отдыхаю.

Дьюк фыркнул.

То, что оба пациента имели шрамы после операций по удалению аппендикса, показалось врачу не менее интересным, чем съемный мост. Жестами он изобразил боль в животе, а затем большим пальцем указал на местоположение аппендицита. Хью с трудом удалось выразить согласие, так как утвердительное кивание головой, как ему показалось, носило здесь смысл отрицания.

Ассистент вошел опять и вручил врачу какой–то предмет, который оказался еще одним мостом. Хью было велено открыть рот; старый мост был извлечен и прилажен новый. Хью ощупал его языком, и ощущение было такое, будто он ощупывает собственные зубы. Врач исследовал у них все зубы, очистил их и запломбировал — совершенно безболезненно, но и без анестезии, насколько понял Хью.

После этого Хью был внезапно "связан" (опять невидимое поле), укреплен на столе в положении на спине, а ноги его были подняты и разведены в стороны. Затем подкатили еще один столик, и Хью понял, что его собираются оперировать — а затем с ужасом понял и то, какого рода операция его ожидает.

— Дьюк! Дьюк! Не давай им схватить тебя! Попробуй вырвать у него хлыст!!!

Но Дьюк колебался слишком долго. Врач не держал хлыста в руке, но зато всегда имел его под рукой. Дьюк рванулся к нему, но врач оказался проворнее. Через несколько мгновений Дьюк уже был уложен на спину с разведенными ногами, еще не успев оправиться от настигшей его ошеломляющей боли. Но они оба продолжали протестовать, насколько это было в их положении возможно.

Врач задумчиво посмотрел на них, и был вызван конвоир, который сопровождал их сюда. В конце концов пришлось вызвать злющего коротышку с большим медальоном, который пришел, оценил ситуацию, и вихрем умчался.

После этого пришлось подождать. Главный врач в это время занялся тем, что заставил своих ассистентов закончить приготовления к операции и теперь уже ее характер не оставлял ни малейших сомнений. Дьюк заметил, что лучше бы им сегодня утром оказать сопротивление и погибнуть, чем вот так позорно ожидать своей участи здесь, как поросятам. Да они бы и дрались, как подобает мужчинам, напомнил он отцу, если бы тот не струсил.

Хью не стал спорить. Он согласился. Он все пытался убедить себя в том, что его нерешительность была вызвана заботой о женщинах. Но это мало утешило его. Что правда, то правда, свои половые органы он в последние годы использовал довольно редко… а теперь они, может быть, вообще ему больше никогда не понадобятся. Но, черт побери! — он привык к ним — и все тут! А для Дьюка, в его молодые годы, обходиться без них будет еще труднее.

Через довольно продолжительное время коротышка ворвался к ним, разъяренный как никогда. Он выкрикнул какой–то приказ. Хью и Дьюк тут же были освобождены.

На этом все и закончилось, если не считать того, что они полностью были натерты ароматным кремом. Затем им выдали по ночной рубашке, провели по длинным пустынным коридорам, и Хью завели в камеру. Дверь не запирали, но открыть он ее не мог.

В одном из углов стоял поднос с едой и ложкой. Пища была превосходной, и кое–какие блюда он даже не смог определить. Хью ел с аппетитом, выскреб дочиста все тарелки и запил все легким пивом. Затем он улегся спать на мягкой подстилке на полу, отрешившись от всех забот.

Разбудили его шаги.

Он был отведен в другое помещение, тоже более чем просто отделанное, которое оказалось учебной комнатой. Здесь его поджидали двое невысоких в белых ночных рубашках. У них было все необходимое для организации учебного процесса: разновидность классной доски (с нее можно было стирать написанное быстро и бесследно каким–то удивительным способом), терпение и хлыст, поскольку занятия проводились "под немолчный напев ореховых розг", как сказал поэт. Ни одна ошибка не оставалась незамеченной.

Оба они умели рисовать и прекрасно жестикулировали, объясняя что–либо. Хью учили говорить.

Хью заметил, что память у него улучшается под воздействием боли — желания повторять ошибку дважды у Хью не возникало. Первое время его наказывали только за то, что он забывал слова, но со временем можно было ожидать всплеска боли и за ошибки в склонении, синтаксисе, идиоматике и произношении.

Такое обучение по Павлову продолжалось — если его мысленные подсчеты были верны — семнадцать дней. Ничем кроме учебы он не занимался и не видел ни одной живой души, кроме своих учителей. Они занимались с ним по очереди, Хью же отдавал занятиям все дни напролет по шестнадцати часов в день. Выспаться при этом ему не дали ни разу, хотя на уроках он и не дремал — не осмеливался. Раз в день его мыли и выдавали чистую ночную рубашку, дважды в день кормили. Пища была обильной и вкусной. Трижды в день его под конвоем водили в туалет. Все остальное время он учился говорить, каждую минуту опасаясь того, что за ничтожную ошибку его опалит жгучая боль.

Но он научился предотвращать наказание. Ответный вопрос, заданный достаточно быстро, иногда здорово выручал его. "Учитель, ничтожный слуга понимает, что есть протокольные разновидности речи для каждого статуса, от вышестоящего к нижестоящему и наоборот, но ничтожный в своем глубоком невежестве никак не может догадаться, что представляет собой каждый статус — не осмеливаясь даже и предположить, какими путями шел Великий Дядя, создавая оные — и не осознает даже иной раз, какой из статусов имеет честь употребить почтенный учитель, обращаясь к ничтожному слуге своему во время занятий, и который из них ему, ничтожному, следует осмелиться употребить в ответ. Более того, покорный слуга понятия малейшего не имеет о его собственном статусе в великой семье, если будет угодно милостивому наставнику".

В таких случаях хлыст откладывался в сторону, и на протяжении часа ему читали лекцию. Эта проблема волновала Хью гораздо больше, чем можно было понять из его вопроса. Самым низким статусом был статус жеребца. Нет, был еще более низкий: дети слуг. Но поскольку от детей всегда можно было ожидать ошибок, они в счет не шли. Более высокое положение занимала прислуга, затем шли оскопленные слуги — категория слуг, различия внутри которой были настолько незначительны и многочисленны, что в их среде почти всегда употреблялась речь равных, если разница в положении не была очевидной.

Над слугами возвышалась каста Избранных, с неограниченными и иногда меняющимися вариациями рангов, куда входили и такие ритуальные обстоятельства, в которых женщина становилась более важной персоной, чем мужчина. Но это–то как раз сложности не представляло — всегда можно было пользоваться речью нижестоящего. Однако…

— Если двое Избранных заговорят с тобой одновременно, которому из них ты ответишь?

— Младшему, — ответил Хью.

— Почему?

— Поскольку Избранные не ошибаются, ничтожный слуга ослышался. Старший из Избранных в действительности не говорил, в противном случае младший никогда бы не осмелился прервать его.

— Правильно. А если ты — оскопленный садовник и встречаешь в саду Избранного, ранг которого соответствует рангу твоего повелителя-Дядюшки. Он говорит тебе: "Малыш, что это за цветок?".

— Их милость, несомненно, знает все сущее несравненно лучше, чем ничтожный слуга, но если глаза последнего не лгут ему, то этот цветок, возможно, лилия.

— Неплохо. Но при этом следует опустить глаза долу. Теперь о твоем статусе… — в голосе наставника звучала неподдельная боль. — У тебя вообще нет статуса.

— Прошу прощения, учитель?

— О Дядя! Как только ни пытался я выяснить это. Но никто ничего не смог мне сказать вразумительного. Наверное, знает только наш лорд Дядюшка, но их милость мне повидать не удалось. Во всяком случае, ты не ребенок, не жеребец, не скопец, ты не принадлежишь ни к одной прослойке. Ты просто дикарь и ни к какой категории не относишься.

— Но какой же стиль мне употреблять в речи?

— Всегда только речь нижестоящего. О, конечно, это не относится к детям. И к жеребцам тоже, они этого не заслуживают.

Не считая изменения по склонениям, согласно статусу, Хью находил, что этот язык очень прост и логичен. В нем не было неправильных глаголов, и порядок слов в предложениях был строгим. Возможно, когда–то его намеренно привели в порядок. По словам, которые он узнал, таким как: "симба", "бвана", "вазир", "этаж", "трек", "онкл", Хью предполагал, что корни его лежат в нескольких африканских языках. Но это не имело значения — это была "речь", и по словам его учителей, она была единственным языком, который использовался во всем мире.

Ко всему прочему, часть слов в языке была двойной, одно из слов использовалось вышестоящими в разговоре с нижестоящими, синоним его, с совершенно другим корнем, использовался нижестоящими в разговоре с вышестоящими. Нужно было знать оба слова — одно, чтобы использовать его в разговоре, другое, чтобы распознать его в речи вышестоящего.

Произношение сначала давалось ему с трудом, но уже к концу первой недели он довольно неплохо чмокал губами, щелкал языком, мог выдержать посреди слова необходимую паузу, различать на слух и произносить настолько малоразличимые звуки, что раньше и не подозревал о таких своих способностях. На шестнадцатый день он уже свободно болтал и даже начинал думать на новом языке, так что хлыст обжигал его довольно редко.

На следующий день к вечеру его вызвали к лорду–протектору.

Глава двенадцатая.

Хотя в этот день его уже купали, Хью пришлось помыться еще раз. Затем его смазали ароматным кремом и выдали свежее одеяние и только после этого провели в покои лорда. Здесь ему, следующему по пятам за Мемтоком, пришлось преодолеть несколько приемных с секретарями, после чего они оказались в огромной, роскошно отделанной приемной.

Самого лорда здесь не было. Были только Джозеф и Док Ливингстон.

— Хью! Как здорово! — воскликнул Джо, и бросил главному управляющему: — А ты свободен.

Мемток поколебался, затем попятился и вышел. Джо, не обращая на него больше внимания, взял Хью под руку, подвел его к дивану и усадил.

— Как я рад тебя видеть! Садись сюда и поболтаем, пока нет Понса. Ты прекрасно выглядишь.

Док Ливингстон потерся о лодыжки Хью, замурлыкал и улегся рядом с ними.

— Со мной все в порядке. А кто такой этот Понс? — Хью почесал кота за ухом.

— Ты разве не знаешь, как его зовут? Я имею в виду лорда–протектора. Хотя, конечно, я мог бы сам догадаться. Так вот, это одно из его имен, которое используется только в узком семейном кругу. Но это все ерунда, лучше расскажи, как с тобой обращались?

— В принципе, неплохо.

— Еще бы! Понс распорядился, чтобы тебе ни в чем не отказывали. Если что–нибудь будет не так, ты мне только скажи. Я все улажу.

Хью поколебался.

— Джо, тебе приходилось хоть раз испытывать на своей шкуре действие их хлыста?

— Мне? — удивился Джо. — Конечно, нет. Хью, неужели они наказывали тебя? Ну–ка, скинь этот дурацкий балахон и дай мне взглянуть на тебя.

Хью покачал головой.

— На мне нет никаких следов. Но мне это не нравится.

— Но ведь если тебя секли без причины… Хью, понимаешь, Понс как раз этого совершенно не выносит. Он очень гуманный человек. Все, что ему нужно, это — дисциплина. Если же кто–нибудь — любой человек, даже Мемток — был несправедливо жесток по отношению к тебе, то он получит свое.

Хью задумался. Учителя вызывали у него симпатию. Они упорно трудились над тем, чтобы с ним стало можно разговаривать, а не пользоваться хлыстом.

— Нет, Джо. Мне вреда не причиняли. Просто на ум пришло.

— Рад слышать это. Да и вообще, наверное, особенно жаловаться было бы и не на что. Я еще понимаю — тот жезл, который носит Понс — им можно убить человека на расстоянии сто футов и чтобы научиться пользоваться им слабо, нужно долго тренироваться. А те игрушки, которыми пользуются слуги, это просто погонялки, ни на что больше не годные.

Хью решил больше не спорить насчет того, что считать погонялками, ему нужно было узнать кое–что более важное.

— Джо, а как остальные? Ты видел их?

— О, с ними все в порядке. Кстати, ты слышал насчет Барбары?

— Ни черта я не слышал! Что с Барбарой?

— Не волнуйся, не волнуйся. Я хотел сказать, слышал насчет ее детей?

— Ее ребенка?

— Детей. У нее близнецы, совершенно одинаковые. Родила неделю назад.

— Ну и как она? Как она себя чувствует? Отвечай!

— Легче, легче! С ней абсолютно все в порядке, лучше и быть не может. Само собой. Ведь они тут в медицине намного опередили нас, и у них никогда не бывает, чтобы при родах умерла мать или дитя. — Джо внезапно помрачнел. — Просто ужасно, что они не наткнулись на нас еще несколько месяцев назад. — Затем он просветлел. — Барбара говорила, что если у нее будет девочка, она назовет ее Карен. А когда оказалось, что у нее близнецы, она того, что постарше на пять минут, назвала Хью, а младшего — Карл Джозеф. Здорово, правда?

— Я польщен. Так, значит, ты видел ее, Джо. Я тоже должен повидаться с ней. И немедленно. Как бы это устроить, а?

Джо был удивлен.

— Но это невозможно, Хью. Да ты и сам должен знать это.

— А почему это невозможно?

— Но ты же не оскоплен, вот почему. Просто невозможно, и все.

— О Господи.

— Очень жаль, но таково положение вещей. — Джозеф внезапно сменил тему. — Да меня тут дошли слухи, что ты чуть было не получил такую возможность. Понс чуть не умер со смеху, узнав о том, как вы с Дьюком кричали, поняв, что вас ждет.

— Не вижу в этом ничего смешного.

— Понимаешь, Хью, просто у него очень большое чувство юмора. Он смеялся, когда рассказывал мне об этом. А я не смеялся, и тогда он решил, что у меня совсем нет чувства юмора. Разные люди смеются по разным поводам. Карен обычно любила поговорить с псевдонегритянским акцентом, от одного только звучания которого у меня сводило челюсти. Но она же не желала никому причинить зло. Карен… Хотя, что толку вспоминать об этом, верно? А ты знаешь, если бы тот ветеринар зашел бы с вами дальше, чем следовало, Понс сказал, что это стоило бы ему обеих рук. Он так и передал ему. Ну, конечно, он может быть позже и смягчился бы — хороших хирургов не хватает. Но, в принципе, его намерения относительно вас были вполне оправданы, Хью. И ты и Дьюк слишком велики и стары для жеребцов. Однако Понс не выносит небрежности в работе.

— Ладно, ладно. Я все–таки не понимаю, что плохого в том, что я повидаюсь с Барбарой и взгляну на детишек. Ты же, например, виделся с ней? А ведь ты тоже не оскоплен.

Джо начал слегка раздражаться.

— Хью, но ведь это разные вещи. Неужели ты не понимаешь?

— Почему же это разные?

Джо вздохнул.

— Хью, не я устанавливаю правила. Но согласно им я — Избранный, а ты — нет, и все тут. Я же не виноват, что ты белый.

— Хорошо, хорошо. Забудем об этом.

— Нужно радоваться, что хоть один из нас, в данном случае — я, находится в положении, когда может помочь остальным. Ты понимаешь, что все вы были бы просто уничтожены? Если бы с вами не было меня?

— Да, мне это уже приходило в голову. Хорошо, что ты говорил по–французски. И он тоже.

Джо покачал головой.

— Французский тут ни при чем. Он просто сэкономил нам время. Дело именно в том, что там был я… и только поэтому все вы были освобождены от всякой ответственности. Единственное, что требовалось установить — это меру моей ответственности. Надо мной нависла опасность. — Джо нахмурился. — Я и до сих пор еще не совсем оправдан. То есть, я имею в виду, что Понс уже окончательно убежден в моей невиновности, но дело обязательно должен рассмотреть верховный лорд–владетель — это его прерогатива, ведь Понс — просто хранитель. Меня еще могут казнить.

— Джо, но за какие же такие грехи тебя могут казнить?

— О, их множество! Суди сам. Если бы вы вчетвером — белые — были без меня, то Понс приказал бы пытать вас, едва лишь бегло взглянув. Два основных преступления самоочевидны. Беглые. Слуги, которые сбежали от своего повелителя. Наносящие ущерб бродяжничеством в личном имении лорда–владетеля. Дело, совершенно ясное в обоих случаях и в обоих случаях приговор один — смертная казнь. И не убеждай меня, что все это было не так, я сам это прекрасно знаю, но ты не представляешь себе, какого труда мне стоило убедить в этом Понса, да еще на языке, который мы еле–еле знаем. И опасность меня все еще не миновала. Тем не менее… — Он просветлел. — Понс сказал мне, что лорд–владетель затратит еще многие годы на то, чтобы рассмотреть все те дела, по которым должен вынести обвинительное заключение, и что он уже на протяжении многих лет не только не посещал своих владений здесь, но даже и не приближался к ним… и что к тому времени, когда очередь дойдет до меня, следов нашего пребывания там уже не останется. Деревья там сажают уже сейчас, а подсчета количества медведей, оленей и прочей живности никто не вел. Так что он советовал мне не беспокоиться.

— Что ж, это хорошо.

— Ты, может, думаешь, что мне не составило труда убедить его в этом? Ведь стоит хотя бы тени моей упасть пред светлым ликом лорда–владетеля, и мне конец, не говоря уже о том, чтобы чихнуть в его присутствии… Потому как сам понимаешь, что незаконное вторжение на его личные земли — это тяжелейшее преступление. Но раз Понс говорит "не беспокойся", я не беспокоюсь. Он относится ко мне как к гостю, а не как к пленнику. Ну ладно, теперь расскажи о себе. Я слышал, что ты учился языку. Я ведь — тоже. Как только выдавалось свободное время, тут же являлся преподаватель.

Хью ответил.

— С благоволения их милости, ничтожный слуга, как вероятно прекрасно известно их превосходительству, не осмеливался посвящать свое время ничему иному.

— Ого! Ты говоришь на нем лучше, чем я.

— Мне в этом немало помогли, — ответил Хью, снова переходя на английский. — Джо, а ты виделся с Дьюком? Или с Грейс?

— С Дьюком нет. Я и не пытался. Понс почти все время был в разъездах и постоянно брал меня с собой. Так что я был ужасно занят. А Грейс я видел. Возможно, и ты ее увидишь. Она часто бывает в этих покоях. Да это и единственная для тебя возможность встретиться с ней. Только здесь. И только в присутствии Понса. Вполне возможно. Он не любитель придерживаться протокола. В узком кругу, я имею в виду. На людях он старается сохранить лицо.

— Хмм… Джо, в таком случае, не мог бы ты попросить его позволить мне увидеться с Барбарой и близнецами? Здесь, в его присутствии?

Джо стал раздражаться.

— Хью, ну как ты не понимаешь, что я всего–навсего гость? Я здесь на птичьих правах. У меня нет ни одного собственного слуги, нет денег, нет титула. Я сказал, что ты возможно увидишься с Грейс. Я ведь не говорил, что ты обязательно ее увидишь. Если это произойдет, то только потому, что, послав за тобой, он не сочтет нужным удалять ее из покоев — но ни в коем случае не ради тебя. А что касается того, чтобы попросить его устроить тебе свидание с Барбарой, я просто не могу сделать это. Никак не могу! А тебе даже пытаться не советую. Иначе, возможно, на своей шкуре убедишься, что его жезл — не игрушечная погонялка.

— Но я только хотел…

— Тихо! Он идет.

Джо пошел навстречу своему хозяину. Хью стоял, потупив глаза, с опущенной в поклоне головой и ждал, когда на него обратят внимание. Понс вошел большими шагами, одетый почти так же, как и при первой их встрече, не считая того, что шлем на этот раз заменяла небольшая красная шапочка. Он приветствовал Джо, тяжело уселся на диван и вытянул ноги. Док Ливингстон тут же вскочил ему на колени. Понс погладил его. Тут же, неизвестно откуда, появились две служанки, сняли с него обувь, обтерли ему ноги горячим мокрым полотенцем, затем вытерли их, помассировали, обули шлепанцы и исчезли.

Пока все это делалось, лорд–протектор беседовал с Джо о чем–то, чего Хью совсем не понимал, а мог выхватить из разговора лишь отдельные слова. Но он обратил внимание, что вельможа в разговоре с Джо использует формы равенства, и что Джо отвечает ему тем же. Поэтому Хью решил, что положение Джо упрочилось так, что лучше и не надо — почти так же, как и положение Дока Ливингстона. Что ж, Джо и в самом деле довольно симпатичный парнишка.

Наконец, владыка обратил внимание и на него.

— Ну что, выучил ты Язык? Нам сказали, что ты владеешь им.

— С позволения их милости, ничтожный раб посвящал все свое время этой благородной цели, хотя результат и довольно плачевен, как их милость имеет, видимо, честь прекрасно знать, — несравненно больше, чем их покорнейший и презренный слуга.

— Что ж, неплохо. Произношение бывает и хуже. Но ты пропустил инфикс. Как тебе нравится погода?

— С позволения их милости, погода стоит именно такая, какой установил ее Дядя Всемогущий. И ежели любимейший племянник Всевышнего довольствуется ею, то что же может осмелиться сказать по этому поводу его ничтожнейший слуга?

— Хорошо. Акцент есть, но понять можно легко. Поработай еще над произношением. Передай своим учителям, что так распорядились мы. А теперь оставь этот глупый стиль. У меня нет времени выслушивать все эти обороты. Отныне в разговоре со мной всегда используй только речь равных. Наедине, естественно.

— Хорошо, я… — Хью запнулся, так как вернулась одна из служанок, и подала повелителю какое–то питье на подносе.

Понс взглянул на Хью, затем перевел взгляд на девушку.

— Это? Не обращай внимания, они глухонемые. Так что ты там говорил?

— Я хотел сказать, что не успел составить представление о погоде, так как просто не имел возможности видеть ее ни разу с тех пор, как попал сюда.

— Само собой. Я отдал приказ, чтобы тебя как можно быстрее выучили языку, а мои слуги обычно воспринимают мои приказы буквально. Никакого воображения. Ладно, с этих пор тебе дадут возможность гулять каждый день по часу. Скажи об этом тому, кто занимается тобой. Просьбы есть? Как кормят? Как обращаются?

— Питание прекрасное. Вообще, я привык питаться три раза в день, но…

— Можешь питаться хоть четыре раза. Опять же — скажи об этом, кому следует. Ну, довольно. Перейдем теперь к другим вопросам. Хью… тебя ведь так зовут, да?

— Совершенно верно, их милость.

— Ты что? Не слышал, что я сказал? Я сказал "пользуйся речью равных". Мое частное имя — Понс. Так меня и называй. Хью, если бы я сам не нашел вас, если бы я не был ученым, и если бы собственными глазами не видел тех забавных вещиц в строении, которое вы называете домом, я бы не поверил во все это. Но теперь я просто не могу не верить в то, что видел собственными глазами. Я — человек без предрассудков. Пути Дяди неисповедимы, но чудес он не творит… и я не побоюсь заявить об этом в любом из его храмов на Земле, как бы ортодоксально это ни звучало. Но… так сколько времени прошло, Джо?

— Две тысячи сто три года.

— Ну, скажем, две тысячи. Что с тобой, Хью?

— О, ничего, ничего.

— Если тебя тошнит, то лучше выйди. Я сам выбирал эти ковры. Так вот, я и говорю, что все это дало пищу для ума моим ученым — и не плохую пищу, должен сказать. За долгие годы они не выдумали ничего, кроме какой–нибудь усовершенствованной мышеловки. Ленивые отродья. И я приказал им явиться ко мне с разумным ответом, никаких чудес. Как пять человек — или шесть — и сооружение определенной массы могли преодолеть пропасть в двадцать веков, да еще так, что ни один волос не упал с их головы? Чистой воды преувеличение. Правда, Джо рассказал мне, что вы там сломали себе пару костей и еще кое–какие мелочи. Кстати, о костях. Джо предупреждал меня, что тебе не придется по душе разговор о костях, да и ему тоже, но я приказал моим ученым потревожить кое–какие кости. Анализ изотопов стронция, вот как это называется, но ты вряд ли когда–нибудь слышал об этом. Верное доказательство того, что труп достиг зрелости до того, как радиоактивность стала максимальной… Слушай, я ведь предупреждал тебя насчет этих ковров. Не смей!

Хью всхлипнул. (Карен! Карен! Моя милая девочка!).

— Ну как? Тебе лучше? Наверное, следовало сразу сказать тебе, что при вскрытии захоронения присутствовал священник и были произведены все необходимые церемонии… все было в точности так же, как если бы она была одной из Избранных. Специальная служба по моему разрешению. А после того, как были произведены исследования, буквально каждый атом вернули на место, и могила была закрыта с соблюдением всех положенных обрядов.

— Это правда, Хью, — сурово сказал Джозеф. — Я был там. И я возложил на могилу свежие цветы. Цветы, которые всегда будут свежими, как мне сказали.

— Конечно, будут, — подтвердил Понс. — До тех пор пока не распадутся от обычной эрозии. Я не знаю, почему вы используете для этого цветы, но если необходимы еще какие–нибудь обряды или нужно принести какие–нибудь жертвы во искупление того, что на ваш взгляд святотатство, то только скажи. Я человек широких взглядов. Я прекрасно понимаю, что в иные времена и обычаи были иными.

— Нет. Нет, пусть будет так.

— Как хочешь. Все это пришлось сделать по научной необходимости. И мне показалось, что это разумнее, чем отрезать, например, один из твоих пальцев. Другие тесты также заставили моих ученых примириться с очевидностью. Пища, законсервированная методом настолько древним, что я сомневаюсь, знает ли кто–нибудь из современных специалистов по гастрономии, как их воспроизвести… а все же продукты оказались вполне съедобными. По крайней мере, несколько слуг ели их, и никто не отравился. И еще этот удивительный перепад радиоактивности между внутренней и наружной поверхностями покрытия. Я им намекнул и насчет этого. Основываясь на информации, полученной от Джо, я приказал им искать данные в подтверждение того, что это событие произошло в начале войны между Западом и Востоком, в ходе которой было уничтожено все Северное полушарие.

И они нашли эти данные. Расчеты показали, что сооружение вероятно находилось в эпицентре атомного взрыва. И все же оно было целехонько. На почве этого возникла теория настолько дикая, что я не буду утомлять тебя, излагая ее. Я просто велел им продолжать исследования.

Но самое главное — это целый ряд подлинных исторических сокровищ. Я ведь историк, Хью. История, если ей правильно воспользоваться, может поведать обо всем на свете. И сокровищем, само собой, являются те книги, которые попали сюда вместе с вами. Я без преувеличений могу сказать, что теперь они — самое ценное мое достояние. В мире имеется всего лишь две копии "Британской энциклопедии", но они не того же издания и пребывают в столь плачевном состоянии, что скорее просто памятник древности, чем источник, с которым мог бы работать ученый. В Смутные Времена о них, видимо, никто не заботился. — Понс откинулся назад и казался прямо–таки счастливым. — А моя просто в превосходном состоянии! — И добавил: — Я прекрасно понимаю значение и других книг. Буквально все они — сокровища. Особенно "Приключения Одиссея", которые известны только по названию. Наверное, иллюстрации также относятся ко временам Одиссея?

— Боюсь, что нет. Художник в мое время был еще жив.

— Это плохо. Но, тем не менее, они интересны. Примитивное искусство, гораздо более сильное, чем наше современное. Но я слегка преувеличил, сказав, что самое ценное мое приобретение — это книги.

— Почему?

— Потому, что самое ценное, это — ты! Вот почему! Разве ты не рад этому?

Хью слегка помедлил, затем ответил:

— Рад, если это правда.

Если правда то, что я твоя собственность, ты, надменный ублюдок, то уж пусть я лучше буду ценной собственностью.

— О, конечно, конечно. Если бы ты говорил в модальности подчиненного, ты не смог бы выразить сомнение. Помни, Хью — я никогда не лгу. Ты и… Ну, тот, другой, как его? Джо?

— Дьюк.

— Вот–вот, Дьюк. Джо очень высокого мнения о твоей образованности и немного более низкого о его. Но дай я объясню. Есть и другие ученые, которые владеют древним английским. Правда, я не владею ни одним. Поскольку он не лежит в основе ни одного из современных языков, занимаются им очень немногие. Тем не менее, ученых я мог бы найти. Но мне никогда не найти такого специалиста, как ты. Потому что ты на самом деле жил в то время, ты сможешь делать переводы со знанием дела без этих сводящих с ума четырех, а то и пяти разных толкований одного и того же отрывка, которые обесценивают большую часть переводов древних текстов, а все потому, что ученые не знают, о чем же на самом деле писал древний автор. Я называю это нехваткой культурного контекста. И, вне всякого сомнения, ты сможешь объяснить мне вещи, которые очевидны для тебя и непонятны мне.

Ведь так? Так теперь ты понимаешь, что мне нужно? Начинай с "Британской энциклопедии". Начинай прямо с сегодняшнего дня, садись за перевод. Просто как можно скорее нацарапай перевод, а в презентабельный вид его приведет уже кто–нибудь другой. Понимаешь? Ну и хорошо, тогда иди и начинай.

Хью с трудом сглотнул.

— Но, Понс, дело в том, что я не умею писать на Языке.

— Что?

— Меня учили только говорить, но никто не учил меня писать и читать.

Понс прикрыл глаза.

— Мемток!

Главный управляющий дворца появился так быстро, что его можно было заподозрить в подслушивании. А так оно и было — он воспользовался способом, о котором, как он считал, ничего не известно лорд–протектору… но все же Мемток на всякий случай тяжело дышал. Такие вещи, конечно, были довольно рискованны, но он считал, что это необходимо для более тщательного исполнения своих обязанностей. По крайней мере, это было гораздо лучше, чем засылка сюда прислуги, которая была бы не совсем глухонемой.

— Мемток, я ведь велел тебе научить его говорить, читать и писать на Языке.

Хью слушал их разговор, потупив глаза, в то время как главный управляющий пытался возражать, что подобного приказа ему никто не отдавал (это действительно было так) но, тем не менее, он был выполнен (очевидная ложь), и что он вовсе не пытается возражать лорду–протектору (вещь совершенно нетерпимая, невозможно даже и представить, что бы кто–нибудь попытался).

— Чушь, — изрек наконец Понс. — Я и сам не могу понять, почему я тебя все никак не отправлю в шахты? Ты бы великолепно смотрелся в угольной шахте. Белизну твоей кожи прекрасно оттеняла бы въевшаяся в нее здоровая угольная пыль. — Он слегка пошевелил своим жезлом и Мемток побледнел еще больше. — Ладно, исправляй свой промах. Пусть полдня с ним занимаются чтением и письмом, а другую половину пусть он переводит и диктует в рекордер. Я мог бы и раньше подумать об этом — письмо занимает слишком много времени. Но все равно, я хочу, чтобы он умел читать и писать. — Он повернулся к Хью. — Еще что–нибудь тебе нужно? Подумай!

Хью начал излагать длинную фразу с необозначенной направленностью речи, с помощью которой попросить было ничего нельзя, поскольку речь адресовывалась от нижестоящего к вышестоящему.

Понс оборвал его.

— Говори прямо, Хью. Мемток, зажми уши. В присутствии Мемтока можешь обходиться без церемоний. Он член моей внутренней семьи, мой племянник по духу, даже если это не так в глазах моей старшей сестры. Можешь открыть уши.

Мемток расслабился и постарался принять вид настолько доброжелательный, насколько это позволяло вечно кислое выражение его лица.

— Ну что ж, Понс, в таком случае мне нужно помещение для работы. Моя каморка размером примерно с этот диван.

— Говори все, что тебе нужно.

— Ну, мне нужна комната с естественным освещением, с окнами, площадью примерно в одну треть этой. Столы для работы, книжные полки, принадлежности для письма, удобное кресло — да, кстати, и свободный доступ в туалет, без того, чтобы ждать, когда стража соизволит отвести меня туда. Иными словами, это будет мешать мне сосредоточиться.

— А разве ты лишен этого?

— Да. И еще я не считаю, что мои мыслительные процессы стимулируются под воздействием хлыста.

— Мемток, ты наказывал его хлыстом?

— Нет, Дядюшка, клянусь чем угодно!

— Ты способен поклясться и будучи застигнут на месте преступления. Кто наказывал его?

Хью осмелился вмешаться в разговор.

— Я не жалуюсь, Понс. Но эти хлысты нервируют меня. И еще я не знаю, кто имеет право отдавать мне приказы. По–моему, кто угодно. Я так и не сумел выяснить свой статус.

— М–м–м… Мемток, какое положение он занимает в Семье?

Главный слуга вынужден был признать, что ему так и не удалось решить эту проблему.

— Тогда давайте решим ее на месте. Назначим его главой департамента. М–м–м… Департамент древней истории. Титул: главный исследователь. Следовательно, он — глава одного из департаментов, по старшинству следует сразу после тебя. Извести об этом всех. Я делаю это для того, чтобы показать, насколько этот слуга ценен для меня. И любой, кто посмеет мешать ему работать, кончит печально. Скорее всего этот департамент так и будет состоять всего из одного человека, но ты сделай все, что необходимо, чтобы он выглядел посолиднее, придай ему учителей, кого–нибудь, кто занимался бы его рекордером и подготавливал материалы для меня. Корректора или двух, помощника, который присматривал бы за ними… Я не хочу, чтобы он тратил свое драгоценное время на всякие мелочи. Посыльного. В общем, сам понимаешь. По этому дому без конца болтаются десятки бездельников, которые только даром едят свой хлеб, но которые вполне могут украсить Департамент древней истории. А теперь приготовь небольшой хлыст и малый значок. Пошевеливайся.

Через считанные минуты на Хью уже висел медальон, ненамного меньше того, который украшал грудь Мемтока. Понс взял хлыст и что–то вынул из него.

— Хью, я не даю тебе заряженного хлыста, потому что ты все равно не умеешь обращаться с ним. Если один из твоих оболтусов будет нуждаться во взбучке, Мемток всегда будет рад помочь в этом. Может быть позже, когда ты научишься пользоваться им, мы посмотрим. Ну, а теперь… Ты удовлетворен?

Хью решил, что сейчас не время просить свидания с Барбарой. По крайней мере не в присутствии Мемтока. Но он начинал надеяться.

Его и Мемтока отпустили одновременно. И Мемток не стал возражать, когда Хью вышел первым.

Глава тринадцатая.

Мемток хранил молчание все время, пока они шли через вотчину слуг. Он на ходу прикидывал, как бы использовать неожиданный поворот событий в свою пользу.

Статус этого дикаря беспокоил главного управляющего с самого момента его прибытия сюда. Он никак не вписывался в обстановку, а в мире Мемтока все должно было укладываться в определенные рамки. Что ж, теперь дикарь получил утвержденный статус. Их милость сказал, и этого было достаточно. Но ситуация ничуть не улучшилась. Новый статус был таким нелепым, что превращал всю подлестничную структуру дворца в простую насмешку, а ведь именно подлестничный мир был тем миром, с которым только и был знаком Мемток.

Но Мемток был проницателен и практичен. Краеугольный камень его философии — "Лбом каменную стену не прошибешь", а его излюбленной стратегией было весьма прагматическое правило: если не можешь одолеть врага, стань его другом.

Как бы сделать так, чтобы скоропалительное назначение дикаря оказалось необходимым и правильным, и пошло бы на пользу главному управляющему?

Дядя! Да ведь этот дикарь еще даже не оскоплен. И, скорее всего, не будет. По крайней мере, в скором времени. Возможно, позже — тогда все более или менее встанет на свои места. Мемток был искренне удивлен, когда их милость велела отложить неизбежное. Мемток свое оскопление почти и не помнил. Его чувства и мотивы поступков того времени были абсолютно призрачными смутными воспоминаниями — как будто он вспоминал чужого человека. Дикарю не имело смысла поднимать вокруг этого столько шума: ведь оскопление придавало назначению подлинный вес. Мемток предвкушал еще лет пятьдесят деятельности, власти, приятной жизни — кто из жеребцов может мечтать о таком?

Но этот, по–видимому, мог. Как бы все–таки скрасить все это?

Достопримечательность! — вот что представлял собой дикарь. У всех великих лордов были свои Достопримечательности. Временами даже он сам бывал озабочен тем фактом, что его собственный повелитель совершенно не интересуется Достопримечательностями. Во всем их имении не было ни сиамских близнецов, ни даже, на худой конец, двухголового урода. Не было и карлика с перепонками между пальцев. Их милость был — следует признать это — слишком прост в своих вкусах для человека столь высокого положения. Иногда Мемтоку прямо–таки становилось стыдно за него. Ведь он почти все свое время проводит над свитками и всякими тайными вещами, в то время как ему следовало бы позаботиться о чести дома.

Вот, к примеру, тот лорд в Инде… Какой у него был титул? Принц чего–то или еще что–то не менее глупое. Но, несмотря на это, у него была огромная клетка, где жеребцы и прислуга совокуплялись с громадными обезьянами, при чем и те и другие бормотали что–то одинаково неразборчивое, так что их вполне можно было перепутать — Языка они не знали и отличались только волосатостью. Вот это была Достопримечательность достойная поистине великого владения. Главный управляющий того лорда клялся и божился, что у них есть и живые выродки, появившиеся на свет в результате такого скрещивания, только они спрятаны так, чтобы жрецы не узнали о них и не наложили бы запрет. Это вполне могло быть и правдой, поскольку, несмотря на то, что официально дети от связей между Избранными и слугами считались невозможными, они все же имелись, хотя согревательницы постелей всегда были стерильны. Но подобным сведениям никогда не удавалось просочиться наружу.

Значит — Достопримечательность, вот под каким углом зрения его следует представлять. Неоскопленный, который, тем не менее стал ответственным слугой. Знаменитый ученый, который не умел даже говорить на Языке, хотя был ничуть не моложе Мемтока. Человек ниоткуда. Со звезд. Ведь любому известно, что где–то на звездах есть люди.

А может быть, чудо… Ведь храмы постоянно стараются обнаружить наличие чудес. И тогда очень скоро это владение возможно станет знаменитым благодаря своей Достопримечательности. Да, это вполне осуществимо. Слово здесь, слово там, завуалированный намек…

— Хью, — сердечно произнес Мемток. — Можно я буду звать тебя просто "Хью"?

— Что? Ах, да. Конечно!

— А ты зови меня "Мемток". Давай немного прогуляемся и выберем помещение для твоего департамента. Я так думаю, что ты предпочел бы солнечное место. Может быть, комнаты, выходящие окнами в сад? А как насчет твоих личных апартаментов? Должны они примыкать к департаментским помещениям, или ты предпочел бы, чтобы они располагались отдельно?

Лучше последнее, решил Мемток. Выкинуть старшего садовника и старшего над жеребцами, да отдать их помещения дикарю — вот тогда все поймут, какой важной птицей является эта Достопримечательность… а заодно тем самым и настроить их обоих против дикаря. Тогда он скоро поймет, кто ему друг. А им будет, конечно же, Мемток и никто другой. Кроме того, садовник последнее время стал заносчив, утверждая, что не обязан подчиняться главному управляющему. Ему не повредит небольшая встряска.

— О, мне не нужно ничего особенного, — сказал Хью.

— Пошли, пошли! Мы хотим, чтобы у тебя были все удобства. Мне и самому подчас хочется скрыться куда–нибудь от всех этих треволнений. Но я не могу: проблемы, проблемы, проблемы, целые дни напролет — одни проблемы, а все потому, что некоторые люди совершенно не способны думать самостоятельно. Так что нам очень не хватает умного человека. Мы подберем тебе и твоему слуге удобные помещения, где вам обоим вполне хватит места.

Слуга? Был ли под рукой какой–нибудь малый, оскопленный и достаточно надежный, которому можно бы было поручить докладывать обо всем и при том надеяться, что больше он никому ничего не расскажет? Например, если сейчас кастрировать сына его старшей сестры, то успеет ли парень оправиться ко времени?

И поймет ли сестра всю мудрость этого решения? Он возлагал на парня очень большие надежды. Мемток в глубине души сознавал, что когда–нибудь ему придется уйти — и лучше бы было, если бы его высокий пост унаследовал его родственник. Но для этого многое нужно спланировать заранее, а планировать слишком поспешно — глупо. Если бы можно было убедить сестру…

Мемток вел Хью по запруженным слугами дорожкам; слуги так и прыскали в стороны при их приближении — когда один из них замешкался, он был сразу же наказан хлыстом за свою нерасторопность.

— Ничего себе! Какое огромное здание!

— Это? Подожди, ты еще не видел Дворца — хотя он, несомненно, окончательно развалится под умелым руководством моего заместителя. Хью, ведь здесь у нас только четверть всего персонала. Здесь не устраиваются официальные торжества, а только приемы в саду. И только для горстки гостей. В городе к нам постоянно прибывают и убывают Избранные. Иногда меня несколько раз за ночь поднимают с постели, чтобы я приготовил покои для какого–нибудь лорда и его дам без какого бы то ни было предварительного уведомления. И вот именно в таких случаях мне всегда помогает предусмотрительность. Я всегда могу отпереть перед нежданными гостями двери крыла для гостей и всегда знаю — знаю, заметь, — что кровати застелены свежим ароматным бельем, что гостей ожидают напитки, нигде ни пылинки, и играет мягкая музыка.

— Да, но это, наверное, требует от прислуги безукоризненной работы.

— Безукоризненной! — фыркнул Мемток. — Хотел бы я согласиться с тобой. А на самом деле это все стоит мне бесконечных обходов каждой комнаты каждый вечер перед сном, независимо от того, устал я или нет. Затем я еще должен встать и убедиться лично, что недочеты устранены, не полагаясь на их ложь. Они все — лжецы, Хью. Слишком много "счастья". Их милость слишком щедр, он никогда не урезает рацион.

— Я считаю, что питание вполне достаточное. И вкусное.

— Я ведь не сказал "пища", я сказал "счастье". Я распоряжаюсь пищей и не считаю, что их нужно морить голодом, даже в качестве наказания. Хлыст куда лучше. И они это понимают. Всегда помни, Хью: у большинства слуг мозгов как таковых нет. Они так же бездумны, как и Избранные… это, естественно, не относится к их милости — я бы никогда не посмел критиковать своего патрона. Я говорю об Избранных вообще. Ну, ты сам понимаешь. — Он подмигнул и шутливо ткнул Хью пальцем.

— Я знаю об Избранных не так уж много, — сказал Хью. — Да и почти не встречал их.

— Ничего… еще повстречаешь. Чтобы иметь хоть небольшое соображение, недостаточно только темной кожи, хотя в храмах и учат, что это не так. Только учти, что цитировать мои слова не нужно, да я и не признаюсь никогда, что говорил такое. Но… Как ты думаешь, кто в действительности управляет этим имением?

— Я здесь еще слишком недолго, чтобы составить какое–нибудь мнение.

— Неглупый ответ! Ты мог бы пойти очень далеко, если бы был честолюбив. Тогда позволь, я объясню. Если их милости вдруг не стало бы, хозяйство функционировало бы, как ни в чем не бывало. Но если вдруг не станет меня, или даже я просто заболею… Ты знаешь, я просто боюсь подумать о таком. — Он взмахнул хлыстом. — И они это знают. С его дороги они так быстро не сворачивали, как с моей.

Хью решил переменить тему:

— Я все–таки не понял твоего замечания насчет рациона "счастья".

— Разве ты не получал свое?

— Я даже не знаю, что это такое.

— Ого! А ведь вам троим каждый день отправляли ваши порции. А они, значит, до вас не доходили? Придется заняться этим. А что касается того, что это такое, то я сейчас тебе покажу.

Мемток вывел Хью на небольшой балкон. Под ними простирался центральный обеденный зал для слуг, по которому змеились три очереди.

— Сейчас как раз время раздачи — само собой, жеребцы получают его в другое время. Его можно получить в виде пищи, питья или курева. Доза во всех случаях одинакова, но некоторые считают, что курение доставляет наиболее утонченное наслаждение.

Мемток употребил несколько слов, незнакомых Хью. Хью сказал ему об этом. Мемток ответил:

— Ничего страшного. "Счастье" улучшает аппетит, успокаивает нервы, гарантирует крепкое здоровье, заменяет все виды удовольствий — и абсолютно лишает честолюбия. Вся штука в том, чтобы либо пользоваться им, либо совсем не пользоваться. Я лично никогда не принимал его регулярно, даже будучи жеребцом, потому что был честолюбив. И сейчас я принимаю его только изредка — по праздникам и всяким таким случаям, в самых умеренных количествах. — Мемток улыбнулся. — Сегодня вечером сам узнаешь.

— Как это?

— А разве я не говорил тебе? Ведь сегодня после вечерней молитвы устраивается банкет в твою честь.

Хью почти не слышал его. Он напряженно обшаривал взглядом дальнюю очередь, пытаясь разглядеть Барбару.

В качестве почетного эскорта Мемток избрал старшего ветеринара и главного инженера имения. Хью был слегка обеспокоен таким вниманием со стороны врача, помня о том беспомощном положении, в котором оказался при предыдущей встрече с этим человеком. Но ветеринар был сама сердечность.

Мемток сидел во главе длинного стола. Хью сидел по правую руку от него, а остальные места занимали двадцать начальников других департаментов. За стулом каждого гостя стоял слуга, а непрерывные вереницы других слуг появлялись и исчезали, принося и унося приборы и блюда. Банкетный зал был красиво украшен, с удобной мебелью, а празднество было пышным и продолжительным. Хью не мог представить себе, какой же должна быть пища Избранных, если их верховные слуги питались так роскошно.

Скоро он отчасти узнал это. Мемтоку подавали дважды: сначала блюда из общего меню, затем из другого. Эти другие блюда он только пробовал, откладывая их себе на отдельную тарелку, но как правило всего лишь пробовал. Зато блюда, стоящие на столе, он ел с большим аппетитом.

Он заметил взгляд Хью.

— Это обед лорда–протектора. Хочешь, попробуй. На свой страх и риск, естественно.

— Какой риск?

— Яд, конечно. Когда человеку больше ста лет, естественно, что его наследник пребывает в нетерпении. Не говоря уже о деловых соперниках, политических противниках и бывших друзьях. Не бойся: их пробуют за полчаса до того, как их отведает их милость — или я — но за этот год мы потеряли всего одного дегустатора.

Хью решил, что Мемток испытывает его, и набрал полную ложку.

— Нравится? — спросил главный управляющий.

— Немного жирновато.

— Слышишь, Гну? Наш новый кузен человек утонченного вкуса. Слишком жирно. В один прекрасный день тебя самого зажарят в собственном жиру. Дело в том, Хью, что мы едим лучше, чем Избранные… хотя сервируются их трапезы гораздо роскошнее. Но я гурман, и люблю артистизм в еде. А их милости все равно что жевать, лишь бы не пищало во рту. Если ему подать блюдо под слишком изощренным соусом или со слишком экзотическими специями, он просто отошлет все это обратно и потребует кусок мяса, кусок хлеба и стакан молока. Верно я говорю, Гну?

— Ты же сам знаешь.

— И все труды насмарку.

— Точно, — согласился шеф.

— Поэтому кузен Гну все силы вкладывает в приготовление пищи для нас, в то время как Избранные перебивают друг у друга поваров, которые могут снова обтянуть приготовленную птицу кожей, не повредив перьев. А теперь, кузен Хью, с твоего позволения, я поднимусь в Большой Зал и прослежу за тем, чтобы шедевр кузена Гну выглядел лучше, чем он есть на самом деле. И в мое отсутствие не верь тому, что они тут будут говорить обо мне — все это сущая правда. — Он показал зубы, сделав гримасу, которая должна была быть улыбкой, и вышел.

Некоторое время все молчали. В конце концов кто–то — Хью решил, что это начальник транспортной службы, но он сегодня перезнакомился со слишком большим количеством людей — спросил:

— Главный исследователь, а в чьем имении вы находились, прежде чем были приняты к нам, осмелюсь спросить?

— Спрашивайте. Владение Фарнхэма, чрезвычайного владетеля.

— Вот как! Вынужден признать, что титул вашего Избранного мне внове. Может быть, это новый титул?

— Наоборот, очень старый, — ответил Хью. — Исключительно древний и установленный самим Всемогущим Дядей, благословенно будь имя его. Грубо говоря, этот титул приближается к королевскому, но только старше.

— Неужели?

Хью решил, что лучшая оборона — нападение. Из предшествующих разговоров он знал, что Мемток осведомлен о великом множестве вещей, но почти ничего не знает об истории, географии и вообще о том, что выходит за пределы жизни в имении. А из своих занятий Языком он усвоил, что слуга, умеющий читать и писать, — большая редкость, если только эти знания не необходимый ему для исполнения своих обязанностей. Такое положение господствовало даже среди старших слуг. Мемток с гордостью заявил ему, что он подал прошение о том, чтобы ему позволили научиться читать, еще когда он был жеребцом. И потом он учился до седьмого пота к великой потехе других жеребцов. "Я мог бы провести среди жеребцов еще пять, а то и все десять лет, но как только я научился читать, я сразу же подал прошение об оскоплении, — сказал он Хью. — И все–таки я смеюсь последним, а где теперь те, кто тогда смеялся надо мной? Я умел заглядывать в будущее".

Хью решил наступать широким фронтом. Большая ложь легче могла сойти за правду:

— Титул сохраняется в неприкосновенности вот уже на протяжении трех тысяч лет. Линия преемственности благодаря Всемогущему Дяде не прерывалась ни разу, даже в Смутные Времена и в период Изменения. Благодаря божественному происхождению своего титула, носитель его разговаривает с Владетелем на равных, на "ты". — Хью гордо выпрямился. — А я был главным фактотумом лорда Фарнхэма.

— И в самом деле благородный дом. Но что такое "главный фактотум"? У нас здесь нет такого поста. Это управляющий?

— И да и нет. Главный управляющий находится под началом фактотума.

Собеседник ахнул.

— И все остальные ответственные слуги тоже. Конечно, ответственность колоссальная.

— Надо думать!

— В самом деле. Я стал стареть и здоровье мое начало ухудшаться… я перенес временный паралич нижних конечностей. По правде говоря, ответственность никогда не прельщала меня, по натуре я — ученый. Поэтому я подал прошение, чтобы меня переместили — и вот я здесь: ученый Избранного, который имеет склонности, схожие с моими собственными… весьма подходящее для моих преклонных лет положение.

Тут Хью понял, что по крайней мере в одном он зашел слишком далеко — ветеринар поднял голову.

— Насчет паралича. При осмотре я не заметил никаких его признаков.

(Черт бы побрал этих докторов, вечно они заняты только своими профессиональными проблемами.).

— Паралич разбил меня внезапно однажды утром, — спокойно ответил Хью, — и с тех пор больше ни разу меня не беспокоил. Но для человека моего возраста это было первым предупреждением.

— А каков же ваш возраст? Интересуюсь, конечно, чисто профессионально. Могу ли я задать такой вопрос?

Хью попытался принять такой же надменный вид, как у Мемтока.

— Не можешь. Я сообщу его, когда мне понадобятся твои услуги. Но, — добавил он, чтобы разрядить обстановку, — могу честно признаться, что рожден я на несколько лет раньше, чем их милость.

— Удивительно. С точки зрения вашего физического состояния — мне оно показалось весьма приличным — я бы дал вам не больше шестидесяти.

— Это у нас в крови, — загадочно ответил Хью. — Я не первый из нашей линии, кто прожил очень длинную жизнь.

От других вопросов его спас приход Мемтока. Все встали. Хью вовремя не заметил этого, поэтому продолжал сидеть и очень смутился. Но Мемток, даже если и остался недоволен этим, никак этого не выказал. Садясь рядом, он хлопнул Хью по плечу.

— Бьюсь об заклад, они рассказывали тебе, что я пожираю собственных детей?

— У меня сложилось впечатление, что все вы — одна большая семья, которую возглавляет любящий Дядюшка.

— Лжецы, все они — лжецы. Ну, остаток вечера я свободен, если только не случится что–нибудь из ряда вон выходящее. Их милость знает, что мы тут пируем в твою честь, и он милостиво разрешил мне не являться больше в Большой Зал. Поэтому мы теперь можем расслабиться и повеселиться. — Главный управляющий постучал ложкой по кубку. — Кузены и племянники, предлагаю тост за здоровье нашего нового родственника. Вы, может быть, уже слышали, что я сказал — лорд–протектор очень доволен нашей скромной попыткой дать возможность кузену Хью чувствовать себя у нас как дома в семье их милости. Но я думаю, вы уже сами догадались, что… так как невозможно не заметить вещь, которой обладает кузен Хью: не малый хлыст, а хлыст чуть побольше моего! — Мемток хитровато улыбнулся. — Будем надеяться, что ему никогда не придется воспользоваться им.

Слова шефа вызвали бурю аплодисментов. Он сурово продолжал:

— Вы все должны знать, что даже мой старший заместитель не носит подобного символа власти, не говоря уже об обычном главе департамента… и я надеюсь, что вы сами на основании этого сделаете вывод о том, что самый легкий намек кузена Хью, главного исследователя и помощника их милости по делам науки, назначенного личным приказом их милости — намек его то же самое, что мой приказ, и не советую доводить дело до того, чтобы я сам вмешался. А теперь тосты! Поднимем бокалы все вместе и пусть "счастье" свободно вливается в наши жилы… пусть тост скажет самый младший из нас. Кто у нас самый младший, ну!

Вечеринка становилась шумной. Хью заметил, что Мемток пьет очень немного. Он вспомнил предупреждение и попытался следовать ему. Но это было невозможно. Главный управляющий мог пропустить любой из тостов, просто подняв бокал, но Хью, как почетный гость, чувствовал себя обязанным выпить каждый раз.

Через какое–то время (Хью уже смутно представлял, сколько прошло времени) Мемток отвел его в новые роскошные апартаменты. Хью чувствовал опьянение, но не было той неустойчивости, которая обычно ее сопровождает — просто ему казалось, что он парит над землей. Он чувствовал просветление, чувствовал, что в него вселилась мудрость веков, подплыв к нему на серебряном облаке и войдя в него, в виде ангельского счастья. Он так и не узнал, что же входило в состав напитка. Алкоголь? Возможно. Бетель? Грибы? Может быть. Марихуана? Наверняка. Он должен записать состав, пока тот еще свеж в его памяти. Это как раз то, в чем нуждается Грейс. Он должен… Но конечно же, он у нее теперь есть. Просто прекрасно. Бедняжка Грейс… Он никогда не понимал ее… а ведь все, что ей было нужно — это немножко "счастья".

Мемток довел его до спальни. Поперек изножия его прекрасной новой кровати спало какое–то существо явно женского пола, кудрявая блондинка.

Хью взглянул на нее со своей стофутовой высоты и недоуменно заморгал.

— Кто она?

— Согревательница твоей постели. Разве я не говорил тебе?

— Но…

— Все в порядке. Да–да, я знаю, что фактически ты — жеребец. Но ты не сможешь причинить ей вреда — именно для этой цели она и существует. Так что не беспокойся. Все будет в порядке.

Хью повернулся, чтобы обсудить вопрос подробнее. Двигался он медленно из–за своей необъятной ширины и высоты. Мемток исчез. Хью почувствовал, что едва сможет добраться до постели.

— Подвинься, киска, — пробормотал он и мгновенно уснул.

Проснулся он поздно, но киска все еще была здесь. Она ждала его с завтраком. Он почувствовал себя в ее присутствии как–то неудобно. И это не было следствием похмелья — похмелья не было. Видимо, "счастье" не требовало подобной расплаты за злоупотребление им. Он чувствовал себя физически сильным, ум его обострился, единственное, что было неприятно, так это сильное чувство голода. Но эта девочка–подросток смущала его.

— Как тебя зовут, киска?

— Да будет им известно, что каково бы ни было имя их покорной слуги, это не имеет ни малейшего значения, и они могут звать ее, как им заблагорассудится, она все равно будет более чем довольна.

— Ладно, ладно. Говори со мной как с равным.

— У меня нет настоящего имени. В основном мне говорят: "Эй, ты!"…

— Хорошо, тогда я буду звать тебя Киска. Тебя это устраивает? Ты в самом деле похожа на котенка.

На щеках у нее появились ямочки.

— Да, сэр. Это гораздо более приятно, чем "эй, ты!".

— Отлично, в таком случае, отныне ты — Киска. Можешь сказать об этом всем и больше не откликаться на "эй, ты!". Скажи, что имя присвоено тебе официально главным исследователем, а если кто–нибудь сомневается, то пусть спросит у главного управляющего. Если осмелится.

— Да, сэр. Спасибо, сэр. Киска, Киска, Киска, — повторяла она, как бы запоминая, потом вдруг хихикнула. — Чудесно!

— Я рад за тебя. Это мой завтрак?

— Да, сэр.

Он поел прямо в постели, предлагая ей куски, и обнаружил, что она этого ожидала, или по крайней мере того, что ей разрешат поесть. Еды было бы вдоволь и четверым. Вдвоем им удалось осилить приблизительно тройную порцию. Затем он обнаружил, что она собирается помогать ему и в ванной. Он отказался от ее услуг.

Немного погодя, когда он уже собирался приниматься за порученное дело, ему вдруг пришло в голову:

— А что ты собираешься делать теперь ты?

— Я отправлюсь в помещение для прислуги, сэр, как только вы отпустите меня. Я вернусь обратно, когда вы будете ложиться спать… или когда скажете.

Он уже собирался было сказать ей, что она очаровательна, и что он почти сожалеет, что отключился накануне ночью, и что он больше не нуждается в ее услугах… Но остановился. Ему в голову вдруг пришла мысль. — Послушай. Ты знаешь новую прислугу по имени Барбара? Она вот на столько выше тебя. Она появилась здесь примерно две недели назад и у нее есть дети, близнецы. Они родились совсем недавно.

— О, конечно, сэр. Дикарка.

— Да–да. Это она. Ты знаешь, где она?

— О да, сэр. Она еще в палате для лежачих. Я очень люблю ходить туда и смотреть на малышей. — Она погрустнела. — Как это, должно быть, прекрасно.

— Да. Ты не могла бы передать ей записку?

Киска задумалась.

— Но она может не понять ее. Она ведь совсем дикая и даже говорить еще толком не умеет.

— М–м–м… Черт возьми. Впрочем, может быть, это и к лучшему. Подожди минутку. — В его комнате был стол, он подошел к нему, взял одну из тех замечательных ручек — они не ржавели, чернила в них никогда не кончались и казались твердыми — и отыскал листок бумаги. Он торопливо написал записку Барбаре, спрашивая о здоровье ее и близнецов, описал свое необычное возвышение, сообщил ей, что вскоре он как–нибудь ухитрится увидеться с ней — пусть она не волнуется, и терпеливо ждет, и заверил ее в том, что чувство его к ней по–прежнему горячо.

Затем он добавил:

"P. S. Податель сей записки — девушка по имени "Киска", если только она невысока, блондинка с хорошо развитой грудью и в возрасте лет четырнадцати. Она — моя согревательница постели, но это ничего не значит, а у тебя, конечно, сразу начнут закрадываться всякие подозрения, злючка ревнивая! Я собираюсь оставить ее при себе, чтобы связываться с тобой — это моя единственная возможность. Постараюсь писать каждый день, и каждый день буду ожидать ответа от тебя. Если сможешь, конечно. А если кто–нибудь сделает что–нибудь, что тебе не понравится, сообщи мне и я тут же пришлю тебе его голову на блюде. Кажется, у меня есть такая возможность. Посылаю тебе также бумагу и ручку. Люблю, люблю, люблю, твой Хью.

P. P. S. — полегче со "счастьем". Оно вызывает привыкание".

Он передал девушке записку и принадлежности для письма.

— Ты знаешь главного управляющего в лицо?

— О да, сэр. Я согревала его постель. Дважды.

— Вот как? Удивительно.

— Почему, сэр?

— Ну, я думал, что такие вещи его не интересуют.

— Вы имеете в виду то, что он оскоплен? Но некоторые старшие слуги все равно любят, чтобы им согревали постель. Мне больше нравится бывать у них, а не наверху. Здесь меньше беспокойства и можно спокойно выспаться. Главный управляющий обычно не посылает за согревательницами, хотя иногда просто проверяет нас и учит, как себя вести в постели перед тем, как допустить нас наверх. — И добавила: — Понимаете, он неплохо разбирается в подобных вещах, потому что когда–то и сам был жеребцом. — Она взглянула на Хью с невинным любопытством. — А правда то, что о вас рассказывают? Могу я спросить?

— Э–э–э… не можешь.

— Прошу прощения, сэр, — расстроилась она. — Я не хотела ничего плохого. — Она со страхом взглянула на хлыст и потупила глаза.

— Киска!

— Да, сэр.

— Видишь этот хлыст?

— О, кконнешшнноссэрр…!

— Так вот, ты никогда — слышишь? — никогда не попробуешь его на себе. Обещаю тебе. Никогда. Мы с тобой — друзья.

Лицо ее просветлело, и в этот момент она казалась не просто хорошенькой, а просто–таки ангельски красивой.

— О, не знаю как вас и благодарить, сэр!

— И еще одно. Единственный хлыст, которого тебе отныне следует опасаться, это хлыст главного управляющего — поэтому держись от него подальше. А если тебя тронет какой–нибудь из "малых хлыстов", то скажи ему, что он заработает моего гораздо большего хлыста, если только тронет тебя. Если не поверят, пусть спросят у главного управляющего. Ты поняла меня?

— Да, сэр. — Она, казалось, была вне себя от радости.

"Слишком уж рада" — решил Хью.

— Но старайся не попадать в беду. Не делай ничего такого, за что можно получить удар хлыстом — или мне придется послать тебя к управляющему, чтобы он высек тебя как следует, он этим славится. Но до тех пор пока ты прислуживаешь мне, не позволяй никому, кроме него, наказывать тебя. А теперь ступай и отнеси записку. Увидимся вечером, часа через два после вечерней молитвы. А если захочешь спать, приходи раньше и ложись.

"Надо не забыть распорядиться, чтобы для нее поставили маленькую кровать", — напомнил он себе.

Киска коснулась рукой лба и вышла. Хью отправился в свой кабинет и остаток дня провел за изучением алфавита и за переводом трех статей из Британской энциклопедии. В процессе перевода он обнаружил, что его запас слов недостаточен и послал за одним из своих учителей, чтобы пользоваться им в качестве словаря. Но даже и при этом он убедился, что многие вещи требуют почти бесконечных объяснений и комментариев, так как понятия за прошедшие века радикально изменились.

Киска же отправилась прямо к главному управляющему в кабинет, и отдала Мемтоку записку и принадлежности для письма. Мемток был страшно обеспокоен тем, что держал в руках и что могло иметь важнейшее значение в качестве обвинительного документа — и при всем при том не было никакой возможности узнать, что же там написано. Правда ему пришло в голову, что тот, второй… как там его?.. Дьюк? Юкк? Что–то в этом роде… наверное мог бы прочесть эти каракули. Но, во–первых, неизвестно, смог ли бы он это сделать, а во–вторых, даже с помощью хлыста никогда нельзя было бы узнать, что он честно перевел содержание, или проверить его.

Попросить помощи у Джо даже не приходило ему в голову. Равно как и возможность попросить содействия у новой согревательницы постели их милости. Но был во всем этом и еще один интересный аспект. Неужели прислуга–дикарка в самом деле умела читать? А возможно, и более того — смогла бы написать послание в ответ!

Он сунул записку в копир, затем отдал ее девушке.

— Все в порядке. Отныне ты — Киска. И веди себя точно так, как он велел — не позволяй никому наказывать тебя, и обязательно распусти слух об этом. Я хочу, чтобы все узнали об этом. Но, чтобы ты не забывалась… — Он тронул ее хлыстом в качестве напоминания, так что она подскочила от боли. — Помни, что этот хлыст всегда ждет тебя, если ты в чем–нибудь ошибешься.

— Ничтожная слышит и повинуется!

В этот вечер Хью вернулся из столовой для старших слуг довольно поздно, так они долго сидели и болтали. Войдя в спальню, он обнаружил, что Киска, свернувшись калачиком, спит в ногах его постели. Только тут он вспомнил, что забыл попросить еще одну кровать для нее.

В ее крепко сжатом кулачке виднелся листок бумаги. Осторожно, чтобы не разбудить ее, он вытащил записку и стал читать:

"Мой милый!

Каким неизъяснимым счастьем для меня было увидеть твой почерк! От Джо я знала, что ты в безопасности, но ничего не слышала о твоем повышении, и не представляла, знаешь ли ты о близнецах. Сначала о них: оба растут как на дрожжах, оба как две капли воды похожи на своего отца, у обоих его ангельский характер. Родились они по моим приблизительным подсчетам по три килограмма каждый. Их взвешивали после родов, но здешние меры веса мне неизвестны. Теперь немного обо мне. Относятся ко мне как к породистой племенной корове, стараются не причинять никаких волнений, а медицинское обслуживание, которого меня удостоили, было на удивление хорошим. Как только у меня начались схватки, мне тут же дали какое–то питье и потом я совершенно не чувствовала боли, хотя отлично помню все подробности родов, но так, будто это происходило не со мной, а с кем–то другим. Таким образом это произошло без малейших неприятных ощущений, и даже наоборот, настолько приятно, что кажется, я бы теперь рожала каждый день. А особенно, если бы у меня каждый раз рождались такие прелестные малыши, как Хью и Карл Джозеф.

Что же до остального, то жизнь моя довольна скучна. Изо всех сил овладеваю Языком. Молока у меня в избытке, я даже даю немного девушке на соседней кровати, которой не хватает своего, хотя наши малыши большие обжоры.

Я буду терпеливо ждать. Ничуть не удивлена твоим быстрым повышением. Зная тебя, я ничуть не удивлюсь, если через месяц ты вообще станешь тут самым главным. Я полностью уверена в своем муже. Мужчине. Какое это приятное слово: муж… Кстати, насчет Киски. Я не верю твоим вероломным словам насчет ваших отношений. Из собственного опыта я знаю, что ты склонен к соблазнению невинных девушек. А она очень хорошенькая.

Теперь серьезно. Милый, я знаю, насколько ты благороден и ни на миг не заподозрила чего–либо дурного. Но даже, если бы твое благородство в какой–то момент изменило тебе, я бы не осуждала тебя, особенно учитывая те функции, которые она призвана выполнять. Я имею в виду, что твое сближение с ней не будет для нее чем–то из ряда вон выходящим — ведь это ее профессия. Если ты не сдержишься, я не буду ревновать тебя к ней — во всяком случае, сильно, — но я бы не хотела, чтобы ваши отношения стали постоянными. По крайней мере, чтобы ты не забросил меня, поскольку я тоже довольно быстро восстанавливаю силы и желания. Но я бы ни в коем случае не хотела, чтобы ты избавлялся от нее, поскольку она — единственная возможность связи. Будь добр с ней, она — чудесное дитя. Хотя я знаю, что ты всегда очень добр со всеми.

Буду писать каждый день, и каждый день, в который я не буду получать весточки от тебя, буду плакать в подушку от смертельной тревоги. До свидания, мой любимый.

Ныне и присно и во веки веков,

Б.

P. S. Это пятно — отпечаток ножки маленького Хью".

Хью нежно поцеловал письмо и лег в постель, прижимая его к себе. Киска так и не проснулась.

Глава четырнадцатая.

Хью обнаружил, что чтение и письмо на Языке дается ему довольно легко. Написание было фонетическим, для каждого звука имелась соответствующая буква. Непроизносимых букв не было, как не было и никаких исключений в произношении или в написании слов. Произношение точно соответствовало написанию буквы, ударение всегда проставлялось. Система была полностью свободна от ловушек похожести, как, например, эсперанто. Таким образом, как только был выучен 47–буквенный алфавит, он мог написать любое знакомое слово, а поразмыслив немного, и прочитать любое написанное слово.

Печатные буквы были очень похожи на рукописные, поэтому страницы книг выглядели так, будто их от руки написал какой–то опытный писец. Он не удивился, обнаружив, что буквы похожи на арабские, а посмотрев соответствующую статью в "Британнике", еще раз убедился, что скорее всего этот алфавит развился из арабского письма его времени. Около полудюжины букв вообще не претерпели никаких изменений, некоторые хотя и изменились, но не сильно. Было много новых букв, которых в арабском языке ХХ века не было. Проконсультировавшись еще раз с "Британникой", он понял, что основными корнями Языка были арабский, французский, суахили и еще Дядя знает что. Подтвердить он это не мог, поскольку словаря, отражающего исторические изменения в лексике, не было, видимо, вовсе. А его учителя, похоже, были свято убеждены в том, что Язык всегда был таким, каким они знали его. Они даже понятия не имели ни о каких изменениях.

Впрочем, все это представляло чисто теоретический интерес. Хью не знал ни арабского, ни французского, ни суахили. В университете он овладел началами латыни и немного немецким, а в последние годы пытался учить русский. Поэтому он не обладал знаниями, достаточными для выяснения истоков Языка, им двигало чисто человеческое любопытство.

Но даже и на простое любопытство он не имел права тратить драгоценное время. Если он хотел ублаготворить их милость, то ему нужно было чем–то заинтересовать его — в данном случае переводами, для того, чтобы тот разрешил ему повидаться с Барбарой. Это значило, что он должен просто–таки затопить Понса материалами. Хью работал не покладая рук.

На второй день своего назначения Хью попросил, чтобы ему прислали Дьюка, и Мемток удовлетворил его просьбу. Вид у Дьюка был довольно измученный, под глазами — мешки, но на Языке он говорил, хотя и не так хорошо, как его отец. Видимо, в процессе учебы ему не раз пришлось отведать хлыста, так как он находился на грани отчаяния и довольно заметно хромал.

Мемток не имел абсолютно ничего против того, чтобы передать Дьюка в Департамент древней истории.

— Только рад буду избавиться от него. Для жеребца он чудовищно велик, хотя, по–видимому, ни на что другое не годен. Конечно, пусть работает у тебя. Не переношу вида слуг, которые шляются без дела и только дармоедствуют.

И Хью взял его к себе. Дьюк окинул взглядом апартаменты Хью и присвистнул:

— Ну и ну! Да ты, я вижу, и из дерьма ухитрился выбраться, благоухая как роза! Как это ты?!

Хью объяснил ему ситуацию.

— Вот поэтому я и хотел бы, чтобы ты перевел статьи, касающиеся юриспруденции и родственных ей отраслей знаний — то, что тебе удастся лучше всего.

Дьюк упрямо сжал кулаки.

— Сам переводи.

— Дьюк, оставь такой тон. Ведь это прекрасная возможность для тебя.

— А что ты сделал для матери?

— А что я мог сделать? Встречаться мне с ней не разрешают, как, впрочем, и тебе. Сам знаешь. Но Джо уверяет меня, что она не только прекрасно устроилась, но и счастлива.

— Но это говорит он. Вернее, говоришь ты, что говорит он. А я хотел бы убедиться в этом собственными глазами. Я, черт возьми, настаиваю на этом.

— Настаивай сколько хочешь. Пойди скажи Мемтоку. Но хочу предупредить заранее, что я не смогу защитить тебя от него.

— Я и так знаю, что мне скажет и что сделает этот маленький грязный недоносок. — Дьюк поморщился и потер больную ногу. — Это ты должен побеспокоиться обо всем. Раз уж ты так ловко устроился, то тебе и карты в руки. Используй хотя бы часть своей власти на то, чтобы защитить мать.

— Дьюк, я не могу ничего поделать. Со мной обращаются хорошо по тем же причинам, что и с породистой лошадью, например. И потребовать я могу примерно столько же, сколько эта самая лошадь. Я могу помочь тебе получить свою долю этих хороших условий, если ты будешь сотрудничать со мной — удобное жилье, хорошее освещение, нетяжелая работа. Но я ни в малейшей степени не могу вмешиваться в женские вопросы, и я скорее, наверное, смог бы слетать на Луну, чем добиться того, чтобы Грейс перевели сюда. Ты ведь знаешь, что порядки у них здесь как в гареме.

— Значит, ты собираешься сидеть здесь, исполняя роль ученого тюленя для этой черной обезьяны, и даже пальцем не пошевелишь, чтобы помочь матери? Нет уж, уволь! Я с тобой не останусь!

— Дьюк, я не намерен спорить с тобой. Я выделю тебе комнату и каждый день буду посылать тебе по тому "Британники". Если ты не будешь переводить, я постараюсь сделать так, чтобы Мемток не узнал об этом. Но скорее всего, у него всюду есть осведомители.

На этом разговор и закончился. Сначала Дьюк действительно ничем не помогал ему. Но скука сделала свое дело там, где не помогли доводы. Дьюк не выдержал ничегонеделания в запертой комнате. В принципе он мог бы выйти из нее, но всегда была опасность, что он наткнется на Мемтока или на кого–нибудь из старших слуг с хлыстами, которые могут поинтересоваться, что он здесь делает и почему. Слуги всегда должны были казаться занятыми каким–нибудь делом, даже когда и бывали свободны — от утренней молитвы до вечерней.

Дьюк начал выдавать переводы, но вскоре обнаружил, что у него недостаточный запас слов. Хью прислал ему помощника–клерка, который имел отношение к юридическим делам их милости.

Но видел Хью Дьюка редко. Это по крайней мере избавляло его от необходимости постоянно спорить с ним. Производительность Дьюка после первой недели стала возрастать, но зато ухудшилось качество работы — Дьюк обнаружил чудодейственные свойства "счастья".

Хью подумал, стоит или нет предостерегать Дьюка насчет наркотика, но потом решил не вмешиваться. Если Дьюку нравилось принимать его, то почему он должен удерживать его от этого? Качество переводов Дьюка мало волновало Хью. Ведь их милость не имел возможности судить о нем… разве что Джо мог волей–неволей открыть ему глаза, но это было маловероятно. Да он и сам не особенно старался. "Сойдет", — считал он. Отсылай боссу побольше и пояснее, а трудные места можно и пропустить.

Кроме того, Хью заметил, что пара порций "счастья" после обеда прекрасно скрашивает остаток дня. "Счастье" давало ему возможность прочитывать очередное письмо Барбары в состоянии какого–то теплого радостного опьянения, затем сочинять прочувствованный ответ, который предстояло отнести Киске, затем отправляться в постель и крепко засыпать.

Но Хью не злоупотреблял напитком. Он опасался его. У алкоголя, размышлял он, есть достоинство — он ядовит. И когда человек начинает злоупотреблять спиртным, он это сразу чувствует. "Счастье" же никак не давало о себе знать. Оно просто превращало в радостное теплое сияние счастья все тревоги, подавленность, беспокойство, скуку — одним словом, все неприятные ощущения. Уж не было ли "счастье" в основном мепробаматом? — размышлял Хью. Но он слишком плохо знал химию, да и то, что знал, относилось ко времени двухтысячелетней давности.

Будучи членом группы ответственных слуг, Хью имел возможность получать практически все, что угодно. Но со временем он заметил, что Мемток был не единственным из старших, кто умеренно потреблял напиток. Никто не смог бы пробиться наверх, одурманивая себя наркотиком. Иногда даже случалось, что человек скатывался обратно на дно, не будучи в силах справиться с благосостоянием, выраженном в неограниченных количествах "счастья". Хью даже не представлял себе, что с такими людьми бывало потом.

Хью даже имел возможность держать бутылку "счастья" в своей комнате — и это решило проблему Киски.

Хью решил не просить у Мемтока кровать для Киски. Он не хотел наводить его на мысль о том, что использует дитя только в качестве связующего звена между женскими помещениями и Департаментом древней истории. Вместо этого он велел девушке каждую ночь устраивать себе постель на диване в его жилой комнате.

Киска была огорчена. К этому времени она уже была уверена, что Хью мог бы воспользоваться ею не только в качестве согревательницы постели, и считала, что он лишает ее возможности создавать мужчине комфорт и приносить ему утешение. Это даже пугало ее. Если она не по душе хозяину, то вскоре может потерять самое лучшее из всех когда–либо имевшихся у нее мест. (Она не осмелилась доложить Мемтоку, что Хью не пользуется ею в качестве согревательницы постели. Она докладывала обо всем, кроме этого.).

Она плакала.

Ничего лучшего она и не смогла бы придумать. Всю жизнь Хью не выносил даже вида женских слез. Он усадил ее на колени и объяснил, что она ему очень нравится (правда), что ему очень жаль, что он слишком стар, чтобы оценить по достоинству подругу по постели (ложь), и что присутствие кого–либо еще в его постели мешает ему спать (полуправда) — и еще: он очень доволен ею и хочет, чтобы она продолжала служить ему.

— А теперь вытри глазки и глотни вот этого.

Он знал, что она принимает "счастье". Она жевала свои порции в качестве жевательной резинки — это в самом деле была жевательная резинка, в которую был подмешан порошок. Многие слуги предпочитали "счастье" именно в таком виде, потому что это позволяло им целый день проводить в приятном полуопьянении, жуя резинку за работой. Киска все свои свободные дни проводила у Хью, дожевывая очередную порцию жвачки, когда узнала, что Хью не возражает. Поэтому он не колеблясь предложил ей напиток.

Счастливая Киска отправилась спать, больше не беспокоясь о том, что хозяин захочет избавиться от нее. Таким образом прецедент имел место. После этого каждый вечер за полчаса до того, как ложиться спать, Хью давал ей немного "счастья".

Некоторое время он отмечал уровень жидкости в бутылке. Киска часто бывала у него, когда он сам отсутствовал, и он знал, как она любит зелье. Замков у него в помещениях не было, хотя он, как один из старших слуг, имел на них право. Но Мемток не удосужился сказать ему об этом.

Но после того как он убедился, что Киска не потягивает напиток украдкой, он перестал беспокоиться. В самом деле, Киску ужасала даже мысль о том, что она может что–нибудь украсть у хозяина. Самосознание ее было настолько невелико, что впору было бы маленькой мышке. Она была меньше чем никто и знала об этом, и у нее никогда ничего не было, даже имени, до тех пор пока Хью не дал ей его. Благодаря его доброте она начинала становиться личностью, но этот сдвиг все еще был едва заметен, и любая малость могла свести на нет все его усилия в этом направлении. Поэтому она не стала бы рисковать красть у него, равно как не рискнула бы, например, убить его.

Хью, наполовину по наитию, укреплял ее уверенность в себе. Она была опытной служанкой. В конце концов он сдался и разрешил ей тереть ему спину и готовить воду для мытья, одевать его и беспокоиться о его одежде. Она была еще и опытной массажисткой. Иногда ему даже приятно было чувствовать, как ее маленькие ручки разминают ему шею и голову, затекшие после целого дня, проведенного над книгами или у просмотрового экрана для свитков. Одним словом, она старалась делать все, чтобы не быть бесполезной.

— Киска, а чем ты обычно занимаешься днем?

— В основном, ничем. Прислуга из моей полукасты днем обычно не работает, если у них есть ночная работа. Поскольку я каждую ночь занята, мне разрешают до полудня оставаться в спальном помещении. Обычно я так и делаю, потому что наша начальница очень любит давать тем, кого она видит шляющимися без дела, какую–нибудь работу. После полудня… Ну, в основном я стараюсь не попадаться на глаза. Это самое лучшее. Безопасное.

— Понятно. Если хочешь, можешь отсиживаться здесь. Вернее, если можешь.

Ее лицо просветлело.

— Если вы достанете мне разрешение, то смогу.

— Хорошо, достану. Можешь здесь смотреть телевизор… Хотя, в это время еще нет передач. М–м–м… ты ведь не умеешь читать? Или умеешь?

— О, конечно, нет! Я бы никогда не осмелилась подать прошение.

— Хм-м… — Хью знал, что разрешение учиться читать не мог дать даже Мемток. Такое дело требовало вмешательства самого их милости, да и то обязательно проводилось расследование причин такой необходимости. Более того, все его такого рода противозаконные поступки еще более утончали и без того очень тонкую нить, связывающую его с Барбарой и могли окончательно лишить его надежды на воссоединение с ней.

Но… Черт возьми, мужчина должен всегда быть мужчиной!

— У меня здесь есть свитки и экран. Ты хотела бы научиться?

— Да защитит нас Дядя!

— Не поминай Дядю всуе. Если хочешь, и если можешь держать свой маленький язычок за зубами — я научу тебя. Чего ты так испугалась? Можешь ничего сразу не решать. Скажешь мне, когда надумаешь. Только никому не говори об этом.

Киска никому не сказала. Умалчивать она тоже боялась, но инстинкт самосохранения подсказывал ей, что если она доложит и об этом, то ее безоблачное счастье может кончиться.

Киска стала для Хью чем–то вроде семьи. Она ласково провожала его на работу, вечером с улыбкой встречала, разговаривала с ним, если ему хотелось поговорить, и никогда не заговаривала первой. Вечера она обычно проводила перед телевизором — вернее, так называл его Хью — это и в самом деле было телевидение: цветное, трехмерное и без привычной строчной развертки, работавшее на принципах, которых он не понимал.

Передача начиналась каждый вечер после вечерней молитвы и продолжалась до отбоя. Большой экран был расположен в холле, где собирались слуги, а несколько малых экранов располагались в комнатах старших слуг. Хью несколько раз смотрел передачи, надеясь лучше понять общество, в котором ему предстоит жить.

Посмотрев телевизор несколько раз, он решил, что с таким же успехом можно стараться понять жизнь Соединенных Штатов по многосерийному фильму "Пороховой дымок". Передача оказалась крикливой мелодрамой со стилизованным действием, как в китайском театре, а обычным сюжетом, похоже, было то, как верный слуга славно гибнет, спасая жизнь своему повелителю.

Но по понятиям подлестничного мира, телевизор был вторым по значению развлечением после "счастья". Киска очень любила смотреть его.

Обычно она смотрела его, жуя свою жвачку и издавая сдавленные восклицания, приглушенные, чтобы не отвлекать Хью, склонившегося над книгой. После окончания передачи она счастливо вздыхала, принимала свою порцию "счастья" с изъявлениями величайшей благодарности, касалась на прощание рукой лба и отправлялась спать. Хью же иногда еще некоторое время проводил за чтением.

Он очень много читал — каждый вечер (если только Мемток не наносил визита) и половину каждого дня. Он, конечно, отрывал время от переводов для их милости, но никогда не злоупотреблял этим. Ведь эта работа была единственной надеждой на будущее. Он понял, что если хочет делать достаточно понятные переводы древних текстов, то должен хорошо разбираться в современной культуре. В Летнем Дворце была хорошая библиотека, и когда он заявил, что для работы ему необходимо иметь к ней доступ, Мемток все устроил.

Но истинной его целью было не улучшение качества переводов, а стремление понять, что случилось с его миром, и почему возник этот мир.

Поэтому на его экране для чтения постоянно был заряжен какой–нибудь свиток. Принцип печатания на свитках он нашел просто–таки восхитительным. Он превращал старую систему чтения переплетенных листов в принципиально новую и куда более эффективную систему считывания. Для чтения было всего–навсего необходимо опустить в читающее устройство сдвоенный цилиндр, включить устройство и смотреть на экран. Буквы бежали перед глазами с определенной скоростью, и когда строчка доходила до конца, цилиндры начинали вращаться в обратном направлении, давая возможность читать следующую строчку, которая была напечатана по отношению к первой вверх ногами.

Глаза не теряли времени на возвращение к началу следующей строчки. Зато скорость воспроизведения текста на читающем устройстве можно было регулировать, подстраивая под собственную возможность воспринимать его. И по мере того как практика Хью в чтении увеличивалась, он увеличивал скорость все больше и больше, и мог читать уже в несколько раз быстрее, чем по–английски.

Но он не находил того, что искал.

В глубине прошлого различия между фактом, выдумкой, историей и религиозными писаниями, казалось, стирались. Даже после того, как он выяснил, что война между Востоком и Западом, забросившая его сюда из его собственного столетия, датировалась 703 годом до великого Изменения, он все равно с трудом находил соответствие между миром, который был ему когда–то знаком, и "историей", заключенной в свитках.

Описаниям войны еще можно было верить. Сам он был свидетелем только первых ее часов, но свитки давали возможность узнать, как примерно разворачивались события дальше: ракетно–бомбовый холокост, который именовался "блестящим превентивным ударом" и "массированным ударом возмездия", стерший с лица земли города от Пекина до Чикаго и от Торонто до Смоленска; огненные смерчи, которые причинили ущерб в десятки раз больший, чем бомбы; нервный газ и другие отравляющие вещества, которые доделали дело и уничтожили тех, кого пощадили пожары; болезни, инкубационный период которых закончился как раз тогда, когда горстка уцелевших начала приходить в себя и обретать призрак надежды — болезни, эпидемии которых со временем не становились слабее.

Да, всему этому можно было верить. Осуществить все это смогли башковитые ребята, а серьезные люди, на которых они работали, не только не подумали предотвратить что–либо, а даже и не считались с такой возможностью, когда башковитые ребята делали все, что они им заказывали.

Нет, напомнил он себе, он никогда не считал, что "лучше красный, чем мертвый", не считает так и теперь. Нападение было на сто процентов односторонним и он не жалел ни об одной мегатонне "массированного возмездия".

Но что было, то было. Свитки говорили о том, что уничтожено было все северное полушарие.

А как же насчет остального мира? В свитках говорилось, что в Соединенных Штатах ко времени войны негры находились на положении рабов. Значит, кто–то выкинул целое столетие истории. Сознательно, или нет? Или это явилось следствием путаницы и отсутствием сведений? Насколько это ему было известно, в Смутное время на протяжении почти двух столетий по всему миру пылали костры из книг. Сожжение книг продолжалось даже и некоторое время после Изменения.

Было ли это утраченной историей, как история Крита, например? Или жрецы сочли, что так будет лучше?

А с какого момента китайцев стали считать "белыми", а индусов "черными"? Конечно, если судить исключительно по цвету кожи, то китайцы и японцы были такими же светлокожими, как и любой средний белый его времени, а индусы так же темнокожи, как и африканцы. Но в его время антропологическое деление народов было совсем иным.

Само собой, если в виду имелся только цвет кожи — а видимо именно он только и имелся в виду — спорить было не о чем. История утверждала, что белые, со своими дурными наклонностями, уничтожили друг друга почти окончательно… оставив в наследство Землю простодушной, душевной, милосердной темной расе, избранной расе Великого Дяди.

Немногочисленные выжившие белые, спасенные Дядей, были выхожены и выпестованы, как дети, и теперь снова плодились и размножались под благосклонным руководством Избранных. Так было написано.

Хью мог судить, что война, которая полностью уничтожила Северную Америку, Европу и всю Азию, кроме Индии, могла унести жизни большинства белых и почти всех китайцев. Но что же случилось с белым меньшинством в Южной Америке, с белыми в Южно—Африканской республике, с австралийцами и жителями Новой Зеландии?

Как он не бился, ответа Хью так и не нашел. Единственное, что было определенным, так это то, что Избранные все были темнокожими, а их слуги — бледнолицыми, и обычно низкорослыми. Хью со своим сыном были гораздо выше других слуг. И наоборот: даже те немногие Избранные, которых он видел, были людьми весьма крупными.

Если нынешние белые произошли от австралийцев… Нет, этого не может быть, австралийцы никогда не были малохольными. А так называемые "экспедиции милосердия" — что это? Вылазки за рабами? Или погромы? Или, как говорится в свитках, спасательные экспедиции для поисков уцелевших?

Вину за все эти пробелы в истории скорее всего следовало отнести на счет сожжений книг. Хью не смог выяснить — все ли книги швырялись в костер, или, возможно, технические книги были сохранены, поскольку было ясно, что Избранные обладали технологией гораздо более развитой, чем в его время. И было непохоже, что они начинали с нуля.

А может быть и так. Ведь современная ему наука и техника в основном развились за последние пятьсот лет, при этом большая ее часть создавалась в последнее столетие, а наиболее удивительным открытием не было и пятидесяти лет от роду к началу войны. Так мог ли мир, скатившийся в пучину варварства, вновь выбраться из нее за два тысячелетия? Конечно же, мог!

Так или иначе, но Коран был, похоже, единственной книгой, которая официально избежала костра. Да и то у Хью появилось сомнение — тот ли это Коран. В свое время у него был перевод Корана, и он несколько раз перечитывал его.

Теперь он очень жалел о том, что не взял его с собой в убежище, потому что Коран в том виде, в каком он видел его теперь на "Языке", не соответствовал тому, что он из него помнил. Например, он помнил, что Магомет был рыжеволосым арабом; в этом же "Коране" неоднократно подчеркивалось, что цвет его кожи был черным. И еще он был совершенно убежден, что Коран совершенно не нес в себе расистских взглядов. Исправленная же и дополненная его версия просто–таки сочилась им.

К тому же, в Коран входил теперь Новый Завет с казненным мессией. Он проповедовал свою веру и был повешен — все религиозные свитки были испещрены рисунками виселицы. Хью не имел ничего против того, что он новый, за прошедшие века вполне могли появиться новые откровения, а ведь в любой религии откровения появляются так же легко, как котята рождаются. Но ему не понравилось, что была произведена определенная ревизия слов пророка, очевидно для того, чтобы они пришли в соответствие с этой новой книгой. Вот это уже было нечестно, это было самым настоящим обманом.

Структура общества также была загадочна. Он только начал с трудом разбираться в этой сложной культуре, устойчивой, даже застывшей, — высокоразвитая технология, немного новшеств, все гладко, эффективно — и в то же время постепенно приходит в упадок. Церковь и государство — едины: "Один Язык. Один Король. Один Народ. Один Господь". Лорд–владетель был как главой государства, так и главой церкви, владея абсолютно всем по воле Дяди, а лорды–протекторы, такие как Понс, обладали всего лишь феодальными поместьями и являлись его епископами. К тому же были еще и многочисленные граждане (само собой — Избранные, так как белый личностью не являлся), торговцы, землевладельцы, люди разных профессий и т. д. Кое в чем можно было заметить чуть ли не проблески тоталитарного коммунизма на фоне частного предпринимательства… Черт, если он правильно понимал прочитанное, то здесь существовали даже корпорации.

Наиболее интересным для Хью (не считая того, что, как он выяснил, его статус согласно закону и обычаю равнялся нулю), была система наследования. Семья была всем, браки — ничем. То есть они существовали как таковые, но особого значения не имели. Наследование происходило по женской линии, власть осуществлялась мужчинами.

Это смущало Хью, пока, в один прекрасный день, все не встало на свои места. Понс являлся лордом–протектором потому, что он был старшим сыном чьей–то старшей дочери, старший брат которой был лордом–протектором прежде Понса. Таким образом, наследником Понса становился старший сын его старшей сестры — титул передавался от матери к дочери непрерывно и бесконечно, причем власть сосредотачивалась в руках старшего брата каждой из наследниц–женщин. Кем был отец Понса — совершенно не имело значения, и еще меньшее значение имело то, сколько у него было сыновей, поскольку ни один из них не обладал правом наследования. Понс был преемником брата своей матери, его наследником должен был стать сын его сестры.

Хью понимал, что при подобной системе брак никогда не смог бы играть хоть мало–мальски значительную роль — побочные дети вообще никакой сколь–нибудь значительной роли играть не могли, — но семья приобретала важнейшее значение. Женщины (Избранные) теперь никак не могли быть недооценены. Они обладали значительно большим весом, чем мужчины, еще и потому, что правили посредством своих братьев — и религия признавала это. У единого бога — Всемогущего Дяди — была старшая сестра, Мамалой Вечная… настолько священная, что ей даже не осмеливались молиться, и имя ее никогда не поминалось всуе. Она просто была — могущественное воплощение Женщины, которое дало жизнь всему сущему.

У Хью создалось впечатление, что он когда–то уже читал о таком порядке наследования — от дяди к племяннику по женской линии, поэтому он справился в "Британнике". И с удивлением обнаружил, что такая система доминировала то в одной культуре, то в другой в разные времена и на всех континентах.

Великое Изменение имело место, когда Мамалой наконец преуспела — действуя опосредованной, как всегда — в объединении всех чад своих под одной крышей. Назначив ответственным за все их Дядю, она удалилась на отдых.

Хью так прокомментировал это:

— И Господь помог человеческой расе!

Хью все ждал, что их милость пошлет за ним. Но прошло уже два месяца, а за ним все не посылали, и Хью уже начал опасаться, что у него никогда не появится возможность попросить о свидании с Барбарой — возможно, Понс потерял к нему всякий интерес, пока получает переводы. Перевод же всей "Британники", казалось, мог стать делом нескольких жизней. Хью решил ускорить развитие событий и в один прекрасный день отправил Понсу письмо.

Неделю спустя лорд–протектор послал за ним. Мемток явился за ним с этим известием, приплясывая от нетерпения, но, тем не менее, настояв, чтобы перед аудиенцией Хью вымыл подмышки, воспользовался дезодорантом и надел чистый балахон.

Казалось, что лорду–протектору не было никакого дела до того, как пах Хью. Он заставил его подождать, видимо занимаясь чем–то другим, Хью молча стоял и ждал. Здесь же была и Грейс. Она возлежала на диване, возясь с кошками и жуя резинку. Она только раз взглянула на Хью и больше уже не обращала на него никакого внимания, если не считать того, что на лице у нее застыла затаенная улыбка, которую Хью знал очень хорошо… Он называл ее "канарейка, съевшая кота".

Док Ливингстон приветствовал Хью, спрыгнув с дивана, подбежав к нему и потершись о его ноги. Хью знал, что он не должен обращать на это внимания и терпеливо ждать, когда лорд заметит его присутствие… но ведь этот кот долгое время был его другом, и он не имел права забывать об этом. Он наклонился и погладил кота.

Небеса не разверзлись, их милость не обратил внимания на нарушение правил.

В конце концов лорд–протектор сказал:

— Мальчик, иди сюда. Что это еще за чушь насчет того, чтобы делать деньги на твоих переводах? И что вообще привело тебя к мысли, что я нуждаюсь в деньгах?

Хью со слов Мемтока знал, что тому приходится много экономить, и выкручиваться с деньгами на ведение хозяйства с каждым годом становилась все труднее и труднее.

— Да будет угодно выслушать их милости ничтожное мнение их ничтожнейшего слуги…

— Оставь этот цветистый стиль, черт тебя подери!

— Понс, там — в мире, откуда я пришел, во все времена не было человека настолько богатого, чтобы ему не нужно было денег еще больше. Обычно бывало так, что чем богаче он был, тем больше денег ему было необходимо.

Лорд улыбнулся.

— Что ж, Хью, я вижу, ты занят не только поглощением "счастья", но и стараешься думать кое о чем. Положение вещей таково и в наши дни. Ну и что же? Что ты придумал? Давай выкладывай!

— Мне сдается, что в вашей энциклопедии есть вещи, которые могли бы приносить выгоду. Процессы и тому подобное, что было утрачено людьми за последние два тысячелетия — но что сейчас могло бы давать доход.

— Отлично, займись этим. То, что ты посылал мне до сих пор, конечно то, что я успел прочесть, вполне удовлетворительно. Но очень много тривиально. Например: "Смит, Джон. Родился и умер… политик, который успел сделать очень мало, а то, что успел — очень плохо". Понимаешь, о чем я?

— Думаю, что да, Понс.

— Отлично, тогда отбрось весь этот хлам и подыщи мне три–четыре идейки, из которых я мог бы делать деньги.

Хью колебался. Понс сказал:

— Так что? Ты понял меня?

— Мне, наверное, понадобится помощь. Понимаете, я ведь не знаю ни о чем, что творится за стенами этого дворца. Мне известно только то, что делается под лестницами. Я подумал, что мне мог бы помочь Джо.

— Каким образом?

— Я так понял, что он путешествовал с вами и много видел. И скорее всего именно он смог бы выбрать проблемы, заслуживающие изучения. Пусть он выберет соответствующие статьи, я их переведу, а вы уже будете судить, стоит ли с этим связываться. Я могу изложить для вас их содержание вкратце, чтобы вы не теряли времени на незначительные подробности, тем более, если данный предмет не заинтересует вас.

— Неплохая идея. Я уверен, что Джо будет просто счастлив помочь. Хорошо, присылай энциклопедию. Все.

Хью был отпущен так кратко, что даже не имел возможности попросить насчет Барбары. Но потом он вспомнил, что все равно не смог бы рискнуть упоминать ее в присутствии Грейс.

Сначала он хотел найти Дьюка и рассказать ему, что собственными глазами видел его мать раздобревшей и счастливой — и то и другое буквально, — но потом решил, что не стоит. Он не знал, как отнесется Дьюк к правдивому рассказу о встрече. Ведь они не виделись с глазу на глаз.

Глава пятнадцатая.

Джо много дней подряд присылал каждый день по тому с помеченными страницами. Хью приходилось трудиться над переводами не покладая рук и выдавать переводы статей, могущих принести практическую пользу. Через две недели за ним снова было послано.

Он ожидал, что состоится что–то вроде совещания по какому либо деловому вопросу. Но оказалось, что в покоях Понса сидят: сам Понс, Джо и какой–то Избранный, которого Хью до этого ни разу не видел. Хью мгновенно приготовился говорить как предписывалось слугам в уничижительном наклонении.

Лорд–протектор сказал:

— Подойди сюда, Хью. Сними карты. И не вздумай вдаваться в эти утомительные формальности. Это семья. Все свои.

Хью, поколебавшись, приблизился. Второй Избранный, крупного телосложения темнокожий человек с вечно хмурым выражением лица, казалось, не очень–то обрадовался его появлению. Хлыст бы у него с собой и он вертел его в руках. Но Джо взглянул на Хью и улыбнулся:

— Я учил их играть в бридж. Но нужен четвертый. Я все время твержу Понсу, что ты самый лучший из виденных мною когда–либо игроков. Ты уж постарайся не подводить меня, а?

— Постараюсь. — Хью сразу узнал одну из своих бывших колод. Вторая колода, кажется, была сделана и расписана вручную, но сделано все это было изумительно. Карточный столик не принадлежал к обстановке убежища, а также являлся настоящим произведением искусства, обильно украшенным резьбой по дереву.

Хью выпало быть партнером незнакомого Избранного, и он старался показать, что очень нервничает из–за этого. Он ясно видел, что не нравится партнеру. Но незнакомец что–то проворчал и не стал возражать.

У его партнера был контракт при трех пиках — по счастливому раскладу карт они взяли четыре. Партнер буркнул:

— Парень, ты маловато заказал. Игра впустую. Постарайся, чтобы этого больше не случалось.

Хью промолчал и сдал карты вновь.

В следующем круге Джо и Понс взяли пять треф. Партнер Хью разозлился вновь.

— Если бы ты зашел с бубен, мы бы оставили их. А ты вместо этого подставил нас! Я ведь предупреждал тебя. Ну, теперь…

— Мрика! — резко сказал Понс. — Это бридж. И играй в него. А хлыст убери. Слуга сыграл совершенно правильно.

— Ничего подобного! И будь я проклят, если буду играть с ним дальше! Я всегда чувствую, что имею дело с вонючим слугой, как бы хорошо его не выскребли. А этот, по–моему, вообще не мылся!

Хью почувствовал, что у него взмокли подмышки, и вздрогнул. Но Понс ровным голосом произнес:

— Хорошо, мы извиняем тебя. Можешь идти.

— И отлично! — Избранный встал. — Но прежде чем уйду, я хотел спросить еще одну вещь… Если промешкать еще немного, то их превосходительство отдаст Протекторат Северной Звезды…

— Уж не собираешься ли ты вложить в это дело деньги? — резко спросил их милость.

— Я? Но ведь это семейное дело. Во всяком случае, я‑то уж не упустил бы такого случая! Сорок миллионов гектаров, сплошь покрытых первосортным лесом! Я бы не думал ни секунды! Но у меня буквально нет ни гроша… и вы сами знаете, почему.

— Конечно, знаем. Ты злоупотребляешь азартными играми.

— О, это совершенно напрасно. Деловому человеку приходится рисковать. Нельзя же назвать азартной игрой то, что…

— А мы считаем, что это азартные игры. Мы не против риска, но терпеть не можем проигрышей. И если тебе снова придется проиграть, то желательно, чтобы ты вкладывал свои собственные деньги.

— Но это ведь вовсе не так рисковано. Дело практически верное… все равно, что породниться с их превосходительством. Семье…

— Позволь решать, что семье выгодно, а что нет. А тебе придется еще немного подождать этого права. Пока же мы не менее твоего хотели бы доставить удовольствие лорду–владетелю. Но ни в коем случае не с помощью сумм, которыми семья в данный момент не располагает.

— Деньги можно занять. Под проценты, которые…

— Ты собрался уходить, Мрика. Будем считать, что ты уже ушел. — Понс взялся за карты и начал тасовать их.

Молодой Избранный фыркнул и вышел.

Понс разложил пасьянс, снова смешал карты, раздал их и начал игру. В солитер. Через некоторое время он сказал Джо:

— Иногда этот юноша так выводит меня из себя, что я бы, кажется, с радостью изменил завещание.

Джо казался озадаченным:

— А я всегда думал, что его нельзя лишить наследства.

— Конечно, нет! — Их милость выглядел шокированным. — Такого не сделает и последний крестьянин. До чего бы мы докатились, если бы на Земле не было стабильности? Даже думать не хочется о таком, пусть это и дозволено было бы законом. Нет, он мой наследник. Я имел в виду только слуг.

Джо сказал:

— Тогда я не понимаю…

— Ну, ты же знаешь… Хотя, возможно и нет. Я все время забываю, что ты недавно среди нас. В завещании я распоряжаюсь вещами, принадлежащими лично мне. Это не так много… украшения, свитки и тому подобное. Стоимость всего этого примерно около миллиона. Пустяки. Если не считать домашних слуг. Только домашних. Я не говорю о слугах на шахтах или на фермах или на других предприятиях. Обычай таков, что всех домашних слуг упоминают в завещании — поименно. В противном случае, они обязаны следовать в загробный мир вслед за своим Дядюшкой, в данном случае — за мной, после его смерти. — Он улыбнулся. — Была бы неплохая шутка, если бы после моей смерти Мрика обнаружил, что ему нужно набрать денег на покупку полутора — двух тысяч слуг, или заколотить дворец и жить в шалаше. У меня эта сцена так и стоит перед глазами. Ведь парень и сливы с дерева не достанет без того, чтобы ее не трясли четверо слуг. Я даже не уверен, умеет ли он сам обуваться. Хью, если ты будешь утверждать, что черная дама бьет красного валета, я накажу тебя. Я в очень плохом настроении.

Хью торопливо произнес:

— Разве? А я и не заметил.

— Тогда чего же ты уставился в карты?

Хью и в самом деле уткнулся взглядом в свои карты, стараясь сделаться как можно незаметнее. Он очень нервничал, оказавшись невольным свидетелем ссоры между Понсом и его племянником. Но он не упустил ни слова из их перепалки, поскольку нашел ее более чем интересной.

Понс продолжал:

— А ты что предпочел бы, Хью? Сопровождать меня в мир иной? Если ты останешься здесь и будешь служить Мрике… тогда не отвечай сразу. Но предупреждаю тебя, что уже меньше чем через год после моей смерти тебе придется обгрызать себе пальцы на ногах, чтобы не остаться голодным… В то же время, как гласит Благой Свиток, небеса — довольно приятное местечко.

— Выбирать сложно.

— А тебе выбирать и не придется. И ты никогда не узнаешь, что тебя ожидает. Слуга не должен знать этого, чтобы всегда хорошо служить своему повелителю. Этот мерзавец Мемток так и ходит за мной по пятам, упрашивая удостоить его чести сопровождать меня на небеса. И если бы я был уверен, что он просит искренне, я бы непременно отказал ему из–за его бездарности.

Понс смешал вдруг карты и выругался.

— Черт бы побрал этого мальчишку! Он, конечно, партнер не ахти какой, но мне так хотелось сыграть несколько настоящих сильных робберов. Джо, нам нужно научить играть еще несколько человек. До чего же тоскливо остаться без четвертого партнера.

— Конечно, — согласился Джо. — Прямо сейчас?

— Нет–нет. Я хочу играть по–настоящему, а не смотреть, как новичок спотыкается на каждом ходу. Я уже втянулся в эту игру. Она позволяет совершенно отвлечься от неприятных мыслей.

И тут Хью осенило.

— Понс, если вы не против того, чтобы в игре участвовал еще один слуга…

Джо просветлел:

— Конечно же! Он…

— Барбара, — быстро перебил его Хью, чтобы тот не успел назвать Дьюка.

Джо растерянно заморгал. Но затем постарался сгладить собственные слова:

— Он — я имею в виду Хью — собирался назвать прислугу по имени Барбара. Она очень хорошо играет в бридж.

— Что? Так ты, значит, кое–кого обучал игре и под лестницей, Хью? — спросил Понс и добавил. — Барбара? Я что–то не припоминаю такого имени. По крайней мере, она не относится к старшим слугам.

— Вы должны помнить ее, — сказал Джо. — Она была с нами, когда вы нас подобрали. Помните, может, такая высокая…

— Ах, да! Конечно! Так значит, Джо, ты утверждаешь, что она умеет играть в эту игру?

— Она — игрок высшего класса, — заверил его Джо. — Играет лучше меня. Господи, Понс, да она обыграет вас, как мальчишку. Правду я говорю, Хью?

— Барбара великолепный игрок.

— Пока не увижу — не поверю.

Через несколько минут Барбара, вымытая и приведенная в порядок, уже стояла на пороге. Она взглянула на Хью, очень удивилась, открыла рот, потом закрыла его и стояла, так ничего и не произнеся.

К ней приблизился Понс.

— Так это, значит, и есть прислуга, которая умеет играть в бридж? Не бойся, малышка, никто тебя не съест.

И далее он добродушно уверил ее в том, что ее вызвали только для того, чтобы сыграть в бридж, и что она может расслабиться и не соблюдать уничижительной формы речи.

— В общем, веди себя так, как будто ты у себя внизу приятно проводишь время с другими слугами. Поняла меня?

— Да, сэр.

— И еще одно. — Он похлопал ее по плечу. — Пока ты будешь моей партнершей, я не рассержусь на тебя, если ты допустишь промах — ведь ты все–таки прислуга и вообще удивительно, что ты способна играть в интеллектуальные игры. Но… — он сделал паузу, — но когда ты будешь играть против меня, если ты не будешь играть изо всех сил и попытаешься подыгрывать мне, обещаю тебе, что тебя накажут. Поняла?

— Правильно, — согласился Джо. — Их милость вправе требовать этого. Играй по книге и старайся изо всех сил.

— По книге, — повторил Понс. — Я, правда, никогда не видел этой книги, но Джо уверяет, что научил меня играть именно по ней. Так что старайся. Ну ладно, начинайте сдавать.

Хью почти не слушал его. Он блаженно вглядывался в свою возлюбленную. Она достаточно хорошо выглядела и на вид была здорова, но ему странно было увидеть ее стройной, как прежде — вернее, почти как прежде, так как талия ее еще не совсем вернулась к прежнему объему, а грудь значительно увеличилась в размере. Загар с нее почти сошел, а одета она была, как и вся прислуга, в бесформенный белый балахон, довольно короткий. Хью очень обрадовался тому, что она не лишилась своих волос. Волосы, правда, были коротко подстрижены, но их можно было отрастить.

Тут он заметил, что его собственная внешность почему–то удивила Барбару, и понял — почему. Улыбнувшись, он сказал:

— Я теперь причесываюсь шкуркой, Барби. Какая разница? Тем более, что я уже привык быть лысым, да мне это даже нравится.

— Ты выглядишь просто изысканно, Хью.

— Он страшен, как смертный грех, — заметил Понс. — Но зачем мы здесь собрались? Поболтать? Или сыграть в бридж? Твое слово, Барбара.

Они играли несколько часов подряд. И чем больше они играли, тем больше Барбара успокаивалась и приходила в себя. В конце концов, игра, по–видимому, даже начала доставлять ей удовольствие. Она стала улыбаться, в основном Хью, но и Джо тоже, и даже их милости. Она играла строго по книге, и Понсу ни разу не удалось поймать ее на фальши в игре. Хью, наконец, пришел к выводу, что их хозяин хороший игрок, не отличный, конечно, пока, но он, по крайней мере, запоминает битые карты, и в торговле точен. Хью находил его вполне достойным партнером и довольно сильным противником. Игра была настоящей и хорошей.

Один раз, когда Барбара была партнершей Понса и контракт был у нее на руках, Хью обратил внимание, что Понс, который выложил валета, заказал слишком много. И тогда он осмелился на один верный трюк, который давал бы Барбаре возможность взять контракт, выиграть игру и роббер.

Своим намерением он вызвал только совершенно безразличный взгляд, как бы вскользь брошенный на него Барбарой, да Джо взглянул на него с незаметной для постороннего взгляда усмешкой, но держа язык за зубами.

Понс ничего не заметил. Оставшись в дураках, он взревел от огорчения, потянулся и погладил Барбару по голове.

— Изумительно! Изумительно! Малышка, да ты, кажется, и впрямь умеешь играть! Да я и сам вряд ли сумел бы так сыграть!

Не стал он жаловаться на судьбу и когда в следующем роббере Барбара и Хью жестоко наказали его и Джо. Тогда Хью решил, что в Понсе есть то, что называется "спортивным духом", и, к тому же, неплохие способности к карточной игре.

Появилась одна из глухонемых прислужниц, поклонилась и подала их милости бокал чего–то холодного, затем такой же бокал подала и Джо.

Понс отхлебнул глоток, вытер губы и произнес:

— Уф! Очень кстати.

Джо шепотом предложил ему на ухо что–то. Понс, казалось, удивился, но ответил:

— Конечно. Почему бы и нет?

Таким образом, Хью и Барбару так же обслужили. Хью с удовольствием обнаружил, что в бокале у него чистый яблочный сок. Если бы там оказалось "счастье", то он не поручился бы за свою дальнейшую способность играть.

Во время следующего роббера Хью заметил, что Барбара чем–то озабочена и с большим трудом сосредотачивается на игре. Когда они доиграли круг, он тихонько спросил:

— Что–нибудь не в порядке, милая?

Она бросила взгляд на Понса и прошептала в ответ:

— В общем, да. Когда за мной послали, я как раз должна была покормить малышей.

— О! — Хью повернулся к хозяину.

— Понс, Барбаре необходимо сделать перерыв.

Понс оторвался от тасуемых им карт.

— Не иначе, как в уборную. Думаю, что одна из служанок покажет ей, где это. Ведь сами–то они ходят куда–нибудь.

— Нет, не то. Впрочем, может быть и это тоже. Но я хотел сказать, что у Барбары есть дети. Близнецы.

— Ну так и что из этого? У прислуги обычно и бывают близнецы. Ведь у них две груди.

— В том–то и дело, она еще кормит их грудью, а последний раз их нужно было кормить несколько часов назад. Ей просто необходимо уйти.

Понс, казалось, был слегка раздражен. Немного поколебавшись, он заявил:

— Чепуха. Молоко, небось, не свернется из–за такого небольшого опоздания. Сдавай карты.

Но Хью даже не прикоснулся к колоде. Понс сказал:

— Ты что, не слышал меня?

Хью встал. Его сердце билось как молот, и он почувствовал, что дрожит от страха.

— Понс, Барбара страдает. Ей именно сейчас просто необходимо покормить малышей. Я, конечно, не могу принудить вас отпустить ее… но неужели вы думаете, что я буду продолжать играть и после того, как вы не отпускаете ее. Если вы так считаете, то, видимо, вы сошли с ума.

Великан долгое время рассматривал его, ни капли не изменившись в лице. Потом он вдруг улыбнулся.

— Хью, а все–таки ты мне нравишься. Ты уже как–то раз устраивал нечто в этом роде, не так ли? Наверное, эта прислуга — твоя сестра, да?

— Нет.

— Тогда, если кто из нас и сошел с ума, так это ты. Да знаешь ли ты, как близок ты был к тому, чтобы стать просто мясом?

— Могу предположить.

— Вряд ли, поскольку по тебе этого никак не скажешь. Но я уважаю отвагу, даже в слугах. Ладно, пусть ее двойняшек принесут сюда. Они могут сосать и в то время как мы играем.

Принесли малышей, и Хью тут же понял, что это самые симпатичные ребятишки на свете, самые здоровенькие и миленькие детишки, которые когда–либо появлялись на свет божий. Он так и сказал Барбаре. Но в первый момент ему не удалось дотронуться до них, так как Понс сразу же подхватил их по одному каждой рукой, рассмеялся и, подув обоим в ротики, немного покачал их.

— Отличные мальчуганы, — взревел он. — Отличные мальчуганы у тебя, Барбара! Сущие маленькие дьяволята, готов поклясться! Давай, давай, малыш, сжимай кулачок. Ну–ка, ткни–ка Дядюшку в нос еще разок! Как их зовут, Барбара? У них есть имена?

— Вот этот — Хью…

— Что? Разве у них с Хью есть что–нибудь общее? Или, может, он просто так считает?

— Он их отец.

— Ну и ну! Ты, Хью, может быть, и некрасив, но, видимо, у тебя есть другие достоинства. Если только Барбара говорит правду. А как же зовут второго?

— А это маленький Джо. Карл Джозеф.

Понс взглянул на Джо.

— Так, значит, прислуга называет своих отпрысков в твою честь, Джо? Придется получше присматривать за тобой, разбойник ты этакий. Что же ты подарил Барбаре?

— Прошу прощения?

— Что ты подарил ей за рождение ребенка, идиот? Подари ей это кольцо, которое у тебя на пальце. В этом доме столько детей названо в мою честь, что мне приходится заказывать целые мешки безделушек. Эти особы знают, что я обязан что–нибудь подарить им. Хью счастливчик, ему нечего отдать. Ха, да у Хьюги, кажется, зубки!

Самому Хью удалось подержать их немного, пока Барбара устраивалась так, чтобы иметь возможность и кормить детишек грудью и играть в бридж одновременно. Она брала их по одному, а свободной рукой в это время играла. Вокруг ребенка, которого не кормили, суетились глухонемые служанки, а когда кормление закончилось, унесли их обратно. Несмотря на довольно сложные обстоятельства, Барбара играла неплохо, даже очень хорошо. Длинная игра закончилась тем, что Понс набрал больше всех очков, Барбара оказалась на втором месте, а Хью и Джо разделили третье и четвертое места. Хью пожульничал совсем немного, чтобы добиться такой расстановки. Понсу действительно шла карта, особенно когда его партнершей была Барбара; им даже удалось сделать два малых шлема.

Понс пребывал в отличном расположении духа.

— Барбара, поди сюда, малышка. Скажи своей начальнице, что я приказал найти кормилицу для твоих двойняшек, и что я хочу, чтобы ветеринар как можно быстрее прекратил у тебя выделение молока. Я хочу, чтобы ты смогла стать как можно раньше моим партнером — или противником — по бриджу. Ты играешь, как настоящий мужчина.

— Да, сэр. Но позволено ли будет задать вопрос?

— Позволено.

— Я бы предпочла кормить их сама. Ведь они — это все, что у меня есть.

— Ну что ж… — Он пожал плечами. — Кажется, сегодня у меня день упрямых слуг. Видимо, вы оба все еще дикари. Вам бы отнюдь не повредила небольшая порка. Хорошо, но тогда тебе придется иногда играть только одной рукой: я не желаю, чтобы игра прерывалась. — Он улыбнулся. — Кроме того, я время от времени буду даже рад видеть маленьких разбойников, особенно того, который умеет кусаться. Можешь идти. Все.

Барбара была отправлена так внезапно, что Хью едва успел на прощание обменяться с ней улыбками. Он–то рассчитывал, что они будут спускаться вниз вместе, а может быть, даже зайдут к нему ненадолго. Но их милость не отсылал его, поэтому ему пришлось остаться. На душе у него было тепло и хорошо. Сегодня у него впервые за долгое время были минуты настоящего счастья.

Затем Понс объяснил ему, почему ни одну из переведенных им статей нельзя было использовать практически.

— Но не отчаивайся, Хью. Продолжай свою работу и нам обязательно что–нибудь попадется. — Он перевел разговор на другую тему, все еще не отпуская Хью. Хью обнаружил, что Понс — эрудированный собеседник, который интересуется всем, и готов как внимательно послушать, так и рассказать о чем–нибудь сам. Он казался Хью воплощением настоящего циника, дилетанта в искусстве и науке, ни милосердным, ни жестоким, не обращающим внимания на собственное положение, не расистом — он относился к Хью как к равному по уму.

Пока они беседовали, маленькие прислужницы накрыли стол для Понса и Джо. Хью не было предложено ничего, да он и не ждал этого — не хотел, к тому же, потому что всегда мог приказать накрыть ему стол в его кабинете, если не успевал к общему обеду в столовой для старших слуг. Давным–давно ему уже было ясно, что Мемток прав, когда утверждал, что слуги питаются лучше хозяев.

Но когда Понс наелся, он пододвинул свое блюдо к Хью.

— Ешь.

Хью колебался какие–то доли секунды. Он прекрасно понимал, что ему оказана великая честь — для слуги, разумеется. На блюде оставалось еще очень много — раза в три больше, чем съел Понс. Хью не мог припомнить, чтобы ему приходилось подъедать чьи–нибудь объедки, да еще грязной ложкой. Но он принялся за еду.

Как обычно, меню их милости не пришлось по вкусу Хью — что–то жирное, а он всегда недолюбливал свинину. Свинина редко подавалась слугам, но зато была обычной принадлежностью блюд, которые постоянно пробовал Мемток. Это очень удивляло Хью, так как в ревизованном Коране еще сохранялись религиозные предписания по поводу пищи, а Избранные следовали некоторым мусульманским обычаям. Они практиковали обрезание, не употребляли никакого спиртного, не считая легкого пива, и соблюдали рамадан, во всяком случае номинально, поскольку назывался он именно так. Магомет был бы потрясен коренными изменениями, которые претерпело его прямое монотеистическое учение, но некоторые его детали он бы узнал.

Но хлеб был вкусен, фрукты — превосходны, равно как и мороженое и многое другое. Поэтому не нужно было довольствоваться мясом. И Хью отведал всего понемножку.

Понс поинтересовался, каким был во времена Хью климат этого района.

— Джо говорит, что иногда у вас бывали морозы. Даже снег.

— Конечно. Каждую зиму.

— Удивительно. И какой же бывал мороз?

Хью задумался. До сих пор он не знал, как эти люди измеряли температуру.

— Если взять диапазон температур между замерзанием воды и ее кипением, то иногда температура доходила до одной трети этого промежутка.

Понс удивился.

— Ты уверен? Мы называем этот диапазон, от точки кипения до точки замерзания, ста градусами. И, следовательно, ты утверждаешь, что температура доходила иногда до тридцати трех градусов ниже нуля.

Хью с интересом отметил, что стоградусная шкала пережила два тысячелетия. Впрочем, почему бы и нет — ведь они пользовались десятичным исчислением в арифметике и в денежной системе. Он еще раз прикинул в уме.

— Да, именно это я и имел в виду. Бывал мороз, что могла замерзнуть ртуть, а в горах даже постоянно, — Хью указал на горы, вздымающиеся за окном.

— Да, — согласился Джо, — такой мороз, что зубы стыли. Только из–за этого я был готов двинуть на Миссисипи.

— А где, — спросил Понс, — находится Миссисипи?

— Ее больше не существует, — объяснил Джо. — Сейчас она под водой, к сожалению.

Все это привело к тому, что они начали обсуждать причины изменения климата и их милость послал за последним томом "Британники", в котором содержались древние карты, и за современными картами. Они все вместе склонились над ними. Там, где раньше была Миссисипи, теперь далеко на север простирался Залив; Флориды и Юкатана не было, а Куба представляла собой группу маленьких островков. Калифорния имела собственное внутреннее море, а большая часть северной Канады исчезла.

Такого же рода изменения произошли повсюду. Скандинавский полуостров стал островом, Британские острова стали группой небольших островков, водой оказалась покрыта и часть Сахары. Все низменности в мире были покрыты водой — не было Голландии, Бельгии, северной Германии. Не было и Дании — Балтика стала заливом Атлантического океана.

Когда Хью увидел все это, его охватила какая–то печаль и он почувствовал тоску по дому. Он и раньше из книг знал, что все это так, но впервые видел перед собой карту.

— Вопрос в том, — сказал Понс, — явилось ли таяние льдов следствием большого количества пыли, появившейся в атмосфере в результате войны между Востоком и Западом, или оно явилось природным явлением, которое только в небольшой степени было ускорено искусственно? Некоторые из моих ученых придерживаются первой версии, некоторые — второй.

— А сами вы что думаете? — спросил Хью.

Лорд пожал плечами.

— Я не так глуп, чтобы составлять мнение, не располагая достаточной информацией. Поэтому оставляю это на рассмотрение ученым. Единственное, за что я благодарен Дяде, так это за то, что живу во времена, когда могу выйти за порог, не обморозив ступней. Однажды я был на Южном Полюсе — у меня там кое–какие шахты. Так что вы думаете? — иней на земле. Ужасно. Льду место в напитках!

Понс подошел к окну и некоторое время стоял, вглядываясь в силуэты гор на фоне заката.

— Все же, если бы здесь стало так холодно, то мы бы мигом выковыряли их оттуда. А, Джо?

— Да, и они вернулись бы, поджав хвосты, — согласился Джо.

Хью был озадачен.

— Понс имеет в виду, — объяснил Джо, — беглых, которые скрываются в горах. За которых сначала приняли и вас, когда нас впервые обнаружили.

— Да, беглые и горстка аборигенов, — добавил Понс. — Дикари. Бедняги, которые никогда не вкушали плодов цивилизации. Их очень трудно спасти, Хью. Ведь они не стоят и не ждут, когда их обнаружат, как вы, например. Они хитры, как волки. Стоит в небе появиться хоть тени, и они замирают на месте. И их никак не обнаружить с воздуха. Кроме того, они способны на все. Конечно, мы с легкостью могли бы выкурить их оттуда, но тогда и игра кончится, а это нежелательно. Хью, кстати, ты ведь и сам жил там, поэтому должен знать, как это можно устроить. Как нам переловить всех этих бродяг, не портя игры?

Мистер Хью Фарнхэм колебался ровно столько, сколько ему потребовалось на то, чтобы сформулировать ответ.

— Ваша милость, должно быть, знает, что ничтожный слуга — всего лишь слуга. И он никогда не осмелится предположить, что его незначительные соображения могут хотя бы близко подойти к тем гениальным решениям проблемы, которые, несомненно, переполняют великий ум их милости.

— Что такое, черт побери? Перестань, Хью. Я действительно хочу знать твое мнение.

— Вы уже знаете мое мнение, Понс. Я — слуга. И мои симпатии — с беглецами. И с дикарями. Ведь я и сам пришел сюда не по собственной воле. Меня привели.

— Ну уж, наверное, ты теперь не жалеешь об этом? Конечно, и ты, и даже Джо, были захвачены. Но ведь тогда свою роль сыграл языковой барьер. Теперь–то ты видишь разницу. Не так ли?

— Да, вижу.

— Тогда ты должен видеть и то, как улучшились условия твоей жизни. Разве теперь ты не спишь в лучшей постели? Разве ты не ешь сытнее и вкуснее? Дядя! Да ведь когда мы подобрали вас, вы голодали и давили вшей. Вы были чуть живыми от непосильного труда, я же знаю! Я не слепой и не глуп: в моей семье даже последний слуга не работает и вполовину так много, как приходилось вам, и спит в куда лучшей постели, а у вас еще стояла и вонь — нам едва удалось вывести ее. А что касается пищи, если так можно назвать то, что ели вы, то любой из моих слуг просто побрезговал бы есть такую гадость. Разве все это не правда?

— Правда.

— Так в чем же дело?

— Я предпочитаю свободу.

— Свободу! — Их милость презрительно фыркнул. — Понятие, такое же воображаемое, как, например, "призрак". Бессмыслица. Хью, тебе бы следовало заняться семантикой. Современной семантикой, конечно. Вряд ли в ваше время такая наука существовала. Мы все свободны — идти предписанными нам путями. В той же мере, как камень волен падать, когда ты подбрасываешь его в воздух. Никто не свободен в абстрактном смысле этого слова. Может, ты думаешь, что я свободен? Скажем, свободен поменяться с тобой местами, а? А поменялся бы я с тобой, если бы мог? С радостью, клянусь! Ведь ты даже представления не имеешь о том, какие заботы обуревают меня, чем я занят. Иногда я по полночи лежу, не в силах заснуть и мучительно раздумывая о том, как мне быть дальше — а ведь такого в спальнях слуг не бывает. Они счастливы, у них нет забот. А я должен терпеливо нести свое бремя.

Лицо Хью приняло упрямое выражение. Понс подошел к нему и обнял его за плечи.

— Ладно, давай обсудим это разумно, как два умных человека. Ведь я не отношусь к тем отягченным предрассудками людям, которые считают, что слуга не способен думать, потому что его кожа белого цвета. А ведь такие есть, ты знаешь. Разве я всегда не уважал твой интеллект?

— Да… уважали.

— Это уже лучше. Тогда позволь мне кое–что объяснить тебе — Джо знает, что, — а ты будешь задавать вопросы, и мы придем к разумному взаимопониманию. Во–первых… Джо, ты ведь видел Избранных повсюду, Избранных, которых наш друг Хью, несомненно, назвал бы "свободными". Расскажи ему о них.

Джо хмыкнул.

— Хью, если бы ты видел их, то был бы рад, что имеешь счастье жить в имении Понса. Я могу описать их существование только так: "Нищее черное отребье". Совсем как то нищее белое отребье, которое жило на берегах Миссисипи. Нищее черное отребье, которое даже не знает, что будет есть в следующий раз.

— Понимаю.

— Я, кажется, тоже понимаю, — согласился их милость. — Очень выразительно. Я предвижу день, когда каждый человек будет иметь слуг. Конечно, этого не случится за одну ночь, потребуется долгое время, чтобы придти к такому. Но мой идеал — это когда у каждого Избранного будут слуги, а о слугах будут заботиться так же, как в моем имении. И я для этого делаю все, что в моих силах. Я слежу за тем, чтобы они с рождения и до смерти ни в чем не испытывали недостатка. Им нечего бояться, они живут в абсолютной безопасности — чего нет в этих горах, и думаю, что тебе это известно как никому хорошо. Они счастливы, они никогда не работают до седьмого пота — как я, например, — они развлекаются, чего я никак не могу сказать о себе! Эта партия в бридж — мое первое настоящее развлечение за целый месяц. И их никогда не наказывают, разве что только для того, чтобы показать им, что они делают не то. И это необходимо, так как сам знаешь, что большинство из них — глупы. И не подумай, что я тебя отношу к этой же категории… Нет, я могу честно сказать, что считаю тебя способным руководить другими слугами, несмотря на цвет твоей кожи. Я говорю о простых слугах. Честно, Хью, неужели ты считаешь, что они могли бы сами позаботиться о себе так же хорошо, как я забочусь о них?

— Наверное, нет. — Хью уже слышал все это несколько дней назад, и почти в тех же самых выражениях — от Мемтока. Но с той разницей, что Понс, казалось, искренне заботится об их благополучии и любит их, а главный управляющий открыто презирает их, даже еще больше, чем втайне презирает Избранных. — Нет, большинство из них не смогло бы позаботиться о себе.

— Ага! Так ты согласен со мной?

— Нет.

Понс был ошеломлен.

— Хью, как же мы можем спорить, если ты сначала говоришь одно, а потом сам же себе противоречишь?

— Я не противоречу себе. Я согласен, что вы прекрасно заботитесь о своих слугах. Но я не согласен, что предпочитаю благополучие свободе.

— Но почему, Хью? Назовите же мне настоящую причину, а не философскую абстракцию. Если ты несчастлив, то я хочу знать почему. Чтобы я мог исправить положение.

— Одну причину я могу назвать. Мне не дают жить с моей женой и детьми.

— Что?

— С Барбарой и близнецами.

— Ах вот оно что! А разве это очень важно? Ведь у тебя есть согревательница постели. Так мне сказал Мемток, и я даже поздравил его с тем, как он ловко справился с необычной ситуацией. От этой старой лисы ничего не ускользает. Так что женщина у тебя есть, и к тому же она гораздо более искушена в постельных делах, чем обычная прислуга. А что касается близнецов, то ты всегда можешь повидаться с ними. Только прикажи, и тебе тут же принесут их когда угодно. Но кто же согласится жить с детьми? Или с женой? Я, например, со своей женой и детьми не живу, клянусь. Я иногда вижусь с ними, когда это необходимо. Но разве кто–нибудь захотел бы жить вместе с ними?

— А я хочу.

— Ну, знаешь… Дядя! Я хочу, чтобы ты был по–настоящему счастлив. Это можно устроить.

— Можно?

— Конечно. Если бы ты не стал поднимать столько шума из–за оскопления, то уже давным–давно жил бы вместе с ними — я до сих пор не понимаю, почему ты отказался. Так ты согласен на встречу с ветеринаром?

— Э… нет.

— Ну тогда есть другая возможность. Я прикажу стерилизовать женщину.

— Нет!

Понс вздохнул.

— Тебе трудно угодить. Но будь же рассудителен, Хью. Не могу же я изменить научную теорию размножения только ради того, чтобы сделать приятное одному из слуг. Да ты знаешь, сколько слуг в этой семье? Здесь и во Дворце? Думаю, что около тысячи восьмисот. А знаешь, что произойдет, если дать им возможность беспрепятственно размножаться? Через десять лет их число удвоится. А потом они начнут голодать. Я не в силах обеспечить их полностью при неограниченном приросте. Конечно, если бы я мог, то сделал бы это. Но это неосуществимо. Да и никто не смог бы справиться с ними, если бы они стали размножаться стихийно. Так что же лучше? Контролировать рождаемость? Или пусть голодают?

Их милость вздохнул.

— Жаль, что ты не на голову ниже. Возможно, тогда мы что–нибудь придумали бы. Ты когда–нибудь бывал в помещениях жеребцов?

— Да, однажды мы с Мемтоком были там.

— Ты обратил внимание там на дверь? Тебе пришлось наклониться, а Мемток прошел, не сгибаясь — ведь он тоже когда–то был жеребцом. И в любом из бараков для жеребцов по всему миру двери одинаковой высоты. И ни одному слуге, если он выше ростом, никогда не стать жеребцом. И для прислуги ты слишком высок. Этот закон очень мудр, Хью. Не я устанавливал его. Он был введен давным–давно, их превосходительством, который правил в те времена. Если бы им позволили рождаться высокими, пришлось бы чаще наказывать их, а это плохо, как для слуги, так и для хозяина. Нет, Хью. Все имеет свои причины. Но не проси невозможного. — Он поднялся с дивана, на котором они с Хью разговаривали têtе–а–têtе, и пересел за карточный столик. Взяв колоду, он сказал:

— И давай больше не будем об этом. Ты умеешь играть в двойной солитер?

— Да.

— Тогда подсаживайся, и посмотрим, сумеешь ли ты обыграть меня. Только не будем дуться. А то мужчины обычно расстраиваются, когда их усилия не увенчиваются успехом.

Хью смолк. Он печально раздумывал о том, что Понс ни в коем случае не злонамерен. Просто он является представителем правящего класса, а они, по истории, всегда были одинаковы… искренне уверены в своих благих намерениях, и огорчены, когда их пытались разубедить в этом.

Они сыграли партию. Хью проиграл, потому что мысли его витали далеко. Начали вторую, и тут их милость заметил:

— Надо бы приказать, чтобы расписали еще одну колоду. А то эта уже поистерлась.

Хью сказал:

— А разве нельзя это сделать быстрее, отпечатав ее, как свиток?

— А? Мне это никогда не приходило в голову. — Понс потер пальцем одну из карт ХХ века. — Эта, во всяком случае, не очень–то похожа на напечатанную. А что, их в самом деле печатали?

— Конечно. Тысячами. Даже, можно сказать, миллионами, учитывая то, что продавались они в огромных количествах.

— Вот как? Никогда бы не подумал, что бридж, при том, что игрокам необходим острый ум, мог привлечь много людей.

Хью внезапно бросил карты.

— Понс! Вы хотели сделать деньги.

— Да. Хотел.

— Так вот они — у вас в руках. Джо! Иди сюда, и давайте обсудим это. Сколько колод продавалось в Соединенных Штатах ежегодно?

— Ну, я точно не знаю, Хью. Наверное, миллионы.

— Я тоже так думаю. С прибылью около девяносто процентов. М–м–м… Понс, а ведь бридж и солитер — не единственные игры, в которые можно играть с помощью карт. Возможности тут неограниченные. Есть игры такие же простые, как солитер, но в которые могут играть два, три или большее число игроков. Есть игры, в которые одновременно может играть дюжина людей. Есть игры простые, есть сложные, есть даже разновидность бриджа — "двойной", как его называют, — более сложная, чем контракт. Понс, каждая семья — маленькая семья — всегда имела одну, две, а то и дюжины колод. В редком доме не держали карт. Можно примерно подсчитать, сколько колод продавалось. Возможно, только в Соединенных Штатах в ходу было около ста миллионов колод. А перед вами девственный рынок. Все, что требуется — это заинтересовать людей.

— Понс, Хью прав, — подтвердил Джо. — Возможности неограниченные.

Понс поджал губы.

— Если продавать их по бычку за колоду, ну, скажем… м–м–м…

— Слишком дорого, — возразил Джо. — Ты убьешь рынок, еще не начав дела.

Хью спросил:

— Джо, помнишь, есть какая–то формула, для установления цены, дающей максимальную прибыль.

— Она срабатывает только при полной монополии.

— Да? А как здесь насчет этого? Патенты, авторское право и все такое прочее? В тех свитках, что я читал, об этом ничего не было сказано.

Джо ответил:

— Хью, Избранные не имеют такой системы, она им не нужна. Все прекрасно разработано, изменения очень редки.

Хью сказал:

— Это плохо. Не пройдет и двух недель, как рынок переполнится подделками.

Понс встал:

— Что за белиберда? Говорите на Языке. — Вопрос Хью мог сформулировать только по–английски; Джо, соответственно, и ответил на него также по–английски.

Джо сказал:

— Прошу прощения, Понс, — и объяснил ему, что понимается под патентом, авторскими правами и монополией.

Понс облегченно вздохнул.

— О, это очень просто. Когда на человека снисходит вдохновение Небес, лорд–владетель запрещает кому бы то ни было другому пользоваться этим. На моей памяти такое было всего дважды. Но, во всяком случае, было.

Хью не был удивлен, узнав, как редко случаются здесь изобретения. Эта культура была статичной, большая часть того, что здесь называлось "наукой", пребывало в руках оскопленных рабов. А поскольку запатентовать новую идею было так трудно, то и инициатива в этом направлении была редка.

— Значит, вы заявите, что эта идея — вдохновение Небес?

Понс немного подумал и ответил:

— Вдохновение — это то, что их милосердие, в их мудрости, признает вдохновением. — Он вдруг улыбнулся. — На мой взгляд, все, что будет приносить бычки в сундуки Семьи, является вдохновением. Проблема в том, чтобы владетель думал так же. Но это можно устроить. Продолжайте.

Джо сказал:

— Хью, охраняться должны будут не только игральные карты, но и игры вообще.

— Конечно. Если не будут покупать карты их милости, то пусть и не играют в его карты. Конечно, трудно гарантировать, что кто–нибудь не попытается подделать колоду карт, но монополия сделает это противозаконным.

— И не только такие карты, но и любую разновидность игральных карт. Ведь в бридж можно играть картами, на которых проставлены одни номера.

— Да, — отозвался Хью. — Джо, а ведь у нас в убежище где–то была коробка со скрэбблом.

— Она здесь. Ученые Понса спасли все, Хью. Я понимаю, к чему ты клонишь, но здесь никто не сможет играть в скрэббл, потому что никто не знает английского.

— А что мешает нам изобрести скрэббл заново — но уже на Языке? Стоит мне только посадить свой штат за частотное исследование Языка, и я очень скоро смогу изготовить скрэббл, и доску и фишки и правила, но уже на Языке.

— Что еще, во имя Дяди, такое этот ваш скрэббл?

— Это игра, Понс. Очень хорошая. Но главное то, что за нее можно просить гораздо дороже, чем за колоду карт.

— И это еще не все, — сказал Хью. Он начал загибать пальцы: — Парчизи, "монополия", трик–трак, "старая дева" — для детей ее можно назвать как–нибудь иначе, — домино, анаграммы, разные складные головоломки — вы когда–нибудь видели их?

— Нет.

— Они годятся для любого возраста, бывают самых разных степеней сложности. Жестянщик. Кости — множество игр с костями. Джо, здесь есть казино?

— Своего рода. Здесь есть места для игр, и многие играют дома.

— Рулетки?

— Не думаю.

— Тогда страшно подумать, что мы можем сделать. Понс, складывается впечатление, что отныне вы все ночи будете проводить, подсчитывая барыши.

— Для этого есть слуги. Я только хотел бы знать, о чем вы говорите. Не будет ли позволено спросить?

— Простите, сэр. Джо и я говорили о древних играх… и не только об играх, но и всякого рода развлечениях, которые раньше были в большом ходу, а потом забылись. Так я по крайней мере думаю. А ты Джо?

— Единственная игра, которую я встречал здесь — это шахматы.

— Конечно, неудивительно, что они сохранились. Понс, дело в том, что любая из этих игр может принести деньги. Конечно, у вас есть игры. Но эти игры будут новшеством. Хоть они и очень старые. Настольный теннис… стрельба из лука! Джо, у них есть все это?

— Нет.

— Бильярд. Ладно, хватит. Мы и так уже перечислили достаточно. Понс, значит сейчас самое важное — это добиться покровительства их милосердия, которое должно распространиться на все это… и я, кажется, придумал, как выдать это за вдохновение свыше. Это было чудом.

— Что? Ерунда. Я не верю в чудеса.

— А вам и не надо верить. Смотрите сами, нас обнаружили на земле, принадлежащей лично Владетелю — а нашли нас вы. Разве это не выглядит как то, что Дядя хотел, чтобы о нашем существовании стало известно Владетелю? И чтобы вы, как лорд–протектор, хранили это?

Понс улыбнулся:

— Но это могут начать оспаривать. Может дорого обойтись. Но ведь не вскипятишь воды, не истопив печку, как говаривала моя тетушка. — Он встал. — Хью, я хочу посмотреть на этот самый скрэббл. И как можно скорее. Джо, мы выберем время, чтобы ты объяснил нам все остальное. Мы отпускаем вас обоих. Все.

Киска уже спала, когда вернулся Хью, но в кулачке у нее была зажата записка:

"О, милый, как чудесно было увидеть тебя!!! Жду не дождусь, когда же их милость снова позовет нас играть в бридж! Он просто старый душка! Пусть даже и проявив недомыслие кое в чем. Но он исправил свою ошибку, а это признак настоящего джентльмена.

Я так возбуждена тем, что повидалась с тобой, что едва могу писать. А ведь Киска ждет записку, чтобы отнести ее тебе.

Близнецы посылают тебе свои поцелуи, свои слюнявые. Люблю, люблю, люблю!

Твоя и только твоя Б.".

Хью читал записку Барбары со смешанным чувством. Он разделял ее радость по поводу воссоединения, хотя оно и было довольно непродолжительным, и тоже с нетерпением ждал того времени, когда Понс для своего удовольствия позволит им побыть вместе. А что же касается остального… Лучше постараться вытащить ее оттуда до того, как она начнет мыслить, как обыкновенная прислуга! Конечно, в общепринятом смысле слова Понс был джентльменом. Он сознавал свои обязанности, был великодушен и щедр по отношению к своим подданным. В общем, джентльмен.

Но он же был и проклятым сукиным сыном! И Барбаре не следовало бы недооценивать это! Игнорировать — да! Иначе просто невозможно. Но забывать — никогда!

Он должен освободить ее.

Но как?

Он улегся в постель.

Промаявшись около часа, он поднялся, перебрался в гостиную и встал у окна. За темным покровом ночи он различил еще более темные очертания Скалистых гор.

Где–то там были свободные люди.

Он мог бы разбить это окно и уйти в сторону гор, затеряться в них еще до рассвета — и найти там свободных товарищей. Ему не потребуется для этого даже разбивать окно — можно просто проскользнуть мимо дремлющего привратника или воспользоваться данной ему властью, олицетворяемой хлыстом, и пройти, невзирая на стражу. Никаких особых мер, чтобы помешать слугам удрать, не предпринималось. Стража содержалась скорее для того, чтобы предотвратить проникновение извне. Большинство слуг и не подумет вообще бежать — как, например, собаки.

Собаки… А ведь одной из должностей была должность содержателя гончих.

Если понадобится, он сможет убить собаку голыми руками. Но как бежать, когда на руках двое грудных детей?

Он взял бутылку и налил себе порцию "счастья", выпил ее и вернулся в постель.

Глава шестнадцатая.

В течение многих дней Хью занимался тем, что перерабатывал игру скрэббл, переводил хойловское "Полное собрание игр", диктовал правила и описания игр и развлечений, которых не было у Хойла (таких как настольный теннис, гольф, водные лыжи), и часто встречался с Понсом и Джо — за игрой в бридж.

Последнее было самым приятным. С помощью Джо он научил играть нескольких Избранных, но чаще всего они играли вчетвером: Хью, Понс, Джо и Барбара. Понс отдавался игре с энтузиазмом новообращенного. Когда он не был занят ничем более важным, то старался отдавать игре почти каждую свободную минуту, причем предпочитал, чтобы игроки были всегда одинаковыми — все те же четверо, то есть самые лучшие из доступных игроков.

Хью казалось, что Понс искренне симпатизирует Барбаре, равно как и коту, которого он звал "Докливстнипсом" и никогда — просто "Док". Понс даже распространил на котов обращение как с равными, и Док, или любой другой из котов, всегда мог запросто вспрыгнуть ему на колени, даже если Понс в это время торговался. Ту же вежливость и доброе отношение он проявлял и по отношению к Барбаре, он никогда не называл ее иначе чем "Барба" или "деточка". И уже никогда больше не обращался к ней, как к неодушевленному предмету, как то предписывали правила Языка. Барбара, в свою очередь называла его "Понс" или "Дядюшка" и явно испытывала удовольствие от его общества.

Иногда Понс оставлял Хью и Барбару наедине, однажды — на целых двадцать минут. Эти минуты были настоящим сокровищем, ценность которого просто не поддавалась исчислению. Они даже не рискнули потерять эту привилегию и удовлетворились всего лишь легким пожатием рук.

Если наступало время кормить детей, Барбара говорила об этом, и Понс отдавал распоряжение принести их. Однажды он даже приказал принести их, когда в этом не было необходимости, заявив, что не видел их целую неделю и хотел бы посмотреть, сильно ли они подросли за это время. Поэтому игру пришлось отложить до тех пор, пока "Дядюшка" не навозился с ними всласть на ковре, издавая разные забавные звуки.

Затем он велел унести их, поиграв минут пять. Он сказал Барбаре:

— Детка, они растут, как сахарный тростник. Надеюсь, что увижу их взрослыми.

— Дядюшка, вам еще жить да жить!

— Возможно. Я пережил уже наверное с дюжину пробователей пищи, но это ничего не меняет. А наши мальчишки вполне могут стать прекрасными лакеями. Я так и вижу их подающими блюда на банкете во Дворце — в Резиденции, конечно, а не в этой хибаре. Чей ход?

Несколько раз Хью видел Грейс, но ни разу более чем несколько секунд. Если он появлялся в покоях Понса, когда там находилась она, то Грейс немедленно удалялась с выражением крайнего неудовольствия на лице. Если же Барбара появлялась раньше Хью, то он вообще уже не заставал Грейс. Было ясно, что она в покоях Понса чувствует себя как дома, было ясно так же и то, что она по–прежнему не переносит Барбару, а заодно и Хью. Но она ни разу ничего не сказала, видимо научившись не поступать вопреки воле их милости.

Теперь Грейс официально имела статус согревательницы постели их милости. Хью узнал об этом от Киски. Прислуга всегда знала, у себя ли лорд, по тому, была ли Грейс наверху или внизу. Других занятий она не имела, и никто, даже Мемток, не имел права наказывать ее. Кроме всего прочего, каждый раз, когда Хью мельком видел ее, она всегда была роскошно одета и увешана драгоценностями.

Она очень растолстела, настолько растолстела, что Хью испытал облегчение от того, что теперь даже номинально не обязан делить с ней ложе. Но вообще–то почти все согревательницы постели были слишком полными по понятиям Хью. Даже Киска была весьма пышной по меркам ХХ века, девушка ее габаритов уже вполне могла бы начинать садиться на диету. Но Киска очень огорчалась тем, что никак не может пополнеть еще, и все спрашивала Хью, не разонравится ли она ему из–за этого?

Киска была еще настолько молода, что пышность ее форм была довольно приятна, как приятны пухлые дети. Но совсем другое дело — полнота Грейс. Где–то в этой расплывшейся туше скрывалась прелестная девушка, которая была когда–то его женой. Он старался не думать об этом и не понимал, как Понсу может нравиться это — если конечно она ему нравилась. По правде говоря, Хью допускал, что официальное положение согревательницы постели еще ничего не говорило обо всем прочем. Ведь Понсу было более ста лет от роду. Так был ли он еще в состоянии иметь дело с женщинами? Хью этого не знал, да и мало интересовался. На вид Понсу можно было дать лет шестьдесят пять, причем он был еще весьма силен и бодр. Но Хью все же склонялся к мысли, что роль Грейс в его жизни более чем скромна.

Но если ему было наплевать на Грейс, то за нее очень волновался Дьюк. Как–то раз сын ворвался к нему в кабинет и потребовал разговора с глазу на глаз. Хью отвел его в свою комнату. Они не виделись уже с месяц. Дьюк только посылал переводы, поэтому не было никакой необходимости встречаться.

Хью попытался сделать встречу хоть немного приятной.

— Садись, Дьюк. Хочешь немного "счастья"?

— Нет уж! Спасибо. Ты знаешь, что я слышал насчет матери?

— И что же ты слышал? (О боже! Опять начинается!..).

— Ты чертовски хорошо знаешь, о чем идет речь!

— Боюсь, что нет.

Хью буквально выдавил эти слова из себя. Дьюк располагал всеми фактами, но, что больше всего удивило Хью, узнал их только в этот день. Поскольку более четырехсот слуг были отлично осведомлены о том, что одна из дикарей — не та, высокая и худая, а другая — проводила в покоях их милости гораздо больше времени, чем в помещениях для прислуги, то казалось невероятным, чтобы Дьюку потребовалось столько времени, чтобы узнать об этом. Впрочем, у Дьюка было мало общего с другими слугами, да и сам он не пользовался особой популярностью — Мемток называл его "возмутитель спокойствия".

Хью не стал ни подтверждать, ни отрицать то, что выложил ему Дьюк.

— Так что же? — Требовательно спросил Дьюк. — Что ты собираешься предпринимать?

— Ты о чем, Дьюк? Ты хочешь, чтобы я прекратил все эти сплетни среди слуг?

— Я не о том! Ты что же, собираешься вот так просто сидеть здесь и ничего не предпринимать, в то время как твою жену насилуют?

— Не исключено. Ты приходишь ко мне с какими–то слухами, которые дошли до тебя от младшего помощника младшего дворника, и требуешь от меня каких–нибудь действий. Прежде всего, я хотел бы знать, почему ты так уверен в правдивости этих слухов? Во–вторых, что общего у того, о чем ты мне тут рассказал, с изнасилованием? В-третьих, каких поступков ты ждешь от меня? В-четвертых, как ты думаешь — что я могу сделать? А теперь подумай над моими вопросами и постарайся быть рассудительным. После этого мы с тобой можем поговорить о том, что я могу и чего не могу.

— Не увиливай!

— Я ни от чего не увиливаю. Дьюк, ты ведь получил дорогостоящее образование юриста — я знаю, ведь это я платил за тебя. И ты сам много раз повторял мне выражение "волею обстоятельств". Так примени теперь это свое образование. Расположи вопросы по порядку. Почему ты думаешь, что эти слухи — правда?

— Ну… я узнал об этом и проверил. Все это знают.

— Вот как? Но ведь раньше все знали, что Земля плоская. Но это ведь оказалось совсем не так. Согласись.

— Но я же говорю тебе. Мама назначена согревательницей постели этого ублюдка.

— Кто это сказал?

— Да все говорят!

— А ты спрашивал у начальницы прислуги?

— Что я, с ума сошел, что ли?

— Нет, это я так… Кратко можно определить дело так: Грейс назначена прислуживать наверху. Обязанности ее могут быть самыми разными: прислуживать их милости, прислуживать знатным дамам или еще что–нибудь. Может быть, устроить тебе свидание с начальницей, чтобы ты сам мог узнать у нее, чем занимается наверху твоя мать? Мне, например, неизвестно, в чем заключаются ее обязанности.

— Нет уж, сам спрашивай.

— Не буду. Я уверен, что Грейс сочла бы это неприличным и недостойным. Теперь допустим, что ты спросил ее, и тебе ответили, что она, как ты и подозреваешь по слухам, действительно согревательница постели их милости. Допустим это только в качестве предположения, потому что ты ничем не можешь этого доказать. Но при чем же здесь изнасилование?

Дьюк был удивлен.

— И это ты говоришь мне такое? Значит, ты можешь сидеть здесь и думать, что мама по доброй воле согласится на такое?

— Я уже давно стараюсь не думать, на что способна твоя мать. Но ведь я не сказал, что она что–то сделала. Это предположил ты. Ведь мне ничего не известно о том, что она назначена согревательницей постели, кроме как от тебя. А ты полагаешься на слухи. Но даже если это так, мне ничего не известно о том, что она действительно побывала в его постели — добровольно или нет. Сам я никогда его постели не видел, и не слышал никаких слухов на этот счет. Только твои грязные измышления. Но если твои измышления в чем–то и верны, то опять же у меня нет никаких оснований полагать, что имело место что–то большее, чем совместный сон. Я и сам не раз делил ложе с особами женского пола, причем мы просто спали вместе. Такое бывает. И даже допуская мысль о возможных интимных отношениях между ними — опять же, заметь, твое предположение, а не мое, — я искренне сомневаюсь, что их милость хоть раз в жизни изнасиловал какую–нибудь женщину. Особенно в этом возрасте.

— Чушь! Ни один черный ублюдок не упустит случая изнасиловать белую женщину.

— Дьюк! То, что ты говоришь — ядовитая, безумная чепуха! Ты заставляешь меня думать, что ты не в своем уме.

— Я…

— Молчать! Ты ведь прекрасно знаешь, что Джозеф много раз имел возможность изнасиловать любую из трех белых женщин на протяжении долгих десяти месяцев. И ты прекрасно знаешь и то, что его поведение было превыше всяческих похвал.

— Ну… У него просто не было случая.

— Я ведь уже сказал тебе — прекрати молоть этот вздор. Возможностей у него было хоть отбавляй. Хотя бы в то время, когда ты был на охоте. В любой день. Ведь он оставался наедине с каждой из них множество раз. Так что перестань. Я имею в виду — оскорблять Джозефа, пусть даже и заглазно. Мне просто стыдно за тебя.

— А мне — за тебя. Ты — зажиревший кот черномазого короля.

— И прекрасно. Значит, нам обоюдно стыдно друг за друга. Что же касается зажиревших котов, то я в твоих услугах не нуждаюсь. Если тебе не нравится быть зажиревшим котом, можешь отправляться мыть посуду или делать, что прикажут.

— Мне все равно.

— Тогда будь добр, сообщи мне, когда тебе надоест. Правда, это будет стоить тебе собственной комнаты, но ведь отдельная комната — привилегия зажиревших котов. Впрочем, ладно. Я, кажется, вижу только одну возможность узнать, правда ли скрывается под этими твоими грязными подозрениями. Нужно спросить самого лорда–протектора.

— Отлично! Наконец–то слышу от тебя разумную вещь!

— Только спрашивать буду не я. Ведь не я же подозреваю его в изнасиловании. Спроси его сам. Повидайся с главным управляющим. Он выслушает любого из слуг, пожелавших встретиться с ним. На страх и риск слуги, конечно, но я не думаю, что он без достаточно веских причин будет наказывать кого–либо из моего департамента — ведь у меня есть кое–какие привилегии зажиревшего кота. Вот и скажи ему, что ты хочешь встретиться с лордом–протектором. Думаю, что больше ничего и не понадобится. Разве что подождать неделю или две. Если Мемток откажет тебе, дай мне знать. Я уверен, что смогу добиться от него этой аудиенции. А потом, когда предстанешь перед лордом–протектором, просто спроси его, напрямую.

— И мне солгут в глаза. Да если я когда–нибудь окажусь рядом с этой черной обезьяной, я убью ее.

Мистер Фарнхэм вздохнул.

— Дьюк, у меня просто в голове не укладывается, что один человек может ошибаться в таком множестве вещей. Если тебя удостоят аудиенции, то рядом с тобой будет находиться Мемток. Со своим хлыстом. Лорд–протектор будет на расстоянии футов пятьдесят от тебя. К тому же, хлыст, который висит у него на поясе — не обычная игрушка–погонялка, а смертоносное оружие. Старик прожил долгую жизнь, и убить его не так–то просто.

— Ничего, я попробую!

— Возможно. Но с таким же успехом кузнечик может попытаться напасть на газонокосилку. Можно восхищаться его отвагой, но не его рассудительностью. Но ты так же ошибаешься и в том, что считаешь их милость способным солгать тебе. Если он действительно сделал то, что ты предполагаешь — то есть изнасиловал твою мать, силой заставил ее отдаться ему — он ничуть не постыдится этого, равно как и не постыдится дать тебе честный ответ. Дьюк, пойми, он так же не станет лгать тебе, как не подумает, например, уступить тебе дорогу. К тому же… а своей матери ты поверишь?

— Конечно, поверю.

— Тогда попроси его дать тебе возможность увидеться с ней. Я почти уверен, что он не откажет. Позволит тебе встретиться с ней на несколько минут и только в его присутствии. Правила гарема он нарушает только если сам захочет. Если у тебя хватит смелости заявить ему, что ты хочешь услышать из ее собственных уст подтверждение того, что он уже сказал тебе, то думаю, что он будет удивлен. Но потом, скорее всего, рассмеется и согласится. Так что, на мой взгляд, это единственная возможность увидеть мать и убедиться, что она в безопасности и хорошо устроена. Другого способа встретиться с ней нет. То, с чем ты придешь к нему, настолько необычно, что должно ошеломить его — в этом вся твоя надежда.

Дьюк был озадачен.

— Слушай, а какого черта ты сам его не спросишь? Ведь ты видишься с ним почти каждый день. По крайней мере, я слышал такое.

— Я? Да, мы видимся довольно часто. Но спрашивать его об изнасиловании? Ты ведь это имеешь в виду?

— Да, если ты предпочитаешь это выражение.

— "Изнасилование" — это то, что беспокоит тебя. Я же ни в коей мере не подозреваю его в этом. И не собираюсь служить выразителем твоих грязных подозрений. Если нужно спросить, то имей смелость сделать это сам. — Хью поднялся. — Мы и так потеряли уже массу времени. Так что или принимайся за работу, или иди и повидайся с Мемтоком.

— Я еще не кончил.

— Нет, кончил. Это приказ, а не предложение.

— Если ты думаешь, что я боюсь твоего хлыста…

— Господи, Дьюк, не стану же я наказывать тебя сам. Если ты доведешь меня, я попрошу Мемтока наказать тебя. Говорят, он крупный специалист. А теперь выметайся. Ты отнял у меня половину утра.

Дьюк ушел. Хью некоторое время пытался собраться с мыслями. Стычки с Дьюком всегда выводили его из себя, даже когда мальчишке было всего двенадцать. Но его беспокоило и кое–что еще. Он использовал все свои возможности убедить сына отказаться от избранного им пути. Его абсолютно не беспокоило то, что составляло основной предмет беспокойства для Дьюка. Что бы ни случилось с Грейс, он был уверен, что дело не в изнасиловании.

Но он с сожалением отметил то, чего, очевидно, не осознал Дьюк — древнего Закона Побежденных, гласившего, что их женщины должны подчиняться победителю и, обычно, по своей воле.

Подчинилась его бывшая жена или нет, было вопросом скорее академическим. Он подозревал, что ей просто не представилось возможности. В любом случае она, очевидно, была довольна своей судьбой — чисто по–обывательски. Но это ни в коей мере не беспокоило его. Он честно старался исполнить свой долг по отношению к ней, и она сама отдалилась от него. Ему только не хотелось бы, чтобы Барбаре когда–нибудь пришлось испытать на себе гнет этой безнадежности, которая способна была превратить — и превращала на всем протяжении истории — женщин в добровольных наложниц. Хоть он и любил ее, но не испытывал никаких иллюзий по поводу того, ангел Барбара или святая. Даже сабинянки не выдержали выпавшего на их долю испытания и сдались, сдастся и она в случае чего. "Лучше смерть, чем бесчестие" было всегда не очень популярным лозунгом. Чаще всего, его сменяло добровольное сотрудничество, подчас счастливое.

Он достал бутыль "счастья", посмотрел на нее… и поставил на место. Нет, он никогда не будет решать своих проблем таким путем.

Хью не пытался узнать, виделся ли Дьюк с Мемтоком. Он вернулся к своей бесконечной работе, имеющей цель умаслить их милость любым доступным способом, будь то бридж, прибыльные идеи или просто переводы. Он больше не надеялся на то, что босс позволит ему взять к себе Барбару и близнецов. В этом вопросе старый Понс был тверд как кремень. Но быть в фаворе все равно было полезно, даже необходимо, что бы ни случилось. Кроме того, это позволяло ему хоть изредка видеться с Барбарой.

Он ни на миг не забывал о возможности побега. По мере того, как лето подходило к концу, он все больше укреплялся в мысли, что бежать в этом году — всем четверым, да еще с грудными младенцами на руках — невозможно. Вскоре все хозяйство переедет обратно в город, а он понимал, что единственный шанс бежать — это бежать в горы. Ничего. Пусть еще год, пусть два, и даже больше. Может быть, лучше подождать до тех пор, пока мальчишки не научатся ходить. Даже и тогда побег будет более чем труден, но с грудными детьми на руках он вообще невозможен. Он должен сказать все это Барбаре торопливым шепотом, когда их еще хотя бы раз оставят на минуту одних, чтобы она не вешала носа и ждала.

Он не осмелился написать ей все это. Понс смог бы получить перевод его записки — ведь где–то были ученые, знавшие английский язык, даже если Джо и не выдаст его. А Грейс? Он надеялся, что нет, но судить было трудно. Возможно, Понс и так все знал об этой переписке, каждый день получал переводы записок, смеялся над ними и не обращал на них внимания.

Может быть, разработать код — что–нибудь вроде первого слова в первой строчке, второе слово во второй и так далее. Можно рискнуть.

К тому же, он сообразил, что у них есть еще одно преимущество, которое может здорово помочь им, невзирая на их неискушенность в жизни этого общества. Беглецы редко достигали своей цели просто потому, что их выдавала внешность. Белую кожу еще можно было скрыть, но слуги всегда были на несколько дюймов ниже и на несколько фунтов легче, чем их Избранные.

И Барбара и Хью были высокого роста. В этом отношении они вполне могли сойти за Избранных. Черты лица? У Избранных лица тоже отличались значительным разнообразием черт. Индусские черты смешивались с негроидными и многими другими. Проблему представляла собой его лысина. Значит, придется украсть парик. Или сделать его. Но если у них будет краденая одежда, припасенная пища, хоть какое–нибудь оружие (пусть даже голые руки) и грим, они вполне могут сойти за "нищее черное отребье" и отправиться в путь.

Если путь только не окажется слишком длинным. Если их не настигнут собаки. Если только они по неведению не допустят какого–нибудь дурацкого ляпсуса. Но слуги, которых сразу выдает телосложение, не имеют права хоть на шаг выходить за пределы имения, фермы, ранчо или своего рабочего места вообще, без пропуска своего повелителя.

Возможно, ему удастся увидеть такой пропуск и даже подделать его. Но ни он, ни Барбара не могли путешествовать в качестве слуг по поддельному пропуску по той же причине, которая позволяла им смутно надеяться сойти за Избранных: у них были слишком крупные габариты, и их сразу же задержали бы.

Чем больше Хью размышлял, тем больше приходил к мысли, что побег следует отложить по крайней мере до следующего лета.

Если бы только они оказались среди слуг, которых отберут для поездки в Летний Дворец на будущий год… Если бы они все четверо оказались… Об этом–то он и не подумал. Господи Иисусе! Да ведь их маленькая семья может никогда и не собраться больше под одной крышей. И возможно, что из–за этого им придется бежать сейчас, в тот короткий промежуток времени, который отделял их от переезда. Бежать, несмотря на собак, на медведей, на этих злобных мелких леопардов… бежать, да еще с двумя младенцами на руках. Боже! Было ли когда–нибудь у мужчины меньше шансов спасти свою семью?

Да. У него самого… когда он строил убежище.

Подготовиться, насколько это возможно… и молить о чуде. Он начал припасать еду из тех блюд, которые ему приносили в комнату — то, что можно было хранить. Он стал присматриваться, где бы украсть нож, или что–нибудь, из чего его можно изготовить. Все эти приготовления он тщательно скрывал от Киски.

Гораздо раньше, чем он ожидал, ему удалось достать грим. Праздник всегда означал оргию слуг в большом зале, на которой рекой лилось "счастье". Настал праздник, в который устраивались силами слуг небольшие представления. Хью выпало играть комическую роль лорда–протектора в небольшой веселой пьесе. Он не колеблясь согласился, потому что даже сам Мемток отметил, что его комплекция делает его самой подходящей кандидатурой на эту роль. Хью проревел свою роль, размахивая жезлом, раза в три большим, чем тот, который носил их милость.

Он имел успех. Он заметил, что Понс наблюдает за его игрой с балкончика, где они с Мемтоком как–то наблюдали за раздачей "счастья" слугам. Понс смотрел и смеялся. И Хью, будучи повелителем, пусть даже и на сцене, крикнул:

— Эй, там, на балконе! Потише! Мемток, а ну–ка всыпь этому насмешнику!

Тут их милость расхохотался пуще прежнего, слуги чуть ли не катались по полу от восторга, и на следующий день за бриджем Понс похлопал его по плечу и сказал, что лучшего лорда–чепухи он еще не видывал.

Результат: украденный пакетик краски, которую достаточно было смешать с обыкновенным ароматным кремом, чтобы он стал точной копией их милости; парик, который отлично скрывал его лысый череп под копной черных волнистых волос. Это был не тот парик, в котором он играл — тот он вернул главному управляющему, даже попросив померить его на себя. Нет, этот парик он выбрал из нескольких, из года в год накапливавшихся после представлений, он тоже отлично подходил ему. Он примерил его, бросил, даже поддал ногой, а затем украдкой подобрал и сунул под балахон, где и держал несколько дней, не зная, хватятся его или нет. Когда стало ясно, что пропажа осталась незамеченной, он спрятал его под стеллажом в рабочем кабинете вечером, задержавшись там немного дольше своих помощников.

Он продолжал подыскивать что–нибудь, из чего можно было бы выточить нож.

После их встречи прошло уже три недели, и за это время он ни разу не видел Дьюка. Иногда от него поступали переводы, иногда день или два ничего не было. Хью прощал ему эти перерывы. Но когда прошла целая неделя, а от Дьюка не поступило ни одного перевода, Хью решил проверить.

Хью подошел к комнате, которая была одной из "привилегий" Дьюка, как "исследователя истории". Постучав в дверь, он не получил ответа.

Он постучал еще и решил, что Дьюк или спит, или отсутствует. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Дьюк, хоть и не спал, но витал совершенно в ином мире. Он растянулся на постели совершенно голый, пребывая в самом сильном опьянении "счастьем", которое только приходилось когда–нибудь видеть Хью. Когда открылась дверь, Дьюк поднял голову, глупо хихикнул, взмахнул рукой и произнес:

— Прветт, старый мшшенник! Кээк тые ддделла?

Хью приблизился к нему, чтобы получше рассмотреть то, что, как он подумал, ему просто показалось, и тут, когда он убедился, что глаза его не обманывают, его чуть не стошнило.

— Сынок! Сынок!

— Все нноешшш, Хьюги? Старрый ппдлюка Хью, выжжига чертофф!

Судорожно сглатывая, Хью попятился и чуть не налетел спиной на главного ветеринара. Хирург улыбнулся и спросил:

— Пришли навестить моего пациента? Сейчас он вряд ли в этом нуждается. — Пробормотав извинение, он проскользнул мимо Хью, подошел к кровати и поднял Дьюку веко, затем обследовал его еще несколькими способами, шутливо похвалил его:

— Дела идут отлично, кузен. Давай–ка примем еще процедурку, и можно будет посылать тебе вкусный обед. Как ты насчет этого?

— Ааатлична, док! Заамчатьно! Я тття увжаю! Оччень уввжаю!

Ветеринар покрутил циферблат на каком–то маленьком приборчике, прижал его к бедру Дьюка, подержал немного и удалился. Уходя, он улыбнулся Хью:

— Практически здоров. Еще несколько часов он пробудет в забытьи, затем проснется голодным и даже не заметит, сколько прошло времени. Тогда мы покормим его и дадим еще порцию. Прекрасный пациент — никакого беспокойства. Он даже не знает, что случилось. А когда поймет, не будет иметь ничего против.

— Кто приказал сделать это?

Хирург явно был удивлен.

— Конечно, главный управляющий. А что?

— Почему мне не сообщили?

— Не знаю. Лучше спросить его самого. Для меня это вполне обычный приказ, и выполнили мы его как всегда. Сонный порошок в ужин, затем ночью — операция. Затем послеоперационный уход и обычные большие дозы транквилизаторов. Некоторые из них первое время немного нервничают. Поэтому иногда мы поступаем немного по–другому. Но сами видите, он воспринял это исключительно легко, как будто ему удалили зуб. Кстати, все забываю спросить: как тот мост, который я вам вставил. Довольны?

— Что? Ах, да, доволен. Но это неважно. Я хочу знать…

— С вашего позволения, лучше поговорить с главным управляющим. Теперь, если будет дозволено, я осмелюсь покинуть вас, так как спешу к больному. Я заглянул просто чтобы убедиться, что с пациентом все в порядке.

Хью вернулся к себе, и тут его вырвало. После этого он отправился разыскивать Мемтока.

Мемток принял его в своем кабинете незамедлительно и пригласил садиться. Хью уже стал понемногу считать главного управляющего если не другом, то, по крайней мере, почти другом. Мемток последнее время часто захаживал к Хью по вечерам и, несмотря на то, что по сути дела был просто старшим слугой, оказался человеком недюжинных способностей и острого ума. Создавалось впечатление, что Мемток страдает от одиночества, которое сродни одиночеству капитана судна, и что ему приятно где–то расслабиться и насладиться приятельской беседой.

Поскольку другие старшие слуги были скорее подчеркнуто вежливы с главным исследователем, нежели дружелюбны, Хью так же страдал от одиночества, был рад обществу Мемтока и считал его своим другом. До сегодняшнего…

Хью прямо, не вдаваясь в формальности, объяснил Мемтоку, с чем он к нему пришел.

— Зачем вы сделали это?

— Что за вопрос? Что за неприличный вопрос? Конечно, потому что таков был приказ лорда–протектора.

— Он отдал такой приказ?

— Дорогой кузен! Оскопление никогда не делается без приказа лорда. Конечно, иногда я рекомендую ему это. Но приказ о непосредственном исполнении должен исходить только от него. Однако, если это так важно, могу заверить, что подобной рекомендации я не давал. Мне просто был отдан приказ и все. Я его исполнил. Вот и все.

— Но мне тоже есть до этого дело! Ведь он работает в моем департаменте!

— О, но его перевели еще до того, как это было сделано. Иначе я бы не преминул известить тебя. Приличия, приличия — вот что главное в жизни. Я всегда строго контролирую своих подчиненных. Но зато и сам никогда не подвожу их. Иначе хозяйство вести нельзя. Честность есть честность.

— Но мне не было сообщено, что он переведен. Разве это не называется "подвести"?

— Как же, как же? Обязательно известили. — Главный управляющий взглянул на конторку со множеством отделений с различными бумагами на своем столе, и вытащил из одного записку. — Вот она.

Хью стал читать:

"СЛУЖЕБНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ — ИЗМЕНЕНИЕ — ОДИН СЛУГА, ПОЛ — МУЖСКОЙ (дикарь, обнаруженный и принятый в семью), известный под кличкой Дьюк… — описание Хью пропустил, — …освобождается от своих обязанностей по Департаменту древней истории и переводится на личную службу их милости. Вступает в силу немедленно. Местопребывание и питание: прежние, до дальнейших распоряжений…

— Но я не видел этого!

— Это моя архивная копия. А тебе послан оригинал. — Мемток указал на левый нижний угол листка. — Вот подпись вашего заместителя в получении. Всегда приятно, когда подчиненные умеют читать и писать. Меньше беспорядка. Например, болвану главному хранителю угодий можно вдалбливать что–нибудь до хрипоты, а потом этот старый козел будет утверждать, что слышал не то. Даже хлыст улучшает его память всего на один день. Весьма прискорбно. Нельзя же, в самом деле, вечно наказывать одного из старших слуг. — Мемток вздохнул. — Я бы порекомендовал их милости сменить его, если бы его помощник не был еще глупее.

— Мемток, я никогда не видел такой записки.

— Возможно. Но она была направлена к тебе в департамент, и твой помощник расписался в получении. Поищи у себя в кабинете. Ручаюсь, что ты найдешь ее. Или, может, ты хочешь, чтобы я пощекотал твоего помощника? Буду только рад.

— Нет–нет. — Мемток, скорее всего, был прав и приказ наверное лежал у него на столе, непрочитанный. Департамент Хью разросся, и теперь в нем было две или три дюжины человек. Создавалось впечатление, что количество их растет с каждым днем. Большинство их казалось ему абсолютно ненужными, и все они только отрывали у него драгоценное время. Хью уже давно распорядился, чтобы его не беспокоили. Распоряжение это он отдал давным–давно своему заместителю — честному, очень образованному клерку. Иначе Хью просто вообще не смог бы заниматься переводами. Здесь вступал в действие закон Паркинсона. Клерк, выполняя его приказ, полностью взял все бумажные дела на себя. Примерно раз в неделю Хью быстро пробегал глазами всю поступившую за этот период корреспонденцию, и отдавал ее заместителю с тем, чтобы тот подшил ее в архив или сжег, или неизвестно что еще сделал с этими бесполезными бумажками.

Возможно, что приказ о переводе Дьюка валялся сейчас среди непрочитанных еще бумаг. Если бы он только наткнулся на него раньше… Слишком поздно, слишком поздно! Он сгорбился в кресле и закрыл лицо руками. Слишком поздно! Ох, сын мой, ох, сынок!!!

Мемток почти ласково коснулся его плеча.

— Кузен, ну возьми же себя в руки. Ведь твои привилегии не были ущемлены, правда? Сам видишь, что это так!

— Да–да. Я понимаю, — промямлил Хью, не отрывая рук от лица.

— Тогда отчего же ты так переживаешь?

— Он был… он мой… мой сын.

— Он? Тогда отчего же ты ведешь себя так, словно он — твой племянник? — Мемток воспользовался специфическим словом, обозначающим "старший сын старшей сестры" и был искренне озадачен странной реакцией дикаря. Он еще мог бы понять заботу матери о сыне — о старшем сыне, по крайней мере. Но отец? Дядя! Да у Мемтока тоже были сыновья, он был в этом уверен, среди прислуги. Начальница прислуги называла его даже "Мемток без промаха". Но он не знал их, и даже представить себе не мог, чтобы их судьба его когда–нибудь заинтересовала. Или чтобы он проявил хоть какую–то заботу о них.

— Потому что… — начал Хью. — А впрочем, ладно. Вы только выполнили свой долг. Все нормально.

— Но… Ты все еще огорчен. Я, пожалуй, пошлю за бутылочкой "счастья". И на сей раз выпью с тобой.

— Нет–нет, благодарю вас.

— Ну будет, будет! Тебе это необходимо. "Счастье" прекрасно тонизирует, и случай как раз подходящий. Им только не нужно злоупотреблять.

— Благодарю, Мемток, но я не хочу. Сейчас мне нужно быть особенно собранным. Я хочу повидать их милость. Прямо сейчас, если можно. Вы не устроите мне это?

— Не могу.

— Черт возьми, я же знаю, что можете. И знаю, что если вы попросите, он примет меня.

— Кузен, но ведь я сказал "не могу", а не "не хочу". Их милости здесь нет.

— О–о–о! — Тогда он попросил, чтобы ему разрешили повидаться с Джо. Но главный управляющий ответил, что молодой Избранный отбыл вместе с лордом–протектором. Но он пообещал дать знать Хью, как только кто–нибудь из них вернется. — Конечно, конечно, тотчас же, кузен.

Хью не стал обедать, ушел к себе и впал в горькое раздумье. Он не мог не мучить себя мыслью о том, что здесь отчасти была и его вина — нет–нет, не в том, что он не читал всей входящей корреспонденции, которая поступала к нему в Департамент, по мере ее поступления. Нет, это было просто невезение. Даже, если бы он проверял весь этот "мусор" каждое утро, он все равно мог бы опоздать — ведь оба приказа, возможно, были отданы одновременно.

Мучило его то, что возможно он сам послужил инициатором той ссоры с Дьюком. Ведь он вполне мог солгать мальчику, сказать ему, что его мать, как ему доподлинно известно, служит обыкновенной служанкой или что–нибудь в этом роде у сестры лорда–протектора, пребывая в полной безопасности королевского гарема, и что ни один мужчина ее даже не видит. Что она полностью довольна, живет прекрасно и счастлива, и что другая версия — это просто сплетня, которыми слуги заполняют свой дурацкий досуг.

Дьюк поверил бы этому, потому что он очень хотел в это верить.

Как это могло быть… Возможно, Дьюк отправился на встречу с их милостью. Возможно, Мемток устроил эту встречу, или, может быть, Дьюк просто решил ворваться туда силой и шум драки достиг ушей Понса. Было более чем возможно, теперь ему стало ясно, что его совет Дьюку повидаться с верховным владыкой вполне мог закончиться сценой, увидев которую Понс мог так же запросто приказать оскопить Дьюка, как он обычно приказывал подать машину. Все это очень смахивало на правду…

Он пытался убедить себя, что никто не ответственен за поступки другого человека. Он сам всегда так считал и жил, веря в это. Но сейчас он чувствовал, что рассудочная мудрость не приносит ему облегчения.

В конце концов он оторвался от этих мыслей, взял письменные принадлежности, и сел писать письмо Барбаре. До сих пор ему не представилась возможность рассказать ей о своих планах побега, и не было времени разработать код. Но она должна быть начеку и он обязательно должен как–то предупредить ее.

Барбара знала немецкий язык. У него в голове остались от него только какие–то отрывки, поскольку он изучал его всего один год в школе. Он знал русский в достаточной мере, чтобы вести простой разговор. Барбара, пока они жили дикарями, успела подхватить от него несколько русских слов — игра, которая позволяла им общаться, не вызывая ревности у Грейс.

Он составил письмо, затем с превеликим трудом перевел письмо в мешанину из немецких, русских, разговорных английских слов, жаргона битников, литературных аналогий, примитивной латыни и специальных идиоматических выражений. В конце концов у него получился текст, который Барбара, он был уверен, сможет разгадать, но не сможет перевести на Язык ни один специалист по древним языкам, даже в том более чем маловероятном случае, если он одновременно будет знать английский и немецкий с русским.

Он не боялся, что его сможет перевести кто–нибудь еще. Если его увидит Грейс, то для нее это будет звучать белибердой, поскольку она не знает ни русского, ни немецкого. Дьюк пребывал в наркотическом забытьи. Джо может попробовать догадаться, что все это значит — но он полностью доверял Джо. И, тем не менее, он попытался завуалировать смысл таким образом, чтобы его не понял даже Джо, нарушив синтаксис и намеренно нарушая правописание некоторых слов.

Послание гласило следующее:

"Дорогая.

Уже некоторое время я планирую наш побег. Не знаю пока, как все это устроить, но хочу, чтобы ты была готова, днем и ночью, схватить близнецов и просто следовать за мной… Если сможешь, запаси немного провизии, прочную обувь и попробуй украсть нож. Мы пойдем в горы. Сначала я собирался дождаться следующего лета, чтобы малыши успели немного подрасти. Но случилось кое–что, что изменило мои планы: Дьюк оскоплен. Я не знаю, почему, и слишком огорчен, чтобы обсуждать это. Но следующим могу оказаться я. Даже хуже того… Помнишь, как Понс говорил, что представляет наших сыновей, прислуживающих на банкете? Так вот, дорогая, жеребцы никогда не прислуживают на банкетах. И судьба их ждет только одна — они обещают быть слишком высокими. Это произойти не должно!

Мы не можем ждать. Столица протектората где–то недалеко от того места, на котором прежде стоял Сент—Луис. Мы просто не можем пройти весь путь до Скалистых гор, с мальчиками на руках. И мы не имеем возможности узнать (и никаких причин надеяться), что нас всех четверых пошлют в Летний Дворец на будущий год.

Так что мужайся. С этого времени не прикасайся к "счастью" в какой бы оно ни было форме. Возможно, что единственная наша надежда на то, что в решительный момент мы будем готовы действовать.

Я люблю тебя.

Хью".

Вошла Киска; он велел ей смотреть телевизор и не отвлекать его. Девочка повиновалась.

Она уже спала, когда Хью кончил составлять это письмо на странном жаргоне. Затем он порвал оригинальный текст и спустил его в водоворот. Потом лег спать. Через некоторое время он вспомнил глупое хихиканье Дьюка, его бессмысленное лицо человека, одурманенного наркотиками. Пришлось встать и, в нарушение указаний, данных им самим Барбаре, утопить свои печали и страхи в бутылке со "счастьем".

Глава семнадцатая.

Ответ Барбары гласил:

"Дорогой!

Когда заказываешь три при бескозырке, мой ответ будет семь при бескозырке, и рука не дрогнет. И тогда будет большой шлем — или мы влетим, но не заплачем. Как только наберешь четыре взятки, мы будем готовы сыграть.

Любовь навеки… Б.".

Больше в этот день ничего не случилось. И на следующий тоже… и еще через день. Хью привычно диктовал перевод, хотя мыслями был далеко. Он стал очень осторожен в еде и питье, поскольку знал теперь, каким гуманным способом хирург овладевает жертвой. Он ел только блюда, которые до него попробовал Мемток, и всегда старался как можно незаметнее не брать фрукт или пирожное, которое лежало ближе всего к нему, особенно, если блюдо подносил слуга. За столом он ничего не пил, а пил только воду из–под крана. Он продолжал завтракать у себя, но теперь отдавал предпочтение неочищенным фруктам и яйцам в скорлупе.

Он сознавал, что все эти предосторожности не спасут его. Даже не такой специалист как Борджиа легко перехитрил бы его — да и в любом случае, если бы поступил приказ кастрировать его, он попал бы к ним в руки после того, как его основательно обработали бы хлыстом — в случае, если бы не удалось усыпить его. Но зато, может быть, у него останется время опротестовать приказ, потребовать, чтобы его отвели к лорду–протектору.

Что же касается хлыстов… Он начал вспоминать уроки карате, упражняясь в своей комнате. Удар, нанесенный достаточно быстро, заставил бы поскучнеть даже обладателя хлыста. Впрочем, надежды у него не было никакой. Просто ему не хотелось сдаваться без боя. Дьюк был прав: лучше сражаться и погибнуть.

Он и не пытался встретиться с Дьюком.

Он продолжал запасать пищу, припрятывая часть своих завтраков — сахар, соль, черствый хлеб. Он предполагал, что такая пища не должна быть отравлена, хотя сам и не ел ее, а судил по тому, что она никак не действовала на Киску.

Обычно он ходил босиком, а когда выходил на улицу, надевал фетровые шлепанцы. Теперь он пожаловался Мемтоку, что гравий причиняет ему боль сквозь тонкий войлок — неужели в имении нет чего–нибудь получше?

Ему была выдана пара кожаных сандалий, и теперь наружу он выходил в них.

Он приручил главного инженера имения, поведав ему, что в молодости отвечал за проектирование у своего прежнего хозяина. Инженер был весьма польщен, потому что, будучи самым младшим из ответственных слуг, привык больше выслушивать жалобы и нарекания, чем видеть дружеское участие. Хью сидел с ним после обеда и пытался выказать осведомленность просто тем, что внимательно слушал.

Хью получил приглашение осмотреть его хозяйство и провел довольно утомительное утро, пробираясь между трубами и рассматривая чертежи. Инженер не умел писать, но немного умел читать и понимать чертежи. Само по себе такое времяпрепровождение и не было бы столь скучным, если бы Хью не обуревали другие заботы. Ведь он и сам имел кое–какое отношение к технике в прошлом. Но он сосредоточился на том, чтобы запомнить все те чертежи, которые показывал ему инженер и сопоставить их с теми ходами и переходами, которые ему были знакомы по памяти. Цели и намерения его были более чем серьезны: несмотря на то, что он большую часть лета прожил во дворце, знакомы ему были только небольшие его кусочки внутри и маленький садик для слуг снаружи. А ему было необходимо изучить весь дворец. Ему необходимо было знать любой возможный выход из помещений слуг, знать, что находится за охраняемой дверью, ведущей в помещения прислуги, и в особенности то, где там располагались Барбара и малыши.

Он добрался даже до двери, которая вела на женскую половину. Инженер заколебался, когда часовой вдруг насторожился. Он сказал:

— Кузен Хью, я уверен, что со мной вы вполне имеете право войти сюда, но может, нам все–таки лучше сходить сейчас к главному управляющему и попросить его выписать вам пропуск?

— Мне все равно, кузен.

— Но в принципе, ничего по–настоящему интересного там нет. Обычные коммуникационные системы для бараков: водопровод, электричество, вентиляция, канализация, помывочная и все такое прочее. Все самое интересное: энергостанции, кремационные печи, управление вентиляцией и так далее, можно посмотреть и здесь. А ведь вы знаете нашего начальника — он страшно не любит, когда допускается хоть малейшее отступление от заведенного порядка. Так что если вы не возражаете, осмотр там я произведу позже.

— Ваше дело, вы и решайте, — ответил Хью с явно выраженным оскорбленным достоинством.

— Понимаете… любой знает, что вы не какой–нибудь там молодой противный жеребец. — Инженер казался расстроенным. — Я вот что вам скажу: вы прямо скажите мне, что хотите осмотреть все до конца… я имею в виду то, что входит в мое ведомство… и я тут же отправлюсь к Мемтоку и скажу ему, что вы изъявили такое желание. Он знает… Дядя! Да все мы знаем, что вы пользуетесь расположением их милости. Вы понимаете меня? Я не хочу сказать ничего обидного. Мемток выпишет пропуск, и тогда я останусь чист, равно как и часовой и начальник стражи. Вы тогда подождите здесь. Располагайтесь поудобнее. Я мигом!

— Не стоит беспокоиться. Там нет ничего такого, что я хотел бы посмотреть, — солгал Хью. — Я всегда говаривал так: "Ха–ха! Видел одну баню, значит видел их все". Но мы еще не были в столярной и слесарной мастерских.

И они рука об руку отправились в мастерские. Хью не подавал виду, но внутри у него все кипело. Он был так близок! И все же никак нельзя было наводить Мемтока на мысль, что его интересуют женские помещения.

Тем не менее, время даром не пропадало. Хью не только, подобно взломщику, определил слабые места здания (например, дверь, через которую выгружались привозимые товары — ее запирали не так уж крепко, и замок вполне можно было выломать), но и сделал два ценных приобретения.

Первое было куском стальной пружины длиной около восьми дюймов. Хью заметил ее в куче какого–то хлама в слесарной мастерской, незаметно подобрал и почти тут же, извинившись, прошел в туалет. Надежно привязав ее к руке, он вышел.

Второе приобретение было еще более ценным: отпечатанный план самого нижнего уровня, на котором были обозначены как все инженерные объекты, так и все проходы и двери — включая и женскую половину.

Хью стал восхищаться планом.

— Дядя! Какой великолепный чертеж! Собственного изготовления?

Инженер смущенно подтвердил это. Мол, сами понимаете, в основе чертежа лежит, конечно, исходный архитектурный план, но пришлось внести довольно много изменений и дополнений.

— Великолепно! — повторил Хью. — И как обидно, что он в единственном экземпляре.

— О, нет! Экземпляров сколько угодно, ведь они быстро изнашиваются. Не угодно ли один?

— С величайшим удовольствием! Особенно, если на нем будет дарственная надпись автора. — Видя, что инженер колеблется, добавил: — Позвольте мне предложить текст? Я вот здесь набросаю его, а вы перепишите.

И уходя, Хью уносил с собой план, на котором было написано: "Моему дорогому кузену Хью, собрату по ремеслу, который умеет ценить искусную работу".

Вечером он показал его Киске. Девушка была поражена. Она и понятия не имела о том, что такое карта и никак не могла представить себе, что на листе бумаги возможно было изобразить длинные коридоры и запутанные переходы привычного ей мира. Тогда Хью продемонстрировал ей путь из его апартаментов в столовую для старших слуг, местоположение центральной столовой для простых слуг и каким путем можно выйти в сад. Она медленно подтвердила, что он правильно объясняет дорогу, хмурясь от непривычных умственных усилий.

— А ты, скорее всего, живешь где–нибудь здесь, Киска. Вот это помещения прислуги.

— Да неужели?

— Да. Теперь давай посмотрим, сможешь ли ты сама определить, где живешь. Теперь без подсказки ты сама должна уже разбираться. Я буду просто сидеть и смотреть.

— О, помоги мне Дядя! Давайте посмотрим… — Она запнулась, обдумывая что–то, в то время как Хью продолжал сидеть с совершенно бесстрастным лицом. Она подтвердила то, что Хью уже почти перестал подозревать: малютка была заслана к нему, чтобы шпионить.

— Затем… вот в эту дверь. Да?

— Правильно.

— Затем я иду прямо мимо кабинета начальницы, до самого конца, поворачиваю и… кажется, я живу вот тут! — Она в восторге захлопала в ладоши и рассмеялась.

— Ваша комната расположена напротив столовой, да?

— Да.

— Тогда ты права, хоть и впервые. Просто удивительно! Давай посмотрим, на что ты еще способна.

И на протяжении следующей четверти часа она показывала ему подробно где и что находится на женской половине — комнаты младших и старших, столовые, спальни девственниц, спальня согревательниц постелей, ясли, палата для лежачих больных, детская комната, служебные помещения, помывочная, игровая площадка, двери в сад, кабинеты, апартаменты старшей надзирательницы — в общем, все–все–все, и Хью, кстати, узнал, что Барбара больше не находится в палате для лежачих. Киска сама сказала об этом.

— Барба, знаете, та дикарка, которой вы все время пишите — раньше она лежала здесь, а теперь она вот тут.

— Откуда ты знаешь? Ведь эти комнаты выглядят совершенно одинаково.

— Уж я‑то знаю! Ведь она вторая из комнат для матерей с грудными детьми, по этой стороне коридора, если идти из помывочной.

Хью с глубоким интересом отметил, что подсобный туннель, служащий для ремонта помывочной, проходит как раз под комнатой Барбары и даже имеет люк, а затем, с еще более глубоким интересом, то, что этот туннель соединяется с другим, который проходит под всем зданием дворца. Неужели существует широкий, никем не охраняемый путь, соединяющий все помещения для слуг? Невероятно, так как из чертежа следовало, что любой мало–мальски соображающий жеребец мог, проползя всего с сотню футов, преспокойно оказаться в помещениях прислуги.

И все же это было похоже на правду — ведь откуда бы жеребцу знать, что туннель ведет именно в женские помещения?

И чего ради жеребец станет рисковать, даже если и предположит, что это так? При том, что он имеет возможность наслаждаться женщинами практически сколько угодно, как бык в коровьем стаде. Да и отсутствие больших пальцев на руках помешало бы ему справиться с запорами.

Кстати, интересно, можно ли открыть люки снизу?

— Ты быстро усваиваешь знания, Киска. Теперь давай посмотрим на помещения, которые тебе не так хорошо знакомы. Попробуй по чертежу узнать, как пройти из этой комнаты в мой кабинет. А если ты справишься с этой задачей, то я задам тебе еще более трудную. Куда и как тебе следует отправиться, если я тебя пошлю с запиской к главному управляющему?

Над первым заданием ей пришлось немного помучиться, зато второе она выполнила без малейших колебаний.

На следующее утро за ленчем, сидя бок–о–бок с Мемтоком, Хью через весь стол обратился к инженеру:

— Пайпс, старина! Я насчет того замечательного чертежа, который вы подарили мне вчера… Как вы думаете, не смог бы один из ваших работников изготовить для него раму? Мне хотелось бы повесить его над моим рабочим столом, чтобы им могли восхищаться и другие.

Инженер вспыхнул и широко улыбнулся:

— Конечно, кузен Хью! Красное дерево вас устроит?

— Замечательно, — Хью повернулся к Мемтоку и сказал: — Кузен Мемток, наш кузен просто хоронит свой талант среди канализационных труб. Ведь он настоящий художник. Как только я повешу его чертеж, приходите и полюбуйтесь на него.

— Буду рад, кузен. Как только выберу время.

Прошло уже более недели, а ни о Джо, ни об их милости не было ни слуху ни духу. Целая неделя без бриджа, без Барбары. Наконец, как–то за завтраком, Мемток сказал ему:

— Кстати, все собираюсь тебе сказать. Вернулся молодой Избранный. Ты все еще хочешь увидеться с ним?

— Конечно. А их милость тоже вернулись?

— Нет. Их милосерднейшая сестра полагают, что он вообще может не вернуться сюда до самого переезда. Ах, если бы видели, что это такое, кузен! Какой дворец. Не то, что эта хибара. День и ночь суета — и ваш покорный слуга будет рад, если за целую зиму ему хоть раза три дадут спокойно поесть. Все беготня, беспокойство, проблемы, суета, суета, суета… — сказал он с затаенной гордостью. — Радуйся, что ты ученый.

Через пару часов стало известно, что Джо ожидает Хью. Хью знал дорогу наверх, в покои Джо, так как не раз ходил туда учить Избранных играть в бридж. Поэтому он отправился один.

Джо радостно приветствовал его.

— Входи, Хью! Присаживайся. Никакого протокола, потому что здесь кроме нас, старых приятелей, никого нет. Ты только послушай, что мне удалось сделать. Если б ты знал, как я был занят! Одна мастерская уже готова к действию в качестве опытного предприятия и начнет выпускать продукцию еще до того, как их милость выхлопочет покровительство. Все организовано на высшем уровне. Причем организовано так, чтобы мы могли начать массовый выпуск в тот же день, когда будет выхлопотано покровительство. Причем условия его довольно неплохие. Их превосходительство получает половину, их милость — вторую половину, но полностью финансирует предприятие, я получаю десять процентов их милости и управляю делами. Конечно, когда дело начнет развиваться по другим линиям, а, кстати, все предприятие названо "Игры, ниспосланные свыше" и хартия составлена так, что покрывает почти любое развлечение, кроме, разве что, постельных утех, — так вот, когда дело начнет развиваться по другим направлениям, мне понадобится помощь, и для меня это настоящая проблема. Боюсь, что Понс решит взять в долю кого–нибудь из своих недалеких родственников. Надеюсь, правда, что он этого не сделает, потому что родственные чувства неуместны, когда стараешься сбить цены. Возможно, лучший вариант — это обучить специально отобранных слуг — по крайней мере дешевле, особенно, если попадутся толковые ребята. Как ты считаешь, Хью? А как ты насчет того, чтобы управиться с фабрикой? Дело очень большое: у меня работает уже сто семь человек.

— Почему бы и нет? Раньше под моим началом бывало и в три раза больше народу, а в Сибизе я как–то руководил двумя тысячами человек. Но, видишь ли, Джо, я пришел сюда совсем по другому поводу.

— Ну конечно, конечно, выкладывай. А потом я покажу тебе чертежи.

— Джо, ты знаешь насчет Дьюка?

— А что с ним такое?

— Он оскоплен. Разве ты не знал?

— Ах, да! Знал. Это случилось как раз перед моим отъездом. Но, надеюсь, с ним все в порядке? Осложнений не было?

— В порядке? Джо, ты наверное не понял меня… Его оскопили. А ты ведешь себя так, как будто ему вырвали зуб. Так ты, значит, знал? А ты пытался помешать этому?

— Но ради бога, почему?

— Позволь мне закончить, ладно? Я ведь тоже что–то не припоминаю, чтобы ты, со своей стороны, пытался воспрепятствовать этому.

— Но я просто не имел возможности. Я ничего об этом не знал.

— И я тоже. Именно это я и пытаюсь втолковать тебе, а ты все норовишь вцепиться мне в глотку. Я узнал обо всем только после того, как это случилось.

— О, тогда прости. А мне показалось, что ты хочешь сказать, что хотя и знал, но не пошевелил и пальцем, чтобы помешать этому.

— Нет, это не так. Но если бы я даже и знал, то не представляю, чем бы мог быть полезен. Разве что попросил бы Понса сначала поговорить с тобой. Но еще неизвестно, как закончился бы такой разговор. Так что, может быть, и к лучшему, что мы остались в стороне. Ну, а теперь насчет чертежей… Взгляни вот на эту схему…

— Джо!

— Что?

— Ты разве не видишь, что я не в настроении говорить сейчас о фабриках игральных карт? Ведь Дьюк — мой сын.

Джо свернул чертежи.

— Прости, Хью. Давай тогда просто поболтаем, если это облегчит твое горе. Постарайся не думать об этом — я ведь представляю, как тебе сейчас тяжело. С отцовской точки зрения.

Джо слушал, Хью говорил. Наконец, Джо покачал головой.

— Хью, в одном пункте ты можешь быть совершенно спокоен. Дьюк никогда не встречался с лордом–протектором. Так что твой совет Дьюку — хороший, на мой взгляд, совет — не имеет ничего общего с тем, что его оскопили.

— Надеюсь, что ты прав. Если бы я был уверен, что это моя вина, то наверное перерезал бы себе глотку.

— Но, поскольку это не так, тебе нечего травить себя.

— Постараюсь, Джо, но что могло заставить Понса сделать такое? Ведь он отлично знал, как мы к этому относимся с тех пор, как по недоразумению нас чуть не кастрировали. Так зачем ему это понадобилось? Ведь я считал его своим другом.

Джо выглядел расстроенным.

— Ты в самом деле хочешь знать правду?

— Я ее должен знать.

— Так вот… сейчас ты ее узнаешь. Это дело рук Грейс.

— Что? Джо, ты, наверное, ошибаешься. Конечно, не спорю, у Грейс есть свои недостатки. Но она никогда бы не сделала такого… да еще своему собственному сыну.

— Нет, конечно нет. Я даже сомневаюсь, чтобы она знала о происшедшем заранее. Но все равно, она явилась инициатором. Почти с самого дня нашего прибытия сюда она не переставая ныла Понсу, как хочет, чтобы ее Дьюки был с ней, как она одинока без него. "Понс, я так одинока! Понси, ты совсем не любишь свою Грейси! Понси, я не отстану от тебя до тех пор, пока ты не скажешь "да". Понси, ну почему ты не хочешь?" И все это таким, знаешь, детским плачущим голоском. Ты, Хью, наверное почти не видел всего этого…

— Ни разу не видел.

— Мне, наверное, следовало свернуть ей шею. Понс почти не обращал на нее внимания, если только она не начинала щипать его. Тогда он разражался хохотом, валил ее на ковер, и некоторое время они возились на полу. Потом он обычно приказывал ей замолкнуть, и некоторое время она сидела тихо. В общем, он обращался с ней, как с одним из котов. Честно говоря, я не думал, что он хоть раз… Я хочу сказать, что из того, что я видел, трудно заключить, что он хоть в малейшей степени интересовался ею как…

— Я тоже не интересуюсь. А кто–нибудь предупреждал ее, что повлечет за собой воссоединение с сыном?

— Не думаю. Понсу и в голову никогда бы не пришло, что такие вещи нужно объяснять… а я уж, само собой, никогда не стал бы обсуждать с ней такие вещи. Да она и не любит меня — ведь я слишком часто отнимаю у нее ее милого Понси. — Джо потер переносицу. — Так что я сомневаюсь в том, что ей это было известно. Конечно, она и сама могла бы догадаться, это элементарно. Но, извини — ведь это твоя жена, — мне кажется, что она глуповата.

— Да еще и упивается "счастьем" — по крайней мере, я ни разу не видел ее трезвой. Конечно, она недалекого ума. Да и не жена она мне. Моя жена — Барбара.

— Ну… с формальной точки зрения, слуга не может иметь жену.

— А я не с формальной. Я говорю то, что есть на самом деле. Но даже хотя Грейс мне больше не жена, я все же в какой–то мере рад, что она, возможно, не знала, чего это будет стоить Дьюку.

Джо задумался.

— Хью, она, конечно, не знала… но боюсь, что ее это просто мало заботит… и к тому же, вряд ли правильно было бы сказать, что это чего–то стоило Дьюку.

— Не понимаю. Объясни, может я немного поглупел.

— Ну, если Грейс и огорчена тем, что Дьюка оскопили, она никак этого не проявила. Она довольна донельзя. Он тоже, кажется, ничего не имеет против.

— А ты видел их? После всего этого?

— О да! Я завтракал вместе с их милостью, и они оба тоже присутствовали. Это было не далее, как вчера.

— А я думал, что Понса нет.

— Он ненадолго вернулся, и снова уехал. Теперь уже на Западное побережье. Дела. Мы буквально вгрызлись в этот бизнес. Он пробыл здесь всего пару дней. Но успел преподнести Грейс подарок на день рождения. Я имею в виду Дьюка. Да, конечно, я знаю, что у нее не было никакого дня рождения, да и тем более теперь дни рождения ничего уже не значат. Справляются именины. Но она заявила Понсу, что собирается устраивать день рождения и приставала к нему все время — а ведь ты знаешь Понса: он снисходителен к животным и к детям. Поэтому он решил сделать ей сюрприз. И тотчас же как вернулся, он подарил ей Дьюка. Черт возьми, они даже отхватили комнату в личных покоях Понса. Теперь они совсем не спускаются вниз, а даже ночуют здесь.

— Ладно, мне безразлично, где они ночуют. Ты начал рассказывать мне, как отнеслась к этому Грейс. И сам Дьюк.

— Ах, да! Не могу точно сказать, когда именно она узнала о том, что с ним сделали. Единственное, что я знаю, это то, что она сердечно поговорила даже со мной, настолько она была рада. Рассказывала мне, что Понси все устроил, и убеждала меня, что Дьюки выглядит просто великолепно в своих новых одеждах, и все такое. Она разодела его в ливрею, вроде тех, которые носят слуги здесь, наверху. Ведь здесь не носят рубищ, вроде твоего. Она даже нацепила на него украшения. Понс на все согласен. Дьюк для него сущий подарок, забава для прислуги. Не думаю, чтобы он хоть палец о палец ударил. Он просто любимая игрушка Грейс. И ей это все очень нравится.

— А самому Дьюку?

— Вот об этом–то я и хотел рассказать, Хью. Дьюк ничуть не огорчен тем, что с ним произошло. Ведь он теперь как сыр в масле катается. Он чуть ли не покровительствует мне. Можно подумать, что я, а не он, ношу ливрею. Имея такую защиту, как Грейс, которая по его мнению крутит боссом как хочет, Дьюк решил, что устроен капитально. И это действительно так, Хью. Но я ничего не имею против. Я понимаю, что он уже привык к этому транквилизатору, который принимают слуги.

— Так ты, значит, считаешь, что это очень хороший способ устроиться капитально — когда тебя хватают, опаивают, кастрируют, а потом держат в постоянном опьянении так, что тебя больше ничего не волнует? Джо, ты удивляешь меня.

— Конечно, это так! Хью, постарайся отбросить свои предрассудки и взгляни на вещи трезво. Дьюк счастлив. Если не веришь, я провожу тебя к ним, и ты сам сможешь поговорить с Дьюком. Или с обоими. Как хочешь.

— Нет, боюсь, что это будет слишком тяжелым зрелищем. Я согласен, что Дьюк счастлив. Но ведь если напоить человека этим чертовым "счастьем", он будет счастлив и тогда, когда ему отрежут руки–ноги и начнут перепиливать горло. Но того же эффекта можно добиться и с помощью морфина. Или героина. Или опиума. В этом нет ничего хорошего. Это настоящая трагедия.

— О, не надо устраивать мелодраму, Хью. Все это относительно. Дьюка все равно рано или поздно кастрировали бы. Ведь держать слугу такого роста в качестве жеребца просто противозаконно, и ты сам об этом знаешь. Поэтому практически нет никакой разницы — случись это на прошлой неделе, или на будущий год, или после смерти Понса. Единственная разница — в том, что он счастлив, живя в обстановке роскоши, а не надрываясь в шахте или на рисовом болоте или еще где–нибудь, поднявшись повыше. Среди слуг, конечно.

— Джо, а ты знаешь, как ты стал разговаривать? Как какой–нибудь белый апологет рабства, рассуждающий о том, как здорово живется черненьким: сиди себе на завалинке, пощипывай свое банджо, да распевай гимн.

Джо заморгал.

— Неправда!

Хью Фарнхэм почувствовал, что его разбирает злоба, и слова его были без жалости:

— Давай, давай! Утверждай, что это не правда! Ведь я не могу перечить тебе. Ты ведь теперь — Избранный. А я — ничтожный слуга. Масса Джо, позвольте я поправлю ваш балахон. А в каком часу сегодня собирается Семья?

— Молчать!

Хью Фарнхэм замолчал. Джо тихо продолжал:

— Я не собираюсь пикироваться с тобой. Возможно, что тебе все действительно представляется в таком свете. Но если это так, то неужели ты ждешь, что я буду соболезновать? Просто все радикально переменилось — и как раз вовремя. Раньше я был слугой — теперь я уважаемый бизнесмен, причем у меня есть все шансы стать благодаря браку племянником в какой–нибудь благородной семье. Неужели ты думаешь, что я теперь брошу все это? Я не смог бы пойти на попятную, даже если бы захотел. Да еще ради Дьюка! Я бы не сделал этого ни ради кого, не буду лицемерить. Когда–то я был слугой, теперь слуга — ты. Так в чем же дело?

— Джо, но ведь ты всегда был просто наемным работником, с которым всегда хорошо обращались. Ты же не был рабом.

Глаза молодого человека вдруг заблестели, а лицо напряглось и приняло такое выражение непреклонности и суровости, которого Хью никогда раньше не видел.

— Хью, — мягко сказал он, — тебе никогда не приходилось проезжать на автобусе через Алабаму? В качестве "ниггера"?

— Так что лучше помолчи. Ты просто не знаешь, о чем говоришь. — И помолчав, продолжал: — Ну ладно, хватит об этом. Давай поговорим о деле. Я хочу, чтобы ты узнал, что я уже сделал и что собираюсь делать. Эта идея насчет игр — самая лучшая из приходивших когда–либо мне в голову.

Хью не стал спорить насчет того, чья это была идея. Он продолжал слушать, в то время как молодой человек говорил, все больше распаляясь. В конце концов, Джо отложил перо и откинулся назад.

— Ну и как тебе все это? Есть какие–нибудь предложения? Помню, когда я предложил это дело Понсу, ты внес кое–какие ценные дополнения. Так что, если ты будешь продолжать оставаться полезным, для тебя в этом деле всегда найдется теплое местечко.

Хью колебался. Ему казалось, что планы Джо слишком обширны для рынка, который был всего лишь потенциальным и спрос на котором еще нужно было создать. Но сказал он только:

— Может быть, стоило бы с каждой колодой продавать, не повышая цены, книжку с правилами.

— О, нет. Их мы будем продавать отдельно и тоже заработаем на этом.

— Я не говорю о полном Хойле. Просто брошюрку с некоторыми из самых простых игр. Крибидж. Парочка солитеров. И еще одна или две игры. Если сделать так, то покупатели сразу же смогут начать играть. И продажа сразу станет больше.

— Хмм…. надо подумать, — Джо сложил бумаги, отодвинул их в сторону. — Хью, ты только что так вышел из себя, что я не сказал тебе одну вещь, которая у меня на уме.

— Слушаю.

— Понс, конечно, великий старикан, но не может же он жить вечно. Поэтому я намерен к тому времени, как он прикажет долго жить, иметь свои собственные дела, независимо от его дел. Таким образом, чтобы стать финансово независимым от него. Попробую вкладывать куда–нибудь доходы, или что–нибудь в этом роде. Думаю, тебе не нужно говорить, что я не очень–то горю желанием иметь своим боссом Мрику — я тебе этого не говорил, поэтому никому ничего не рассказывай. И поскольку управлять этим буду я, то что–нибудь обязательно придумаю, как стать когда–нибудь номером первым. — Он усмехнулся. — И когда Мрика станет лордом–протектором, меня здесь уже не будет. У меня будет собственное имение, конечно скромное, и мне понадобятся слуги. Догадываешься, кого я собираюсь взять туда с собой?

— Нет, не догадываюсь.

— Не тебя… хотя ты вполне бы мог стать моим слугой, ведающим бизнесом. Если конечно, окажется, что ты действительно справляешься с делом. Нет, я имею в виду Дьюка и Грейс.

— Что???

— Ты удивлен? Мрике они не будут нужны, это ясно. Он ненавидит Грейс из–за того влияния, которое она имеет на его дядю, и, ясное дело, Дьюка он жалует не больше. Оба они ничему не обучены, поэтому и стоить будут совсем недорого, если только я не покажу, что заинтересован в них. Но они будут для меня очень полезны. Во–первых, потому, что они говорят по–английски и я смогу разговаривать с ними на языке, которого никто больше не понимает. А это может быть очень важно, когда кругом будут другие слуги. Но самое лучшее… В общем, пища здесь неплохая, но иногда мне хочется попробовать какое–нибудь простое американское блюдо, а ведь Грейс, когда захочет, может отлично готовить. Вот я и сделаю ее поварихой. Дьюк готовить не умеет, но он может научиться прислуживать за столом, открывать дверь и все такое прочее. Лакей, одним словом. Как тебе моя идея?

Хью медленно сказал:

— Джо, а ведь они нужны тебе не потому, что Грейс умеет готовить.

Джо нагло улыбнулся.

— Да, не только поэтому. Мне кажется, Дьюк прекрасно справиться с обязанностями моего слуги, а Грейс будет отлично выглядеть в качестве моей кухарки. Одно за другое. О, я буду обращаться с ними хорошо, Хью, можешь не беспокоиться. Если они будут хорошо работать и хорошо вести себя, никто их не накажет. Хотя, мне кажется, что пару раз наказать их все–таки придется, чтобы они знали свое место. — Он покрутил свой жезл. — И должен признаться, что мне будет довольно приятно немного поучить их уму–разуму. Я им кое–что должен. Три года, Хью. Три года бесконечных придирок Грейс, которая никогда ничем не бывала довольна… и три года этакого покровительственно–презрительного отношения со стороны Дьюка, когда он бывал дома.

Хью ничего не сказал. Джо продолжал:

— Ну? Так как тебе нравится мой план?

— Я был о тебе лучшего мнения, Джо. Я всегда считал тебя джентльменом. Но, похоже, я ошибался.

— Вот как? — Джо слегка сжал свой жезл. — Ладно, малыш, мы отпускаем тебя. Все.

Глава восемнадцатая.

Хью уходил из покоев Джо расстроенным. Он понимал, что вел себя просто по–дурацки — нет, просто–таки с преступной неосторожностью! — позволив Джо усесться на любимого конька. Джо был ему необходим. До тех пор пока Барбара и близнецы не будут надежно укрыты в горах, ему необходима любая поддержка, на которую только можно было хоть в малейшей степени рассчитывать. Джо, Мемток, Понс — кто угодно — и возможно, Джо больше всего. Джо был Избранным, Джо мог бывать где угодно, рассказывать ему то, чего он не знал, доставать ему вещи, которых он сам никогда не смог бы достать. В крайнем случае, он даже рассчитывал попросить Джо помочь им бежать.

Но не после того, что между ними произошло! Идиот! Совершеннейший дурак! Рисковать судьбами Барбары и мальчиков только потому, что не можешь держать свой дурацкий характер в узде!

Ему теперь казалось, что положение вещей — хуже некуда, — и отчасти из–за него самого.

Но опускать руки не следовало. Он отправился к Мемтоку. Теперь как никогда раньше было важно найти какой–нибудь способ связаться с Барбарой тайно, а это значило, что он должен был переговорить с ней — а это, в свою очередь, означало, что необходима хотя бы одна игра в бридж, пусть даже в присутствии лорда–протектора, но он поговорит с ней, хотя бы и по–английски и в присутствии Понса. Ход событий надо было ускорить.

Когда он подходил к кабинету главного управляющего, тот как раз выходил из него.

— Кузен Мемток, можно вас на пару слов?

Всегда нахмуренное лицо немного прояснилось.

— Конечно, кузен. Но только нам придется немного пройтись, ничего? Неприятности, неприятности, неприятности… можно подумать, что глава департамента может управляться с делами без того, чтобы кто–нибудь вытирал ему сопли! Ничего подобного! Рабочий при холодильнике жалуется главному мяснику, тот жалуется шеф–повару, а ведь все это вопрос чисто технический, и по идее Гну следовало бы связаться с технарями и все уладить, верно? Как бы не так! О, нет! Они оба идут со своими несчастьями ко мне. Ты ведь, кажется, немного сведущ в инженерном деле?

— Да, — согласился Хью, — но теперь я немного отстал. Прошло слишком много лет. (Около двух тысяч, друг мой! Но об этом мы умолчим.).

— Техника есть техника. Пойдем со мной, и позволь мне воспользоваться твоей просвещенной консультацией.

(И выяснить, что я лгу. Ну уж нет. Постараюсь затуманить тебе мозги как следует.).

— Конечно, пошли. Если только мнение такого ничтожного слуги может иметь какое–нибудь значение.

— Все проклятый холодильник. С ним каждое лето что–нибудь не так. Скорей бы вернуться во Дворец!

— Да позволено будет спросить, назначена ли дата переезда?

— Позволено, позволено. Через неделю. Теперь у тебя будет время подумать о том, как лучше упаковать имущество департамента и подготовиться к переезду.

— Так скоро?

— Тебя что–то тревожит? Да ведь вам и паковать–то нечего. Архив, да немного мебели. А ты знаешь, сколько тысяч предметов предстоит перевезти мне? Сколько всего раскрадывают, теряют или просто портят эти идиоты! Дядя милостивый!

— Да, должно быть, это просто ужасно, — согласился Хью. — Но это мне кое о чем напомнило. Я просил вас известить меня в случае приезда их милости. А молодой Избранный сообщил мне, что их милость дня два назад приезжали и уехали снова.

— Ты недоволен?

— Дядя избави! Я просто спрашиваю.

— Их милость действительно физически присутствовал здесь некоторое время. Но официально он не возвращался. Мне показалось, что он неважно себя чувствует, защити его Дядя!

— Да сохранит его Дядя! — искренне подхватил Хью. — Понятно, что при подобных обстоятельствах вы не осмелились просить его дать мне аудиенцию. Но, если можно, я хотел бы попросить вас о небольшом одолжении в следующий его приезд…

— Поговорим об этом позже. Нужно еще посмотреть, что там случилось у двух этих беспомощных…

Шеф–повар Гну и главный инженер встречали их у начала Владений Гну. Они все прошли через кухню, через мясницкую и вошли в холодильное помещение. Правда, в мясницкой им пришлось задержаться, пока на очень торопившегося Мемтока надевали похожее на парку теплое одеяние. Но, увидев, что парки грязные, главный управляющий отказался надевать свою.

Мясницкая кишела живыми слугами и неподвижными тушами: птица, рогатый скот, рыба — словом, все, что угодно. Хью отметил про себя, что тридцать восемь Избранных и четыреста пятьдесят слуг потребляют значительное количество мяса. Помещение это ему показалось даже слегка угнетающим, хотя он сам в своей жизни забил и разделал немало животных.

Но внешне не выдать своего потрясения от того, что он увидел на полу, ему помогло только природное чувство самообладания. Это был кусок, отрубленный явно от человеческого трупа — изящная, пухлая, очень женственная рука.

Хью стало нехорошо, в ушах стоял какой–то шум. Он моргнул несколько раз, но рука не исчезла. Рука, очень похожая на маленькую ручку Киски…

Он осторожно вдохнул, постарался подавить поднимающуюся в нем тошноту и стоял отвернувшись до тех пор, пока ему не удалось восстановить полный контроль над собой. Ему внезапно открылась правда, до сих пор скрывавшаяся за некоторыми несоответствиями, идиомами, казавшимися ему бессмысленными, шутками.

Гну тем временем о чем–то горячо спорил с кем–то, а Мемток стоял рядом и ждал. Затем он направился к разделочной, по пути машинально пнув изящную маленькую ручку, которая отлетела к куче отбросов, и сказал:

— Вот эту–то вы не станете пробовать, управляющий, если только не вернется старик.

— Я всегда все пробую, — холодно ответил Мемток. — Их милость требует, чтобы стол был отменным независимо от того, здесь он или нет.

— О, да, конечно, — согласился Гну. — Именно это я всегда и твержу своим поварам. Но… Да вот, хотя бы этот кусок прекрасно иллюстрирует мучающую меня проблему. Слишком много жира. Видите — он слишком жирен, и после приготовления остался таким же. А все из–за того, что это мясо прислуги. Хотя, на мой взгляд, самым лакомым кусочком, нежным, но упругим, было бы жаркое из мальчишки, оскопленного в шесть и забитого не позже двенадцати.

— Никто твоего мнения не спрашивает, — ответил Мемток. — Значение имеет только мнение их милости. А он считает, что прислуга более нежна.

— О, конечно, конечно, я согласен. Я ничего такого и не хотел сказать!

— Я ничего и не думал. В принципе, я согласен с тобой. Я просто хотел сказать, что в данном вопросе твое мнение — и мое тоже — не имеет никакого значения. Я вижу, их уже доставили. Надеюсь, новых пока не заготавливают?

Вся группа в теплых одеяниях вошла внутрь. Инженер до сих пор не проронил ни слова, и только кивнул и слегка улыбнулся Хью. Теперь же он стал объяснять, в чем заключается проблема, проклятая проблема замораживания. Хью постарался занять голову этой проблемой целиком, чтобы не обращать внимания на то, что хранилось в холодильном помещении.

Большинство туш здесь были говяжьими и птичьими. Но в середине комнаты висел ряд крюков, на которых было то, что он уже и ожидал увидеть — человеческие трупы, выпотрошенные, вычищенные и замороженные, висящие вверх ногами и без голов. Молодая прислуга и мальчики, насколько он мог судить, вот только невозможно было определить, оскоплены ли мальчики. Он сглотнул и поблагодарил судьбу за то, что трагическая маленькая ручка дала ему возможность приготовиться и не потерять сознания.

— Ну, кузен Хью, что скажешь?

— Что ж, я согласен с Пайпсом.

— В том, что проблему нам не решить?

— Нет–нет, — Хью прослушал. — Его рассуждения правильны и он предложил выход. Как он утверждает, проблему можно решить — и теперь же. Нужно не пробовать чинить оборудование сейчас, а подождать с неделю, демонтировать то, что есть и полностью сменить его.

Выражение лица Мемтока стало кислым.

— Слишком дорого.

— Зато со временем окупится. За несколько бычков хорошего оборудования не купишь. Экономить тут нечего. Верно, Пайпс?

Инженер радостно закивал.

— Именно это я всегда и говорил, кузен Хью! Вы абсолютно правы.

Мемток все еще хмурился.

— Ну… ладно, подготовь расчеты. И перед тем, как представить их мне, покажи кузену Хью.

— Есть, сэр!

Мемток приблизился и похлопал одно из мальчишеских тел.

— Вот это, на мой взгляд, настоящее мясцо. А, Хью?

— Замечательное, — согласился Хью, который все еще не смог придать своему лицу нормальное выражение. — Возможно, ваш племянник? Или просто один из сыновей?

Наступило ледяное молчание. Никто не шевелился, только Мемток, казалось, стал выше ростом. Он чуть приподнял свой хлыст, даже не приподнял, скорее, а просто сжал его из всех сил.

Затем он выдавил из себя что–то вроде кривой улыбки и издал неприятный смешок.

— Кузен Хью, ты когда–нибудь рассмешишь меня до смерти. Ну у тебя и шутки! Эта особенно хороша. Гну, напомни мне, чтобы я не забыл рассказать ее вечером остальным.

Шеф–повар пообещал обязательно напомнить и хихикнул, инженер разразился хохотом. Мемток еще раз усмехнулся, довольно прохладно.

— Боюсь, что не вправе претендовать на столь высокую честь, Хью. Все эти тушки — выкормыши с ранчо, поэтому среди них нет ни одного моего кузена. Кончено, я знаю, что в некоторых имениях принято… но их милость считает, что подавать к столу домашних слуг вульгарно, даже если смерть наступила в результате несчастного случая… Кроме того, слуги, не будучи уверены в своем будущем, становятся беспокойными.

— Логично.

— Да, и кроме того гораздо более приятно закусывать теми, от кого все равно нет никакого толка. Ну ладно, хватит об этом, мы теряем время. Хью, обратно пойдем вместе.

Когда они удалились от остальных, Мемток спросил:

— Так что ты там говорил?

— Прошу прощения?

— Будет, будет, ты сегодня что–то очень рассеян. Ты говорил что–то насчет того, когда их милость вернется.

— Ах, да! Мемток, не могли бы вы, в качестве огромного личного одолжения мне, сообщить о возвращении их милости в имение сразу же? Независимо от того, официально он вернется или нет. Не просить за меня о чем–нибудь, а всего лишь сообщить. — Черт возьми, когда время безвозвратно утекает, как кровь из перебитой артерии, единственное, что он еще может сделать, это приползти на брюхе к Джо с унизительными извинениями, и таким образом добиться того, чтобы Джо вместе с ним вмешался в ход событий.

— Нет, — ответил Мемток. — Нет, не думаю, что смогу.

— Прошу прощения? Возможно, ничтожный слуга невольно нанес оскорбление?

— Ты имеешь в виду ту остроту? О небо, конечно нет! Может быть, кое–кому она и показалась бы вульгарной, и можно держать пари, что кое–кому из слуг стало от нее дурно. Но я, Хью, если чем и горжусь, так это тем, что у меня есть чувство юмора — и в тот день, когда я не смогу оценить шутку только потому, что она относится ко мне, я тут же подам прошение об отставке. Нет, просто теперь настала моя очередь подшутить над тобой. Я сказал: "Не думаю, что смогу". В этой фразе заключен двойной смысл — двусмысленная, я бы даже сказал, шутка, ты понимаешь? Я не думаю, что смогу сказать тебе, когда вернется их милость, потому, что он известил меня, что вообще больше сюда не вернется. Так что увидеть его ты сможешь только во дворце… а там уж я обещаю, что сообщу тебе, когда он будет на месте. — И главный управляющий слегка ткнул его под ребра. — Жаль, что ты не видишь выражения своего лица. Моя шутка ведь была далеко не так остроумна, как твоя. Но, тем не менее, челюсть у тебя прямо–таки отвалилась. Вот умора!

Хью извинился, ушел к себе, лишний раз помылся, очень тщательно, гораздо тщательнее, чем обычно, а затем просто сидел и размышлял до самого обеда. Перед обедом он слегка подбодрил себя небольшой порцией "счастья" — недостаточной, чтобы дать ему опьянеть, но вполне достаточной, чтобы дать ему возможность благополучно перенести обед теперь, когда он знал, почему "свинина" так часто подается к столу Избранных. Правда, у него были основания предполагать, что свинина, идущая в пищу слугам — настоящая свинина. Но, несмотря на это, он больше не намерен был есть грудинку. Равно как и ветчину, свиные отбивные, колбасы. Так, чего доброго, он вообще станет вегетарианцем — по крайней мере до тех, пор пока они не окажутся в горах на свободе, где пища была везде.

Но доза "счастья" вполне позволила ему даже улыбнуться, когда Мемток отведал жаркого, предназначавшегося наверх, и спросить:

— Ну как? Жирно?

— Даже хуже обычного. Попробуй.

— Нет, спасибо. Я и так представляю. Я бы, наверное, и сам смог бы готовить гораздо лучше — хотя, наверняка, держал бы себя очень круто и взыскательно. Впрочем, может быть, кузен Гну и смягчил бы меня со временем.

Мемток так расхохотался, что даже подавился.

— Ой, Хью, не смей меня больше так смешить за едой! А то ты когда–нибудь убьешь меня.

— Ваш покорный слуга нижайше надеется, что этого никогда не произойдет. — Хью поковырял кусок мяса в тарелке, отодвинул его в сторону и съел несколько орехов.

Вечером он засиделся в кабинете допоздна. Киска уже спала, а он все еще составлял письмо. Ситуация требовала немедленного извещения Барбары, причем в глубокой тайне, а это было возможно только через Киску. Задача заключалась в том, чтобы написать Барбаре так, чтобы прочесть письмо могла только она сама, да еще так, чтобы она без предупреждения поняла: это код, и поняла зашифрованное сообщение. Та причудливая смесь, которой он воспользовался прошлый раз, на этот раз не годилась — он должен был передать ей подробные инструкции, в которых она не должна была пропустить ни единого слова и должна была догадаться о малейших оттенках смысла сказанного.

В итоге, письмо приобрело следующий вид:

"Милая!

Если бы ты была со мной, то я с удовольствием поболтал бы с тобой немного о литературе. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду; например творчество Эдгара Аллана По. Можешь, так вспомни, что я всегда считал его единственным достойным автором таинственных историй. Прочитать и перечитать его — сущее удовольствие, уже потому, что с одного раза его не раскусишь. Ответь, например, попробуй, на все вопросы, возникающие по ходу дела в его "Золотом жуке", "Убийстве на улице Морг" или в "Пропавшем письме", да и в любом другом его произведении. Таким же образом — то есть, по несколько раз -следует перечитывать почти всего По. Способом, который один только может раскрыть читателю окончательно все потаенные оттенки мыслей писателя, является более чем внимательное чтение каждой его фразы с самого первого слова, а не вскользь. Конец нашего разговора об этом действительно великом человеке мог бы отложиться на неопределенное время, но уже поздно, поэтому приходится прервать его; в следующий раз предлагаю обменяться мнениями о творчестве Марка Твена.

С любовью".

Поскольку Хью никогда раньше не обсуждал с Барбарой творчества Эдгара Аллана По, он был совершенно уверен, что она начнет искать в письме скрытое сообщение. Вопрос был в том, сможет она его обнаружить или нет. Тайное послание должно было читаться так:

"ЕСЛИ.

ТЫ.

МОЖЕШЬ.

ПРОЧИТАТЬ.

ЭТО.

ОТВЕТЬ.

ТАКИМ ЖЕ.

СПОСОБОМ.

КОНЕЦ".

Постаравшись сделать все как можно лучше, он прежде всего избавился от черновиков, а затем приготовился сделать нечто гораздо более рискованное. Теперь он готов бы был променять свое вечное блаженство и еще что угодно в придачу на обыкновенный фонарик. Его комнаты освещались, ярко или мягко, по его желанию, светящимися полусферами, расположенными в верхних углах комнат. Хью понятия не имел, что они собой представляют, и знал только одно — это ни один из известных ему родов освещения. Они совершенно не нагревались, похоже не нуждались в проводке и регулировке, а регулировались небольшими рычагами.

Такой же светильник, размером с мяч для гольфа был вмонтирован в его читающее устройство. Регулировался он вращением самого шарика. Хью решил, что вращение этих сфер каким–то образом поляризовало их.

Он попытался извлечь сферу из читающего устройства.

В конце концов ему удалось извлечь ее, сломав верхнюю панель. У него в руках оказалась ярко светящаяся сфера, и отрегулировать силу света было уже невозможно. Это было почти так же плохо, как и отсутствие освещения.

В конце концов он догадался, что ее можно спрятать подмышкой. Свет немного пробивался наружу, но уже не такой сильный.

Он удостоверился, что Киска спит, выключил свет, приоткрыл дверь в коридор и выглянул. Коридор освещался только одним светильником на столбике, находившемся на пересечении проходов, ярдах в пятидесяти от него. К сожалению, идти ему нужно было именно в том направлении. Он не ожидал, что в это время еще работает освещение.

Он дотронулся до своего "ножа", накрепко привязанного к левой руке — некоего подобия ножа, который он заострил с помощью камня, подобранного возле садовой дорожки. Чтобы удержать его крепко в руке, необходимо было привязывать его. По–хорошему над ним бы надо было еще работать и работать, а работать над ним он мог только после того, как засыпала Киска или во время оторванных от работы минут. Но все–таки иметь его было как–то приятно, тем более что для него это было всем — и ножом, и стамеской и отверткой, и фомкой.

Люк, ведущий в туннели обслуживания, находился в проходе, отходящем от освещенного перекрестка вправо. В принципе годился любой люк, но этот был расположен на пути к комнате ветеринара. Так что, если его застигнут, то у него всегда будет наготове оправдание, что заболел живот и он идет к врачу.

Крышка люка легко откидывалась на шарнире. Запиралась она защелкой, которую всего–навсего нужно было отодвинуть, чтобы откинуть крышку. Дно туннеля, освещенное его сияющей сферой, находилось на глубине около четырех футов. Он начал спускаться вниз и столкнулся с первой неприятностью.

Эти люки и туннели предназначались для людей, которые были на фут ниже и футов на пятьдесят легче его, Хью Фарнхэма. Соответственно уже были и их плечи, бедра, высота на четвереньках и так далее.

Но он тоже мог одолеть этот туннель. Просто должен был.

Он попытался представить себе, как будет ползти по туннелю, имея на руках по меньшей мере одного грудного ребенка. Но и с этим он должен был справиться. И он справится обязательно.

Он чуть было не устроил себе западню. Буквально в самый последний миг он обнаружил, что на внутренней стороне крышки, абсолютно гладкой, не было никакой ручки, и что при закрывании запор защелкивается снаружи автоматически.

Все это объясняло то, что никто не беспокоился по поводу возможного внезапного появления жеребца в помещениях прислуги. Но это было и значительным преимуществом. Хью сразу оценил его. Если все будет спокойно на другом конце туннеля, то он разбудит Барбару, они вчетвером спустятся в туннель, выползут по нему наружу в любом доступном месте и направятся в горы пешком, дойдут до них перед рассветом, найдут какой–нибудь ручей и пройдут по воде расстояние достаточное для того, чтобы на их след не напали собаки. Вперед, вперед, ВПЕРЁД! Почти без пищи, практически с голыми руками, если не считать самодельного ножа, без какого–либо снаряжения, кроме "ночной рубашки", и без всякой надежды на лучшее. Вперед! Нужно или спасти семью, или погибнуть вместе с ней. Но погибнуть свободным!

Может быть, в один прекрасный день его сыновья–близнецы, которые, возможно, в чем–то будут мудрее его и закалятся в борьбе за существование, возглавят восстание против царящих здесь ужасов. Но все, на что он мог надеяться, — освободить их, вырастить их свободными, живыми и неоскопленными до тех пор, пока они не станут большими и сильными.

Или не умрут.

Таковы его планы. Он не стал терять ни минуты на сетования по поводу пружинного запора. Просто нужно было связаться с Барбарой, назначить время, потому что ей придется отпереть запор на своем конце туннеля. Сегодня он должен только провести рекогносцировку.

Лента, которой его нож был привязан к руке, как выяснилось, прекрасно удерживала запор в открытом положении. Он попробовал снаружи. Теперь крышку можно было открыть, не отодвигая защелки.

Но его дикие инстинкты предостерегли его. Лента может не выдержать до тех пор, пока он вернется. И тогда он окажется в ловушке.

Следующие полчаса он в поте лица ковырял защелку ножом и пальцами, держа светильник в зубах. В конце концов ему удалось сломать пружину. Тогда он полностью вынул защелку. Люк после этого внешне выглядел абсолютно нормально, но теперь его можно было открыть изнутри простым толчком. Только после этого он позволил себе спуститься и закрыть люк над головой.

Он начал было ползти на четвереньках, держа светильник в зубах, но почти сразу же остановился. Проклятый балахон мешал ему ползти. Он поднял его до талии. Но балахон упорно сползал обратно.

Тогда он вернулся к шахте люка, снял с себя упрямое одеяние, оставил его здесь же, и снова пополз, но уже обнаженным, если не считать ножа, привязанного к руке, да светильника во рту. Теперь ползти было довольно легко, но полностью встать на четвереньки ему не удалось. Руки в локтях приходилось сгибать, а при этом неудобно было ползти с задранным задом, да еще попадались места пересечения трубопроводов, где приходилось проползать буквально на брюхе.

Не мог он определить и преодоленного расстояния. Однако оказалось, что через каждые тридцать или около того футов в стенах туннеля имеются стыки. Он стал считать их, и попытался в уме сопоставить пройденное расстояние со схемой.

Вот уже позади два люка… поворот налево и другой туннель под следующим люком… проползти еще около ста пятидесяти футов и еще под одним люком…

Приблизительно через час он оказался под люком, который, по его мнению, был ближайшим к Барбаре.

Если только он не заблудился в недрах Дворца… Если он правильно помнил сложную схему… Если схема была последней (может быть, хоть за прошедшие две тысячи лет научились своевременно вносить поправки в чертежи!)… Если только Киска не ошиблась в определении местонахождения Барбары таким новым и необычным для нее способом… Если Барбара все еще находилась там же…

Он в неудобной позе попытался приложить ухо к крышке люка.

Он услышал детский плач.

Минут через десять он услышал над головой баюканье, кто–то прошел мимо, затем вернулся и встал над крышкой.

Хью напрягся и приготовился к отступлению. Места было так мало, что самым очевидным казалось ползти задом наперед, что он и попытался проделать.

Но это было настолько неудобно, что он вернулся к шахте и там, ценой невероятных усилий и ободранной кожи на боках, ему удалось развернуться.

Когда ему стало казаться, что прошли уже многие часы, он решил, что потерялся. Он уже начал раздумывать, от чего он умрет: от голода или от жажды? Или, может быть, какой–нибудь ремонтник испытает нервное потрясение, наткнувшись на него здесь?

Но он продолжал ползти.

Руки его наткнулись на балахон раньше, чем он его увидел. Пятью минутами позже он уже был одет; через семь минут он уже стоял в коридоре, а крышка люка была закрыта. Он буквально заставил себя не пуститься бегом в свои комнаты.

Киска не спала.

Он и не подозревал об этом до тех пор, пока она не вошла вслед за ним в ванную. В ванной она широко раскрыла глаза и с ужасом произнесла:

— О, дорогой мой! Бедные колени! Бедные локти!

— Я споткнулся и упал.

Она не стала спорить, а только настояла на том, что сама вымоет его и смажет и заклеит ссадины. Когда она собиралась заняться его грязной одеждой, он резко приказал ей отправляться в постель. Он ничего не имел против того, что она занялась бы его балахоном, но на нем лежал его нож, и ему пришлось долго маневрировать, чтобы все время находиться между ней и балахоном, прежде чем удалось прикрыть нож складками одежды.

Киска молча отправилась спать. Хью спрятал нож на прежнее место (слишком высоко расположенное для Киски), вернулся в комнату и обнаружил, что малютка плачет. Он стал гладить ее, утешать, сказал, что не хотел быть с ней грубым, потом налил ей в утешение дополнительную порцию "счастья". Потом он посидел с ней до тех пор, пока она не забылась в счастливом сне.

После всего этого он даже и не стал пытаться заснуть без наркотика. Киска заснула, положив одну руку на одеяло. Ее ручка напомнила Хью ту, которую он видел полдня назад в мясницкой.

Он совершенно выбился из сил, и напиток сразу же усыпил его. Но покоя не было и во сне. Ему приснилось, что он на званом обеде, при черном галстуке и одет соответствующим образом. Но вот только меню ему что–то не нравилось. Венгерский гуляш… французское жаркое… мясо по–китайски… сэндвичи с мясом… фазанья грудинка… — но все это было из свинины. Хозяин дома настаивал, чтобы он попробовал каждое блюдо. "Ну же, ну! — подбадривал он с ледяной улыбкой на устах — откуда вы знаете, что вам это не нравится? Один бычок три сбережет, вы должны полюбить такую пищу".

Хью стонал во сне, но никак не мог проснуться.

За завтраком Киска ничего не сказала, и это его более чем устраивало. Двух часов кошмарного сна было совершенно недостаточно, но он должен был идти в свой кабинет и делать вид, что работает. В основном он просто сидел, уставясь на обрамленную схему, висящую над его рабочим столом, даже не пытаясь смотреть на экран включенного ридера. После ленча он ускользнул к себе и попытался вздремнуть. Но в дверь осторожно постучался инженер и со многими извинениями попросил взглянуть на смету холодильной установки. Хью налил гостю щедрую дозу "счастья" и сделал вид, что внимательно изучает ничего не говорящие ему цифры. Когда прошло достаточное количество времени, он похвалил молодого человека, написал записку Мемтоку, в которой рекомендовал смету к утверждению.

В письме Барбары, которое он получил вечером, всячески приветствовалась идея организации литературно–дискуссионного клуба по переписке и содержались весьма интересные мысли о творчестве Марка Твена. Но Хью интересовало только то, что можно было прочесть по первым словам предложений:

"Я.

ПРАВИЛЬНО.

ПОНЯЛА.

ТЕБЯ.

МИЛЫЙ.

ЗНАК.

ВОПРОСА".

Глава девятнадцатая.

"ДОРОГАЯ.

МЫ.

ДОЛЖНЫ.

БЕЖАТЬ.

НА.

ТОЙ.

НЕДЕЛЕ.

ИЛИ.

ДАЖЕ.

РАНЬШЕ.

БУДЬ.

ГОТОВА.

В НОЧЬ.

ПОСЛЕ.

ПИСЬМА.

СОДЕРЖАЩЕГО.

СЛОВА.

СВОБОДА.

УДЕЛ.

ОДИНОКИХ".

В течение следующих трех дней письма Хью к Барбаре были длинными, и в них обсуждалось все, что угодно, начиная с того, как Марк Твен пользуется разговорными идиомами и заканчивая влиянием прогрессивных методов обучения на ослабление норм грамматики. Ее ответы также были многословными, равно как и "литературными", и в них сообщалось, что она будет готова открыть люк, подтверждалось, что она все поняла, что у нее почти не припасено продовольствие, нет ножа, нет обуви, но что подошвы ее ног стали мозолистыми, и что единственное, о чем она беспокоится, это чтобы близнецы не расплакались или не проснулись ее соседки по комнате, особенно те две, которые еще кормят своих детей по ночам грудью. Но пусть Хью ни о чем не беспокоится, она постарается все устроить.

Хью взял полную бутылку "счастья" и припрятал ее в люке, ближайшем к комнате Барбары. Затем он велел ей сказать товаркам, что она украла ее, и напоить их так, чтобы они не проснулись, или проснулись, но в таком состоянии, что ничего, кроме глупого хихиканья, издать бы не смогли. И еще, если можно, влить в близнецов столько зелья, чтобы они не плакали, что бы с ними ни происходило в дороге.

Лишний раз рисковать, относя бутылку, Хью смертельно не хотелось. Но он ухитрился извлечь из этой вылазки пользу. Он не только засек по часам в кабинете затраченное время и запомнил все изгибы лабиринта до мельчайших подробностей, но и взял с собой куль, в котором были свитки и который наверняка был значительно тяжелее ребенка. Куль он привязал к груди полоской материи, оторванной от украденного чехла читающего устройства в кабинете. Он сделал две такие перевязи: одну для себя и одну для Барбары, приспособив их так, чтобы привязанного ребенка можно было передвинуть на спину и нести по–папуасски.

Он обнаружил, что нести ребенка таким образом было довольно трудно, но вполне возможно, и отметил про себя места, где нужно было быть особенно осторожным и продвигаться потихоньку, чтобы не придавить "драгоценную ношу" и, в то же время, чтобы не зацепиться за что–нибудь перевязью.

Выяснив, что все это возможно, он вернулся к себе, не став будить Киску — сегодня он дал ей необычно большую порцию "счастья". Он положил на место свитки, спрятал ножи и светильник, промыл колени и локти и смазал их, затем сел и написал длинное дополнение к предыдущему письму к Барбаре, в котором объяснил, как найти бутылку. В дополнении высказывались некоторые соображения, возникшие в ходе дискуссии о философских воззрениях Хемингуэя, и отмечалось, что, как ни странно, в одном из своих произведений писатель говорит, что "свобода — это прежде всего одиночество", а в другом утверждается прямо противоположное… и так далее.

На следующий вечер он опять дал Киске усиленную дозу "счастья", сказав, что в бутылке осталось совсем немного и что ее нужно допить, а завтра он принесет новую.

— О, но тогда я совсем поглупею, — пробормотала Киска. — И перестану нравиться вам.

— Пей, пей! За меня не волнуйся, как–нибудь переживем. Для чего еще и жить, как не для удовольствия?

Через полчаса Киска уже не могла даже без посторонней помощи добраться до постели. Хью побыл с ней до тех пор, пока она не начала всхрапывать. Потом встал, бережно прикрыл ее одеялом, поцеловал на прощание и некоторое время постоял, с жалостью глядя на нее.

Через несколько минут он уже спускался в люк.

Там он снял балахон, сложил в него все, что ему удалось собрать — пищу, обувь, парик, две баночки с кремом, в который был замешан коричневый пигмент. Он не очень–то рассчитывал на грим и почти не верил в него, но в случае, если их застигнет рассвет до того, как они дойдут до гор, он собирался загримировать их всех, сделать из балахонов какое–то подобие штанов и накидки, которые, как ему было известно, были обычной одеждой свободных крестьян-Избранных — "бедного черного отребья" — как называл их Джо, и попытаться продержаться в таком виде до темноты.

Одну из перевязей он нацепил на себя, другую положил в тючок и пополз. Он торопился, так как время теперь решало все. Если даже Барбаре удалось напоить товарок, если им без труда удастся забраться в туннель, если передвижение по туннелям займет не более часа — что довольно сомнительно, при наличии близнецов, — им не удастся выбраться за пределы имения раньше полуночи. Тогда у них будет всего пять часов темноты, за которые они должны добраться до гор. Интересно, смогут ли они идти со скоростью три мили в час? Вряд ли, поскольку обуви у Барбары не было, а на руках у них обоих будут близнецы, местность им незнакома, а кругом темно. Горы, как будто, начинались милях в пятнадцати от имения. Им придется очень и очень трудно, даже если все будет идти по плану.

Он заторопился к помещениям прислуги, не жалея локтей и коленей.

Бутылки на месте не было — он ощупал место, где прикрепил ее. Тогда он расположился поудобнее и сосредоточился на том, чтобы унять бешено бьющееся сердце, замедлил дыхание и расслабился. Он попытался ни о чем не думать.

Это помогло, он даже начал впадать в легкую дремоту, но мгновенно пришел в себя, услышав, как поднимается крышка люка.

Барбара действовала совершенно бесшумно. Она передала ему одного из их сыновей, которого он сразу же положил в туннеле, насколько хватило длины рук, затем второго — он положил его рядом с первым, затем протянула ему трогательный маленький узелок с пожитками.

Но поцеловал он ее только когда они оба были уже внизу — буквально спустя несколько секунд — и когда крышка с легким стуком захлопнулась над ними.

Она, всхлипывая, прильнула к нему; он сурово прошептал ей на ухо, чтобы она не шумела, и объяснил, что делать. Она тут же затихла: им предстояло непростое дело.

В таком тесном пространстве приготовиться к передвижению было мучительно трудно. Здесь негде было развернуться и одному, не говоря уже о двоих. Только безвыходность их положения позволила им сделать все, что нужно. Сначала он помог ей снять более короткое одеяние, которое носили прислуги, затем она легла ногами в туннель, и он привязал ей одного из близнецов. Потом он привязал второго к себе, и все узлы были затянуты так, чтобы дети держались как можно крепче. Затем Хью сделал из ее одежды маленький узелок, а рукавами привязал его к своей левой лодыжке так, что при движении тот волочился за ним. Сначала он собирался привязать его к себе на пояс, но рукава оказались слишком короткими.

Когда все это было закончено (ему показалось, что прошли долгие часы), Барбара отползла еще дальше назад, и он, с неимоверными трудностями развернувшись в узкой шахте люка, ухитрился оказаться в нужном положении в туннеле, не ушибив при этом маленького Хьюги. Или, может быть, это был Карл Джозеф? Он забыл спросить. Во всяком случае, как бы то ни было, почувствовав маленькое теплое тельце ребенка, прижатое к его собственному телу, легкое сонное дыхание мальчика, Хью ощутил прилив свежих сил и отваги. Видит бог, они справятся! Если кто встанет у них на пути, то погибнет.

Он двинулся вперед, держа светильник в зубах и по возможности передвигаясь как можно быстрее. Он не останавливался, чтобы подождать Барбару и специально заранее предупредил ее, что не остановится, если она не позовет его.

Она так ни разу не окликнула его. Однажды узелок соскользнул у него с ноги. Они остановились, и Барбара снова привязала его. Это и было их единственной передышкой. Скорость перемещения была довольно неплохой, но ему снова показалось, что прошла целая вечность, пока они не достигли узелка с его припасами, который он оставил возле своего люка.

Они отвязали детишек и перевели дух.

Он помог Барбаре приспособить перевязь так, чтобы ребенка теперь можно было привязать на спину, по–папуасски и объединил их припасы в один общий узел. Единственное, что он оставил при себе — это нож, балахон и светильник. Он показал ей, как нужно держать светящийся шарик между зубами, затем слегка раздвинул ей губы так, то наружу выбивался только тоненький лучик света. Потом она попробовала сделать это самостоятельно.

— Ты похожа на привидение, — прошептал он. — А теперь слушай внимательно. Я сейчас вылезу. Будь готова передать мне мою одежду. Я должен произвести разведку.

— Я могу помочь тебе одеться прямо здесь.

— Нет, если меня застукают вылезающим из люка, будет драка, и балахон замедлит мои движения. Да он в принципе и не понадобится мне до тех пор, пока мы не дойдем до кладовой, где у меня намечена следующая остановка. Если сейчас наверху все тихо, ты должна будешь быстро передать мне наши пожитки и ребенка. Учти, потом тебе придется нести и его и наши вещи — мне нельзя занимать руки. Понимаешь, милая, я не хотел бы никого убивать, но если кто–нибудь встанет нам поперек дороги, я убью его. Ты понимаешь меня?

Она кивнула.

— Значит, я понесу все? Хорошо, мой повелитель, я вполне справлюсь с этим.

— Иди за мной и не отставай. До кладовой около двух кварталов и, скорее всего, по дороге мы никого не встретим. Днем я залепил замок жвачкой Киски. Как только мы окажемся снаружи, я возьму часть вещей, и посмотрим, не подойдут ли тебе мои сандалии.

— За мои ноги не беспокойся, с ними все будет в порядке. Чувствуешь, как они загрубели?

— Тогда, может быть, будем надевать сандалии по очереди. Затем мне придется сломать замок на загрузочной двери, но с неделю назад я приметил там металлическую полосу. Она должна быть на месте. Короче говоря, я сломаю замок. А потом мы быстро–быстро двинем в путь. Наше исчезновение обнаружат только во время завтрака, потом потребуется еще некоторое время, чтобы удостовериться в нашем побеге и еще больше времени, чтобы организовать погоню. Так что времени нам должно хватить.

— Конечно, мы успеем.

— И еще одно… Если я возьму у тебя одежду, а затем закрою крышку, оставайся на месте. Не издавай ни звука и не выглядывай.

— Хорошо.

— Меня может не быть примерно с час. Возможно, мне придется симулировать боль в животе и зайти к ветеринару. Тогда я вернусь как только смогу.

— Ладно.

— Барбара, возможно, тебе придется ждать все двадцать четыре часа. Не дай бог, конечно. Ты сможешь столько пробыть здесь и все это время не давать малышам плакать? Если потребуется?

— Я на все готова, Хью.

Он поцеловал ее.

— А теперь возьми светильник в рот и сомкни губы. Я хочу выглянуть наружу.

Он чуть приподнял крышку и снова опустил ее.

— Очень удачно, — прошептал он, — даже фонарь погасили. Ну, я пошел. Будь готова передать мне вещи. Но прежде всего Джо. И не должно быть видно света.

Он поднял крышку и беззвучно опустил ее на пол, подтянулся, вылез на пол в коридоре и встал.

Луч света ударил ему в глаза.

— Довольно, — сухо сказал кто–то. — Ни с места.

Он так быстро ударил ногой про руке, держащей хлыст, что тот отлетел в сторону. Затем Хью ударил снова, и еще, и еще — что б уж было наверняка. У человека оказалась сломана шея; именно так, как описывалось в учебнике.

Хью тут же наклонился над люком.

— Давай! Быстро!

Барбара подала ему ребенка, затем багаж. После этого он подал ей руку, и она выбралась из люка.

— Посвети, — прошептал он. — Его фонарь погас, а мне нужно избавиться от тела.

Она посветила ему.

Мемток…

Хью с удивлением покачал головой, столкнул тело в люк и закрыл крышку. Барбара уже была готова, ребенок прочно привязан за спиной, второй ребенок в левой руке, в правой — вещи.

— Пошли! Иди за мной, не отставая!

Он подошел до перекрестка, нащупывая дорогу рукой вдоль стены.

Он так и не увидел доставшего его хлыста. Все, что он почувствовал — это боль.

Глава двадцатая.

Довольно долгое время Хью Фарнхэм не чувствовал ничего кроме боли. Когда боль немного отпустила, он обнаружил, что находится в чем–то вроде камеры, наподобие той, в которой провел первые дни пребывания в имении лорда–протектора.

Он пробыл в ней три дня. По крайней мере так ему показалось, потому что кормили его за это время шесть раз. Он каждый раз предчувствовал, что его собираются кормить — или опустошить его парашу, потому что из камеры его ни для чего не выпускали. Перед раздачей пищи его обволакивала невидимая паутина, кто–то входил, оставлял пищу, менял парашу и уходил. И слуга, который делал все это, ни за что не отвечал ни на какие вопросы.

Когда по его подсчетам прошло три дня, он неожиданно почувствовал, что его опутала паутина (это случилось как раз после еды) и вошел его старый коллега и "кузен" главный ветеринар. У Хью были более чем веские основания подозревать, в чем причина его визита: затем его предчувствие превратилось в уверенность, и он стал просить, требовать, чтобы его отвели к лорду–протектору. В конце концов он перешел на крик.

Врач никак не реагировал на это. Он вколол что–то Хью в ляжку и вышел.

К некоторому облегчению Хью, сознания он не потерял, но, когда поле исчезло, почувствовал, что все равно не может пошевелиться, и впал в какое–то, подобное летаргии, оцепенение. Через некоторое время вошли двое слуг, подняли его и положили в какой–то ящик, похожий на гроб.

Хью почувствовал, что его куда–то несут. Ящик несли довольно аккуратно, и он только однажды почувствовал, что они поднимаются, потом — остановка; его ящик куда–то поставили, и через несколько минут, часов или дней снова понесли. В конце концов он оказался в другой камере. Она немного отличалась от первой: стены здесь были светло–зелеными, а не белыми. Ко времени очередного кормления оцепенение покинуло его, и его вновь опутали паутиной невидимого поля, пока слуга ставил перед ним пищу.

Так продолжалось сто двадцать два кормления. Хью отмечал каждое из них кусочком отгрызенного ногтя на внутренней стороне руки. Это отнимало у него ежедневно не более пяти минут. Остальное время он беспокойно размышлял о судьбе Барбары и близнецов или спал. Сон был гораздо хуже беспокойства, потому что во сне он снова и снова совершал побег, и каждый раз его ловили — правда, всегда в разных местах. Не каждый раз ему приходилось убивать своего друга главного управляющего, а два раза им даже удавалось добраться до самых гор, прежде чем их настигала погоня. Но рано или поздно их все равно ловили, и каждый раз он просыпался с криком, зовя Барбару.

Больше всего он беспокоился о ней и о близнецах, хотя малыши были для него какими–то не совсем реальными. Ему ни разу не приходилось слышать, чтобы прислугу за что–нибудь серьезно наказывали. Но, в то же время, ему никогда не приходилось и слышать о прислуге, попытавшейся совершить побег, да еще сопровождающийся убийством. Так что наверняка он ничего знать не мог. Он знал только одно: что лорд–протектор предпочитает к столу мясо прислуги.

Он старался убедить себя, что старик Понс ничего не сделает с прислугой, которая кормит грудью — а кормить ей предстояло еще довольно долго. Прислуга обычно растила детей до двух лет, как ему было известно со слов Киски.

Он беспокоился и насчет Киски. Не накажут ли малышку за то, к чему она практически не имела никакого отношения? Ведь она совершенно посторонний во всем этом деле человек. И опять он ни в чем не мог быть уверен. В этом мире существовала своего рода "справедливость"; она являлась составной частью религиозных писаний. Но "правосудие" его собственной культуры она напоминала весьма отдаленно и оставалась для него тайной за семью печатями.

Большую часть времени он проводил в "конструктивном" беспокойстве, то есть размышлял о том, что ему следовало бы сделать, а не о том, что он сделал.

Теперь он понял, что его планы были просто смехотворными. Ему не следовало так быстро поддаваться панике и торопиться с побегом. Куда лучше было бы упрочить связи с Джо, ни в чем не противоречить ему, играть на его тщеславии, работать на него, а со временем начать добиваться от него, чтобы он согласился принять Барбару и детишек. Джо был легко располагающим к себе человеком, а старый Понс весьма щедр, поэтому он мог бы даже не продавать Джо трех бесполезных слуг, а просто подарить их. Тогда мальчикам на протяжении многих лет ничто не будет угрожать (а если они будут принадлежать Джо, то, возможно, и никогда не будет), а со временем Хью вполне мог бы рассчитывать стать доверенным слугой, занимающимся деловыми операциями хозяина, имеющим право свободного доступа куда угодно по делам своего повелителя. А ведь Хью мог бы так изучить все пружины, приводящие в действие механизм этого мира, как никакой другой домашний слуга.

А уж когда он детально ознакомился бы с этой культурой и обществом, то мог бы спланировать побег, который оказался бы удачен.

Какое бы общество ни создал человек, напомнил он себе, в нем всегда можно добиться успеха. Слуга, имеющий дело с деньгами, всегда найдет способ немного украсть. Возможно, здесь тоже существовало что–то вроде "подпольной железной дороги", по которой беглецов переправляют в горы. Как все–таки глупо, что он поторопился!

Обдумывал он и другие возможности, более широкие — восстание рабов, например. Он представлял себе, как туннели используются не в качестве пути для побега, а как место встреч, где тайно обучаются грамоте, письму — обучаются шепотом; клятвы, такие же прочные, как посвящение Мау—Мау, делающие давших их кровно связанными с определенным Избранным, против имени которого вытягивается длинный перечень преданных общему делу убийств. Он так и видел слуг, терпеливо превращающих куски металла в ножи.

Эта "конструктивная" мечта нравилась ему больше всего. Но и верилось в то, что она когда–нибудь может сбыться, меньше всего. Неужели эти покорные овцы когда–нибудь созреют для восстания? Это казалось маловероятным. Правда, его отнесли к тому же виду, но исключительно из–за цвета его кожи. На самом же деле они были совершенно другой породы. Столетия направленной селекции сделали их такими же непохожими на него, как комнатная собачка не похожа на лесного волка.

И все же, и все же, откуда ему знать? Ведь он знал только оскопленных слуг, да нескольких женщин из прислуги, да и те были вечно одурманены довольно щедрыми порциями "счастья". К тому же, неизвестно еще, как влияло на боевой дух мужчин то, что они лишались больших пальцев в самом раннем возрасте, и что их постоянно подгоняли хлыстами, которые не были просто хлыстами.

Или, например, вопросы расового неравенства — или, наоборот, абсурдная идея "расового равенства". Никто ведь не подходил раньше к этому вопросу с научной точки зрения. Слишком много эмоций вызывало и то и другое мнение. Никому не были нужны объективные данные.

Хью вспомнил район Пернамбуко, в котором он побывал, служа на флоте. Владельцы богатых плантаций там были преисполнены собственного достоинства, выхоленные, получившие образование черные, в то время как слугами их и рабочими на полях — вечно хихикающими, плутоватыми, задиристыми, "явно" неспособными ни на что большее — были белые. Ему даже пришлось перестать рассказывать этот анекдот в Штатах: ему никогда не верили, не верили даже те из белых, которые всегда кичились тем, что являются сторонниками того, чтобы "помочь американским неграм самосовершенствоваться". У Хью создалось впечатление, что почти все эти кровоточащие сердца желали неграм самоусовершенствования только почти до их собственного уровня — чтобы можно было больше о них не беспокоиться, — но полное уравнивание негров в правах они просто эмоционально воспринимать были не в состоянии.

Но Хью знал, что положение вещей может быть совершенно иным. Когда–то он видел такое, теперь ему пришлось испытать это на собственной шкуре.

Знал Хью и то, что положение вещей в его мире гораздо более запутано, чем считало большинство людей. Многие граждане Рима были "черны как смоль", а многие рабы были именно такими блондинами, о которых мечтал Гитлер. Поэтому каждый человек, в чьих жилах текла кровь европейцев, наверняка имел примесь негритянской крови. А некоторые имели ее гораздо больше. Как же звали того сенатора с юга, который сделал себе карьеру на "превосходстве белого человека"? Хью узнал два забавных факта: этот человек умирал от рака и перенес множество переливаний крови — поэтому тип его крови был таким, что можно было говорить уже не о примеси негритянской крови, а о целой бочке ее. Флотский хирург рассказал об этом Хью и доказал все это потом в своих медицинских статьях.

Тем не менее вся эта сложная история со взаимоотношениями рас никогда не найдет какого–либо логического решения — потому что почти никому не нужна правда.

Взять хотя бы пение. Хью считал, что негры его времени в общем были лучшими певцами, чем белые. Большинство людей думало так же. И все же те же самые люди, которые кричали громче других о "равенстве рас", будь то негры или белые, казалось, были просто–таки счастливы признать, что негры все же, хотя бы в этом, обладают превосходством. Все это было похоже на "Скотный двор" Оруэлла, где говорилось: "Все животные равны, но некоторые из них более равны, чем остальные".

Что ж, он–то знал, кто здесь неравен, несмотря на то, что статистически он тоже имеет свою примесь черной крови. Этого человека зовут Хью Фарнхэм. Теперь он был полностью согласен с Джо: если уж возможности неравны, то лучше оказаться наверху!

На шестьдесят первый день, проведенный им в новой камере — если только это действительно был шестьдесят первый день — за ним пришли, вымыли его, обстригли ему ногти, смазали его ароматическим кремом, и представили его пред очи лорда–протектора.

Хью обнаружил, что все еще чувствует себя униженным, будучи без одежды, но справедливо заключил, что это оправданная мера в обращении с пленником, который может убивать голыми руками. Сопровождали его два молодых Избранных, которые, как решил Хью, были военными. И хлысты, которые были у них, явно служили не для украшения.

Они пошли очень длинным путем. Очевидно, здание было огромным. Комната, куда они, в конце концов пришли, была очень похожа на те личные покои, где Хью когда–то играл в бридж. Из широкого окна открывался вид на какую–то тропическую реку.

Хью заметил ее только мельком. В комнате находился сам лорд–протектор. И тут же были Барбара и близнецы.

Малыши ползали по полу. Но Барбара по грудь была опутана невидимым полем, в ловушке, в которую, войдя, сразу же попал и Хью. Она улыбнулась ему, но ничего не сказала. Он внимательно оглядел ее. Выглядела она целой и невредимой, только похудела немного, да под глазами были темные круги.

Он хотел заговорить, но она глазами и движением предостерегла его. Тогда Хью взглянул на лорда–протектора и обнаружил, что рядом с ним расположился Джо, а Грейс с Дьюком играют в какую–то карточную игру в углу комнаты, жуя жвачку, и намеренно не обращают внимания на Хью. Он снова взглянул на их милость.

Хью решил, что Понс перенес тяжелую болезнь. Несмотря на то, что Хью было достаточно тепло и нагишом, Понс был тепло одет, на плечах у него была шаль, и выглядел он дряхлым стариком.

Но когда он заговорил, оказалось, что голос его ничуть не потерял звучности и силы:

— Можешь идти, капитан. Мы отпускаем тебя.

Эскорт удалился. Их милость печально окинул Хью взглядом. В конце концов он сказал:

— Ну что, парень, наломал ты дров, а? — Он опустил глаза и поиграл с чем–то, у себя на коленях, поймал и снова посадил на середину шали. Хью увидел, что это белая мышка. Внезапно он почувствовал к ней симпатию. Похоже было, что ей не нравится сидеть на коленях у Понса, но и бежать ей было некуда, так как на полу ее подстерегали коты. Красотка наблюдала за ней с нескрываемым интересом.

Хью не ответил. Слова Понса показались ему чисто риторическими. Но, тем не менее, он был удивлен. Понс накрыл мышку ладонью и взглянул на Хью:

— Что же ты молчишь? Скажи что–нибудь!

— Вы говорите по–английски?

— Не нужно глупо таращить глаза. Я ведь ученый, Хью. Неужели ты думаешь, что я могу окружить себя людьми, говорящими на языке, которого я не знаю? Да, я говорю на нем и читаю на нем. Хотя письменность эта довольно примитивна. Я каждый день занимался с опытнейшими преподавателями — плюс разговорная практика с ходячим словарем. — Он кивнул в сторону Грейс. — Или ты думаешь, что мне не хочется самому прочитать все свои книги? А не зависеть от твоих, сделанных тяп–ляп, переводов? Я дважды прочел "Истории, рассказанные просто так" — они очаровательны! — и сейчас читаю "Одиссею".

Он снова перешел на Язык.

— Но мы здесь не для того, чтобы беседовать о литературе. — Поданный их милостью знак был почти незаметен. В комнату вбежали четверо слуг и поставили перед их милостью стол и разложили на нем какие–то вещи. Хью узнал их — самодельный нож, парик, две баночки с кремом, пустая бутылка "счастья", маленькая сфера, больше не светящаяся, пара сандалий, два балахона, один длинный, другой короткий, оба измятые и грязные, и на удивление высокая стопка бумаг, тоже измятых и исписанных.

Понс посадил мышку на стол, переложил несколько вещей с места на место и задумчиво сказал:

— Я не так глуп, Хью. Я имею дело со слугами всю жизнь. Я раскусил тебя раньше, чем ты сам раскусил себя. Такого человека, как ты, нельзя помещать вместе с преданными слугами, это приведет к их разложению. У них тут же начинают появляться разные ненужные мысли. Я и так собирался дать тебе возможность бежать, как только ты перестанешь быть мне нужен. Так что ты мог бы немного подождать с побегом.

— Неужели вы думаете, что я поверю в это?

— Какая разница, поверишь ты или нет? Я просто не мог бы держать тебя у себя слишком долго — одно гнилое яблоко портит остальные, как любил говаривать мой дядя. Не мог я и продать тебя, потому что какой–нибудь ни о чем не подозревающий человек заплатил бы немалые деньги за слугу, который разложит его остальных слуг, оказавшись за пределами моей досягаемости. Нет, мне пришлось бы дать возможность тебе бежать.

— Даже если это и так, я никогда бы не убежал без Барбары и сыновей.

— Я же говорил тебе — я не дурак. Будь добр — запомни это. Я как раз и собирался использовать Барбару — и этих очаровательных малышей — как средство вынудить тебя бежать. Но только когда я сочту это необходимым. А ты все испортил. Теперь я должен примерно наказать тебя в назидание другим. Остальным слугам это пойдет на пользу. — Он нахмурился и взял в руки грубый нож. — Плохо сбалансирован. Хью, неужели ты всерьез рассчитывал пробиться с таким жалким оружием? Ведь у тебя не было даже обуви для твоей несчастной подруги. Если бы ты только немного подождал, тебе бы была предоставлена возможность украсть все, что необходимо.

— Понс, вы играете со мной так же, как с этой мышкой. Ведь на самом деле вы совсем не собирались давать мне возможность бежать. По крайней мере бежать по–настоящему. Я бы в конце концов оказался на вашем столе.

— Перестань! — На лице старика появилась гримаса неудовольствия. — Хью, я нездоров, кто–то пытался отравить меня — скорее всего племянник — и на сей раз ему это почти удалось. Поэтому не нужно противоречить мне, у меня начинаются спазмы в животе. — Он окинул Хью взглядом. — Жесткий. Невкусный. Старый дикий жеребец — это дрянь. Слишком воняет. Кроме того, джентльмен никогда не станет есть члена своей семьи, независимо от его проступка. Так что давай оставим этот дурной тон. У тебя нет никаких оснований держаться таким образом. Ведь в принципе я не сержусь на тебя, просто ты сорвал мои планы. — Он взглянул на близнецов и сказал:

— Хьюги, перестань дергать Красотку за хвост. — Голос его не был ни громок, ни строг. Несмотря на это, ребенок тут же повиновался. — Вполне возможно, что эти двое были бы вкусны, если бы только они не принадлежали к моей семье. Но даже если бы это было и не так, я бы нашел им гораздо лучшее применение. Они так милы и так похожи друг на друга. Да, сначала я выбрал им лучшее предназначение. Пока не стало ясно, что они необходимы для того, чтобы вынудить тебя бежать.

Понс вздохнул.

— Но я вижу, что ты по–прежнему не веришь ни единому моему слову. Впрочем, слугам это не дано. Тебе никогда не приходилось выращивать яблоки?

— Нет.

— Так вот, хорошее вкусное яблоко, твердое и сладкое, никогда не вырастает само по себе. Оно всегда получается в результате кропотливой селекционной работы из чего–то такого маленького и кислого, что даже не годится на корм скоту. Кроме того, требуется еще особый уход и защита. С другой стороны, слишком высокоразвитые растения — или животные — могут стать невкусными, потерять упругость, вкус, стать рыхлыми, мягкими и бесполезными. Это — палка о двух концах. И подобная проблема постоянно возникает со слугами. Нужно постоянно удалять возмутителей спокойствия, не давать им возможности плодиться. Однако эти же самые возмутители спокойствия, худшие из них, являются бесценным генетическим фондом, который нельзя утрачивать. Поэтому мы делаем и то и другое. Тех бунтарей, которые появляются сами по себе, мы безжалостно выкорчевываем — чаще всего просто кастрируем. Самых же закоренелых — таких, как ты — мы понуждаем бежать. Если вам удается выжить — а некоторым это удается, — мы в конце концов захватываем вас, или ваше потомство, немного позже, и сознательно вливаем вашу кровь в генетическую линию, которая стала слишком слабой и беспомощной и такой глупой, что ее нет смысла продолжать дальше. Наш общий несчастный друг Мемток был как раз результатом такого скрещивания. Он был на четверть дикарем — само собой разумеется, он и не подозревал об этом — и прекрасным жеребцом, который отлично помог улучшить линию. Но слишком долго держать слугу в жеребцах опасно и ненадежно. Тогда его ознакомили с преимуществами, даваемыми оскоплением. Большинство моих старших слуг имеют свежую примесь дикой крови. Некоторые из них — сыновья Мемтока. Например, инженер. Нет, Хью, ты никогда не оказался бы ни на чьем столе. И тебя не стали бы кастрировать. Я бы с удовольствием держал тебя около себя как ручного, ты забавен, и к тому же отличный партнер по бриджу. Но я не мог позволить тебе находиться в контакте с верными слугами, даже изолировав тебя нелепым титулом. Вскоре ты бы, видимо, вступил в контакт с подпольем.

Хью изумленно открыл рот, потом закрыл его.

— Что, удивлен, а? Но ведь там, где существуют классы угнетателей и угнетенных, всегда есть и подполье. Именно всегда, потому что, если бы его не было, то следовало бы его создать. Однако, поскольку оно имеется, мы следим за ним, подчиняем его — и используем. Среди старших слуг связником является ветеринар, которому абсолютно все доверяют, и который совершенно бесстыдно лишен сентиментальности. Мне лично он несимпатичен. Если бы ты доверился ему, то получил бы указания как действовать, советы и помощь. Я бы с радостью использовал тебя на покрытие хотя бы сотни прислуг, а потом отпустил бы на все четыре стороны. Чего ты удивляешься? Ведь даже их превосходительство использует жеребцов, которым приходится нагибаться, входя в помещения прислуги, когда нужно обновить генетическую линию — ведь всегда существовала возможность того, что ты и два этих очаровательных младенца погибнут, и в результате ваш замечательный потенциал будет безвозвратно утрачен.

Из милость поднял стопку доставленных Киской записок.

— Вот это… От моего главного управляющего требовалось только удерживать тебя от опрометчивых поступков. Ведь он не знал о тайных функциях ветеринара. Что ты, мне даже пришлось немного нажать на Мемтока, чтобы получить эти копии — и это в то время, как любой догадался бы уже, что жеребец с таким нравом, как у тебя, найдет возможность связаться со своей подругой. Я решил, что это обязательно будет в тот раз, когда ты предложил ее в качестве партнера. Это была наша первая игра в бридж, помнишь? Может быть и нет. Но тогда я послал за Мемтоком — и точно, ты уже начал переписку. Хотя сначала они не хотели в этом признаваться, потому что вовремя не доложили.

Хью почти не слушал. Он все не мог отогнать от себя мысль о том, что подобные вещи рассказывают только мертвецам. Никто из них четверых из этой комнаты живым не выйдет. Впрочем, скорее всего, это не касается близнецов. Да, ведь Понсу нужна свежая кровь. Но он и Барбара — у них даже не будет возможности перемолвиться словом.

А Понс в это время говорил:

— Но у тебя все еще есть шанс исправить ошибку. А ты их наделал немало. Одна из написанных тобой записок, по словам моих ученых, была полной бессмыслицей, вовсе даже и не английским языком. И тогда я понял, что это — тайное послание, независимо от того, могли ли мы расшифровать его или нет. После этого все твои письма подвергались тщательному исследованию. И конечно же, мы нашли ключ — впрочем, это и кодом–то трудно назвать, настолько он наивен. Но если бы ты знал, Хью, чего мне это стоило! Мемток всегда недооценивал дикарей, он даже представить себе не мог, на что они способны, когда их зажимают в угол.

Понс нахмурился.

— Черт бы тебя побрал, Хью, твоя безжалостность стоила мне ценной собственности. Я не продал бы Мемтока и за десять тысяч бычков — да и за двадцать, пожалуй, не продал бы. А теперь и твоя жизнь висит на волоске. Ну, обвинение в попытке к бегству — это еще полбеды. Обойдемся легким наказанием на глазах других слуг. Этого будет вполне достаточно. Уничтожение собственности хозяина можно скрыть, если никто ничего не узнал. Кстати, тебе известно, что согревательница твоей постели была в курсе большинства твоих планов? Знала обо всем? Прислуга ведь любит болтать.

— И она вам все рассказала?

— Нет, будь она проклята, она не рассказала и половины всего, что знала. Остальное пришлось извлекать из нее хлыстом. И тогда оказалось, что мы не можем позволить ей встречаться со слугами, которые вполне могли сложить одно с другим. Ей пришлось исчезнуть.

— Вы убили ее, — Хью почувствовал прилив отвращения, и сказал это, зная, что никакие его слова больше не имеют значения.

— А тебе–то что? Она была недостойна жить дальше, изменив хозяину. Но я все же не так расточителен, как ты думаешь. У этой дурочки просто не было никакого понятия о морали, и она не отдавала себе отчета в своих действиях. Должно быть, ты загипнотизировал ее. Хью, повторяю, я не склонен к действиям исходя из эмоций. Я никогда не швыряюсь своей собственностью налево и направо. Я продал ее так далеко, что она с трудом будет понимать тамошний акцент, не говоря уже о том, чтобы там кто–нибудь поверил ее басням.

Хью перевел дух.

— Я очень рад.

— Что, понравилась тебе эта прислуга? Что в ней такого?

— Она была просто невинным младенцем. И я не хотел причинять ей вреда.

— Все может быть. А теперь, Хью, ты можешь оправдать все мои убытки, произошедшие по твоей вине. Оплати мне ущерб, и в то же время можешь извлечь выгоду для себя.

— То есть как это?

— А очень просто. Твоя эпопея стоила мне самого старшего слуги. В моем имении нет больше человека его калибра. Поэтому ты займешь его место. Никакого скандала, никакого шума, никакого волнения внизу под лестницей — все слуги, которые могли быть свидетелями происходящего, уже проданы в далекие края. А о том, что случилось с Мемтоком, можешь придумать все, что хочешь. Или даже утверждать, что ничего не знаешь. Барба, ты сможешь удержаться от сплетен?

— Конечно, если от этого зависит благополучие Хью!

— Вот и умница. А то мне бы очень не хотелось делать тебя немой. Игры стали бы не такими захватывающими. Впрочем, Хью, наверное, будет слишком занят, чтобы играть в бридж. Хью, вот тот самый мед, из–за которого медведь попал в капкан. Ты начинаешь исполнять обязанности главного управляющего — работа, с которой ты наверняка сможешь справиться, как только вникнешь в детали, — а Барба с близнецами живет с тобой. Именно то, чего ты все время добивался. Таков выбор. Или ты становишься моим старшим слугой, или вы все лишаетесь жизней. Что скажешь?

Хью Фарнхэм был так изумлен, что никак не мог справиться с голосом, чтобы изъявить согласие. Между тем, их милость добавил:

— Еще одна вещь; я не смогу позволить тебе начать жить с ними прямо сейчас.

— Нет?

— Нет. Я все еще хочу получить твое потомство от нескольких прислуг, пока тебя не оскопили. Но это ненадолго, если ты так же крепок, как кажешься.

— Нет! — сказала Барбара.

Хью Фарнхэму пришлось принимать ужасное решение.

— Барбара, подожди. Понс! А как насчет близнецов? Их тоже оскопят?

— О, — задумался Понс. — Ну и силен же ты торговаться, Хью! Предположим, что этого не случится, мы скажем тебе. Скажем так — я некоторое время буду использовать их в качестве жеребцов, и не буду отрезать им большие пальцы рук. А лет в четырнадцать или пятнадцать я дам им возможность бежать. Тебя это устраивает?

Старик замолчал, зашедшись в кашле. Он весь содрогался.

— Проклятие, ты утомляешь меня!

Хью заметил:

— Понс, но ведь вас может и не быть в живых через четырнадцать или пятнадцать лет.

— Верно. Но очень невежливо напоминать об этом.

— А не могли бы вы договориться о том же с вашим наследником — Мрикой?

Понс пригладил волосы ладонью и улыбнулся.

— Ушлый ты малый, Хью. Какой из тебя получится главный управляющий! Так вот, конечно же, договориться с ним об этом я не могу — именно поэтому я и хочу кое–что получить с тебя, а не дожидаться, пока повзрослеют мальчишки. Но выбор у тебя есть и сейчас. Я могу позаботиться о том, чтобы вы сопровождали меня в последний путь — все вы, и мальчики тоже. Или можете оставаться в живых и попытаться заключить новую сделку, если только это удастся. "Король умер, да здравствует король!" — так в древности звучала мысль о том, что если умирает один протектор, ему на смену приходит другой. Так что, как знаешь. Я готов и на то и на другое.

Хью все еще обдумывал невеселые предложения, когда снова заговорила Барбара:

— Их милость…

— Да, детка?

— Лучше бы мне вырезали язык. Прямо сейчас, здесь, в этой комнате. Потому что мне вовсе не нравится весь этот замысел. И я не буду держать язык за зубами. Нет!

— Барба, Барба, хорошие девочки так себя не ведут!

— А я и не девочка. Я — женщина, жена и мать! И я никогда больше не буду называть вас "Дядюшкой" — вы злой человек! И я никогда больше не стану играть с вами в бридж, с языком или без языка. Мы беспомощны… но от меня вы ничего не добьетесь. Посмотрите, что вы нам предлагаете. Вы хотите, чтобы мой муж согласился на оскопление в обмен на то, что он сможет провести несколько жалких лет со мной и с нашими детьми — ровно столько, сколько ваше злобное тело милостью небес будет ходить и дышать. А что потом? Вы и тут обманываете его. Мы умираем. Или мы оказываемся отданы на милость вашему племяннику, который еще хуже, чем вы. Уж я‑то знаю! Все согревательницы ненавидят его лютой ненавистью, они рыдают, когда их посылают прислуживать ему — и рыдают еще горше, когда возвращаются от него. Но я бы не позволила Хью согласиться на ваши предложения даже в том случае, если бы вы предложили ему целую жизнь, проведенную в роскоши. Нет! Никогда, никогда! Только посмейте сделать это, и я убью своих детей! Потом себя. А после этого и Хью покончит с собой, я уверена! Независимо от того, что вы с ним сделаете. — Она остановилась и плюнула изо всех сил в направлении старика, затем разрыдалась.

Их милость сказал:

— Хьюги, я ведь сказал тебе, чтобы ты не дергал кошку за хвост. Она может оцарапать тебя. — Он медленно встал и произнес: — Теперь ты уговаривай их, Джо, — и вышел из комнаты.

Джо вздохнул и приблизился к ним.

— Барбара, — мягко сказал он. — Возьми себя в руки. Ведь то, что ты говоришь, не пойдет ни в коей мере на пользу Хью, даже если тебе так и кажется. Тем более, что человеку в возрасте Хью такая потеря не должна казаться слишком большой.

Барбара взглянула на него так, как будто увидела его впервые в жизни. Затем снова плюнула. Джо стоял довольно близко, и она попала ему прямо в лицо.

Он отшатнулся и поднял руку. Хью резко произнес:

— Джо, если хоть пальцем тронешь ее, а меня когда–нибудь освободят, я сломаю тебе руку.

— У меня и в мыслях не было трогать ее, — медленно ответил Джо. — Я просто хотел вытереть лицо. Я не ударю Барбару, Хью. Я восхищаюсь ей. Просто мне кажется, что она рассуждает не совсем здраво. — Он поднес к лицу платок. — Видимо, нет смысла спорить.

— Нет, Джо. Прости, что плюнула в тебя.

— Ничего, Барбара. Ты просто расстроена… и ведь ты никогда не обращалась со мной, как с ниггером. Так что, Хью?

— Барбара уже решила для себя. А у нее слова никогда не расходятся с делом. Впрочем, я и не жалею. Оставаться в живых здесь просто не имеет смысла никому из нас. Даже если бы мне и не предстояло оскопление.

— Жаль, что ты так думаешь, Хью. Как бы то ни было, а мы с тобой всегда хорошо ладили. Ну что ж, если это твое последнее слово, я, пожалуй, пойду и извещу их милость. Хорошо?

— Иди.

— Иди, Джо.

— Что ж… Прощай, Барбара. Прощай, Хью. — Он вышел.

Обратно вернулся один лорд–протектор, двигаясь с медленной осторожностью старого и больного человека.

— Так, значит, вы вон что решили, — сказал он, садясь и запахивая шаль. Он потянулся за мышкой, по–прежнему сидящей на столе; появились слуги и убрали все со стола. Он продолжал:

— Не могу сказать, что я очень удивлен… ведь я играл в бридж с вами обоими. Ну, тогда, есть еще одна возможность. Ваши жизни — компенсация, и я просто не могу оставить их вам просто так. Поэтому мы используем вас. Мы пошлем вас назад.

— Куда — назад, Понс?

— Как куда? Конечно же, в ваше собственное время. Если получится, конечно. Возможно, и получится. — Он погладил мышку. — Вот эта малышка проделала это. Правда, ее посылали всего на две недели в прошлое. И это ей ничуть не повредило. Хотя, конечно, трудно судить о том, как подействует пропасть в две тысячи лет.

Снова появились слуги и стали раскладывать на столе: мужские часы, канадский дайм, пару поношенных горных ботинок, охотничий нож, грубо выделанные мокасины, пару джинсов, истрепанные хлопчатобумажные шорты большого размера, автоматический пистолет 45 калибра с портупеей, две изношенных и выцветших рубашки, одна из которых была перешита, полкоробки спичек, небольшая записная книжка и карандаш.

Понс взглянул на вещи.

— Было у вас что–нибудь еще? — Он вытащил из пистолета обойму и взвесил ее на ладони. — Если нет, одевайтесь.

Невидимое поле отпустило их.

Глава двадцать первая.

— Не понимаю, чему вы удивляетесь, — сказал им Понс. — Хью, ты ведь должен помнить, что я велел своим ученым выяснить способ, которым вы попали сюда. Никаких чудес. Я говорил вполне серьезно. И они почувствовали, что я буду очень несчастлив — и огорчен — если ученым протектората не удастся разрешить эту проблему при таком изобилии данных. И они сделали это. Возможно. По крайней мере, им удалось отправить вот эту малышку. Она вернулась сегодня, почему я и послал за вами. И теперь мы выясним, работает ли это в прошлое так же, как в будущее. И еще, работает ли большой аппарат так же хорошо, как настольная модель. Мне кажется, что для перемещения требуется не такое уж большое количество энергии — не нужно никаких атомных бомб — если энергию приложить точно нужным образом. Но все это мы скоро узнаем.

Хью спросил:

— Но как же вы узнаете? Мы–то узнаем — сработает она или нет, но вы–то?

— А, вон что! Мои ученые не так уж глупы, когда знают, за что взяться. Один из них вам все объяснит.

Позвали ученых — двух Избранных и пятерых слуг. Никаких предисловий не последовало. Хью почувствовал, что с ним обращаются так же безразлично, как с мышкой, которая все еще пыталась спуститься на пол, где ее поджидала гибель. Хью было предложено снять рубашку, и двое ученых прикрепили к его правому плечу небольшой предмет.

— Что это? — Предмет казался необычайно тяжелым для своих небольших размеров.

Слуги не ответили, а старший Избранный сказал:

— Тебе все объяснят. Подойди сюда. Взгляни.

Взглянуть, как выяснилось, следовало на бывшую собственность Хью — подробная геодезическая карта графства Джеймс.

— Ты знаешь, что это такое? Или нужно объяснить?

— Знаю, — Хью прибег к речи равных, но Избранный игнорировал это, продолжая обращаться к нему, как к нижестоящему.

— Тогда ты должен знать, что это место, куда вы прибыли.

Хью согласился, когда палец ученого указал на место, где когда–то стоял его дом. Избранный задумчиво кивнул и добавил:

— Ты понимаешь значение этих отметок? — он указал на маленький крестик и цифры возле него.

— Конечно. У нас это называлось "репер" или эталонная отметка. Точно указанное местоположение и высота над уровнем моря. Это базисная точка для всей остальной карты.

— Превосходно. — Избранный указал на аналогичную точку у вершины горы Джеймс. — А теперь скажи нам, если знаешь — но только не лги, это не пойдет тебе на пользу, — как велико отклонение этих точек по вертикали и горизонтали.

Хью немного подумал и поднял руку, развел указательный и большой палец примерно на дюйм. Избранный прищурился.

— В те варварские времена не могло быть такой точности. Мы считаем, что ты лжешь. Попытайся еще раз. Или признавайся, что понятия не имеешь.

— А я утверждаю, что вы сами не знаете, о чем говорите. Ошибка может быть даже и меньше. — Хью хотел было рассказать им, что он сам возглавлял разведывательные партии в Сибизе, да и сам занимался геодезическими измерениями, когда занялся подрядами — и что хотя он не знал, насколько точны геодезические измерения, при установлении реперов эти измерения были на порядок точнее обычных.

Но потом он решил, что рассказывать об этом бессмысленно.

Избранный взглянул сначала на него, потом на их милость. Старик внимательно слушал, но лицо его оставалось бесстрастным.

— Ладно. Допустим, что отметки точно соотносятся друг с другом. Что является исключительным везением, поскольку одной из них нет, — он указал на первую, около того места, где был дом, — а другая, — он указал на вершину горы Джеймс, — по–прежнему на месте, в прочнейшей скальной породе. А теперь покопайся в памяти и не пытайся снова солгать, так как прежде всего это касается тебя самого… и имеет значение для их милости, поскольку даже заурядная твоя ложь может свести на нет множество усилий, и их милость наверняка будет очень недоволен. Так вот: где поблизости от этой точки и на той же высоте — во всяком случае не выше! — находится… находилось, я хотел сказать в те первобытные времена — ровное гладкое место?

Хью задумался. Он–то точно знал, где располагалась эта точка отсчета: в основании Саутпортского банка. Представляла она собой медную пластинку, заглубленную в камень позади мемориальной таблички, приблизительно на высоте восемнадцати дюймов от тротуара на северо–восточном углу здания. Ее поместили туда вскоре после открытия Саутпортского торгового центра. Хью, проходя мимо, часто смотрел на нее; глядеть на эталонную отметку всегда было для него успокоительно и наполняло душу ощущением стабильности.

Одной стороной здание банка выходило на стоянку для автомобилей, которая служила ему, супермаркету "Сейфвей" и еще паре магазинов.

— Ровное и гладкое место тянется отсюда и досюда на расстояние… (Хью прикинул ширину стоянки в футах, перевел в уме на современные единицы.) Или немного больше. Это на глаз. Размеры неточные.

— Но место действительно ровное? И не выше отметки?

— Оно даже ниже и немного наклонено, чтобы вода здесь не задерживалась.

— Отлично. А теперь взгляни сюда. — Это снова была собственность Хью, на сей раз карта штата. — Предмет, который на тебе, можно считать часами. Не стоит объяснять тебе принцип их действия — ты все равно не поймешь. Достаточно сказать, что с помощью радиоактивного распада они измеряют время. Поэтому они так тяжелы. Корпус изготовлен из свинца, чтобы погасить радиацию и предохранить их. — Избранный указал на город на карте. Хью отметил про себя, что здесь помещался университет штата.

Избранный сделал движение рукой, и ему передали клочок бумаги. Он сказал Хью:

— Ты можешь прочесть, что здесь написано? Или нужно объяснить?

— Здесь написано "Банк университета штата", — ответил Хью. — И мне действительно помнится, что в этом городке в свое время было подобное заведение. Хотя с уверенностью сказать не могу. Я с ним никогда не имел дела.

— Было, было, — уверил его Избранный, — и совсем недавно обнаружены его развалины. Ты должен добраться до него. Там была, и сохранилась до сих пор подвальная комната, в самой нижней части фундамента. Эти часы нужно поместить туда. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— По велению их милости, эта комната до сих пор не вскрыта. После того, как вас пошлют в прошлое, ее вскроют. Часы будут там, и мы измерим их показания. Теперь тебе ясно, почему это жизненно важно для эксперимента? Мы не только узнаем, что вы благополучно перенесли путешествие, но и точно определим промежуток времени, разделяющий наши эпохи. На основании полученных данных мы сможем гораздо точнее настроить приборы. — Избранный теперь говорил почти с жестокостью. — И указания, смотри, выполняй в точности. Или тебя строго накажут.

При этих словах Хью встретился взглядом с Понсом. Старик не смеялся, но в его глазах прыгали веселые огоньки.

— Сделай это, Хью, — негромко попросил он. — Будь молодцом.

Хью сказал ученому Избранному:

— Я все сделаю. Я понимаю.

Избранный сказал:

— С благоволения их милости, покорный слуга готов взвесить их и отправиться к месту запуска.

— Мы передумали, — возвестил Понс. — Мы будем наблюдать за отправлением. — И добавил: — Как нервы, Хью? В порядке?

— Вполне.

— Вам всем, перенесшим первое перемещение, было предложено вернуться, не помню, говорил я тебе об этом, или нет? Джо сразу же отказался. — Старик взглянул через плечо. — Грейс, ты не передумала, малышка?

Грейс подняла глаза.

— Понси! — укоризненно сказала она. — Ведь ты же знаешь, что я никогда не покину тебя.

— Дьюк?

Оскопленный слуга даже не поднял глаза. Он просто отрицательно помотал головой.

Понс сказал ученому:

— Нужно поспешить и взвесить их. Сегодня мы намерены ночевать дома.

Взвешивание было произведено где–то в недрах Дворца. Перед тем, как их поместили на пластину весов, лорд–протектор вытащил обойму, которую ранее извлек из пистолета Хью.

— Хью! Ты обещаешь не делать глупостей? Или мне приказать, чтобы пули отделили от пороха?

— Нет, я обещаю.

— Да, но что ты обещаешь? При определенной сноровке ты вполне можешь прикончить меня. Но подумай о том, что будет после этого с Барбарой и нашими малышами.

(Я уже думал об этом, старый ты негодяй. И я всегда делаю только то, что мне кажется лучшим.).

— Понс, а почему бы вам не отдать обойму Барбаре? Пусть она положит ее к себе в карман. В этом случае, даже если мне и придет в голову что–нибудь, я не успею зарядить пистолет достаточно быстро.

— Неплохо придумано. Держи, Барба.

Старший ученый, казалось, был недоволен общим весом своего экспериментального груза.

— С разрешения их милости, ничтожный слуга осмелится доложить, что собственный вес обоих взрослых, должно быть, сильно уменьшился с тех пор, как делались расчеты.

— И чего же ты хочешь от нас?

— О, ничего, ничего, с благоволения их милости. Просто предстоит небольшая задержка. Масса должна быть точной. — Избранный начал торопливо накладывать на платформу металлические диски.

Это навело Хью на мысль.

— Понс, вы действительно думаете, что эта штука сработает?

— Если бы я знал это точно, не было бы надобности опробовать ее. Надеюсь, что она работает.

— Если перенос удастся, нам с самого начала понадобятся деньги. Особенно, если мне придется пересечь почти половину штата, чтобы захоронить эти часы.

— Логично. Ведь вы, кажется, там пользовались золотом? Или серебром? Я понял тебя. — Он сделал жест рукой. — Прекрати взвешивание.

— У нас в ходу было и то и другое, но нужно, чтобы на нем стояло клеймо нашего протектората. Понс, в моем доме было довольно много американских серебряных долларов, которые вы забрали у меня. Нельзя ли их получить обратно?

Получить их оказалось можно и прямо во Дворце, и старик не имел ничего против того, чтобы их использовали в качестве недостающего веса. Старший ученый был весьма обеспокоен задержкой — он объяснил своему повелителю, что расчеты были сделаны на определенную массу, с тем, чтобы доставить их в прошлое за несколько дней до начала войны, плюс–минус некоторое время на ошибку. Но запас времени подходил к концу и если не произвести отправку в самое ближайшее время, то придется снова делать перерасчет эксперимента и перенастраивать приборы. Хью не понял большинства подробностей.

Понс, видимо, тоже их не понял. Он резко оборвал ученого:

— Если понадобится, сделаешь расчеты заново. Все.

Чтобы найти человека, который знал человека, который знал, где находятся предметы, изъятые у дикарей, нашел их и доставил, потребовалось больше часа. Понс молча играл с мышью. Барбара возилась с близнецами, потом перепеленала их с помощью служанок. Хью попросил, чтобы всем дали возможность сходить в туалет — просьба была удовлетворена, правда под охраной — и от всего этого вес снова изменился, и все пришлось начинать заново.

Серебряные доллары по–прежнему были скручены в колбаски по 100 долларов в каждой, как в свое время сделал Хью. Весили они довольно много, и (если надеяться, что прыжок во времени окажется удачным) Хью был рад, что за время одиночного заключения он сбросил лишний вес, накопленный в бытность его главным исследователем. Однако для покрытия разницы в весе, потребовалось всего около трехсот долларов да еще пуля и несколько клочков фольги.

— С позволения их милости, покорный слуга считает, что подопытных следует незамедлительно поместить в контейнер.

— Исполняй! Не трать понапрасну наше время!

Приволокли контейнер. Он представлял собой металлический ящик, гладкий снаружи, пустой внутри, без каких–либо выступающих частей. Высота его едва позволяла Хью стоять, выпрямившись, а места в нем было ровно столько, сколько требовалось всем четверым, и даже немного меньше. Хью забрался внутрь первым, помог забраться Барбаре, затем им передали детей и Хьюги тут же начал плакать и толкать братишку.

Понс выглядел расстроенным.

— Прислуга избаловала детишек. Хью, я решил не присутствовать при отправлении, я очень устал. Прощайте, вы оба — и счастливо добраться. Из вас никогда не получились бы верные слуги. Но мне будет очень не хватать наших партий в бридж. Барба, нужно серьезно заняться воспитанием малышей. Только смотри, не запугай их вконец. Они — хорошие мальчишки. — Он повернулся и быстро вышел.

Крышку закрыли и заперли. Теперь они были одни. Хью тут же воспользовался этим преимуществом, чтобы поцеловать жену. Поцелуй вышел довольно неуклюжим, потому что они оба держали в руках по ребенку.

— Теперь мне все равно, что с нами будет, — сказала Барбара, как только рот ее освободился. — Именно этого мне больше всего и не хватало. Ой, милый, Джо опять мокрый. А как там Хьюги?

— Они берут друг с друга пример. Хьюги тоже мокрый. Но ты ведь, кажется, только что сказала, что тебе теперь все равно.

— Мне–то да, но попробуй объясни это детям. Сейчас я бы с радостью отдала один из этих свертков с долларами за десяток новых пеленок.

— Дорогая, а тебе никогда не приходило в голову, что человечество по меньшей мере миллион лет прекрасно обходилось без пеленок? А нам, возможно, предстоит обходиться без них не больше часа. Так что давай не будем о них думать.

— Да нет, я только хотела сказать… Послушай! Кажется, они передвигают нас.

— Сядь на пол и упрись ногами в стенку. Пока дети еще целы. Так что ты говоришь?

— Я просто хотела сказать, дорогой, что меня вовсе не волнуют пеленки. Меня вообще ничто не волнует теперь, когда ты со мной. Но если нам все же не суждено погибнуть — если эта штука сработает, — то я хотела бы быть практичной. А что может быть практичнее пеленок?

— Поцелуи, например. Любовь.

— Да, конечно. Но они все равно приводят к пеленкам. Милый, а ты не мог бы переложить Хьюги в другую руку, а этой обнять меня? Ой, они снова нас куда–то двигают. Хью, как по–твоему, этот аппарат сработает? Или мы просто внезапно умрем? Ладно, путешествие в будущее я еще как–то способна представить — во всяком случае, мы совершили его. Но никак не могу представить себе путешествие в прошлое. Я имею в виду, что прошлое ведь уже было. Ведь правильно? Разве не так?

— В принципе, да. Но ты, по–моему, неправильно сформулировала. Я понимаю это так, что парадоксов времени не существует, их просто не может быть. Если нам удастся совершить этот прыжок во времени, то, значит, мы его уже совершили. Вот что произошло. А если аппарат не сработает, то потому, что этого не случилось.

— Но ведь этого еще не случилось. Следовательно, ты утверждаешь, что поскольку этого не произошло, то и не могло произойти. Я то же самое и говорила.

— Нет–нет. Мы ведь не знаем, случилось это уже или еще нет. Если случилось, то все будет в порядке. А если нет, то — нет.

— Дорогой, я совсем запуталась.

— Не беспокойся. "Персты, перо держащие, выводят букву, и только выведя ее, свой продолжают труд" — и о том, как обстоит дело, мы узнаем только после всего. Мне кажется, нас выводят на финишную прямую. Мы больше не покачиваемся, и чувствуется только легчайшая вибрация. Если они собираются отправлять нас оттуда, откуда я думаю, то есть из графства Джеймс, то нам можно ни о чем не беспокоиться еще примерно с час. — Он обнял ее покрепче. — Поэтому давай хоть этот час побудем счастливыми.

Она подхватила:

— Так ведь я о том и толкую. Любимый, мы с тобой столько перенесли, что сейчас я уже ни о чем не беспокоюсь. Если нам отведен всего лишь час, я буду наслаждаться каждой его секундой. Если нам отведено сорок лет, я буду наслаждаться каждой секундой этих лет. Но только если мы будем вместе. А если нас разлучат, то мне не нужно никаких отсрочек. Но, как бы то ни было, пока мы вместе. И пребудем вместе до самого конца.

— Да, до самого конца.

Она счастливо вздохнула, перепеленала мокрого спящего младенца, уткнулась в плечо мужу и прошептала:

— У меня такое чувство, что это снова наш самый первый день. Я имею в виду убежище. Там было так же тесно, и даже еще жарче — и никогда еще я не была так счастлива. И мы тогда тоже не знали, доживем до следующего дня, или нет. В ту ночь.

— По крайней мере, не надеялись. Иначе сейчас у нас бы не было близнецов.

— В таком случае, я даже рада, что мы собирались погибнуть. Хью, а ведь здесь места не меньше, чем было тогда у нас в распоряжении, а?

— Женщина, ты просто ненасытна в своей похоти. Мы можем шокировать мальчиков.

— Мне, по крайней мере, не кажется, что один раз больше чем за год — это ненасытность. А мальчикам еще слишком мало лет, чтобы их можно было чем–то шокировать. О, милый, ну давай! Ты же сам сказал, что возможно через час нас не станет.

— Да, это вполне возможно, и в твоих словах есть большая доля правды и теоретически я полностью "за". Но ребятишки здорово мешают, да, к тому же, на самом деле здесь не так много места, и даже если бы здесь не толпилась мокрая малышня, я совершенно не представляю, как это механически возможно. Это будет не акт, а прямо какой–то тессеракт.

— Что ж… наверное, ты прав. Действительно, расположиться здесь негде. Мы можем раздавить малышей. Но если нам все–таки предстоит погибнуть, то это будет просто стыдно.

— Я отказываюсь допускать, что нам предстоит погибнуть. И больше я никогда, даже на словах, не сделаю такого упущения. Все мои планы строятся на том, что мы останемся в живых. Жизнь продолжается. Что бы там ни было — жизнь продолжается.

— Согласна! Семь без козырей!

— Так–то лучше.

— Удваиваю. И еще раз удваиваю. Хью, как только мальчики подрастут настолько, что смогут удержать в руке тринадцать карт, мы начинаем учить их играть в бридж. Тогда у нас будет своя семейная четверка.

— Согласен. А если они не смогут научиться, мы оскопим их и попробуем снова.

— Не произноси при мне больше этого слова.

— Прошу прощения.

— И вообще я больше слышать не желаю этот язык, дорогой. Мальчики должны расти, слыша только английскую речь.

— Еще раз прошу прощения. Ты права. Но я могу иногда сорваться. Я столько переводил, что иногда начинаю думать на этом языке. Так что не сердись, если у меня иной раз и вырвется словечко.

— Словечко–другое — это не страшно. Кстати, о словечках… Не обменивался ли ты кое–какими словечками с Киской?

— Нет.

— А почему? Я бы ничего не имела против. Вернее, почти ничего. Она была очень мила. Она готова была возиться с детьми в любое время, когда ей только разрешали. Она очень любила наших малышей.

— Барбара, я не хочу думать о Киске. Мне больно вспоминать о ней. Я надеюсь только на одно — что ее новый владелец добр к ней. Ведь она совершенно беззащитна — как котенок с непрорезавшимися глазками. Беспомощна. Киска напоминает мне обо всем самом чертовски проклятом, что только есть в рабстве.

Она сжала его руку.

— Надеюсь, что с ней обращаются хорошо. Но, милый, зачем себя мучить, ведь все равно ей ничем не поможешь.

— Я понимаю и именно поэтому не хочу говорить о ней. Но мне ее не хватает. Как дочери. Да, пожалуй, она была мне дочерью. И никогда — "согревательницей постели".

— Я ни секунды не сомневалась в этом, дорогой. Но… здесь, конечно, может быть и тесновато. Ну ничего, жизнь–то ведь продолжается. Так что мне не хотелось бы, чтобы ты обращался со мной, как с дочерью. Лично я имею намерение, чтобы ты в постели не имел ни минуты покоя!

— Хм… Может, стоит напомнить о моих преклонных годах?

— О мои натруженные ноги! Он еще говорит о "преклонных годах"! С практической точки зрения мы станем ровесниками — нам обоим будет примерно по четыре тысячи лет, считая туда и обратно. А я преследую сугубо практические цели. Ты понял?

— Понял, понял. Конечно, четыре тысячи лет — это именно практически. Хотя, возможно, и не совсем годится для "практических целей".

— Тебе так легко не отделаться, — грозно сказала она. — Со мной это не пройдет.

— Слушай, у тебя мысли работают только в одном направлении. Ладно. Сделаю все, что в моих силах. Я буду просто лежать и беречь силы. А тебе предоставлю делать все остальное. Ха, да мы, кажется, приехали!

Ящик несколько раз передвинули, затем он некоторое время пребывал в неподвижности, затем неожиданно взлетел вверх, так что заныло под ложечкой, так же внезапно остановился, вздрогнул и теперь уже застыл окончательно.

— Вы находитесь в экспериментальной камере, — произнес голос ниоткуда. — Имейте в виду, что вас может ожидать падение с небольшой высоты. Советуем вам обоим встать, взять на руки по одному ребенку и быть готовыми к падению. Понятно?

— Да, — ответил Хью, помогая Барбаре встать. — С какой высоты?

Ответа не последовало. Тогда Хью сказал:

— Дорогая, я не понял, что они имели в виду. "С небольшой высоты" может означать и один фут и пятьдесят… Обхвати Джо руками, чтобы он не ушибся, и лучше немного согни ноги в коленях. Если толчок будет сильным, то не напрягай ноги, а мягко опустись на землю. Ни в коем случае не приземляйся на вытянутые ноги. Ведь этим шутникам нет до нас ровным счетом никакого дела.

— Согнуть ноги в коленях. Обхватить Джо. Понятно?

И они упали.

Глава двадцать вторая.

Хью так и не понял точно, с какой высоты им довелось упасть, но, в конце концов, решил, что не более четырех футов. Вот еще мгновение назад они стояли в ярко освещенной камере, в тесноте; в следующее мгновение они уже оказались под открытым небом, в ночной тьме и в падении.

Когда его подошвы ударились о землю, он мягко повалился, слегка ударившись правым бедром при падении, и в тело ему впились два очень твердых свертка с долларами, которые лежали у него в заднем кармане брюк. Потом он перекатился набок, оберегая ребенка от удара.

Затем он сел. Барбара лежала на боку подле него. Она не шевелилась.

— Барбара! Что с тобой?

— Ничего, — тихо сказал она. — Кажется, цела. Просто перепугалась.

— А с маленьким Джо все в порядке? Хьюги–то цел и невредим, но, боюсь, он теперь гораздо более чем просто мокр.

— С Джо тоже все в порядке.

Джо тут же как бы в подтверждение этих слов громко расплакался; брат почти моментально присоединился к нему.

— Думаю, он тоже перепугался до смерти. Помолчи, Джо. Видишь, мама занята. Хью, где мы?

Он огляделся.

— Мы, — возвестил он, — на автомобильной стоянке в торговом центре примерно в четырех кварталах от моего дома. И, скорее всего, довольно близко к нашему собственному времени. По крайней мере вот это — форд шестьдесят первого года выпуска, и мы едва не приземлились на него.

Стоянка была пуста, если не считать этой машины. Ему вдруг пришло в голову, что их прибытие вполне могло быть не просто хлопком, а, например, взрывом, если бы они приземлились футах в шести правее. Но он тут же отогнал эту мысль. Они уже столько вынесли, что еще одна миновавшая их опасность значения не имела.

Он встал и помог подняться Барбаре. Она поморщилась, вставая, и в тусклом свете, падавшем на стоянку из окна банка, Хью сразу заметил это.

— Что–нибудь не в порядке?

— При падении я, похоже, подвернула ногу.

— Идти можешь?

— Могу.

— Я понесу обоих ребятишек. Здесь недалеко.

— Хью, куда мы направляемся?

— Домой, конечно, куда же еще?

Он взглянул в окно банка, стараясь взглядом отыскать календарь. Наконец он увидел его, но света было недостаточно, и разобрать цифры не удалось.

— Интересно, какое сегодня число? Милая, ты знаешь, мне кажется, что путешествие во времени связано с некоторыми парадоксами — и я думаю, что для кого–то мы можем стать сильным потрясением.

— Для кого?

— Например, меня. В моем более раннем воплощении. Может быть, мне следует сначала позвонить, чтобы не заставать человека врасплох. Хотя нет, он… то есть я, просто не поверит такому. Ты действительно можешь идти?

— Конечно.

— Прекрасно. Возьми на секундочку наших маленьких чудовищ — я хочу взглянуть на часы. — Он снова заглянул через окно в банк, где на стене висели часы. Отлично. Давай дитя обратно. И скажи, если тебе потребуется отдых.

Они отправились в путь. Барбара хоть и прихрамывала, но не отставала. Они молчали, так как Хью все еще не мог осмыслить случившееся. Вновь увидеть город, который он считал уничтоженным, таким тихим и мирным теплой летней ночью было для него неожиданно сильным потрясением. Он старательно избегал думать о том, что может обнаружить у себя дома — кроме одной мысли, что если окажется так, что убежище еще не построено, то оно и не будет построено никогда — он попытается вмешаться в ход истории.

Он свыкся с этой мыслью, и полностью сосредоточился на радостном осознании того, что Барбара была женщиной, которая никогда не откроет рта, если чувствует, что мужчина хочет, чтобы она помолчала.

В конце концов они свернули на дорожку, ведущую к его дому. Барбара прихрамывала, а Хью почувствовал, что у него затекли руки, потому что он не мог переложить свой двойной груз. Около дома стояли две машины. Он остановился у первой, открыл дверцу и сказал:

— Залезай внутрь, усаживайся и дай ноге отдохнуть. Мальчишек я оставлю с тобой и произведу рекогносцировку.

Дом был ярко освещен.

— Хью! Не нужно!

— Почему?

— Это моя машина. Это та самая ночь!

Он долго–долго смотрел на нее. Потом тихо сказал:

— Все равно необходимо осмотреться. Оставайся здесь.

Вернулся назад он минуты через две, распахнул дверцу, повалился на сиденье и с шумом выдохнул воздух.

Барбара позвала его:

— Милый! Милый!

— О, боже мой! — Он закашлялся и некоторое время ничего не мог ответить. — Она там! Грейс. И я тоже. — Он опустил голову на руль и всхлипнул.

— Хью!

— Что? О боже мой!

— Успокойся, Хью. Пока ты ходил, я завела машину. Ключ был здесь. Я оставляла его, чтобы Джо мог ее отогнать. Так что мы можем ехать. Ты в состоянии вести машину?

Он постепенно успокаивался.

— В состоянии. — Секунд десять потребовалось ему на то, чтобы осмотреть панель управления, немного отодвинуть сиденье назад, включить задний ход и выехать на улицу. Через четыре минуты он свернул на шоссе, ведущее в горы, внимательно следя за знаками. Ему пришло в голову, что в эту ночь не стоит попадаться за рулем без прав, чтобы их не задержали.

Когда он поворачивал, часы где–то в отдалении пробили полчаса. Он взглянул на наручные часы и заметил, что они отстают на одну минуту.

— Включи радио, дорогая.

— Хью, прости пожалуйста, эта штука у меня как–то сломалась, и я все никак не могла собраться отдать ее в ремонт.

— Ох. Ну ладно. Я имею в виду, что новости сейчас не имеют значения. Я все пытаюсь прикинуть, как далеко мы успеем отъехать за час. За час с минутами. Ты не помнишь, когда первая ракета поразила нас?

— Кажется, ты сказал, что было одиннадцать сорок семь.

— И мне тоже так кажется. Я просто уверен в этом, просто хотел, чтобы ты подтвердила. Но все совпадает. Ты готовила креп–сюзе, потом вы с Карен подали их как раз тогда, когда начались десятичасовые новости. Я ел очень быстро — они были просто изумительны — когда этот старый чудак позвонил у двери. Я сам, я хочу сказать. Я вышел к нему. Допустим, это было в десять двадцать или чуть позже. Так что мы слышали, как бьет половину десятого, и то же самое говорят мои часы. Так что у нас в распоряжении около семидесяти пяти минут, чтобы убраться от эпицентра как можно дальше.

Барбара ничего не ответила. Через несколько мгновений они выехали за пределы города. Хью нажал на газ, и скорость сразу поднялась с осторожных сорока пяти миль в час до верных шестидесяти пяти.

Минут через десять она сказала:

— Милый! Мне их очень жаль. Жаль Карен — больше мне жалеть некого, я хочу сказать.

— А я вообще ни о ком не жалею. Даже Карен. Да, меня действительно потряс сейчас ее веселый смех. Но только теперь я могу оценить его. Барбара, сейчас впервые в жизни я почувствовал, что теперь верю в бессмертие. Ведь Карен сейчас жива — там, позади — и все же мы видели, как она умерла. Поэтому, в каком–то бесконечном смысле, Карен живет вечно, где–то в неизвестности. Не проси меня объяснять это, но я чувствую, что это так.

— Я всегда думала то же самое, Хью. Только не решалась сказать.

— Можешь всегда говорить все, что захочешь, черт возьми! Ведь я говорил тебе об этом давным–давно. Так что теперь я больше не испытываю печали по Карен. И, честно говоря, ничуть не жалею Грейс. Некоторым людям удается добиться успеха именно тем, что они всегда следуют намеченным курсом. Она как раз из таких. А что касается Дьюка, то мне и думать о нем противно. Я возлагал на сына столько надежд! Ведь он был моим первенцем. Но я никогда не принимал участия в его воспитании и поэтому не мог сделать его тем, кем собирался. К тому же, как заметил Джо, Дьюку не так уж плохо — если считать, что благополучия, безопасности и счастья для этого достаточно. — Хью пожал плечами, не отрывая рук от руля. — Поэтому мне лучше забыть о нем. С этого момента постараюсь никогда больше не думать о нем.

Через некоторое время он заговорил снова:

— Дорогая, ты не могла бы, хоть у тебя на руках и детишки, как–нибудь снять у меня с плеча эту штуковину?

— Конечно, могу.

— Тогда сделай это и, пожалуйста, выбрось ее в кювет. Я предпочел бы, чтобы она оказалась в эпицентре взрыва — если мы еще не выбрались из него. — Он нахмурился. — Мне бы не хотелось, чтобы у этих людей когда–нибудь появилась возможность путешествовать во времени. Особенно у Понса.

Она немного повозилась, ничего не говоря. Действовать ей приходилось из неудобного положения, да к тому же еще и одной рукой. Наконец, ей удалось отвязать радиационные часы и выбросить их в темноту за окном автомобиля. Потом она заговорила:

— Хью, я не думаю, что Понс ожидал, что мы примем это предложение. Мне кажется, что он сознательно поставил такое условие, на которое я никогда бы не согласилась, даже если бы ты и решился принести себя в жертву.

— Конечно! Он воспользовался нами, как морскими свинками — или как своей белой мышью — и вынудил нас "согласиться". Барбара, ты знаешь, я в принципе могу выносить и в чем–то понимать откровенных сукиных сынов. Хотя и не прощать. Но, на мой взгляд, Понс был гораздо хуже, чем все они вместе взятые. Ведь у него всегда как будто были самые добрые намерения. Он всегда мог доказать как дважды два, что пинок, который он тебе дает, служит тебе же на пользу. Я презираю его.

Барбара упрямо сказала:

— Хью, а сколько белых людей нашего времени, если бы они обладали такой же властью и могуществом, как Понс, пользовались бы ими с такой же мягкостью как он?

— Что? Да нисколько. Даже твой покорный слуга не был бы способен на это. Кстати, насчет "белых людей" — это уже удар ниже пояса. Цвет кожи тут ни при чем.

— Согласна. Я забираю назад слово "белый". И я уверена, что только ты бы один и был бы способен на это. Больше я никого не знаю.

— Даже я не смог бы. Да и никто вообще. Единственный раз, когда я имел такую возможность, я воспользовался ею так же отвратительно, как Понс. И имею я в виду тот случай, когда приказал, чтобы Дьюку пригрозили оружием. Мне следовало просто воспользоваться приемом карате и сбить его с ног или, может быть, даже убить его. Но не унижать. Так что, никто, Барбара. Никто. И все же Понс был особенно отвратителен. Возьми, к примеру, Мемтока. Мне по–настоящему жаль, что я убил его. Он был человеком, который вел себя лучше, чем мог бы, согласно своему характеру, ни в коем случае не хуже. В Мемтоке было очень много злобы, даже садизма. Но он держал эти стороны натуры под жестким контролем, чтобы иметь возможность как можно лучше исполнять свои обязанности. Но Понс… Барбара, милая, наверное, это вопрос, в котором мы никогда не придем к согласию. Ты чувствуешь к нему симпатию потому, что он хорошо относился к тебе большую часть времени и всегда был мил с нашими малышами. Но именно из–за этого я и презираю его — потому, что он всегда любил показать свою "королевскую милость", будучи менее жестоким, чем мог бы быть, но никогда не забывая напомнить своей жертве о том, как он мог бы быть жесток, если бы на самом деле не был таким милым добрым старичком и таким милостивым владыкой. И я презираю его за это. Я начал испытывать презрение к нему еще задолго до того, как узнал, что ему к столу подают убитых и приготовленных молоденьких девушек.

— Что?

— Ты разве не знала? Да, конечно, ты должна знать об этом. Ведь мы с Понсом говорили об этом в последнем разговоре. Ты разве не слушала?

— Я думала, что это просто оскорбительная шутка с твоей стороны.

— Ничего подобного. Понс — людоед. Может быть, не людоед, поскольку он не считает нас людьми. Но, тем не менее, он ест только девушек. Примерно по одной в день подается ежедневно к их семейному столу. Девушки примерно в возрасте Киски и ее телосложения.

— Но… Но… Хью, я ведь ела то же, что и он, много раз. Значит я… Значит…

— Конечно. И я тоже. Но только до того, как узнал, что это такое. И ты тоже.

— Милый… останови, пожалуйста, машину. Меня сейчас стошнит.

— В таком случае ты испачкаешь близнецов. Эта машина ни за что не остановится.

Она с трудом открыла окно и высунулась наружу. Через некоторое время Хью спросил:

— Ну как, дорогая, тебе лучше?

— Немного.

— Милая, в принципе то, что он ел, ни в малейшей степени не говорит против него. Ведь он действительно не видел в этом ничего плохого — и нет никакого сомнения в том, что коровы думали бы о нас то же самое, если бы умели думать. Но все остальное… вот тут–то он прекрасно знал, что делает. Потому что всегда стремился к тому, чтобы жертва в конце концов согласилась с ним. Палач добивался того, чтобы ему дали на чай.

— Я больше не хочу говорить о нем, дорогой. У меня в голове все перемешалось.

— Прости. Я полупьян, хотя не выпил ни капли, и болтаю, сам не знаю зачем. Больше не буду. Посмотри, не едет ли кто–нибудь за нами, я собираюсь поворачивать налево.

Она оглянулась, и, после того как они свернули на проселочную дорогу, находившуюся в ведении штата, узкую и не слишком ровную, он сказал:

— Я кажется придумал, куда мы едем. Сначала я хотел просто убраться подальше. Теперь у нас есть цель. И возможно, это место безопасное.

— Что это за место, Хью?

— Заброшенная шахта. Когда–то я вложил в нее деньги и потерял их. Может быть, теперь она окупит себя. Она называется "Щедрая жила". Там отличные просторные штольни, и к ней легко добраться по этой дороге. Если только я смогу отыскать ее в темноте. И если мы успеем добраться до нее до того, как начнется война. — Он сосредоточился на дороге, переключая передачи на подъемах и спусках, резко тормозя перед рытвинами, и затем с натужным гудением заставляя машину переползать через них.

После одного особенно резкого поворота, когда Барбара чуть не вывалилась из машины, она заметила:

— Дорогой, я понимаю, что ты стараешься спасти нас всех. Но я не вижу никакой разницы — погибнем мы от водородной бомбы или в катастрофе.

Он улыбнулся, не сбавляя скорости.

— Барби, мне приходилось водить джип вообще в полной темноте. Мы не разобьемся. Мало кто представляет себе все возможности машины, и я особенно рад тому, что у этой ручное переключение передач. В горах это просто необходимо. Я бы просто не решился заезжать сюда на машине с автоматически переключающимися передачами.

Она замолчала и начала молиться про себя.

Они добрались до небольшой площадки почти на вершине горы. Здесь дорога раздваивалась. На развилке виднелся свет. Увидев его, Хью сказал:

— Посмотри, сколько на часах?

— Одиннадцать двадцать пять.

— Отлично. Мы теперь отдалены от нулевой отметки на пятьдесят с лишним миль. Я имею в виду мой дом. А отсюда до "Щедрой жилы" не больше пяти минут езды. Теперь я знаю, как туда добраться. Кажется, бензин у нас как раз кончается, а у Шмидта открыто. Прихватим немного бензина, да и кое–какой провизии тоже — да, я помню, что у тебя в машине есть и то и другое. Но запас нам не повредит — и мы все равно успеем до того, как опустится занавес.

Он затормозил, шурша гравием у бензинового насоса, и выскочил из машины.

— Беги внутрь и начинай набирать провиант. Положи близнецов на пол и закрой дверцу. Ничего с ними не случится. — Он тем временем сунул наконечник шланга в бак машины и начал качать топливо старомодным насосом.

Она мгновенно оказалась снаружи. Заскочив внутрь станции, она тут же выглянула и крикнула:

— Там никого нет.

— Тогда посигналь. Голландец скорее всего в своем домике позади станции.

Барбара несколько раз нажала кнопку клаксона. Заплакали ребятишки. Хью повесил шланг на место.

— Теперь мы должны ему за четырнадцать галлонов. Давай войдем. У нас в распоряжении есть еще минут десять, чтобы успеть вовремя.

Уголок Шмидта был бензозаправочной станцией, небольшой закусочной и маленьким гастрономом одновременно. Тут было все, что могло бы понадобиться людям, живущим поблизости — рыбакам, охотникам и туристам, которые любят забираться в глушь. Хью не стал терять времени на поиски хозяина. Обстановка говорила сама за себя. Свет был полностью включен, ставни на входных дверях подняты, на плите шипел кипящий кофе, касса открыта, а радио настроено на частоту сигнала тревоги. Внезапно оно заговорило:

"ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА. ТРЕТЬЯ ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА. НИКАКИХ ШУТОК. НЕМЕДЛЕННО В УБЕЖИЩА. В ЛЮБЫЕ УБЕЖИЩА. ЧЁРТ БЫ ВАС ВСЕХ ПОБРАЛ, ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ НА ВАШИ ПУСТЫЕ ГОЛОВЫ ПОСЫПЯТСЯ АТОМНЫЕ БОМБЫ. ЛИЧНО Я, ЧЁРТ ПОБЕРИ, СОБИРАЮСЬ СЕЙЧАС ЗАБРОСИТЬ К ДЬЯВОЛУ ЭТОТ ДУРАЦКИЙ МИКРОФОН И КУБАРЕМ СКАТИТЬСЯ В ПОДВАЛ. ЕЩЁ БЫ, ВЕДЬ ДО ПАДЕНИЯ БОМБ ОСТАЛОСЬ ВСЕГО ПЯТЬ МИНУТ! ТАК ЧТО, РАЗДОЛБАИ ЧЁРТОВЫ, СКОРЕЕ ПРЯЧЬТЕСЬ В СВОИ НОРЫ, НЕ ВЫСОВЫВАЙТЕСЬ И ПЕРЕСТАНЬТЕ СЛУШАТЬ ЧУШЬ, КОТОРУЮ Я ТУТ ПОРЮ. ВСЕ В УБЕЖИЩЕ!!!".

— Скорее бери эти пустые коробки и начинай наполнять их. Не нужно ничего укладывать, просто все бросай в них. А я буду выносить их наружу. Мы забьем все заднее сиденье и пол. — Хью тут же последовал собственному совету, наполнил одну из коробок и сделал это гораздо быстрее, чем Барбара. С коробкой в руках он бросился наружу, потом бегом вернулся. У Барбары уже была готова другая коробка, и третья была наполовину полной.

— Хью, подожди. Одну секунду. Ты только взгляни.

Последняя коробка не была пустой. Там была кошка–мать, которая ничуть не испугалась незнакомых людей, видимо будучи привычной к ним. Она спокойно взглянула на них, а четверо пищащих малышей в это время сосали ее. Хью тоже взглянул ей в глаза.

Потом он вдруг закрыл коробку.

— Ладно, — сказал он. — Положи в другую коробку что–нибудь не очень тяжелое, но такое, что придерживало бы ее в машине и не давало бы им опрокинуться во время езды. Скорее. — Он бросился бегом к машине, неся в руках коробку с семейством, которое писком выражало свое неудовольствие происходящим.

Барбара быстро последовала за ним с наполовину наполненной коробкой и поставила ее в машине на коробку с кошками. Затем они оба заторопились внутрь станции.

— Захвати все сгущенное молоко, которое найдешь, — Хью на мгновение приостановился, чтобы положить на прилавок колбаску с долларами. — И еще прихвати всю туалетную бумагу и гигиенические салфетки. Нам осталось не более трех минут.

Они покинули станцию только через пять минут, но зато с еще несколькими коробками. Теперь заднее сиденье автомобиля было полностью загружено.

— Я прихватила дюжину чайных полотенец и шесть больших пачек "Чакс".

— Чего–чего?

— Пеленок, дорогой, пеленок. Надеюсь, что этого хватит надолго. И еще я прихватила две колоды карт. Может быть, и не следовало делать этого.

— К чему лицемерить, любимая. Придерживай малышей и убедись, что дверца закрыта как следует. — Он отъехал на несколько сот ярдов, все время выглядывая. — Вот она!

Ехать было трудно. Хью вел машину на самой низкой передаче и очень медленно и осторожно.

После одного из поворотов они увидели темное отверстие, зияющее в склоне горы.

— Отлично, мы успели! И можем заехать прямо внутрь. — Он тронулся с места и снова нажал на тормоз. — Боже милостивый! Корова.

— И теленок, — добавила Барбара, выглядывая со своей стороны.

— Придется оставить их.

— Хью, ведь это же корова. С теленком.

— Э–э–э… но как же мы будем кормить их?

— Хью, может быть здесь ничего и не сгорит. А ведь это настоящая живая корова.

— Э, ладно, ладно, хорошо. Если придется, съедим их в конце концов.

Внутри шахты в тридцати футах от входа была деревянная стенка и крепкая дверь. Хью подал машину вперед, понуждая упрямую корову идти, и в конце концов прижал машину к каменной стене, чтобы иметь возможность открыть дверь.

Корова тут же сделала попытку вырваться на свободу. Барбара открыла дверцу со своей стороны и этим задержала ее. Теленок мычал. Ему вторили близнецы.

Хью выбрался наружу, для чего ему пришлось перелезать через Барбару и близнецов и выбираться через заднюю дверь. Он подошел к деревянной двери и отпер ее. Она была заперта только на засов без замка. Ему пришлось немного подвинуть коровий зад, чтобы открыть ее.

— Включи фары. А то ничего не видно.

Барбара включила освещение, затем настояла на том, чтобы корову с теленком тоже загнали внутрь. Хью пробормотал себе под нос что–то вроде: "Чертов Ноев ковчег", но согласился, в основном потому, что корова как раз и загораживала дорогу. Дверь, хотя и широкая, была на дюйм уже, чем буренка, и та просто–таки не желала пролезать сквозь нее. Тогда Хью наставил ее головой в дверь и отвесил ей здоровенного пинка. И она оказалась внутри. А уж теленок просто последовал за матерью.

Только сейчас Хью понял, почему корова и теленок оказались здесь. Кто–то — скорее всего из местных жителей — приспособил устье шахты под коровник. Внутри находилось штук двенадцать или около того скирд сена. Как только корова увидела такое изобилие, все мысли о попытках сбежать тут же покинули ее.

Коробки были внесены внутрь. Из двух коробок вытряхнули содержимое и в каждую посадили по близнецу. Рядом с ними поставили коробку с котятами. Все три коробки были закреплены так, чтобы их нельзя было ни опрокинуть, ни выбраться из них.

В то время как они разгружали предметы первой необходимости из машины Барбары, все вдруг осветилось как днем. Барбара сказала:

— О, господи! Мы не успеваем.

— Продолжай разгружать вещи. До того как нас достанет звуковая волна, еще пройдет может быть минут десять. А вот как насчет воздушной волны, не знаю. Возьми–ка ружье.

Они уже выгрузили из машины канистры с бензином и с водой, но еще не успели унести их. Земля задрожала, и им стало казаться, что где–то под ними помчались поезда какого–то гигантского метрополитена. Хью быстро отнес канистру внутрь и крикнул:

— Давай скорее эти!

— Хью, иди сюда!

— Сейчас. — Прямо за машиной лежало сено, которое он притащил сюда. Он собрал его, просунул в дверь, вернулся и подобрал остатки — не ради того, чтобы спасти сено, а чтобы уменьшить угрозу воспламенения бензина в баке автомашины. Он сначала даже решил вывести машину наружу и спустить ее под откос. Но потом решил не рисковать. Если жар будет так силен, что горючее в баке машины воспламенится — что ж, ведь в глубине были еще и боковые туннели.

— Барбара! Ты включила свет?

— Да! Прошу тебя, иди сюда, пожалуйста!!!

Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь.

— Теперь нужно отодвинуть все это сено вон туда, подальше от входа. Ты будешь светить, а я понесу сено. Только смотри под ноги. Дальше начинаются сырые места. Именно поэтому мы и закрыли в свое время шахту. Слишком дорого обходилось осушение.

Они перенесли провизию, скотину (человечью, кошачью и бычачью) и предметы первой необходимости в боковой туннель, футов на сто вглубь горы. По пути им попалось место, где вода доходила до щиколоток, но боковой туннель оказался немного выше и абсолютно сухим. Один раз у Барбары с ноги свалился мокасин.

— Извини, — сказал Хью. — Эта гора настоящая губка. Буквально из каждой дырки начинает бить фонтан воды.

— Я, — сказала Барбара, — женщина, которая высоко ценит воду. И на то у меня есть серьезные причины.

Хью ничего не ответил, так как все вокруг осветила вспышка второй бомбы — осветила даже на такой глубине, видимо через щели в деревянной стенке. Он взглянул на часы.

— Как раз вовремя. Теперь нам предстоит второй раз смотреть то же самое кино, Барб. Только на этот раз, я надеюсь, в зале будет не так душно.

— Не знаю, не знаю.

— Будет ли не так душно? Конечно, будет значительно прохладнее. Даже если снаружи все будет гореть. Кажется, я знаю место, где мы можем укрыться и остаться в живых, мы, да еще кошки, но уж не корова с теленком, даже если внутрь пойдет дым от пожаров.

— Хью, я не то имею в виду.

— А что же?

— Хью, я сразу не сказала тебе об этом. Я так расстроилась и не хотела расстраивать тебя. У меня никогда не было машины с ручным переключением передач.

— Что? Тогда чья же это машина?

— Моя. Я хочу сказать, что в ней действительно торчали мои ключи — и в багажнике находились припасенные мною вещи. Но у моей было автоматическое переключение.

— Милая, — медленно произнес он. — Наверное, ты слегка переволновалась.

— Я так и знала, что ты примешь меня за сумасшедшую, и именно поэтому не говорила тебе ничего до тех пор, пока мы не окажемся в безопасности. Но Хью — выслушай меня, дорогой! — я действительно никогда в жизни не имела автомобиля с ручным переключением. Я и не сумела бы вести такую машину. Я просто не знаю, как переключаются передачи.

Он задумался.

— Тогда я ничего не понимаю.

— И я тоже. Милый, когда ты вернулся от своего дома к машине, то сказал: "Она там. Грейс". Ты имел в виду, что видел ее?

— Конечно, видел. Она клевала носом перед телевизором, наполовину отключившись.

— Но, миленький, Грейс действительно сначала клевала носом перед телевизором. А потом ты уложил ее в постель, пока я готовила креп–сюзе. Разве ты не помнишь? Когда объявили тревогу, ты пошел к ней и на руках принес ее вниз — она так и была в ночной рубашке.

Несколько мгновений Хью Фарнхэм стоял неподвижно.

— Так оно и было. Именно так я и сделал, — согласился он наконец. — Ладно, давай занесем сюда остатки вещей. Самый большой взрыв будет примерно через полтора часа.

— А ты думаешь, он будет?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Хью, я не знаю, что произошло. Может быть, это совсем другой мир. Или, может быть, мир тот же самый, но только совсем чуточку изменившийся… под влиянием нашего возвращения, хотя бы.

— Не знаю, не знаю. Сейчас мы должны перенести сюда остатки вещей.

Самый сильный взрыв произошел вовремя. Их тряхнуло, но обошлось без повреждений. Когда их достигла взрывная волна, опять тряхнуло. Но никаких неприятностей не случилось и в этот раз, разве что сдали нервы у некоторых слишком нервных животных. Близнецам же, наоборот, суровая жизнь начинала нравиться.

Хью засек время, потом задумчиво произнес:

— Если это и другой мир, то от нашего он отличается совсем незначительно. И все же…

— Что, милый?

— И все же он отличается. Например, ты не забыла, что машина у тебя была с… другая. А я помню, что уложил Грейс в постель очень рано. После этого мы еще поговорили с Дьюком. Так что он отличается от нашего. — Тут он вдруг улыбнулся. — Возможно, отличается в очень важных вещах. Если будущее может изменять прошлое, то, вероятно, и прошлое может изменять будущее. Может быть, Соединенные Штаты не будут полностью уничтожены. Может быть, ни та, ни другая сторона не пойдет на такой самоубийственный шаг, как использование бактериологического оружия. Может быть… Черт возьми, а может быть у Понса никогда больше и не будет возможности иметь к столу молоденьких девушек! — И добавил: — Черт возьми, я бы что угодно сделал ради этого. И чтобы своими глазами иметь возможность убедиться, что он лишился этого удовольствия.

— Мы попытаемся! И наши мальчики попытаются!

— Да, но все это завтра. Мне кажется, что сегодня фейерверк окончен. Мадам, как вам кажется, вы сможете уснуть на кипе сена?

— Вот так просто взять и уснуть?

— До чего же ты похотлива! У меня был долгий трудный день.

— Но у тебя и в первый раз позади был долгий трудный день.

— Посмотрим.

Глава двадцать третья.

Они пережили ракеты, они пережили бомбы, они пережили пожары, они пережили эпидемии — которые оказались уж вовсе не такими опустошительными, и вполне возможно, не были вызваны применением бактериологического оружия. Во всяком случае, обе воюющие стороны горячо отрицали это — и они пережили длительный период беспорядков, когда гражданское правительство корчилось в агонии, как змея со сломанной спиной. Они продолжали жить. Жизнь продолжалась.

Вывеска над их жилищем гласила:

СВОБОДНОЕ ВЛАДЕНИЕ ФАРНХЭМА.

ФАКТОРИЯ, РЕСТОРАН, БАР.

Американская водка.

Кукурузный ликер.

Яблочное бренди.

Чистейшая родниковая вода.

Парное молоко.

Солонина с картошкой.

Жареное мясо с картошкой.

Масло и хлеб (иногда).

Копченая медвежатина.

Вздернутые предатели (за шею).

!!! в оплату принимаются ЛЮБЫЕ книги !!!

Дневной присмотр за детьми.

!!! раздача котят !!!

Кузнечные работы, ремонт механизмов, работа по листовому металлу — металл предоставляет заказчик.

ФАРНХЭМСКАЯ ШКОЛА БРИДЖ-КОНТРАКТА.

Уроки по договоренности.

Дружеские вечеринки каждую среду.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ !!!

Позвоните. Ждите. Приближайтесь с поднятыми руками. Не сходите с тропинки, чтобы не попасть на мины. На прошлой неделе мы потеряли трех клиентов. Мы не хотим потерять еще и вас. Торговля без налогов.

Хью и Барбара Фарнхэм и сыновья,

Свободные владетели.

Высоко над их вывеской в небе развевается звездно–полосатый флаг — и жизнь их по–прежнему продолжается.

Посвящается Джорджу Х.Сайзеру и постоянным пассажирам железной дороги «Терминус, Аулсвик и Ф-т Мадж: Электрическая улица». Британ (шокированный): Цезарь, это непристойно. Теодот (возмущенный): Что? Цезарь (вновь овладевая собой): Прости его, Теодот, он варвар и полагает, что обычаи его острова суть законы природы. Джордж Бернард Шоу. «Цезарь и Клеопатра», акт II. (Перевод М. Богославской и С. Боброва)

Глава I.

Я ЗНАЮ местечко, где нет ни смога, ни демографического взрыва, ни проблемы, где поставить автомобиль… ни холодной войны, ни термоядерных бомб, ни рекламных песенок по телевидению… ни конференций на высшем уровне, ни Зарубежной Помощи, ни скрытых налогов – нет даже подоходного налога. Климат там того сорта, которым хвалятся Флорида и Калифорния (и которого у них нет), земля прекрасна, люди дружелюбны и гостеприимно относятся к пришельцам, женщины милы и непременно стремятся доставить вам удовольствие…

Я мог бы туда вернуться. Мог бы…

Это был год выборов с обычным припевом под фоновое бип-би-кание спутников: «Все, что ты можешь, я могу лучше». Мне стукнуло двадцать один, но я не мог сообразить, против какой же партии мне проголосовать.

Вместо этого я позвонил в свой призывной участок и сказал, чтобы они посылали мне свою повестку.

Я возражаю против призыва в армию по той же причине, по которой рак возражает против кипящей воды: может быть, это и лучший час в его жизни, но выбор-то не его. Тем не менее я люблю свою страну. Да, люблю, невзирая на пропаганду во все мои школьные годы насчет того, что патриотизм устарел. Один из моих прадедов погиб при Геттисберге [1], а мой отец участвовал в том самом, долгом обратном походе от Инчонского водохранилища, так что не я родил эту новую мысль. В классе я выступал по этому поводу, пока в результате не получил пару по общественным наукам, потом заткнулся и закончил курс.

Но я не изменил своих убеждений в соответствии с убеждениями учителя, который не мог отличить Круглой Высотки от Семинарского хребта.

Вы относитесь к моему поколению? Если нет, вы знаете, почему мы получились столь упорными в своих заблуждениях? Или вы просто списали нас как недоносков?

Я мог бы написать книгу. Еще какую! Но я отмечу один ключевой факт: после того как вы потратили годы, пытаясь выбить из мальчишки патриотизм, не ждите, что он станет кричать «ура», когда получит повестку с таким текстом: «Здравствуйте. Настоящим вы в приказном порядке призываетесь на военную службу в Вооруженные Силы Соединенных Штатов…».

И еще болтают о «потерянном поколении»! Читал я эту дребедень периода после первой мировой войны – Фитцджеральда, Хемингуэя и иже с ними, и меня поражает, что все, о чем им приходилось волноваться, – древесный спирт в контрабандной выпивке. Они держали мир за хвост – так с чего им было плакать?

Верно, у них впереди были Гитлер и Депрессия. Но они-то этого не знали. У нас были Хрущев и водородная бомба, и уж мы-то это точно знали.

Но мы не были «потерянным поколением». Мы были хуже: мы были «безопасным поколением». Не битниками. Биты никогда не превышали нескольких сотен из числа миллионов. Нет, мы трепались, как битники, и классифицировали стереозвучания, и оспаривали выбранный «Плейбоем» список джаз-музыкантов так серьезно, как будто это имело какое-то значение. Мы читали Сэлинджера и Керуака и пользовались словцами, которые шокировали наших родителей, и одевались (иногда) по моде битников. Но мы никогда не считали, что барабаны бонго и борода могут тягаться со счетом в банке. Мы не были бунтовщиками. Мы были приспособленцами, вроде армейских червей. Нашим внутренним девизом было: «Не троньте!».

Большинство наших лозунгов не произносилось, но мы следовали им с той же неизбежностью, с которой утенок лезет в воду. «Не борись с ратушей». «Бери свое, пока можно». «Не попадайся». Высокие цели, великие моральные ценности, а все они означают: «Не троньте!» Клич: «Иди в ногу» (вклад моего поколения в осуществление Американской Мечты) тоже был основан на нашем девизе; он обеспечивал то, что слабак не проведет субботний вечер в одиночестве. Если идти в ногу, соперничество устранялось.

Но стремления у нас были. Да, сэр! Перехитрить призывной участок и выучиться в колледже. Жениться, и пусть она забеременеет, чтобы обе семьи помогали вам, чтобы ты остался студентом, не подлежащим призыву. Подыскать себе работенку, о которой призывные комиссии хорошего мнения, к примеру, в какой-нибудь ракетной фирме. А еще лучше, остаться в аспирантуре, если твои родители (или ее) могут это оплатить, заиметь второго ребенка и таким образом наверняка выйти из списка призывников. Кроме того, докторская степень подоспеет и станет как профсоюзный билет, чтобы продвигаться по службе, получать жалование и пенсию.

Если не было беременной жены с обеспеченными родителями, то вернее всего вас охраняла полная негодность к службе. Неплохим средством являлось повреждение барабанной перепонки, но лучше была все-таки аллергия. Один из моих соседей ужасно страдал от астмы, которая длилась ровно до 26-го дня его рождения. Никакого притворства – у него было аллергия к призывным участкам. Еще одним способом освободиться было убедить армейского психиатра, что ваши способности более подходили Государственному Департаменту, чем армии. Более половины моего поколения были «негодны к несению воинской службы».

Я не думаю, что это беспрецедентно. Есть старая картина, изображающая толпу, пробирающуюся на санях по дремучему лесу и преследуемую волками. Время от времени люди хватают одного из своих и швыряют его волкам. Вот вам воинская повинность, даже если называть ее «отборочной службой» и прихорашивать ее чинами и «пособиями ветеранам», это означает выбрасывание кого-то волкам, в то время как остальные продолжают свою слепую погоню за гаражом на три машины, плавательным бассейном и верными-надежными пенсионными пособиями.

Я не стараюсь казаться лучше, чем другие; я и сам пытался урвать тот же гараж на три машины.

Мои родичи, однако, не могли помочь мне проучиться в колледже. Мой отчим был уоррент-офицером в ВВС, и все, на что его хватало, – это купить обувь собственным детям. Когда его перевели в Германию, как раз перед моим выпускным классом в средней школе, и мне предложили переехать жить к сестре отца и ее мужу, мы оба испытали облегчение.

В смысле денег мне лучше не стало, поскольку мой дядюшка обеспечивал еще свою первую жену – по законам Калифорнии. Это очень похоже на положение раба в Алабаме до гражданской войны. Но мне причиталось 35 долларов в месяц как «остающемуся в живых иждивенцу умершего ветерана». (Не «сироте, потерявшему родителей на войне». То – другое дело, за которое платят больше). Моя мать была убеждена, что смерть родителя последовала от ран, но начальство, ведавшее делами ветеранов, считало по-другому, так что я был всего лишь «остающимся в живых иждивенцем».

35 монет в месяц не заполняли дыру, которую я проделывал в их бюджете, и молчаливо предполагалось, что, когда я окончу школу, я начну кормить себя сам. Отбывая свой срок на военной службе, без сомнения… Но у меня был свой план: я играл в футбол и закончил сезон выпускного класса с рекордом калифорнийской школы Центральной Долины по выигранным ярдам и со сломанным носом. Следующей осенью я устроился в местном колледже штата в качестве «уборщика спортзала», где на 10 долларов в месяц больше, чем то пособие, плюс гонорары.

Я не мог разглядеть своей цели, но план мой был ясен: держаться зубами и ногтями ног и получить диплом инженера. Уклоняться от призыва и брака. После выпуска получить работу, дающую отсрочку от призыва. Копить деньги и получить диплом юриста в придачу – потому что еще раньше, в Хомстеде (Флорида), учитель мне объяснил, что, хоть инженеры и неплохо зарабатывают, деньги и чины идут юристам. То есть я собирался выбиться в люди, да, сэр! Стать вровень с героями Горацио Алджера. Я бы прямехоньким путем рванул сразу к юридической степени, если бы не тот факт, что в моем колледже не изучали юриспруденцию.

В конце сезона моего второго года обучения упор на футбол был снят.

Мы провели сезон «блестяще» – ни единой победы. Гордон «Блеск» (то есть я в спортивных корреспонденциях) стоял первым по ярдам и по очкам; тем не менее мы с тренером потеряли работу. Нет, я «подметал спортзал» до конца года по баскетболу, фехтованию и легкой атлетике, но шеф, который оплачивал их счета, не был заинтересован в баскетболисте ростом всего шесть фунтов один дюйм [2]. Я провел то лето, пиная ногами воздух и пытаясь подыскать себе дело где-нибудь в другом месте. В то лето мне и стукнуло 21, и, как результат, мои 35 в месяц тоже отпали. Вскоре после Дня Труда [3] я отошел на заранее подготовленные позиции, то есть позвонил в свой призывной участок.

Я рассчитывал оттрубить годик в военно-воздушных силах, потом поступить по конкурсу в Академию ВВС – стать астронавтом и получить знаменитость взамен богатства.

Что ж, не всем суждено стать астронавтами. В ВВС уже набрали свою квоту или что там еще. Я так быстренько очутился в армии, что едва успел собрать манатки.

Тут я вознамерился стать лучшим секретарем капеллана во всей армии; я позаботился о том, чтобы «печатание на машинке» было занесено в список моих умений. Если бы мне было позволено выразить свое мнение, я хотел бы отслужить свой срок а Форт-Карсоне, перепечатывая черновики набело и посещая вечернюю школу где-нибудь на стороне.

Мне не было позволено выразить свое мнение.

Вы бывали в Юго-Восточной Азии? Флорида после нее кажется пустыней. Куда ни ступишь, всюду хлюпает. Основной транспорт здесь – танки-амфибии. В чащах полно насекомых и еще туземцев, которые в тебя стреляют. Войной это не было, это не было даже «Действиями по Наведению Порядка». Мы были «Военными Советниками». Однако Военный Советник, дня четыре провалявшийся мертвым в такой жаре, воняет точно так же, как обыкновенный труп в войне настоящей.

Меня повысили в звании до капрала. Меня повышали в звании 7 раз.

До капрала.

У меня было неправильное мировоззрение. Так сказал мой ротный. Мой родитель был из морской пехоты, а отчим – из ВВС; моим единственным стремлением в армии когда-то было стать писарем при капеллане где-нибудь в Штатах. Мне не понравилась армия. Моему ротному командиру армия не нравилась тоже; он был старшим лейтенантом, не выслужившимся до капитана, и каждый раз, как он начинал хандрить, капрал Гордон терял свои лычки.

В последний раз я их потерял из-за того, что сказал ему, что пишу письмо своему конгрессмену на предмет выяснения вопроса, почему меня, единственного солдата в Юго-Восточной Азии, собираются уволить по старости, вместо того, чтобы отослать домой по истечении срока. Это его так разозлило, что он не только разжаловал меня, но и отправился в джунгли и стал героем, а потом стал мертвецом. Так я и получил этот шрам через свой сломанный нос, потому что я тоже проявил героизм и мог бы получить медаль «За заслуги», если бы это кто-нибудь видел.

Пока я выздоравливал, меня решили отправить домой.

Майор Ян Хей где-то в «Войне за окончание войн» описал структуру военных организаций: вне зависимости от ТД [4] все военные бюрократии состоят из Отдела Внезапной Атаки, Отдела Грубой Шутки и Отдела Крестной Матери-Волшебницы. Большинством дел распоряжаются первые два, так как третий очень мал. Отдел Крестной-Волшебницы – это всего лишь одна пожилая женщина, служащая в Общей Службе 5 и обычно в отпуске по болезни.

Но когда она находится на рабочем месте, она иногда откладывает свое вязание, выбирает в списке одно из имен, проходящих через ее ведомство, и делает что-нибудь доброе. Вы видели, как меня с двух сторон пилили Отделы Внезапной Атаки и Грубой Шутки; на этот раз Отдел Крестной-Волшебницы выбрал рядового 1-го класса Гордона.

Следующий шаг был таков: узнав, что отправляюсь домой, как только подживет лицо (коричневый маленький брат не простерилизовал свой боло), я отправил заявку на демобилизацию в Висбаден, где жила моя семья, вместо Калифорнии, где был дом лишь по документам. Я не критикую коричневого младшего брата; он вовсе не хотел, чтобы я поправлялся. Ему бы это удалось, если бы он не занялся приканчиванием моего ротного, и ему хватило бы времени хорошенько поработать со мной. Не стерилизовал свой нож-штык и я, но он не жаловался, он просто вздохнул и распался надвое, как кукла, набитая опилками. Я чувствовал к нему благодарность; он не только подтасовал карты так, чтобы я выбрался из армии, он еще и подал мне грандиозную идею. Он и военврач нашей палаты.

Военврач сказал.

– Ты скоро поправишься, сынок. Но шрам у тебя останется, как у студента из Гейдельберга.

Что заставило меня задуматься – без диплома найти подходящую работу невозможно, как невозможно стать штукатуром, не будучи сыном или племянником кого-нибудь из профсоюза штукатуров. Но ведь дипломы бывают разные. Сэр Исаак Ньютон с дипломом такого провинциального колледжа, как мой, был бы на побегушках у Джо Криворукого – если бы у Джо был диплом европейского университета.

Почему бы не Гейдельберг? Я намеревался выдоить мое солдатское пособие; у меня уже это было на уме, когда я в тот раз поторопился позвонить в призывной участок.

По сведениям моей матери, в Германии все было дешевле. Может, я смог бы растянуть эти пособия вплоть до докторской степени. Herr Doktor Гордон mit шрамы на der лицо [5], да еще из Гейдельберга! Это принесло бы тысчонки три лишних в год от любой ракетной компании.

Черт, я бы подрался пару раз на студенческих дуэлях и прибавил бы настоящие гейдельбергские шрамы в дополнение к своему красавчику. Фехтование было видом спорта, который мне здорово нравился (хотя таким, который меньше всего считался годным для «подметания спортзала»). Некоторые терпеть не могут ножей, сабель, штыков, всего острого: у психиатров есть для этого словечко: айхмофобия. Идиоты, которые гоняют машины по сотне миль в час по пятидесятимильным дорогам, тем не менее впадают в шок при виде обнаженного лезвия.

У меня в этом отношении хлопот не было, поэтому я жив, и именно в этом одна из причин, почему я постоянно опять попадал в капралы. «Военный Советник» не может позволить себе бояться ножей, штыков и прочего; он должен с ними справляться. Я их никогда не боялся, потому что я всегда был уверен» что могу обойтись с любым так, как тот намеревается обойтись со мной.

Я так и поступал всегда, за исключением того случая, когда промахнулся, проявляя героизм, да и это была не слишком скверная ошибка. Если бы я попробовал смыться вместо того, чтобы остаться и выпотрошить его, он разрубил бы мне позвоночник надвое. А так, он не успел на меня как следует замахнуться, и его тесак всего лишь чиркнул меня по физиономии, когда он стал распадаться, оставив меня с пренеприятной раной, в которую проникла инфекция задолго до того, как прилетели вертолеты. Инфекции я вовсе не чувствовал. У меня закружилась голова, я сел в грязь, а когда очнулся, врач вводил мне в кровь плазму.

Мне даже хотелось опробовать поскорее дуэль по-гейдельбергски. Тело, руку и шею обкладывают чем-нибудь мягким, на глаза, на нос и уши помещают стальную предохранительную маску – это вам не то, что встретить прагматика-марксиста в джунглях. Мне разок попадалась одна из тех штук, которыми фехтуют в Гейдельберге; это была легкая прямая сабля, острая вдоль лезвия и на несколько дюймов острая с другого бока – но с тупым концом! Игрушка, способная наносить красивые шрамы для обольщения девушек. И только!

Я достал карту, и что же вы думаете! Гейдельберг всего лишь в двух шагах от Висбадена. Поэтому я и запросил, чтобы меня высадили по мобилизации в Висбадене.

Палатный военврач сказал:

– Ты оптимист, сынок. – Но свои инициалы поставил.

Сержант медслужбы, заведующий документацией, сказал:

– Не может быть и речи, солдат.

Не скажу, что деньги перешли из рук в руки, но в резолюции, которую подписал начальник госпиталя, значилось: «Не возражаю». Палата согласилась, что я упорно рвусь в психопаты. Милый Дядюшка [6] не катает вокруг света бесплатно рядовых 1-го класса.

Меня вынесло так далеко за горизонт, что расстояние было одинаковым как до Хобокена, так и до Сан-Франциско, но ближе к Висбадену. Однако политика требовала отправлять возвращающихся домой через Тихий. Военная политика как рак: никто не знает, откуда она берется, но плюнуть на нее нельзя.

Отдел Крестной Матери-Волшебницы очнулся на мгновение и коснулся меня своей волшебной палочкой.

Я уже собрался взобраться на борт корыта под названием «Генерал Джонс» курсом на Манилу, Тайпей, Йокогаму, Перл и Сиэтл, когда пришла депеша, разрешающая любой мой каприз и еще немножко. Я был направлен в европейский военный резерв США, Гейдельберг, Германия посредством попутного военного транспорта для демобилизации по моей просьбе, смотри примечание такое-то. Неиспользованные увольнения могут быть использованы или оплачены, смотри приложение этакое. Означенному лицу разрешалось возвращение во Внутреннюю Зону (Штаты) в любое время в пределах 12 месяцев со дня отъезда, без последующих правительственных расходов. Кавычки закрываются.

Сержант бумажных дел вызвал меня к себе и показал мне это с лицом, сияющим от невинного торжества.

– Только вот «попутного транспортам-то и нет, солдат. Так что закидывай свою задницу на борт „Генерала Джонса“. Ты отправляешься в Сиэтл, как я и сказал.

Я знал, что он имеет в виду: единственный транспорт ходил на запад редко-редко и отправился в Сингапур 36 часами раньше. Я уставился на свою депешу, раздумывая о кипящем масле и прикидывая, не задержал ли он ее у себя как раз настолько, чтобы я под ней не уплыл.

Я покачал головой.

– Я попытаюсь поймать «Генерала Смита» в Сингапуре, Будьте настоящим человеком, сержант, и оформите мне приказик на него.

– Твой приказик оформлен на «Джонса». В Сиэтл.

– Черт возьми, – сказал я задумчиво, – кажется, мне впору пойти показаться капеллану.

Я быстренько растворился, но не с тем, чтобы повидать капеллана. Я отправился на летное поле. Потребовалось пять минут, чтобы выяснить, что ни один пассажирский или американский военный самолет не вылетал на Сингапур в нужное для меня время.

Однако вечером в Сингапур вылетал австралийский военный транспортник. Австралийцы не являлись даже «Военными Советниками», но часто торчали неподалеку в качестве «Военных Наблюдателей». Я отыскал штурмана этого самолета, лейтенанта ВВС, и выложил ему обстановку. Он расплылся в улыбке и сказал:

– Всегда найдется местечко еще для одного. Колеса поднимаем вскоре после чая, вероятно. Если старушка согласится взлететь.

Я знал, что согласится. У них была «Мокрая Курица», тип С-47, в основном из заплат, и один бог знает сколько миллионов миль. Она доберется до Сингапура на одном моторе, если ее попросить. Я понял, что счастье мне не изменило, как только разглядел эту присевшую на поле конструкцию из маскировочной пленки и клея.

Четырьмя часами позже я был в ее утробе, а шасси убрано.

Я отметился о прибытии на борт ВТС США «Генерал Смит» на следующее утро, изрядно промокший, «Гордость Тасмании» прошлой ночью летела сквозь грозы, а главная слабость «Мокрых Куриц» в том, что они протекают Но кто станет хаять прозрачный дождичек после грязищи джунглей? Корабль отправлялся в тот же вечер, что меня изрядно порадовало.

Сингапур похож на Гонконг, только плоский, одного дня было достаточно. Я выпил разок в старом «Рэффлз», другой в «Адельфи», побывал под дождем во Всемирном Парке развлечений, прошелся по Аллее Менял, зажав в одной руке деньги, в другой предписание, и купил билет Ирландского Тотализатора.

Я в азартные игры не играю, если вы согласны с тем, что покер – это искусство. Однако это было подношением богине фортуны, благодарностью за длинную полосу везения. Если бы она вздумала ответить 140 тысячами долларов США, я бы их ей в лицо не швырнул. А если нет… Ну, номинальная стоимость билета была один фунт, т. е. 2,80 американских доллара. Я заплатил 9 сингапурских долларов, или 3 американских, – невелика роскошь со стороны человека, только что выигравшего бесплатное кругосветное путешествие, не говоря уже о том, что он целым и невредимым выбрался из джунглей.

Но я тут же получил сполна на все свои три доллара, когда вылетел из Аллеи Менял, спасаясь от пары дюжин других ходячих банков, горящих желанием продать мне свои билеты за сингапурские доллары, любой вид валюты или мою шляпу, если я ее выпущу. Я до брался до улицы, подозвал такси и велел водителю отвезти себя к лодочному причалу. Это была победа духа над плотью, потому что я подумывал, не урвать ли мне шанс понизить колоссальное биологическое внутреннее давление. Добрый старый Гордон «Шрам-на-роже» ужасно долго играл в детство, а Сингапур – это один из Семи Греховных Городов, где можно достать все, что угодно.

Я не подразумеваю под этим, что остался предан Девушке с Соседнего Двора. Та юная леди там, дома, от которой я больше всего узнал о Мире, Плоти и Дьяволе, во время потрясных проводов в ночь перед тем, как меня забрили, порвала со мной, когда я еще был новобранцем. Я чувствовал к ней благодарность, но не привязанность. Она вскоре вышла замуж, сейчас у нее двое детей, и все они не мои.

Настоящая причина моего биологического неудобства была в географии. У этих коричневых братишек, с которыми и против которых я воевал, у всех были коричневые сестрички, значительную часть которых можно было заполучить за определенную цену или даже pour l'amour le sport [7].

Они в течение долгого времени были единственным блюдом в тамошнем меню. Медсестры – так они же офицеры, а редкие специалистки из вспомогательных служб, которые добирались туда из Штатов, блокировались даже прочнее, чем медсестры.

Я не имел ничего против коричневых сестричек из-за того, что они коричневые. Лицо у меня было такое же коричневое, как у них, за исключением длинного розового шрама. Я провел между нами черту из-за того, что они маленькие.

Во мне было 190 фунтов мускулов без капельки жира, и я никогда не мог себя убедить, что женщина ростом в 4 фута 10 дюймов [8], весом меньше 90 фунтов и лет двенадцати на вид – на самом деле взрослая, действующая по собственному желанию. Мне это представлялось чем-то вроде установленного законом обязательного изнасилования и приводило к психической импотенции.

Сингапур был похож на место, где можно было найти высокую девочку. Но когда я вырвался из Аллеи Менял, я вдруг невзлюбил людей, больших и маленьких, и отправился на корабль – и, вероятно, избавил себя от сифилиса, купидонова катара, мягкого шанкра, китайской гнили, триппера и ножного лишая – мудрейшее решение из всех сделанных мной с тех пор, как в 14 лет я не согласился бороться со средних размеров аллигатором.

Я по-английски сказал водителю, какой мне нужен причал, повторил то же по памяти на кантонезском (не слишком хорошо; в этом языке девять тонов, а все, что я учил в школе, – это французский и немецкий), я показал ему карту с отмеченным причалом и его названием, напечатанным по-английски и нарисованным на китайском.

Всем, кто сходил с корабля, давали подобную карту. В Азии любой шофер такси говорит по-английски достаточно, чтобы отвезти вас в район Красных Огней и в магазины, где можно «купить по дешевке». Но он ни в какую не может разыскать ваш причал или лодочную пристань.

Мой «шеф» послушал, глянул на карту и сказал:

– Ясно, приятель. Усвоил, – затем сорвался с места, обошел угол на визжащих шинах, покрикивая тем временем на тележки разносчиков, на кули [9], на детей и собак. Я расслабился, довольный, что нашел себе этого таксиста среди тысяч.

Вдруг я выпрямился на сиденье и заорал, чтобы он остановился. Я должен кое-что объяснить: заблудиться я не могу. Может, это талант «пси», вроде той чепухи, которую изучают в Дюке. Мама говаривала, что у ее сыночка «шишка направления». Назовите, как хотите, мне было шесть или семь, прежде чем до меня дошло, что другие могут заблудиться. Я всегда знаю, в какой стороне север, направление на пункт, куда я отправился, и расстояние до него. Я могу вернуться прямо или пройти по своим следам, даже в темноте и в джунглях. Это было главной причиной тому, что меня в свое время опять повышали до капрала и обычно пихали на сержантскую должность. Патрули, которые вел я, всегда возвращались – я имею в виду уцелевших.

Это было неплохо для городских мальчиков, которые и вообще-то не хотели торчать в тех джунглях.

Я заорал, потому что шофер вильнул направо, когда должен был вильнуть налево, и намеревался выйти под прямым углом на собственный след.

Он прибавил газу.

Я завопил снова. Он больше не понимал по-английски. Ему пришлось остановиться из-за затора в движении, но не раньше, чем спустя несколько поворотов в одну милю. Я вылез, а он выскочил вслед за мной и стал вопить на кантонезском и показывать на счетчик своего такси. Нас окружили китайцы, подбавившие гаму, а малыши то и дело дергали меня за одежду. Я стоял, не снимая руки с денег, и всерьез обрадовался, заметив полицейского. Я заорал, чтобы привлечь его внимание.

Тот пробирался сквозь толпу, размахивая длинным жезлом. Он оказался индусом; я спросил его:

– Вы говорите по-английски?

– Конечно. И американский я понимаю.

Я объяснил ему мое положение, показал карту и сказал, что шофер посадил меня в Аллее Менял и гонял по кругу.

Фараон кивнул и заговорил с шофером на каком-то третьем языке – малайском, как мне показалось. Наконец фараон сказал:

– Он не понимает английского. Он думал, что вы велели ехать в Джохор.

Мост на Джохор находился на максимальном расстоянии от якорной стоянки, на которое можно уехать, оставаясь все же на острове Сингапур. Я сердито сказал:

– Черта с два он не понимает английского.

Фараон пожал плечами:

– Вы его наняли, вы и должны заплатить, сколько на счетчике. Потом я объясню ему, куда вы желаете отправиться, и договорюсь об определенной плате.

– Да я скорее его в аду встречу, чем!..

– Это не исключено. Расстояние весьма незначительно в этом районе. Я считаю, что вам лучше уплатить. Плата при ожидании возрастет!

Бывают такие случаи, когда любой человек должен подняться за свои права, или он не сможет смотреть на себя в зеркало во время бритья. Я уже побрился, так что я мог заплатить 18,50 сингапурских долларов за то, что потерял час и оказался еще дальше от пристани. Шофер потребовал чаевые, но фараон заткнул ему глотку и позволил мне уйти вслед за собой.

Обеими руками я держал свои приказы и деньги, и билет Тотализатора, сложенный вместе с деньгами. Но ручка моя исчезла, а также сигареты, носовой платок и ронсовская зажигалка. Когда я ощутил призрачные пальцы на ремешке часов, я согласился на предложение фараона, что его кузен, человек честный, отвезет меня к пристани за определенную – и умеренную – плату.

«Кузен», как оказалось, как раз ехал за нами вдоль улицы. Полчаса спустя я был на борту корабля. Никогда мне не забыть Сингапур, один из самых поучительных городов.

Глава II.

ДВА месяца спустя я был на Французской Ривьере. Отдел Крестной-Волшебницы охранял меня при переезде через Индийский океан, вверх по Красному морю вплоть до Неаполя. Я вел здоровый образ жизни, загорал и занимался физкультурой каждое утро, спал после полудня, вечером играя в покер.

На свете много людей, которые не знают шансов (слабых, но исчислимых) для улучшения покерной взятки при доборе карт, но горят желанием научиться. Когда мы добрались до Италии, у меня были отличный загар и кругленькая сумма на черный день.

В начале путешествия кто-то проигрался и захотел поставить на кон билет Тотализатора. После некоторых споров билеты Тотализатора стали валютой по цене номинала, 2,00 американских доллара за билет. Я закончил плавание с 53 билетами.

Чтобы попасть на самолет из Неаполя во Франкфурт, потребовались считанные часы. И тут Отдел Крестной-Волшебницы вернул меня Отделам Внезапной Атаки и Грубой Шутки.

Перед поездкой в Гейдельберг я смотался в Висбаден повидать маму, отчима и ребят – и обнаружил, что они только что уехали в Штаты для переезда на базу ВВС в Эльмендорф на Аляске.

Так что я отправился для обработки в Гейдельберг и стал осматривать городок, пока разматывалась бумажная волокита.

Симпатичный городишко – статный замок, хорошее пиво и БОЛЬШИЕ девочки с розовыми щечками и фигурой, как у бутылки Кока-Колы – да, это, похоже, было приятным местечком для получения диплома. Я начал справляться о комнатах и прочем и познакомился с молодым фрицем со studenten-фуражкой и несколькими шрамами на лице, не красивее моего – дело шло к лучшему.

Я обсудил свои планы с первым сержантом из временно расквартированной там роты.

Он покачал головой:

– Ах ты, бедняжка!

Почему? Никаких армейских пособий Гордону – я не был «ветераном».

Неважно, что шрам. Неважно, что я уложил в боях больше народу, чем поместится в… – в общем, неважно. Та заварушка не была войной, и Конгресс не утвердил проект закона, предоставляющий пособия для получения образования нам, «Военным Советникам».

Возможно, это была моя собственная ошибка. Всю мою жизнь были кругом «армейские пособия» – да я даже сидел на одной скамейке в химической лаборатории с ветераном, который учился в школе по Закону об Армии.

Тот отцовски настроенный сержант сказал:

– Не принимай это близко к сердцу, сынок. Езжай домой, устройся на работу, подожди годок. Примут они этот закон и включат твой год, почти наверняка. Ты молод.

Вот в таком положении и очутился я на Ривьере, штатский, пробующий на зубок Европу перед тем, как воспользоваться правом убраться восвояси. О Гейдельберге не могло быть и речи. Да, жалование, которое я не мог потратить в джунглях, плюс накопленные увольнительные, плюс мои выигрыши в покер, вместе составили сумму, на которой в Гейдельберге я продержался бы с годик. Но ее ничем нельзя было растянуть до диплома. Я рассчитывал на мифический «Закон об Армии» как на прожиточный минимум, а на свою наличность – как на запас.

Мой (измененный) план был очевиден. Рвануть домой прежде, чем разрешенный мне год истечет, – рвануть прежде, чем откроется школа. Использовать имеющиеся деньги как плату за жилье Тете и Дяде, проработать следующее лето и посмотреть, что подвернется. Поскольку призыв уже надо мной не висел, я мог отыскать какой-нибудь способ продержаться этот последний год, даже если не смог стать «Herr Doktor Гордон».

Однако занятия начнутся не раньше осени, а пока была весна. Я решительно намеревался поглядеть на Европу прежде, чем подставить свою шею под хомут; другой такой случай мне никогда не представится.

Для промедления была еще одна причина, билеты Тотализатора. Приближалось время жеребьевки лошадей.

Ирландский Тотализатор начинается, как лотерея. Сначала продают столько билетов, что ими можно оклеить большой Центральный вокзал. Ирландские больницы получают 25% и единственными наверняка выходят победителями. Незадолго до скачек проводится жеребьевка лошадей. Скажем, в список включается лошадей 20. Если на ваш билет не попадает какая-нибудь лошадь, то это туалетная бумага. (Ну, бывают небольшие утешительные призы.).

Но если вы сумели вытащить лошадь, вы еще не выиграли.

Некоторые лошади не выйдут на старт. Из тех, что выйдут, большинство скачет вслед за некоторыми. Однако любой билет, который вытягивает все равно какую лошадь, даже козу, которая едва способна доковылять до падка, внезапно приобретает стоимость в тысячи долларов в период между жеребьевкой и скачками. Сколько именно – зависит от того, насколько хороша лошадь. Но шансы высоки, случалось, что и худшая лошадь в заезде выигрывала.

У меня было 53 билета. Если хоть один из них вытягивал лошадь, я мог продать этот билет за сумму, достаточную для того, чтобы обеспечить себя в Гейдельберге на все время.

Так что я остался и поджидал жеребьевок.

Дорого жить в Европе необязательно. Молодежное общежитие и то роскошь для человека, выбравшегося из дебрей Юго-Восточной Азии, и даже Французская Ривьера обходится недорого, если подобраться к ней снизу. Я не задержался на La Promende des Anglais [10]; я получил в свое распоряжение крохотную комнатку двумя километрами вглубь от моря и четырьмя этажами выше, с правом пользоваться общим санузлом. В Ницце есть превосходные ночные клубы, однако постоянно их посещать необязательно, поскольку представления пляжной публики ничуть не хуже… и к тому же бесплатны. Я не представлял себе, каким высоким искусством может обладать танец с веерами, если бы не увидел, как молодая француженка умудрилась снять всю свою одежду и надеть бикини прямо на глазах у горожан, туристов, жандармов, собак – и у меня – и все это без грубых нарушений мягких французских mores [11], касающихся «непристойного обнажения». Разве лишь на мгновения.

Да, сэр, на Французской Ривьере есть чем заняться и что посмотреть, не тратя денег.

Пляжи там ужасные. Камень. Но любые камни лучше, чем трясина джунглей, и я надевал плавки, наслаждался представлениями среди публики и добавлял загару. Стояла весна, туристский сезон еще не начался, толпы не было, но было по-летнему тепло и сухо. Я валялся на солнце и ощущал себя счастливым. Всем моим состоянием был ящик в сейфе «Америкэн Экспресс» [12] и парижское издание нью-йоркской «Геральд Трибюн» и «Звезды и Полосы». Последние я частенько перелистывал, чтобы посмотреть, как власти предержащие расставляют фишки в мире, потом искал, что новенького в той невойне, из которой меня только что выпустили (о ней обычно вообще не упоминали, а нам-то говорили, что мы «спасаем цивилизацию»). Потом я принимался за дела поважнее, то есть просматривал новости Ирландского Тотализатора, да лелеял надежду, что «Звезды и Полосы» вдруг объявят все это дурным сном и мне в конце концов дадут право на льготы в получении образования.

Потом шли кроссворды и объявления под рубрикой «Личное». Я всегда читаю «Личное»; оно как неприкрытый вид на частные жизни. Штучки типа: «М. Л. просит позвонить Р. С. до полудня». Или о деньгах. Просто удивительно, кто кому что сделал и кому заплатили.

Вскоре я обнаружил еще более дешевый способ проживания с прекрасными бесплатными представлениями. Вы слышали о Л'иль дю Левант? Это остров у побережья Ривьеры, между Марселем и Ниццей, очень похожий на Каталину. К одному его краешку прикреплена деревенька, а другой отгорожен французским флотом для его управляемых ракет; все остальное – это холмы, пляжи и гроты. Нет ни автомобилей, ни даже велосипедов. Люди, которые отправляются туда, не хотят, чтобы им что-то напоминало о внешнем мире.

За 10 долларов в день здесь можно насладиться роскошью, равной 40 долларам в день в Ницце. Или можно платить по пять центов в день за палатку и жить на доллар в день – как делал я, а когда надоест готовить, всегда можно найти хороший дешевый ресторанчик.

Это, кажется, такое место, где нет никаких правил. Постойте-ка, одно есть. У границы деревушки Гелиополиса стоит знак: Le Nu Integral Est Formellement INTERDIT («Абсолютная нагота строго воспрещается»).

Это означает, что любой, будь то мужчина или женщина, обязан надеть какой-нибудь треугольник ткани, cache-sexe [13], джи-стринг, прежде чем войти в деревню.

Во всех других местах, на пляжах, в кемпингах и по всему острову, ни черта носить необязательно. Никто и не носит.

Не считая отсутствия автомобилей и одежды, остров Левант похож во всем на типичный уголок провинциальной Франции. Пресной воды не хватает, но французы воды не пьют, мыться можно в Средиземном море, а на франк можно купить столько пресной воды, что хватит на полдюжины обтираний губкой (чтобы смыть с себя соль). Садитесь на поезд в Ницце или Марселе, слезьте в Тулоне и сядьте на автобус до Лаванду, потом на лодке (час с небольшим) до Л'иль дю Левант… и забудьте про все заботы вместе с одеждой.

Я выяснил, что могу покупать вчерашний номер «Геральд Трибюно в деревне, в той же лавке („Au Minimum“, мадам Александр), где я арендовал палатку и все необходимое для жизни на свежем воздухе. Провизию я закупал в La Brize Marine [14], а лагерем расположился над La plage des Grottes [15], где удобно устроился и позволил расслабиться нервам, наслаждаясь тем временем сценками среди публики.

Есть такие, кто с пренебрежением относится к божественным женским формам. Секс для них слишком изыскан; им надо было родиться устрицами. На всех молодых женщин приятно смотреть (включая маленьких коричневых сестренок, хоть они меня и пугали); единственная разница в том, что одни выглядят чуть получше, чем другие. Одни полные, другие худые, одни старше, другие моложе. Там некоторые смотрелись, как будто только что вышли из «Ле Фоли Бержер». Я познакомился с одной из таких, и был недалек от истины; она оказалась шведкой, выступавшей в голом виде в каком-то там парижском обозрении. Я совершенствовал с ней французский, а она со мной английский, и она пообещала приготовить мне шведский обед, если меня занесет в Стокгольм, а я приготовил ей обед на спиртовке, и у нас кружилась голова от «vin ordinaire» [16], и она захотела узнать, откуда у меня такой шрам, и я рассказав несколько небылиц. Мархатта хорошо действовала на нервы старого солдата, и я опечалился, когда ей пришло время уехать.

Но представление в публике продолжалось. Тремя днями позже я сидел на Пляже с Гротами, откинувшись на валун и разглядывая кроссворд, как чуть не окосел при попытке вытаращить глаза на достойнейшую в этом плане особу из всех, которых мне приходилось видеть в своей жизни.

Женщину или девушку – с уверенностью сказать я не мог. На первый взгляд я дал ей лет восемнадцать, может, двадцать; позже, когда я смог смотреть ей прямо в лицо, она все же выглядела на восемнадцать, но могла бы быть и сорока. Или старше сорока. У нее не было возраста, как у всякой совершенной красоты. Как Елена Троянская или Клеопатра. На вид она и могла бы быть Еленой Троянской, однако я знал, что Клеопатрой она быть не может, потоку что она была не рыжая; она была от природы блондинкой. Тело ее было цвета поджаренного гренка без всяких следов бикини, и волосы ее были того же оттенка на два тона светлее. Ничем не удерживаемые, они лились изящными волнами по ее спине, и было похоже, что ножницы их никогда не касались.

Она была высокого роста, не намного ниже меня, и не слишком легче по весу. Не полная, вовсе не полная, за исключением тех изящных отложений, которые облагораживают тело женщины, скрывая лежащие глубже мышцы – я был убежден, что мышцы у нее есть; в ней чувствовалась мощь расслабившейся львицы.

Плечи ее были широки для женщины, такой же ширины, как и ее женственные (роскошные) бедра; талия ее казалась бы полной у женщины поменьше ростом, у нее она была восхитительно стройна. Живот ее ничуточки не провисал и нес идеальный двухкупольный изгиб, в котором угадывалось прекрасное состояние мускулов. Ее груди – только ее большая грудная клетка могла поместить в себе груди такой величины так, чтобы не возникало впечатления «хорошо, но много». Они были высоки и упруги, колыхались лишь самую малость, когда двигался весь корпус, а на их вершинах коронами лежали розовые, с коричневым отливом, конфетки, которые явно были сосками, причем женскими, а не девичьими.

Пупок ее был той жемчужиной, которую воспели персидские поэты. Ноги ее были несколько длинноваты для ее роста; кисти и ступни тоже не были маленькими. Однако все было стройно и мило. Она была изящна, как ни посмотри; и невозможно было представить ее в неизящной позе. При этом она была так гибка и подвижна, что, вроде кошки, могла изогнуться, как угодно.

Ее лицо… Как можно описать совершенную красоту иначе, чем сказать, что когда ее увидишь, не ошибешься? Большой рот чуть растянут в призрачную улыбку, даже тогда, когда в общем черты ее спокойны. Пухлые губы ее были яркими, но если она и использовала какой-то грим, он был нанесен так искусно, что я не мог его обнаружить – и одно это могло бы выделить ее из толпы, потому что в тот год все остальные женские особи носили «континентальный» грим, искусственный, как корсет, и бесстыдный, как улыбка проститутки.

Нос у нее был прямой и своим размером соответствовал ее лицу, отнюдь не кнопка. А ее глаза…

Она усекла, что я на нее пялюсь. Несомненно, женщины не против того, чтобы на них смотрели, и, раздетые, ожидают этого так же, как и одетые в бальное платье. Но открыто глазеть невежливо. Я прекратил поединок по истечении первых же десяти секунд и пытайся только запомнить ее, каждую линию, каждый изгиб.

Она устремила на меня ответный взгляд, и я начал краснеть, но не мог отвести глаз. Глаза ее были такой глубокой голубизны, что казались темными, темнее, чем мои собственные карие глаза. Я сипло сказал:

– Pardonnez-moi, ma'm'selle, – и сумел наконец оторвать от нее глаза.

Она ответила по-английски:

– О, я не против. Смотрите сколько угодно, – и осмотрела меня так же внимательно, как я изучал ее. Голос ее был теплым, чистым контральто, удивительно глубоким в самом нижнем регистре.

Она сделала два шага по направлению ко мне и остановилась почти надо мной. Я начал было подниматься, но она жестом велела мне остаться сидеть, жестом, который подразумевал подчинение, как будто она с детства привыкла отдавать только приказы. Легкое дуновение донесло до меня ее аромат, и я весь покрылся гусиной кожей.

– Вы американец.

– Да, – я был уверен, что она не американка, и в равной степени убежден, что и не француженка. У нее не только не было ни следа французского акцента, но еще и… ну, в общем, француженки всегда держатся, по крайней мере, немного вызывающе. Это не их вина, этим пропитана французская культура. А в этой женщине не было ничего вызывающего – за исключением того, что само ее существование было подстрекательством к мятежу.

Однако, хоть она и не вела себя вызывающе, у нее был совершенно редкий дар создания мгновенного сближения. Она заговорила со мной так, как мог бы говорить старый друг, как если бы мы были друзьями, знающими самые слабые струнки друг друга и разговаривающими tet-a-tete без всяких натяжек. Она расспрашивала меня обо мне самом, причем некоторые вопросы были довольно интимными, а я честно отвечал на все, и мне ни разу не пришло в голову, что у нее нет никакого права выспрашивать меня. Она не спросила только моего имени, и я – ее. Я вообще не задал ей ни одного вопроса.

Наконец она закончила и снова, внимательно и критически, осмотрела меня. Потом она задумчиво сказала:

– Вы очень красивы, – и добавила: – Au'voir [17], – повернулась и ушла по пляжу к воде. И уплыла.

Я был слишком ошарашен, чтобы пошевельнуться. Никто никогда не называл меня «симпатичным» даже до того, как я сломал нос. А уж красивым!..

Не думаю, что я добился бы чего-нибудь, пытаясь гнаться за ней, даже если бы я подумал об этом вовремя. Эта подружка умела плавать.

Глава III.

Я ПРОТОРЧАЛ на пляже до захода солнца, ожидая, что она вернется. Потом я наскоро поужинал хлебом с сыром и вином, натянул свою джи-стринг и отправился в город. Там я прочесал бары и рестораны, поминутно заглядывая в окна коттеджей, где только они не были занавешены, но не нашел ее. Когда все быстро начали закрываться, я отступился, вернулся в свою палатку, изругал себя за восемь видов идиотизма (и почему я не мог сказать: «Как вас зовут, и где вы живете, и где вы остановились ТУТ?»), залез в мешок и уснул.

Поднялся я на рассвете, проверил plage [18], съел завтрак, снова проверил plage, «оделся» и ушел в деревню, проверил магазины и почту и купил свою «Геральд Трибюн».

И тут я оказался лицом к лицу с одним из самых трудных решений в моей жизни: я вытащил на свой билет лошадь.

Сначала я не был уверен, потому что не запомнил наизусть все те 53 серийных номера. Мне пришлось снова бежать в палатку, откапывать их список и проверять – и все подтвердилось! Это был номер, который засел в памяти из-за своей необычности: No XDY34555. Я вытащил лошадь.

Что означало несколько тысяч долларов, сколько точно – я не знал. Но достаточно, чтобы я мог продержаться в Гейдельберге… если я продам его тут же. «Геральд Трибюн» здесь всегда была за вчерашнее число. Это означало, что жеребьевка прошла, по крайней мере, два дня назад – а за это время та скотина могла сломать ногу или быть вычеркнута по девяти другим причинам. Мой билет был стоящими деньгами только пока Счастливая Звезда значилась в списке участников.

Мне надо было сломя голову лететь в Ниццу и выяснить, где и как можно получить наивысшую цену за счастливый билет. Выковырнуть билет из своего сейфа и продать его!

НО КАК ЖЕ С ЕЛЕНОЙ ТРОЯНСКОЙ?

Шейлок со своим криком разрываемой души: «О, дочь моя! О, мои дукаты!» был не больше раздвоен, чем я.

Я пошел на компромисс. Я написал страдальческую записку, в которой называл себя, сообщал ей, что меня внезапно вызвали, и умолял ее или подождать, покуда я не вернусь на следующий день, или, в самом крайнем случае, оставить письмо с сообщением, как ее найти. Я оставил ее у заведующей почтой вместе с описанием блондинки – вот такого роста, волосы вот такой длины, изумительная poitrine [19] – и двадцатью франками с обещанием дать вдвое больше, если она вручит письмо и получит ответ. Почтмейстерша сказала, что никогда ее не видела, но что если cette grande blonde [20] только ступит ногой в деревню, записка будет ей вручена.

После этого у меня осталось время только на то, чтобы рвануть обратно, одеться во внеостровную одежду, перетащить все снаряжение к мадам Александр и поспеть на лодку. С этого момента у меня было три часа, пока я добирался, на раздумья.

Вся беда заключалась в том, что Счастливая Звезда была, в общем-то, не клячей. Моя лошадка оценивалась не ниже чем пятая или шестая, вне зависимости от того, кто составлял список. Ну так что? Остановиться, пока выигрываю, и снять пенки? Или пойти ва-банк?

Решить было нелегко. Предположим, я мог бы продать билет за $ 10 000. Даже если бы я не пытался на кривой объехать налоги, я все же получил бы большую их часть и смог бы проучиться в школе.

Но я же и так собирался пройти школу – а вот хотел ли я на самом деле учиться в Гейдельберге? Тот студент с дуэльным шрамом был пижоном со своей липовой гордостью от мнимой опасности.

Предположим, я уперся и урвал большой приз, 50000 фунтов или 140000 долларов.

Знаете, сколько налога платит холостяк на 140 тыс. долларов в Земле Храбрых и на Родине Свободных?

103 тыс. долларов, вот сколько он платит. Так что ему остается $ 37 000.

Хочу ли я поставить на примерно $ 10 000 против шанса выиграть $ 37 000 – с перевесом как минимум 15 к 1 не в мою пользу?

Ребята, это как выход на внутреннюю финишную прямую на ипподроме. Принцип тот же, будь то 37 кусков или игра в картишки по маленькой.

Но, предположим, я изобрету какой-нибудь способ обойти налоги, поставив таким образом на пари $ 10 000, чтобы выиграть 140 000? Это приводило потенциальную прибыль в соответствие с шансами – а 140 000 были не просто суммой для учебы в колледже, а состоянием, которое могло приносить 4 или 5 тысяч в год до конца дней.

Я не «обманул» бы Милого Дядюшку; у США было не больше моральных прав на эти деньги (если бы я выиграл), чем у меня на Священную Римскую Империю. Что сделал Милый Дядюшка для МЕНЯ? Он расколошматил жизнь моего отца двумя войнами, одну из которых нам не разрешили выиграть, – и тем самым сделал почти невозможным получение для меня высшего образования, если даже не учитывать того неуловимого «нечто», чего может стоить отец, для духа сына (я не знал, я никогда не узнаю!), – потом он выдрал меня из колледжа и послал меня сражаться в другой невойне и почти, черт возьми, убил меня и украл у меня мой невинный девичий смех.

Так какое же у Милого Дядюшки право отхватить $ 103 000 и оставить мне меньшую часть? Чтобы он мог «одолжить» их Польше? Или отдать Бразилии? А, в задницу!

Был способ сохранить все (если бы я выиграл) – законный, как брак. Съездить положить в старое маленькое свободное от налогов Монако на годик. Потом можно ехать с деньгами куда угодно.

Может быть, в Новую Зеландию. В «Геральд Трибюн» были более обычные заголовки, чем всегда. Было похоже на то, что мальчишки (просто большие, шаловливые мальчишки!), которые управляют этой планетой, собираются затеять ту, главную, войну, с МКБР [21] и водородными бомбами, в любую минуту.

Если забраться на юг аж до Новой Зеландии, то, может быть, там что-нибудь и осталось бы после того, как радиоактивные осадки осядут.

Ходят слухи, что Новая Зеландия очень красива, и говорят, что тамошний рыбак считает пятифунтовую форель слишком маленькой для того, чтобы тащить ее домой.

Я однажды поймал двухфунтовую форель.

Примерно в этот момент я сделал жуткое открытие. Я не хотел возвращаться в школу, неважно – победа, поражение или ничья. Мне уже было абсолютно наплевать на трехмашинные гаражи и плавательные бассейны, да и на любой другой символ положения или неприкосновенности. В этом мире НЕ БЫЛО безопасности, и только чертовы дураки и мыши думали, что она может быть.

Где-то там, в джунглях, я стряхнул с себя все амбиции такого рода. Слишком часто в меня стреляли; я потерял интерес к супермаркетам и внегородским подразделениям и к «сегодня обед в УРА [22], не забудь, дорогой, ты обещал».

О нет, я не собирался залечь в монастырь. Я все еще хотел… А ЧЕГО я хотел?

Я хотел яйца птицы Рух. Я хотел гарема, полного прекрасных одалисок, значащих меньше, чем пыль под колесами моей колесницы, меньше, чем ржавчина, которая никогда не запятнает моего меча. Я хотел красного золота в самородках величиной с кулак и скормить этого вшивого захватчика заявки лайками! Я хотел встать утром, чувствуя бодрость, выйти наружу и сломать несколько копий, потом выбрать приглянувшуюся девчонку для своего droit du seigneur [23] – я хотел стать бароном и приказать ему не сметь трогать моей девчонки! Я хотел слушать, как багровая вода бормочет у кожи «Нэнси Ли» в прохладе утренней вахты, когда не слышно ни единого звука и ничто не движется, кроме альбатроса, который, медленно взмахивая крыльями, следует за нами всю последнюю тысячу миль.

Я хотел мчащихся лун Барсума [24]. Я хотел Сторизенде и Пу-актема, и чтобы Холмс, будя, тряс меня за плечо со словами: «Игра начинается!» Я хотел плыть до Миссисипи на плоту и ускользать от толпы вместе с Герцогом Билджуотерским и Пропавшим Дофином.

Я хотел Пресвитера Джона и Экскалибура, который лунно-белая рука поднимает из вод молчаливого озера. Я хотел плыть вместе с Уллисом и Тросом Самофракийским и «кушать лотосы в стране, казавшейся мне вечным днем». Я хотел чувства романтики и ощущения чуда, которое я знал, когда был ребенком. Я хотел, чтобы мир был таким, как мне обещали в детстве, он будет – вместо того мишурного, мелочного, загаженного бардака, каков он сейчас.

Мне предоставлялся один шанс – на десять минут вчера днем. Елена Троянская, каково бы ни было настоящее имя… И ведь я это знал… И я позволил шансу ускользнуть.

Может, один шанс только всего и можно получить.

Поезд прибыл в Ниццу.

Попав в контору «Америкэн Экспресс», я прошел в банковский отдел к своему ящику в сейфе, нашел билет и сверил номер со списком в «Геральд Трибюн» – XDY34555, точно! Чтобы остановить дрожь, я проверил другие билеты. Они оказались мусором, как я и думал. Я запихнул их обратно в ящик и попросил, чтобы меня проводили к управляющему.

У меня была финансовая проблема, а «Америкэн Экспресс» – это банк, а не просто бюро путешествий. Меня проводили в кабинет управляющего, и мы обменялись именами.

– Мне нужен совет, – сказал я. – Видите ли, у меня на руках один из выигрышных билетов Тотализатора. Он расплылся в улыбке.

– Поздравляю вас! Вы первый человек за долгое время, который вошел сюда с добрыми новостями вместо жалобы.

– Спасибо. Э-э, проблема моя вот в чем. Я знаю, что билет, который выигрывает лошадь, стоит довольно приличную сумму вплоть до самих скачек. В зависимости от лошади, конечно.

– Конечно, – согласился он. – Какую лошадь вы вытащили?

– Весьма недурную, Счастливую Звезду – и вот в этом-то и трудность. Если бы мне досталась Эйч-Бом или любая из трех фавориток – ну, вы понимаете, как обстоят дела. Я не могу решить, продать или держаться, потому что я не знаю, как рассчитать шансы. Вы не в курсе, что предлагают за Счастливую Звезду? Он соединил кончики пальцев.

– Мистер Гордон, «Америкэн Экспресс» не занимается обработкой сведений о скачках лошадей и не выступает посредником при продаже билетов Тотализатора. Однако у вас с собой этот билет?

Я вынул билет и передал ему. Билет побывал во многих покерных играх и был запачкан потом и смят. Но счастливый номер не был поврежден.

Он посмотрел на него.

– У вас есть квитанция?

– Она не при мне.

Я начал объяснять, что дал адрес моего отчима и что почта моя была переправлена на Аляску. Он остановил меня.

– Это неважно, – он ткнул переключатель. – Элис, вы не попросите мсье Рено зайти ко мне на минутку?

Я раздумывал, так ли это на самом деле неважно. У меня хватило ума записать имена и места нового назначения у первоначальных обладателей билетов, и каждый пообещал выслать квитанцию мне, когда получит ее, но до меня не дошла ни одна квитанция. Может быть, на Аляске – я проверил этот билет, когда вынимал ящик, – его купил какой-то сержант, находящийся сейчас в Штудгарте. Может, мне придется заплатить ему что-нибудь, а может, придется ломать ему руки.

Мсье Рено выглядел как усталый школьный учитель.

– Мсье Рено – наш эксперт по такого рода делам, – объяснил управляющий. – Вы позволите ему исследовать ваш билет?

Француз посмотрел на билет, потом глаза у него загорелись, он залез в карман, извлек оттуда лупу ювелира, вставил ее себе в глаз.

– Отлично, – сказал он одобрительно. – Один из лучших. Вероятно, Гонконг?

– Я купил его в Сингапуре. Он кивнул и улыбнулся.

– Из этого логически следует…

Управляющий не улыбался. Он сунул руку к себе в стол, вытащил еще один билет Тотализатора и вручил его мне.

– Мистер Гордон, вот этот я купил в Монте-Карло. Не сравните ли вы их?

На мой взгляд, они были похожи, за исключением серийных номеров и того, что его билет был хрустким и чистым.

– Что я должен искать?

– Может быть, вот это поможет?

Он предложил мне большое увеличительное стекло.

Билеты Тотализатора печатаются на специальной бумаге, выполняются в нескольких цветах и на них гравируется портрет. Это лучшее произведение гравировального и печатного дела, чем те, которыми многие страны пользуются в качестве бумажных денег.

Я давно понял, что нельзя изменить двойку на туза, сколько на нее ни пялься. Я отдал обратно его билет.

– Мой поддельный.

– Я так не сказал, мистер Гордон. Я предлагаю, чтобы вы воспользовались посторонним мнением. Скажем, в конторе «Банк оф Франс».

– Мне и так все видно. Гравировочные линии на моем нерезкие и неровные. Они прерываются в нескольких местах. Под стеклом печать выглядит смазанной.

Я повернулся.

– Верно, мсье Рено?

Эксперт соболезнующе пожал плечами.

– Это великолепная работа, в своем роде.

Я поблагодарил их и вышел наружу. Я сверился в «Бэнк Франс», не потому что я сомневался в заключении, но потому что нельзя согласиться на ампутацию ноги или выбросить $ 140 000 без стороннего мнения. Их эксперт не стал возиться с лупой.

– Contrefait [25], – объявил он. – Ничего не стоит.

Отправиться обратно на Л'иль дю Леван в тот же вечер было невозможно. Я пообедал, а потом разыскал свою бывшую квартирную хозяйку. Моя клетушка для швабр пустовала, и она позволила мне переночевать в ней. Бодрствовал я недолго.

Я был не так угнетен, как ожидал. Я чувствовал себя расслабленно, почти облегченно. На какое-то время у меня появилось чудесное ощущение того, что я богат. Я почувствовал дополнение к нему: тревоги от богатства. Оба ощущения были интересны, и мне не хотелось их повторять, во всяком случае, сразу.

Теперь тревог у меня не было. Единственной, требующей решения проблемой была – когда отправиться домой, а при такой дешевизне жизни на острове спешки не было. Единственным, что меня волновало, было то, что мой поспешный отъезд в Ниццу мог явиться причиной того, что я упущу Елену Троянскую, cette grande blonde! Si grande… si belle… si majestu ouse! [26]. Я уснул с мыслями о ней.

Я намеревался успеть на утренний поезд, а потом на первую же лодку. Но прошлый день высосал большинство моей наличности, да еще я свалял дурака, не сообразив заправиться наличными, когда был в «Америкэн Экспресса. К тому же я не спросил про почту. Почты я никакой не ожидал, кроме как от своей матери да, может, еще от тетки единственного близкого друга, который был у меня в армии и которого убили шесть месяцев тому назад. Ну да все равно, уж коли нужно ждать денег, можно забрать и почту.

Для начала я угостил себя роскошным завтраком. Французы думают, что человек может выстоять день на цикории и молоке да на сдобной булочке, что, возможно, и объясняет их дерганую политику. Я выбрал кафе на тротуаре рядом с большим киоском, единственным в Ницце, в котором имелись в продаже «Звезды и Полосы» и где «Геральд Трибюн» поступала в продажу, как только ее завозили; заказал дыню, cafe complet на ДВОИХ и omelette aux herbesfines [27], и поудобнее устроился насладиться жизнью.

Когда прибыла «Геральд Трибюн», моего сибаритского удовольствия поубавилось. Заголовки были хуже, чем всегда; они напомнили мне, что мне еще как-то придется бороться с миром: не мог я вечно оставаться на Л'иль дю Леван.

Но почему бы не оставаться там, покуда только возможно? Мне все еще не хотелось идти в школу, а путь к заветному гаражу на три машины был так же безнадежен, как тот билет Тотализатора. Если Мировая Война No 3 собиралась подняться волной кипятка, не имело никакого смысла становиться инженером с 6 или 8 тысячами в год где-нибудь в Санта-Монике только затем, чтобы тебя накрыл огненный шторм.

Было бы лучше пожить на полную катушку, собирать прелестные бутоны, разбирать по косточкам день минувший, с долларами и временем под рукой, потом… Ну потом, может вступить в морскую пехоту, как мой батя. Может, я смог бы выслужиться до капрала – и не быть разжалованным.

Я перелистнул газету на колонку «Личное».

Она была довольно недурна. Кроме обычных предложений чтения тайников души и как выучиться йоге и завуалированных посланий от одного набора инициалов другому, было несколько новинок. Таких, как: ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ! ВЫ ЗАМЫШЛЯЕТЕ САМОУБИЙСТВО? ПЕРЕДАЙТЕ МНЕ АРЕНДУ НА ВАШУ КВАРТИРУ, И Я СДЕЛАЮ ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВАШЕЙ ЖИЗНИ РАЙСКИМИ. ЯЩИК 323, Х-Т.

Или: ИНДУССКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН, НЕ ВЕГЕТАРИАНЕЦ, ЖЕЛАЕТ ВСТРЕЧИ С ОБРАЗОВАННОЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ, АФРИКАНСКОЙ ИЛИ АЗИАТСКОЙ ЛЕДИ, ВЛАДЕЮЩЕЙ СПОРТИВНЫМ АВТОМОБИЛЕМ. ЦЕЛЬ: УЛУЧШЕНИЕ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ. ЯЩИК 107.

Как этим заниматься в спортивной машине?

Одно было зловещим: ГЕРМАФРОДИТЫ ВСЕХ СТРАН, ВОССТАНЬТЕ! ВАМ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ, КРОМЕ СВОИХ ЦЕПЕЙ.

ТЕЛ. Opera 59—09.

Следующее начиналось: ВЫ ТРУС?

Ну, в общем, да, конечно. Если можно. Если есть свобода выбора. Я стал читать дальше: ВЫ ТРУС? ЭТО НЕ ДЛЯ ВАС. НАМ КРАЙНЕ НУЖЕН СМЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ 23—25 ЛЕТ С АБСОЛЮТНЫМ ЗДОРОВЬЕМ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, 6 ФУТОВ РОСТОМ. ВЕСИТЬ ОКОЛО 190 ФУНТОВ [28], СВОБОДНО ГОВОРИТЬ ПО-АНГЛИЙСКИ И НЕМНОГО ЗНАТЬ ФРАНЦУЗСКИЙ, ИСКУСНО ОБРАЩАТЬСЯ С ЛЮБЫМ ОРУЖИЕМ, ОБЛАДАТЬ НЕКОТОРЫМ ЗНАНИЕМ ОСНОВ ИНЖЕНЕРНОГО ДЕЛА И МАТЕМАТИКИ, БЫТЬ ГОТОВЫМ К ПУТЕШЕСТВИЯМ, БЕЗ СЕМЬИ ИЛИ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ ПРИВЯЗАННОСТЕЙ, БЕЗУКОРИЗНЕННО ХРАБРЫЙ И КРАСИВЫЙ ЛИЦОМ И ФИГУРОЙ. ПОСТОЯННАЯ РАБОТА, ОЧЕНЬ ВЫСОКАЯ ОПЛАТА. НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ, ОГРОМНЫЕ ОПАСНОСТИ. ВАМ НЕОБХОДИМО ОБРАТИТЬСЯ ЛИЧНО, No 17, УЛ. ДАНТЕ, НИЦЦА, 2-й ЭТАЖ, КВ. Д.

Требование насчет лица и фигуры я прочитал с громадным облегчением. На какую-то головокружительную долю секунды мне показалось, что некто с вывихнутым чувством юмора нацелил прямо на меня грубую шутку. Кто-то, кто знал мою привычку читать «личное».

Адрес тот был всего в сотне метров от места, где я сидел. Я прочитал объявление еще раз.

Потом я заплатил addition, оставил рассчитанные чаевые, сходил к киоску и купил «Звезды и Полосы», пешком прошелся до «Америкэн Экспресс», получил деньги и забрал почту и отправился на вокзал. До следующего поезда на Тулон было больше часа, так что я зашел в бар, заказал пиво и сел почитать.

Мама жалела о том, что я разминулся с ними в Висбадене. В ее письме подробно перечислялись болезни детей, высокие цены на Аляске и сквозило сожаление, что им пришлось покинуть Германию. Я запихнул письмо в карман и взял «Звезды и Полосы».

Вскоре я читал: ВЫ ТРУС? То же самое объявление до самого конца.

Я недовольно швырнул газету на столик.

Было еще три других письма. Одно приглашало меня внести вклад в атлетическую ассоциацию моего бывшего колледжа; второе предлагало мне совет в выборе мест, куда вложить сбережения, по особому тарифу, всего за $ 48 в год; последнее было простым конвертом без марки, очевидно, переданным из рук в руки в «Америкэн Экспресс».

В нем находилась только вырезка из газеты, начинавшаяся словами: ВЫ ТРУС?

Объявление было такое же, как и два предыдущих, за исключением того, что в последнем предложении одно слово было подчеркнуто: Вам необходимо обратиться ЛИЧНО…

Я рванул, пуская всем пыль в глаза, на такси на улицу Данте. Если действовать быстро, то времени хватало, чтобы расшифровать эти «классики» и все же поспеть на тулонский поезд. No 17 оказался без лифта; я помчался наверх и, когда уже подходил к квартире Д, встретил выходящего оттуда молодого человека. Он был шести футов роста, красив и лицом и фигурой и по виду был похож на гермафродита.

Буквы на двери гласили: Д-Р БАЛЬЗАМО – ПРИЕМ ПО ЗАПИСИ, на французском и английском. Имя на слух было знакомо и смутно фальшиво, но я не стал останавливаться, чтобы поразмыслить; я рванулся дальше внутрь.

Контора была внутри заставлена особым способом, известным только старым французским законникам и упаковочным крысам. За письменным столом сидел какой-то похожий на гнома тип с веселой ухмылкой, жесткими глазами, ободком растрепанных седых волос и самыми розовыми лицом и скальпом, которые мне доводилось видеть. Он посмотрел на меня и хихикнул:

– Милости просим! Так это ВЫ герой?

Внезапно он выхватил револьвер в половину его роста и равный ему по весу и наставил его на меня. В такое дуло мог бы свободно заехать фольксваген.

– Я не герой, – злобно сказал я. – Я трус. Я просто зашел сюда, чтобы выяснить, в чем заключается шутка.

Я отклонился, шлепнув при этом в другую сторону руку с этим чудовищным арторудием, рубанул ему по запястью и подхватил его. Потом я отдал револьвер ему.

– Не играйте с этой штукой, или я вставлю вам его, откуда ноги растут. Я тороплюсь. Вы доктор Бальзамо? Вы поместили то объявление?

– Ах-ах-ах, – сказал он, ничуть не разозлившись, – импульсивный юноша. Нет, доктор Бальзамо находится там.

Движением бровей он указал на две двери в стене слева, потом ткнул кнопку звонка на своем столе – единственный предмет во всей комнате моложе наполеоновских времен.

– Входите, она вас ждет.

– «Она»? В какую дверь?

– А, Красавица или Тигр? А не все ли равно? В конце-то концов? Герой сам узнает. Трус выберет другую дверь, будучи уверен, что я лгу. Allez-y! Vite, vite! Schnell [29]. Катись, приятель. Я фыркнул и рывком открыл правую дверь.

Доктор стояла спиной ко мне возле какой-то конструкции у дальней стены, и одета она была в один из тех халатов с высокими воротниками, которые так любят медики. Слева от меня стоял хирургический стол для обследования, справа – шведская модерновая кушетка; повсюду были шкафчики из нержавейки, стекла и какие-то свидетельства в рамках: вся комната настолько принадлежала сегодняшнему дню, насколько ему не принадлежала комната снаружи.

Когда я закрыл дверь, она повернулась, посмотрела на меня и тихо произнесла:

– Я очень рада, что вы пришли. Потом она улыбнулась и нежно сказала:

– Вы красивы, – и пришла в мои объятия.

Глава IV.

ПРИМЕРНО минуту, сорок секунд и несколько веков спустя д-р Бальзаме – Елена Троянская на дюйм оторвала свои губы от моих и сказала:

– Отпустите меня, пожалуйста, затем разденьтесь и ложитесь на стол обследования.

Я чувствовал себя, как будто принял девять часов сна, игольчатый душ и три глотка льдисто-холодного аквавито на пустой желудок. Все, что хотела сделать она, хотел сделать и я. Но положение вроде бы обязывало к остроумной ответной реакции.

– Че? – сказал я.

– Пожалуйста. Вы тот, кто нужен, но мне все равно необходимо вас обследовать.

– Ну… ладно, – согласился я, – вам виднее, доктор, – добавил я и начал расстегивать рубашку. – Вы ПРАВДА доктор? Я имею в виду медицину.

– Да. Среди всего прочего. Я скинул ботинки.

– Но почему вы хотите обследовать МЕНЯ?

– Всего лишь из-за ведьминых отметок. О, я знаю, что не найду ни одной. Но я должна искать и кое-что другое. Для вашей безопасности.

Стол захолодил мне кожу. И почему эти штуковины ничем не обошьют?

– Вас зовут Бальзамо?

– Это одно из моих имен, – сказала она отсутствующим тоном, пока мягкие пальцы тут и там прикасались ко мне. – Точнее сказать, родовое имя.

– Постойте-ка минутку. ГРАФ КАЛИОСТРО?

– Один из моих дядьев. Да, он пользовался этим именем. Хотя оно вообще-то не его, не больше, чем Бальзамо. Дядя Джозеф очень своенравный человек и не слишком любит правду.

Она притронулась к небольшому давнему шраму.

– Ваш аппендикс удален?

– Да.

– Хорошо. Разрешите мне осмотреть ваши зубы.

Я широко открыл рот.

Лицо у меня, может, и неважнецкое, но я мог бы сдать свои зубы в аренду для рекламы «Пепсодента». Через какое-то время она кивнула.

– Следы фтора. Хорошо. Теперь мне нужна ваша кровь. Она могла бы для этого укусить меня в шею, и я не стал бы возражать. И не очень бы удивился. Но она сделала это обычным способом, взяв 10 кубических сантиметров из вены внутри левого локтя. Она взяла пробу и поместила ее в тот самый аппарат у стены. Он заурчал и заворчал, а она вернулась ко мне.

– Слушайте, Принцесса, – сказал я.

– Я не принцесса.

– Ну… я не знаю вашего имени… и вы намекнули, что ваша фамилия на самом деле не Бальзамо, а я не хочу звать вас Док.

Уж ясно, я не хотел называть ее Док – ее, красивейшую из всех девушек, которых я когда-либо видел или надеялся увидеть… и после поцелуя, который стер в моей памяти следы всех других поцелуев, которые я когда-либо получил. Нет.

Она над этим задумалась.

– У меня много имен. Как бы вы хотели назвать меня?

– Одно из них, случайно, не Елена?

Она улыбнулась, словно излучая солнечный свет, и я выяснил, что у нее есть ямочки. Она была похожа на 16-летнюю девчонку в своем первом вечернем туалете.

– Вы очень любезны. Нет, она мне даже не родственница. Это было много, много лет назад. – Лицо ее приняло задумчивое выражение. – Хотелось бы вам называть меня Эттарр?

– Это одно из ваших имен?

– Оно очень похоже на одно из них, учитывая разницу написания и произношения. Оно бы могло с таким же успехом быть Эстер. Или Астер. Или даже Эстрельита.

– Астер, – повторил я – Стар [30]. Счастливая Звезда!

– Надеюсь, что буду вашей счастливой звездой, – сказала она искренне.

– Как вы пожелаете. Но как мне называть вас?

Теперь размышлял я. Уж само собой, я не собирался представляться как Блеск – я не комик. Армейское прозвище, которое держалось за мной дольше всего, абсолютно не годилось для ушей леди. И все же я предпочел бы его своему официальному имени. Мой родитель гордился парочкой своих предков – но разве это может служить оправданием тому, чтобы навесить имя Сирил Поль на мальчишку? Мне из-за него пришлось научиться драться раньше, чем я научился читать.

Самым приемлемым было имя, которое я получил в госпитальной палате. Я пожал плечами.

– О, Скар [31] будет вполне хорошим именем.

– Оскар, – повторила она, углубив и расширив звук «о» и поставив ударение на оба слога. – Благородное имя. Имя героя. Оскар. – Она приласкала его голосом.

– Нет, нет! Не Оскар – Скар! Рожа со шрамом! Вот за это.

– Ваше имя будет Оскар, – твердо сказала она. – Оскар и Астер. Шрам и Звезда. – Она легонько прикоснулась к шраму. – Вам не нравится ваша отметина героя? Не удалить ли мне ее?

– А? О нет, я уже к ней привык. Я по ней узнаю, кого вижу, когда смотрю в зеркало.

– Хорошо. Он мне нравится, вы носили его, когда я увидела вас в первый раз. Но если вы передумаете, дайте мне знать.

Механизм у стены ухнул и чавкнул. Она повернулась и вынула из него длинную полоску, потом, изучая ее, тихонько присвистнула.

– Это не займет много времени, – бодро сказала она и перекатила аппарат к столу. – Не двигайтесь, пока протектор соединен с вами, никаких движений и дышите неглубоко.

Она присоединила ко мне с полдюжины трубок; они прикреплялись там, куда она их прикладывала. Она надела себе на голову какой-то, как я подумал, причудливый стетоскоп, но после того как она приладила его на место, он закрыл ее глаза.

– Вы и внутри симпатичны, Оскар. Нет, не надо разговаривать. Она не снимала руки с моего предплечья, и я ждал. Пять минут спустя она подняла голову и убрала все соединения.

– Все, – весело сказала она. – Больше никаких вам насморков, мой герой, да и та дизентерия, которую вы заполучили в джунглях, больше не будет вас беспокоить. А сейчас мы идем в другую комнату.

Я соскочил со стола и потянулся за своей одеждой. Стар сказала:

– Там, куда мы отправляемся, она не будет вам нужна. Полная экипировка и оружие будут обеспечены.

Я замер с ботинками в одной руке и трусами в другой.

– Стар…

– Да, Оскар?

– Что все это значит? Вы поместили это объявление? Оно предназначалось для меня? Вы на самом деле хотели для чего-то нанять меня?

Она глубоко вздохнула и с расстановкой сказала:

– Я давала объявление. Оно предназначалось для вас, и только для вас. Да, предстоит тяжелая работа… в качестве моего защитника. Нас ждет много приключений… большое богатство… и еще больше опасностей – и я очень боюсь, что ни один из нас не переживет всего этого. – Она посмотрела мне в глаза. – Ну как?

Я мысленно поинтересовался, долго ли меня держали в обитой войлоком палате. Но ей я так не сказал, потому что если я очутился в этом месте, она-то уж вовсе не была там. А я хотел, чтобы она была тут, больше, чем я когда-нибудь чего-нибудь хотел. Я сказал:

– Принцесса… вы наняли себе слугу.

У нее прервалось дыхание. – Идемте скорее, время не ждет.

Она провела меня в дверь за шведской модерновой кушеткой, расстегивая на ходу пуговицы на халате и молнию на юбке, не глядя, куда падает одежда. Почти мгновенно она оказалась в том виде, в котором я впервые увидел ее на пляже.

В этой комнате окон не было, стены были темные и неизвестно откуда падал матовый свет. Рядком стояли две низкие кушетки, они были черного цвета и походили на посмертные ложа, другой же мебели не было. Как только дверь позади нас закрылась, я внезапно осознал, что комната была мучительно, неестественно заглушена; голые стены не отражали ни звука.

Кушетки стояли в центре круга, который был частью большого чертежа, выполненного мелом или белой краской на голом полу. Мы вступили в этот узор; она повернулась, присела на корточки и закончила одну линию, закрыв узор. И в самом деле, она не могла быть неуклюжей, даже сидя на корточках, даже с грудями, отвисавшими, когда она наклонялась.

– Что это? – спросил я.

– Программа, чтобы отправить нас, куда мы собираемся.

– Больше похоже на пентаграмму. Она пожала плечами.

– Ладно, это пятиугольник могущества. План-схема поездки было бы ярлыком получше. Но, герой мой, я не могу задерживаться для объяснений. Ложитесь, пожалуйста, скорее.

Я опустился на правую кушетку, как указала мне она, но угомониться я не мог.

– Стар, вы – ведьма?

– Если вам угодно. Не разговаривайте больше, пожалуйста. – Она легла, вытянула свою руку. – И возьмите меня за руку, милорд; это необходимо.

Ее рука была мягкой, теплой и очень сильной. Вскоре свет растаял до красного, потом угас. Я уснул.

Глава V.

Я ПРОСНУЛСЯ среди птичьего щебета. Ее рука все еще была в моей. Я повернул голову и увидел ее улыбку.

– Доброе утро, милорд.

– Доброе утро, Принцесса.

Я огляделся. Мы лежали на тех же самых черных кушетках, но они стояли на свежем воздухе, в покрытой травой долине, на опушке среди деревьев, рядом с нежно смеющимся ручьем – в таком естественно-прекрасном месте, что казалось – его листик за листиком собирали и составили самые неспешные японские садовники.

Теплый солнечный свет плескался в листьях и играл зайчиками на ее золоченом теле. Я глянул вверх, на солнце, и снова на нее.

– Разве сейчас утро?

Когда мы засыпали, было около полудня или чуть позже и солнце должно было – казалось – садиться, а не вставать…

– Здесь снова утро.

Внезапно моя шишка направления закружилась, как волчок, и я почувствовал смятение. Потеря ориентации – чувство для меня новое и очень неприятное. Я не мог найти севера.

Питом все успокоилось. Север был в той стороне, вверх по течению – а солнце поднималось. Было, должно быть, около девяти утра, солнце пройдет через северную часть неба. Южное полушарие Волноваться нечего.

Это не фокус – сделать лопуху укол наркотика при обследовании, закинуть его на борт 707-го [32] и сплавить в Новую Зеландию, когда нужно добавляя дурману. Разбудить, когда он понадобится Только я этого не сказал и никогда этого не думал. И это было неверно.

Она села.

– Вы голодны?

Я внезапно ощутил, что омлета, съеденного несколько – сколько? – часов назад, для растущего мальчика маловато. Я сел и сбросил ноги на траву.

– Я мог бы съесть лошадь. Она широко улыбнулась.

– Боюсь, что магазин Анонимного Общества Гиппофолов закрыт. Не довольствуетесь ли вы форелью? Мы должны немного подождать, так что можем заодно и поесть. И вы не волнуйтесь, это место защищено.

– Защищено?

– Безопасно.

– Понятно. Э-э, а как насчет удилища и крючков?

– Я вам покажу.

Показала она мне не рыбацкое снаряжение, а как ловить форель руками. Но я знал, как. Мы забрели в чудесный ручеек, как раз приятно прохладный, двигаясь как можно тише, и выбрали место под нависшей скалой, место, где форель любит собираться и думать – рыбий эквивалент клуба джентльменов.

Ловля рыбы руками заключается в завоевании ее доверия и последующем злоупотреблении им. Примерно через две минуты я ухватил одну, фунта на два-три, и выбросил ее на берег, и Стар поймала почти такую же.

– Сколько вы сможете съесть? – спросила она.

– Выбирайтесь на берег и обсохните, – сказал я. – а я поймаю еще одну.

– Лучше две или три, – поправила она. – С нами будет Руфо. Она бесшумно вышла на берег.

– Кто?

– Ваш придворный.

Я не стал спорить. Я был готов поверить в семь чудес до завтрака, так что продолжал ловить завтрак. После еще двух я остановился, поскольку последняя форель оказалась самой большой из всех, мною виденных. Эти голодранцы прямо в очередь выстраивались, чтобы их схватили.

К тому времени Стар уже развела костер и чистила рыбу острым камнем. Мелочи, любая девчонка-скаут умеет создать костер без спичек. Я и сам мог бы, проведя несколько часов в этаком счастье, просто потерев одно о другое два сухих клише. Однако я заметил, что тех двух коротких гробиков не стало. Ну да я их и не заказывал. Я присел рядом и принял эстафету чистки форели.

Стар вскоре возвратилась с фруктами, похожими на яблоки, но темно-лиловыми по цвету, и с изрядным количеством молодых грибов. Она несла добычу на широком листе, типа канны или ти, только побольше. Больше похоже на банановый лист.

У меня потекла слюна.

– Эх, если бы у нас была соль!

– Я достану. Боюсь только, в ней будет порядочно песку.

Стар поджарила рыбу двумя способами: над огнем на раздвоенной сырой палочке и на горячей плоской глыбе известняка, где был костер, – она все время передвигала огонь, поддерживая его и подкладывая рыбу и грибы туда, где он был. Этот способ мне показался лучше всего. Тонкие травинки оказались местным луком и чесноком, а крохотный клевер на вкус и на вид был похож на конский щавель, От этого, да еще с солью (которая была крупная и с песком и которую, возможно, лизали животные, прежде чем ее достали мы, на что мне было наплевать), форель была вкуснее всего, что я пробовал когда-либо. Ну, естественно, погода, обстановка и компания на это здорово повлияли, особенно компания.

Я пытался вспомнить какой-нибудь высокопоэтический способ, чтобы сказать: «Как насчет того, чтобы нам с вами обосноваться прямо тут на следующие десять тысяч лет? Законным или неофициальным образом – вы не замужем?» И тут нас прервали. Это было тем более досадно, что я изобрел несколько прелестных выражений, абсолютно новых для самого старого и самого практичного предложения в мире.

Старый плешивец гном с шестизарядкой завышенных габаритов стоял позади меня и ругался.

Я был уверен, что это ругань, хотя язык был мне незнаком. Стар повернула голову, что-то сказала негромко и укоризненно на том же языке, уступила ему место и предложила форель. Он взял форель и съел изрядную ее часть, прежде чем сказал по-нашему:

– В следующий раз ничего ему не заплачу. Посмотрите.

– Не надо было пытаться его обмануть, Руфо. Попробуй грибы. Где багаж? Я хочу одеться.

– Вон там.

Он снова принялся уплетать рыбу. Руфо был доказательством того, что некоторым людям надо носить одежду. Он был весь розовый и пузат во всех местах. Однако у него были удивительно хорошие мускулы, чего я никак не подозревал, иначе я проявил бы больше осторожности, отнимая у него ту пушку. Я решил, что если он захочет побороться со мной по-индейски, мне придется выкручиваться. Он глянул на меня из-за полутора фунтов форели.

– Желаете ли вы быть экипированным тот же час, милорд?

– Че? Можешь сначала позавтракать. А что это за тягомотина с «милордом»? В прошлый раз, когда мы виделись, ты крутил револьвером у меня под носом.

– Извините, милорд. Но это велела сделать Она… а что велит Она, должно быть сделано. Поймите меня.

– Мне это как раз подходит. Кто-то же должен править. Но лучше зови меня Оскар.

Руфо глянул на Стар, та кивнула. Он оскалился.

– О'кей, Оскар. Никаких обид?

– Ни капли.

Он отложил рыбу, вытер руку о бедро и выставил ее вперед.

– Здорово! Значит, вы бьете, что нужно, а я доканчиваю. Мы пожали друг другу руки, и каждый попытался тут же раздавить костяшки пальцев другому. Кажется, мне это удалось чуть получше, но я решил, что он когда-то был кузнецом.

Лицо Стар выразило явное удовольствие, и на нем снова показались ямочки. Она расположилась у костра, став похожей на гамадриаду на обеденном перерыве; теперь она внезапно вытянулась вперед и наложила свою сильную стройную руку на наши сжатые пальцы.

– Мои верные друзья, – сказала она от души. – Мои добрые мальчики, Руфо, все будет хорошо.

– У вас Видение? – сказал он с интересом.

– Нет, просто чувство такое. Но я уже больше не волнуюсь.

– Мы не можем ничего сделать, – угрюмо сказал Руфо, – пока не разделаемся с Игли.

– С Игли разберется Оскар.

И одним плавным движением она поднялась на ноги.

– Запихивай рыбу в рот и распаковывайся. Мне нужна одежда. – Ее вдруг охватило нетерпение.

В Стар сидело больше разных женщин, чем их бывает во взводе женской вспомогательной службы, – и это не просто фигуральное выражение. В данный момент она была просто женщиной – дочерью Евы, выбирающей лучший из двух фиговых листиков, или нашей современницей, жаждущей, чтобы ее голую запустили в «Ниман-Маркус», снабдив чековой книжкой. Когда я встретил ее впервые, она показалась мне скорее степенной и не более интересующейся одеждой, чем я. У меня-то возможности заинтересоваться одеждой никогда не было. Принадлежность к неряшливому поколению была даром судьбы моему бюджету в колледже, где синие джинсы были au fait, а грязный бумажный свитер – модным.

При нашей второй встрече она была одета, но в том лабораторном халате и строгой юбке она представала одновременно и женщиной-профессионалом и добрым другом. Сегодня – в это утро, когда бы это ни было – в ней все полнее вскипали пузырьки. Она приходила в такой восторг от ловли рыбы, что ей приходилось сдерживать в себе визг восторга. Потом она стала копией девчонки-скаута, с размазанной по щеке сажей и волосами, отведенными назад, подальше от огня, пока она готовила.

Теперь она была женщиной всех времен, которая просто не может не наложить рук на новые тряпки. У меня было чувство, что одевать Стар равноценно подмалевыванию бриллиантов короны, но мне пришлось признать, что, коли уж нам не предстоит разыгрывать сценку «Я – Тарзан, ты – Джейн» прямо в этой долине отныне и вовеки, пока не разлучит нас смерть, то какая-то одежда, хотя бы для защиты ее безукоризненной кожи от царапин ежевики, необходима.

Багаж Руфо оказался маленьким черным ящичком, размером и формой похожим на портативную пишущую машинку. Он открыл его. И снова открыл его.

И продолжал открывать его…

И все продолжал раскрывать его стороны и опускать их на землю, покуда чертова конструкция не стала размером похожа на большой товарный вагон, а набита еще плотнее. Поскольку мне дали кличку «Джеймс правдивый», как только я научился говорить, и поскольку широко известно, что именно я завоевываю топорик среди всей школы ежегодно 22-го февраля, вы должны прийти к выводу, что я стал жертвой обмана чувства, вызванного гипнозом или наркотиком.

Лично я не уверен. Любой, кто изучал математику, знает, что внутреннее по теории не обязательно должно быть меньше, чем наружное, а любой, кому выпало сомнительное счастье наблюдать, как толстуха натягивает или стягивает узкий для нее пояс, знает, что это верно и на практике. Багаж Руфо просто проводил этот принцип дальше.

Первым, что он вытащил, был большой сундук тикового дерева. Стар открыла его и принялась вытягивать воздушные «прелести».

– Оскар, что вы думаете об этом? – она прижимала к себе длинное зеленое платье, набросив подол себе на бедро, чтобы он лучше смотрелся. – Нравится?

Конечно, мне понравилось. Если это был оригинал – а я каким-то образом знал, что Стар не носила подделок, – я не хотел и думать о том, сколько оно должно было стоить.

– Жутко симпатичное платье, – заявил я ей. – Но… Слушайте, мы собираемся путешествовать?

– И очень скоро.

– Я что-то не вижу никаких такси. Не получится ли так, что вы его порвете?

– Оно не рвется. Но вообще-то я не собиралась надевать его; мне просто захотелось показать его вам. Разве не мило? Хотите, я стану манекенщицей? Руфо, мне нужны те сандалии, на высоких каблуках с изумрудами.

Руфо ответил что-то на языке, на котором он ругался, когда прибыл сюда. Стар пожала плечами и сказала:

– Не теряй терпения, Руфо. Игли подождет. Все равно мы не сможем поговорить с Игли раньше завтрашнего утра; милорд Оскар должен сначала выучить язык.

Однако она положила зеленую роскошь обратно в сундук.

– А вот тут маленькая штучка, – продолжала она, вытаскивая что-то другое, – которая просто озорная; другой у нее нет.

Понятно, почему. Это была, в основном, юбка, с небольшим корсажем, который поддерживал, не скрывая – стиль, излюбленный на Крите в древности, я слышал, и все еще популярный в «Оверсиз уикли», «Плейбое» и многих ночных клубах. Стиль, который превращает отвисшие в выпирающие. Не то чтобы Стар в этом нуждалась…

Руфо похлопал меня по плечу.

– Босс? Хотите осмотреть артиллерию и выбрать то, что вам подойдет?

Стар с упреком сказала:

– Руфо, жизнью надо наслаждаться, а не торопить ее.

– У нас будет гораздо больше времени для наслаждения, если Оскар выберет то, чем он лучше всего владеет.

– Оружие ему потребуется только после того, как мы достигнем урегулирования отношений с Игли.

Но она не стала настаивать на показе всех остальных нарядов, и хоть мне было приятно смотреть на Стар, я люблю проверить оружие, особенно если оно мне может понадобиться, как того, очевидно, требовала моя работа.

Пока я любовался выставкой мод, устроенной Стар, Руфо разложил коллекцию, похожую на гибрид магазина продажи армейских излишков и музея – шпаги, сабли, пистолеты, копье длиною верных двадцать футов, огнемет, две базуки с флангов автомата, медный кастет, мачете, гранаты, луки со стрелами, мизерикорда…

– Ты не захватил рогатки, – сказал я тоном обвинителя. Он ответил с выражением самодовольства:

– Какой тип вам больше нравится, Оскар? С раздвоенной рукояткой? Или настоящую пращевидную?

– Извини, что затеял этот разговор. Я из любого типа и в пол не попаду.

Я поднял автомат, удостоверился, что он разряжен, стал его разбирать. Он казался почти новым, использованным ровно настолько, чтобы движущиеся части притерлись друг к другу. Точность попадания у «Томми» не больше, чем у бейсбольного мяча при подаче, и радиус действия у него не намного больше. Но достоинства у него есть – попадешь из него в человека, он упадет и больше уже не встанет. Он не длинен и не слишком тяжел и на небольшое время развивает хорошую огневую мощь. Это оружие для засад или любого другого типа работы на короткой дистанции.

Но мне больше нравится что-нибудь со штыком на конце, на случай, если партнеру захочется более близкого общения, – и мне нравится, когда это что-то метко бьет и подальше, на тот случай, если соседушки проявят недружелюбие издалека. Я положил «Томми» и поднял «Спрингфилд» – арсенал Рок-Айленда, как я понял по серийному номеру, но все же «Спрингфилд». У меня к «Спрингфил-дам» такое же отношение, как к «Мокрой Курице»: некоторые представители этой техники являются образцами совершенства в своем роде, и их единственно возможное улучшение лежит в коренном изменении конструкции.

Я открыл затвор, ткнул ногтем большого пальца в патронник, посмотрел в дуло. Ствол был яркий, а поля нарезов не сношены – а на дуле я заметил отличительную крошечную звездочку; это было оружие, достойное любого!

– Руфо, по какой местности мы будем двигаться? Примерно как эта, что вокруг?

– Сегодня, да. Но… – он вынул винтовку из моих рук, как бы извиняясь, – пользоваться огнестрельным оружием здесь запрещено. Сабли, ножи, стрелы – все, что режет, колет или калечит с помощью вашей мускульной силы. Никаких ружей.

– Кто это сказал? Его передернуло.

– Спросите лучше у Нее.

– Если мы не можем их использовать, зачем их тащить? И к тому же я нигде не вижу боеприпасов.

– Боеприпасов уйма. Попозже мы будем в… в другом месте… Там можно пользоваться огнестрельным оружием. Если мы до этого доживем. Я просто показывал вам, что у нас есть. Что вам нравится из разрешенного оружия? Вы стреляете из лука?

– Не знаю. Покажи как.

Он хотел было что-то сказать, потом пожал плечами и выбрал один из луков, натянул кожаную защитную перчатку на левую руку, выбрал стрелу.

– Вон то дерево, – сказал он, – с белым камнем у корня. Я постараюсь попасть примерно на высоте человеческого сердца.

Он натянул тетиву, поднял, выгнул и выпустил стрелу, все одним плавным движением.

Стрела дрожала в стволе дерева футах в четырех от земли.

Руфо оскалился:

– Хотите попробовать так же?

Я не ответил. Я знал, что не смогу, разве что случайно. У меня однажды был собственный лук, подарок на день рождения. Не часто я из него попадал, да и стрелы вскоре все потерялись. Тем не менее я устроил спектакль по выбору лука и остановился на самом длинном и тяжелом.

Руфо хмыкнул извиняющимся тоном.

– Если мне позволят заметить, этот будет довольно трудно натянуть – для начинающего.

Я натянул тетиву.

– Найди мне крагу.

Крага пришлась мне впору, как будто для меня была сделана; может, и была. Я выбрал стрелу под стать луку, едва на нее взглянув: они все казались прямыми и точными. У меня и не теплилось надежды попасть в это чертово дерево; оно было ярдов за 50 и не больше фута толщиной. Намерение у меня было нацелиться немного повыше по стволу и возложить надежды на то, что такой тяжелый лук даст мне сравнительно плоскую траекторию. В основном мне хотелось наложить стрелу, натянуть и выпустить все одним движением, как сделал Руфо – ВЫГЛЯДЕТЬ, как Робин Гуд, хотя я им и не был.

Но когда я поднял и согнул лук, почувствовал его мощь, во мне поднялась волна ликования – эта игрушка была по мне! Мы подходили друг другу.

Я выпустил стрелу не раздумывая.

Она с глухим стуком вонзилась в дерево на расстоянии ладони от его стрелы.

– Отличный выстрел! – откликнулась Стар. Руфо смотрел на дерево и хлопал глазами, потом укоризненно глянул на Стар. Она послала ему взгляд, полный высокомерия.

– Ничего подобного, – заявила она. – Ты знаешь, что я бы этого не сделала. Это было честное состязание… и почетное для вас обоих.

Руфо задумчиво рассматривал меня.

– Хм. Вы не против заключить небольшое пари – ставки на ваш выбор, – что вы сможете повторить это?

– Не буду я спорить, – сказал я. – Я слабак.

Однако я взял другую стрелу и наложил ее. Мне понравился этот лук, мне нравилось даже, как тетива звенькает о кожу на моем предплечье; я хотел испытать его еще разок, почувствовать себя соединенным с ним.

Я отпустил тетиву.

Третья стрела выросла из точки между двумя первыми, но ближе к его.

– Приличный лук, – сказал я. – Я его беру. Принеси стрелы. Руфо потрусил прочь, не сказав ни слова. Я спустил тетиву с лука, потом стал осматривать ножевой товар. Была у меня надежда, что мне никогда больше не придется выпускать стрелы; не может же игрок надеяться вытащить удачную взятку при каждой сдаче – моя следующая стрела могла запросто повергнуть назад, как бумеранг.

Слишком уж обильное было разнообразие острых лезвий: от двуручного меча, годного для рубки деревьев, до кинжальчика, созданного для чулка дамы. Но я перепробовал и прикинул на руку их все… и нашел среди них клинок, который подошел мне так, как Артуру подошел его Экскалибур.

Таких, как он, я никогда прежде не видывал, так что не знаю, как его назвать. Сабля, наверное, поскольку лезвие было чуть изогнуто и острое по краю, как бритва, и на довольно большом протяжении острое с другой стороны. Острие у одной сабли было так же смертоносно, как у рапиры, а изгиб был недостаточно крут, чтобы ее нельзя было использовать для выпадов и встречных ударов так же, как для рубки в стиле топора мясника. Защитная чашка была в форме колокола, загибающегося назад, вокруг суставов, в полукорзину, но обрезанная достаточно, чтобы провести полное мулинэ с любой защитной позиции.

Центр тяжести был в forte, не больше двух дюймов от чаши, однако, лезвие было такое тяжелое, что можно было им перерубить кость. Это была такая сабля, что невольно возникало ощущение, что она – продолжение собственного тела.

Рукоятка сверху была настоящей акульей кожи, обработанная под мою руку. На лезвии был вытравлен девиз, но он был так погребен во всяких завитушках, что я не стал тратить время на его расшифровку. Эта подружка была моей, мы были созданы друг для друга! Я засунул ее в ножны и пристегнул портупею прямо к поясу (я хотел чувствовать ее при себе); в своем воображении я уже был Капитаном Джоном Картером, Джеддаком из Джеддаков [33], и Гасконцем с тремя его друзьями вместе взятыми.

– Вы не будете одеваться, милорд Оскар? – спросила Стар.

– А? О, конечно, – я просто пробовал, подходит ли мне размер. Но разве Руфо захватил мою одежду?

– Захватил, Руфо?

– Его одежду? Не хочет ли он те шмотки, в которые он одевался в Ницце!

– А что плохого в том, чтобы носить Leder hosen и рубашку «алоа»? – возмутился я.

– Что? О, абсолютно ничего, милорд Оскар, – поспешно ответил Руфо. – Живи и давай жить другим, это я всегда говорил. Я однажды знал человека, который носил… неважно что. Позвольте показать вам, что я для вас приготовил.

Я мог выбрать что угодно – от плаща из пластика до бронированного панциря. Последний произвел на меня угнетающее впечатление, потому что его присутствие означало, что он может понадобиться. За исключением армейской каски, других доспехов я никогда не носил, носить не хотел, как носить – не знал и не испытывал желания общаться с той грубой компанией, которая делала желательной такую форму защиты.

И к тому же поблизости не было видно лошади, першерона, к примеру, или клайдесдейла, а себя я представить не мог путешествующим в одной из этих железок. Я шел бы медленно, как на костылях, гремел, как подземка, и загорелся бы, как внутри телефонной будки. Таким способом хорошо сгонять потом десять фунтов за пять миль… Одни только простеганные подштанники, которые одеваются под эту скобяную продукцию, были бы слишком для той прекрасной погоды; а сталь сверху превратила бы меня в ходячую печку и сделала бы меня слишком уязвимым и неуклюжим, чтобы я смог даже отбиться от прокола в водительских правах.

– Стар, вы сказали, что… – я не закончил. Она уже оделась, и лишнего на ней не было. Дорожные сапожки из мягкой кожи – нет, скорее котурны, – коричневое трико и что-то зеленое, короткое сверху, наполовину куртка, наполовину платье фигуристки. Сверху все это покрывалось бойкого вида шапчонкой, а весь костюм в целом придавал ей вид водевильной пародии на стюардессу, нарядную, привлекательную, здоровую и сексуальную.

Или Девы Марианны, поскольку она добавила лук с двойным изгибом – размером вполовину моего, колчан и кинжал.

– Вы, – сказал я, – похожи на то, из-за чего поднялся бунт. Она показала ямочки и присела в реверансе. (Стар никогда не притворялась. Она знала, что она женщина, знала, что хорошо выглядит, и это ей нравилось).

– Вы недавно что-то говорили, – продолжил я, – насчет того, что пока мне оружие не понадобится. А есть причины, по которым мне стоит надеть один из этих скафандров? У них не слишком удобный вид.

– Я не жду сегодня особенно больших опасностей, – медленно сказала она. – Но это не такое место, где можно вызвать полицию. Решать, что вам нужно, должны вы.

– Но ведь, черт возьми, Принцесса, вы это место знаете, а я нет. Мне нужен совет.

Она не ответила. Я обернулся к Руфо. Он внимательно изучал верхушку дерева. Я сказал:

– Руфо, оденься.

Он поднял брови:

– Милорд Оскар?

– Schnell! Vite, vite! Катись.

– Ладно.

Оделся он быстро, в костюм, который был мужским вариантом того, что выбрала Стар, с шортами вместо трико.

– Подбери себе оружие, – сказал я и начал одеваться, как он, только я намеревался надеть сапоги. Однако под руку мне попалась пара этих котурнов, с виду моего размера, ну я их и примерил. Они прилегли мне к ногам, как перчатки, да все равно мои подошвы так затвердели за месяц ходьбы босиком на Л'иль дю Леван, что твердая обувь мне была не нужна.

Они были не такие уж средневековые, как казались с виду; спереди они застегивались на молнию, а внутри стояла метка: «Fabrique en France».

Папаша Руфо взял лук, из которого он стрелял, выбрал саблю и добавил кинжал. Я выбрал вместо кинжала золингеновский охотничий нож. Я посмотрел с вожделением на армейский пистолет 45-го калибра, но не стал его трогать. Если у «них», кто бы они ни были, действует местный закон Салливана [34], я готов подыграть этой шутке.

Стар велела Руфо упаковывать багаж, потом присела на корточки на песчаном берегу ручья и начертила схематичную карту – курс на юг, постепенно понижаясь и придерживаясь ручья, только иногда срезая углы, пока не дойдем до Поющих Вод. Там станем на ночевку.

Я все вбил себе в голову.

– Ясно. Меня надо о чем-нибудь предупредить? Мы стреляем первыми? Или ждем, пока нас начнут бомбить?

– Я ничего не ожидаю сегодня. О, тут есть хищник раза в три больше льва. Но он ужасный трус; на движущегося человека не нападает.

– Вот это, приятель, мне по сердцу. Ладно, тогда мы будем все время двигаться.

– Если мы все же увидим людей – я этого не ожидаю, – было бы неплохо наложить на лук стрелу… но не поднимать лука, пока вы не почувствуете необходимости. Но я не указываю вам, Оскар, что делать; решать должны вы. Руфо тоже не выпустит ни стрелы, если не увидит, что вы готовитесь это сделать.

Руфо закончил укладываться.

– О'кей, пошли, – сказал я.

Мы тронулись. Черный ящичек Руфо приобрел теперь вид ранца, и я не стал ломать голову над тем, как он мог тащить пару тонн на плечах. Может, у него антигравитационное устройство типа «Бак Роджерса». Кровь китайских носильщиков-кули. Черная магия. Черт, да один этот сундук из тика не смог бы поместиться в такую заплечную упаковку в соотношении 30 к 1, уж не говоря про арсенал и прочие мелочи.

Не стоит удивляться, почему я не расспрашиваю Стар о том, где мы, почему мы здесь, как мы сюда попали, что мы собираемся делать, и о подробностях тех опасностей, встреча с которыми ждала меня. Слушайте, ребята, когда вам снится самый роскошный сон в вашей жизни и вы как раз подходите к самому интересному, останавливаетесь ли вы, чтобы сказать себе, что оказаться вместе с вами в сене именно этой девочки логически невозможно – и тем самым разбудить себя? Логически рассуждая, я ЗНАЛ, что все случившееся с тех пор, как я прочитал то глупое объявление, было невозможно.

Поэтому я отбросил логику.

Логика – ненадежная штука, друзья. «Логика» доказывала, что аэропланы не смогут летать, и что водородные бомбы не сработают, и что камни с неба не падают. Логика – это способ утверждать, будто то, что не случилось вчера, не случится и завтра.

Нынешнее положение мое мне нравилось. Я не хотел просыпаться ни в постели, ни в палате психушки. И уж совсем я не хотел проснуться все еще в джунглях, может быть, со все еще свежей раной на лице и в ожидании вертолета. Может, коричневый братик завершил свою работу надо мной и послал меня в Валгаллу. Ну ладно. Валгалла мне понравилась.

Я шел впереди мерным шагом; по бедру меня похлопывала чудесная сабля; девушка намного чудеснее ее шагала рядом со мной в ногу; позади нас потел раб-крепостной-слуга-некто, выполняя роли носильщика и «глаза на затылке». Пели птицы, пейзажи кругом были созданы мастером ландшафтной архитектуры, воздух пах приятно и здорово. Если бы мне больше ни разу не пришлось увертываться от такси или смотреть на заголовки статей, я был бы не против.

Большой лук вызывал неудобство – впрочем, как и М-1 [35].

Маленький лук Стар висел у нее за спиной, от плеча до бедра. Я так попробовал, но он все время за что-нибудь цеплялся. К тому же тогда я нервничал из-за того, что в таком положении он не готов к стрельбе. А она признала, что в луке может возникнуть нужда. Поэтому я снял его и понес в левой руке, натянутый и приготовленный.

На утреннем переходе у нас была одна тревога. Я услыхал, как тетива Руфо сказала «тванг», обернулся уже с изготовленным луком и наложенной стрелой, прежде чем разглядел, что происходит.

Или, вернее, произошло. Птица, похожая на рябчика, не больше. Руфо снял ее с ветки, точно в шею. Я отметил про себя больше не соревноваться с ним в стрельбе из лука и просить потренировать меня в тонкостях.

Он чмокнул губами и ухмыльнулся.

– Ужин!

Всю следующую милю он на ходу щипал ее, потом привесил ее на пояс.

Мы остановились перекусить около часу дня, в красивом месте, которое, как заверила меня Стар, было защищено, и Руфо открыл свой ящик до размеров чемодана и подал нам ленч: холодные вырезки, рассыпчатый провансальский сыр, французский хлеб с корочкой, груши и две бутылки Шабли. После ленча Стар предложила устроить сиесту. Мысль выглядела заманчиво; я наелся от души и разделил с птицами только крошки, но я был удивлен.

– Разве нам не нужно спешить?

– Вам нужен урок языка, Оскар.

Надо подсказать средней школе в Понс де Леон лучший способ изучать языки. В лучезарный полдень вы ложитесь на мягкую траву у посмеивающегося ручья, и самая прекрасная женщина любого из миров наклоняется над вами и смотрит вам в глаза. Она начинает тихо говорить на языке, которого вы не понимаете.

Спустя некоторое время ее большие глаза становятся еще больше, и больше… и больше… и вы тонете в них.

Потом, спустя вечность, Руфо говорит:

– Эрбас, Оскар, 'т книла вуурсит.

– Ладно, – ответил я, – я и так встаю. Нечего меня торопить.

Это последнее слово, которое я собираюсь записать на языке, который не подходит к нашему алфавиту. У меня было еще несколько уроков, и о них я тоже упоминать не буду, и с того времени мы говорили на этой тарабарщине, кроме тех случаев, когда мне приходилось затыкать дыры вопросами по-английски. Это язык, богатый бранью и словами при занятиях любовью, и богаче, чем английский, в некоторых технических вопросах – но с удивительными проблемами в нем. Нет, например, слова, означающего «юрист».

Примерно за час до захода солнца мы подошли к Поющим Водам.

Весь день мы путешествовали по высокому, поросшему лесом плато. Ручей, в котором мы ловили форель, впитал в себя другие ручейки и был уже порядочный речкой. Ниже нас, в том месте, до которого мы еще не дошли, он устремился с высоких утесов супер-йоселитским водопадом. Здесь, где мы остановились лагерем, вода промыла выемку в плато, образовав каскады, прежде чем устремиться в этот прыжок.

«Каскады» – слово слабое. Вверх по течению или вниз, куда ни посмотри, были видны водопады – от больших, в 30 или 50 футов высотой, до маленьких, на которые могла бы запрыгнуть мышь, и всех промежуточных размеров. Они струились террасами и лестницами. Вода была то гладкой, зеленой от отражающейся в ней пышной листвы, то белой, как взбитые сливки, там, где она бурлила в сплошной пене.

Водопады были слышны. Крохотные водопады звенели серебряными сопрано, большие рычали в бассо профун (до) [36]. На покрытом травой лугу, где мы разбили лагерь, это звучало как несмолкаемый хорал; среди этого шума надо было кричать, чтобы быть услышанными.

Кольридж бывал там в одном из своих наркотических видений [37]:

И были здесь леса, древние, как холмы, Хранившие в себе солнечные пятачки зелени.

Но ах! Вон то глубокое романтическое ущелье, которое Рассекает зеленый холм поперек его кедровых зарослей…

Дикое место! Настолько святое и заколдованное, Насколько могло быть под ущербной луной место, где Обитает женщина, оплакивающая своего демона – возлюбленного!

Из этой бездны, кипя в бесконечном шуме…

Кольридж наверняка прошел по этому маршруту и дошел до Поющих Вод. Не стоит удивляться, что он чувствовал желание убить то «лицо из Порлока», которое вторгалось в лучшее его видение. Когда я буду умирать, положите меня у Поющих Вод, и пусть они будут последним, что я увижу и услышу.

Мы остановились на покрытой травой террасе, влекущей, как обещание, и нежной, как поцелуй, и я помог Руфо распаковываться. Я хотел узнать, как он проделывает свой фокус с ящиком. Не понял. Каждая сторона открывалась так же естественно и просто, как когда раскладываешь гладильную доску, а потом, когда она складывалась, это было опять естественно и понятно.

Сначала мы рубили палатку для Стар – конструкция явно не армейского снаряжения; это был изящный шатер из расшитого шелка, а в ковер, который мы расстелили в качестве пола, наверняка ушли жизни примерно трех поколений бухарских умельцев. Руфо сказал мне:

– Вам нужна палатка, Оскар?

Я взглянул вверх на небо и потом на не совсем еще скрывшееся солнце. Воздух был теплым, как парное молоко, и я не мог представить себе, что пойдет дождь. Не люблю я находиться в палатке, если есть хоть малейшая угроза внезапного нападения.

– А ты собираешься воспользоваться палаткой?

– Я? О нет! Но у Нее палатка должна быть всегда. Потом, почти наверняка, она решит спать снаружи на траве.

– Палатка мне не понадобится.

(Прикинем-ка, спит ли «рыцарь» у порога спальни своей дамы с оружием под боком? В этикете таких дел я не был искушен; их ни разу не поминали в «Общественных науках»).

Тут она вернулась и сказала Руфо:

– Защищено. Все преграды были на месте.

– Подзаряжены? – обеспокоился тот. Она щипнула его за ухо.

– Я не выжила из ума. – Она добавила: – Мыло, Руфо. И пойдем со мной, Оскар; это работа Руфо.

Руфо откопал из массы скарба кусок «Люкса» и отдал ей, затем оценивающе оглядел меня и вручил мне пачку «Лайф боя».

Поющие воды – лучшая ванна на свете, с бесконечным разнообразием процедур. Стоячие пруды размерами от ножной ванны до таких, в которых можно плавать, зитц-ванны, щекочущие кожу, начиная от тихой струйки до бьющих под естественным напором потоков, которые могут напрочь выколотить мозги, если стоять под ними слишком долго.

Можно выбрать любую температуру. Выше каскада, где мы остановились, в главный поток вливался источник, а у основания каскада бил ледяно-холодным ключом неприметный родник. Не нужно возиться с краном, двинься просто туда или сюда к приятной тебе температуре – или шагай вниз по течению, где температура становится нежно-теплой, как поцелуй матери.

Мы немного поиграли; Стар визжала и хохотала, когда я на нее брызгал, и отвечала на это, окуная меня в воду. Мы оба резвились, как дети; я чувствовал себя ребенком, она ребенком смотрелась, а играла она сильно, давая почувствовать под бархатом кожи стальные мускулы.

Потом я достал мыло, и мы помылись. Когда она начала мыть шампунем волосы, я подошел к ней сзади и помог. Она мне позволила, ей нужна была помощь, чтобы справиться со своей львиной гривой, раз в шесть больше тех, которыми украшает себя в наши дни большинство девчат.

Это было бы крайне благоприятным моментом (Руфо был занят и не торчал на глазах) обхватить ее и сжать в объятиях, потом прямиком проследовать к остальному. К тому же я не уверен, что она проявила бы хотя бы символический протест; она поддержала бы меня с полной охотой.

Черт, да я ЗНАЮ, что она не выразила бы «символического» протеста. Она бы поставила меня на место или холодным словом, или затрещиной в ухо – или вступила бы в игру.

Я не мог этого сделать. Я не мог даже НАЧАТЬ.

Не знаю почему. Мои намерения по отношению к Стар совершали колебания от благородных до неблагородных и обратно, но с того момента, когда мой взгляд впервые упал на нее, всегда были практическими. Нет, позвольте мне выразить это так: намерения мои всегда были явно неблагородными, но с полной готовностью превратить их в благородные, попозже, как только мы смогли бы откопать мирового судью.

Все же я не мог и пальцем ее тронуть за исключением помощи ей в смывании мыла с волос.

Пока я этому дивился, погрузив обе руки в тяжелые светлые волосы и раздумывая, что же удерживает меня от того, чтобы обнять Руками эту стройно-сильную талию всего в нескольких дюймах от меня, я услышал пронзительный свист и свое имя – мое новое имя. Я оглянулся.

Руфо, одетый только в собственную непривлекательную кожу и с полотенцем через плечо, стоял на берегу футах в десяти и пытался перекрыть рев вод, чтобы привлечь мое внимание.

Я перебрался немного поближе к нему.

– Ну-ка, еще разок, – не то чтобы прорычал я. Он сказал:

– Вы хотите побриться? Или вы отращиваете бороду? Когда я обдумывал, предпринять мне преступное нападение или нет, я с неловкостью сознавал, что на щеках моих пророс кактус, и неловкость эта помогла мне удержаться. «Жиллет», «Аква Вельва», «Бирма Шейв» и другие заставили затюканного американца-мужчину, а именно меня, стать робким в попытках совращения и (или) изнасилования в случае, так как он не был свежеоструган. У меня была двухдневная щетина.

– У меня нет бритвы, – отозвался я. Он ответил, подняв опасную бритву. Стар придвинулась и встала рядом. Она подняла руку и потрогала мой подбородок большим и указательным пальцами.

– Вы были бы великолепны с бородой, – сказала она. – Может быть, в стиле Ван Дейка с издевательскими мустангос [38].

Я тоже так думал, раз так думала она. К тому же так большая часть шрама была бы прикрыта.

– Как вы скажете, Принцесса.

– Но я бы предпочла, чтобы вы остались таким, каким я вас впервые увидела. Руфо – хороший цирюльник. – Она повернулась к нему. – Руку, Руфо. И мое полотенце.

Стар не спеша отправилась к лагерю, вытирая себя насухо. – я был бы рад помочь, если бы меня попросили. Руфо устало сказал:

– Почему вы не настояли на своем? Она говорит: побрить вас, так что теперь я должен брить – и принимать собственную ванну в спешке, чтобы не заставлять Ее ждать.

– Если у тебя есть зеркало, я сам это сделаю.

– Пользовались когда-нибудь опасной бритвой?

– Нет, но могу научиться.

– Вы бы перерезали себе глотку, а Ей это не понравилось бы. Вот сюда, на откос, где я могу стоять в теплой воде. Нет, нет! Не садитесь на него, ложитесь так, чтобы голова была на краю. Я не могу брить человека, который сидит.

Он начал наносить мне пену на подбородок.

– Знаете почему? Я научился брить на трупах – вот почему, прихорашивая их, чтобы их любимые могли ими гордиться. Не шевелитесь! Вы чуть не потеряли ухо. Мне нравится брить трупы, пожаловаться они не могут, предложений не строят, не огрызаются – и никогда не шевелятся. Лучшая моя работа за все время. А возьмем, к примеру, работу…

Он перестал брить и, держа лезвие у моего кадыка, стал перечислять свои заботы.

– Дают мне выходные по субботам? Черта с два, у меня даже в воскресенье выходного нет! А посмотрите на рабочее время! Да вот я тут только что на днях прочел, что какая-то компания в Нью-Йорке – вы бывали в Нью-Йорке?

– Я бывал в Нью-Йорке. Да убери свою гильотину от моего горла, когда так размахиваешь руками.

– Если вы все время говорите, вы обязательно иногда хоть не много да порежетесь. Так эта компания подписала контракт на двадцатипятичасовую неделю. Неделю! Хотел бы я ограничиться 25-часовым ДНЕМ. Знаете, сколько времени я работаю без перерыва, вплоть до этой минуты?

Я сказал, что нет.

– Вот вы опять разговариваете. Больше 70 часов, чтоб мне провалиться! А за что? За славу? Какая слава в куче выбеленных костей? За богатство? Оскар, я говорю вам по правде: я обрядил больше покойников, чем наложниц у султана, и всем без всяких исключений было абсолютно плевать на то, украшены они рубинами размером с ваш нос и вдвое его краснее… или лохмотьями. Какая польза от богатства покойнику? Скажите мне, Оскар, как мужчина мужчине, пока Она не слышит: почему вы позволили Ей уговорить вас на это?

– Мне это пока что нравится. Он презрительно фыркнул.

– Так сказал человек, пролетающий мимо 50-го этажа Эмпайр стейт билдинг [39]. Но все равно его ждал тротуар. Впрочем, как бы то ни было, – мрачно прибавил он, – пока вы не разделаетесь с Игли, проблемы нет. Если бы у меня был инструмент, я бы мог здорово закрыть этот шрам, все говорили бы: «Правда, он как живой?».

– Не стоит об этом думать. Ей этот шрам нравится. (Черт возьми, он и меня этим заразил!).

– С Нее станется. К чему я пытаюсь привыкнуть, так это к тому, что если идти Дорогой Славы, то на пути попадается все больше препятствий. Но я-то нипочем не собирался идти этой дорогой. В моем представлении хорошей жизнью было бы тихое спокойное заведение, единственное в городке, с набором гробов в любую цену и с такой разницей между себестоимостью и ценой товара, которая давала бы некоторую свободу действий, чтобы проявить щедрость к понесшим утрату. Продажа в рассрочку для тех, у кого хватает разума, чтобы спланировать все заранее, – потому что все мы смертны, Оскар, все мы смертны, и здравомыслящему человеку не мешает посидеть по-приятельски со стаканом пивка и согласовать свои планы с пользующейся хорошей репутацией фирмой, которой он может доверять.

Он тихонько склонился ко мне.

– Знаете, милорд Оскар…. если мы когда-нибудь чудом выйдем из всего этого живыми, вы могли бы замолвить за меня доброе словечко перед Ней. Пусть Она поймет, что я слишком стар для Дороги Славы. Я бы мог многое сделать, чтобы остаток ваших дней прошел в удобстве и радости.. если вы по-товарищески ко мне отнесетесь.

– Разве мы не пожали на этом друг другу руки?

– Ах да, верно ведь. – Он вздохнул. – Один за всех и все за одного, – и пан или пропал. Вы готовы.

Когда мы вернулись, было еще светло и Стар была в шатре – и моя одежда была уже разложена. Я начал было возражать, когда разглядел ее, но Руфо твердо ответил:

– Она оказала «неофициально», а это значит смокинг. Я одолел все, даже запонки (которые оказались изумительно большими черными жемчужинами), а сам смокинг был или сшит на меня, или был куплен в готовом виде кем-то, кто знал мой рост, вес, объем плеч и талии. На ярлыке у воротника значилось: «Инглиш Хоус, Копенгаген».

Но галстук меня убил. Я с ним бился, пока не подвернулся Руфо, он уложил меня на землю (я не стал спрашивать зачем) и одним духом завязал его.

– Вам нужны ваши часы, Оскар?

– Мои часы? – Насколько мне было известно, они остались в кабинете доктора в Ницце. – Они у тебя?

– Да, сэр. Я захватил все ваши вещи, кроме вашей – его передернуло – одежды.

Он преувеличивал. Здесь было все, не только содержимое моих карманов, но и содержимое моего ящика из сейфов «Америкэн Экспресс»: деньги, паспорт, Удостоверение et cetera [40]. Даже те билеты Тотализатора из Аллеи Менял.

Я начал было спрашивать, как он проник внутрь моего сейфа, но решил, что не стоит. Ключ у него был, и все могло быть сделано просто, с помощью фальшивой доверенности. Или непросто, как его волшебный черный ящик. Я поблагодарил его, и он вернулся к своей стряпне.

Я хотел выбросить этот мусор, все, кроме денег и паспорта. Но в таком прекрасном месте, как Поющие Воды, сорить невозможно.

На моей портупее был кожаный кошель; я запихал туда все, даже часы, которые остановились.

Руфо поставил перед изящным шатром Стар столик и подвесил лампу на дереве над ним, а на столе расставил свечи. Темнота опустилась раньше, чем она вышла… и остановилась. Я, наконец, догадался, что она ждет моей руки. Я провел ее к месту и усадил, а Руфо усадил меня. Он был одет в сливового цвета униформу ливрейного лакея.

Ожидание Стар того стоило; она была одета в зеленое платье, которое недавно предлагала продемонстрировать мне. До сих пор не УВЕРЕН, что она воспользовалась косметикой, но выглядела она уже не как полная сил Ундина, которая окунала меня в воду час тому назад. У нее был такой вид, словно ее нужно держать под стеклом. У нее был вид Элизы Дулитл на балу.

Звучала мелодия «Ужина в Рио», вплетаясь в звучание Поющих Вод.

Белое вино к рыбе, розовое вино с дичью, красное вино и жаркое – Стар болтала, улыбалась, сыпала остротами. Однажды Руфо, наклонившись ко мне, чтобы обслужить, прошептал:

– Приговоренные ели с аппетитом.

Я уголком губ велел ему убираться к черту.

Шампанское к сладкому, и Руфо торжественно представил бутылку на мое одобрение. Я кивнул. Что бы он сделал, если бы я отверг ее? Предложил другую марку? «Наполеон» с кофе. И сигареты.

О сигаретах я думал целый день. Это были «Бенсон энд Хеджес» No 5… а я курил эту французскую черноту, чтобы экономить деньги.

Пока мы курили. Стар поблагодарила Руфо за ужин, и он должным образом принял ее комплименты, а я поддержал их. Так и не знаю, кто приготовил тот пир гедониста. Большую часть сделал Руфо, но в трудных местах могла поработать Стар, пока меня брили.

Спустя некоторое неспешно-счастливое время, сидя за кофе с коньяком при потушенном верхнем свете, когда всего одна свеча отражалась в ее драгоценностях и освещала ее лицо, Стар слегка отодвинулась от стола, и я быстро встал и проводил ее к шатру. Она остановилась у входа.

– Милорд Оскар…

Итак, я поцеловал ее и вошел за ней внутрь…

Черта лысого вошел! Дьявол, я был так загипнотизирован, что склонился над ее рукой и поцеловал ее. Этим все и кончилось.

Мне не осталось ничего, кроме как выбраться из этой заимствованной у обезьян одежды, вернуть ее Руфо и получить от него одеяло. Он выбрал себе место для сна с одной стороны шатра, так что я подыскал место с другой и растянулся. Было все еще так приятно тепло, что даже одеяло не требовалось.

Но сон ко мне не шел. Говоря по правде, у меня привычка, как у наркомана, привычка хуже, чем марихуана, хоть и не такая дорогая, как героин. Я могу ее перебороть и заснуть невзирая на нее – но тут еще мешало то, что я в шатре Стар на фоне света видел силуэт, который больше не был обременен платьем.

Дело в том, что я читатель поневоле. «Гоулд медал ориджинэл» [41] центов за тридцать пять прямехонько уложит меня спать. Или Перри Мейсон. Но я скорее примусь за объявления в старой «Пари-Матч», в которую заворачивали селедку, чем обойдусь без чтения.

Я встал и обошел шатер.

– Пест! Руфо.

– Да, милорд. – Он быстро оказался на ногах, в руке кинжал.

– Слушай, в этой дыре есть что-нибудь почитать?

– Какого сорта что-нибудь?

– Что-нибудь, просто что-нибудь. Слова, поставленные по порядку.

– Минутку.

На какое-то время он исчез, копаясь с фонариком в своем плацдарме мусорных куч. Потом вернулся и протянул мне книгу и маленькую походную лампу. Я поблагодарил его, вернулся на место и улегся.

Это была интересная книга, написанная Альбертусом Магнусом [42] и, очевидно, украденная из Британского музея. Альберт предлагал длиннейший список рецептов для осуществления немыслимых дел: как укрощать штормы и летать над облаками, как одолеть врагов, как заставить женщину быть вам верной…

Вот этот последний рецепт: «Ежели хочешь, абы женщина была ни сладострастной, ни возжелала бы мужчин, возьми потаенные члены от Вуолка, и волосы, кои растут на щеках, либо бровях иного, такоже и волосы, каковые есть под бородой его, и спали все это, и дай ей этого испить, когда не ведает, и не возжаждет она никакого мужчину».

«Вуолку» это, должно быть, было бы неприятно. Если я был бы той женщиной, мне бы тоже было неприятно; рецепт, судя по слуху, тошнотворная смесь. Но это точная формула, со всеми особенностями оригинала, так что если вам приходится туго держать ее в узде, а под руку подвернется «Вуолк», попробуйте. Сообщите мне результаты. Почтой, а не лично.

Там было несколько рецептов, чтобы заставить полюбить вас женщину, которая вас не любит, но «Вуолк» намного опережал другие ингредиенты по простоте. Вскоре я отложил книгу, погасил свет и стал смотреть на движущийся силуэт на шелковом экране; Стар расчесывала волосы.

Потом мне надоело терзать себя, и я стал смотреть на звезды. Никогда я не знал звезд Южного полушария: в таком влажном месте, как Юго-Восточная Азия, звезды видны редко, а человеку с шишкой направления они вовсе не нужны.

Но это южное небо было великолепно.

Я глядел на какую-то очень яркую звезду или планету (у нее, казалось, виден был диск), как вдруг до меня дошло, что она перемещается.

Я сел.

– Эй, Стар! Она отозвалась:

– Да, Оскар?

– Подите посмотрите! Спутник. БОЛЬШОЙ спутник!

– Иду. – Свет в ее шатре погас, она быстро очутилась возле меня, так же, как и добрый старый попе Руфо, зевавший и почесывавший ребра.

– Где, милорд? – спросила Стар. Я показал.

– Вон, прямо! Если подумать, то это, может, и не спутник; может, это один из нашей серии «Эхо». Страх какой большой и яркий.

Она взглянула на меня и отвела глаза. Руфо ничего не говорил. Я поглядел вверх еще немного, глянул на нее. Она смотрела на меня, а не в небо. Я посмотрел снова, понаблюдал, как оно движется на фоне звезд.

– Стар, – сказал я – это не спутник. И не шар из «Эхо». Это луна. Настоящая луна.

– Да, милорд Оскар.

– И значит это не Земля.

– Это правда.

– Хм… – я еще раз поглядел на маленькую луну, так быстро движущуюся среди звезд с запада на восток. Стар тихо сказала:

– Вы не боитесь, мой герой?

– Чего?

– Очутиться в незнакомом мире.

– Кажется, довольно симпатичный мир.

– Так оно и есть, – согласилась она, – во многом.

– Мне он нравится, – согласился я. – Но, может, пора мне узнать о нем побольше. Где мы? Сколько световых лет или чего там еще, в каком направлении?

Она вздохнула.

– Я постараюсь. Но это будет нелегко: вы не изучали метафизической геометрии – как и многого другого. Представьте себе страницы книги… – Я все еще держал под рукой ту поваренную книгу Альберта Великого; она взяла ее. – Одна страница может быть очень похожей на другую. Или быть совсем непохожей. Одна страница может быть настолько близка к другой, что соприкасается с ней во всех точках – и все же не имеет ничего общего с противоположной страницей. Мы так же близки к Земле – прямо сейчас, – как две соседние страницы в книге. И тем не менее мы так далеко, что в световых годах это не выразить.

– Слушайте, – сказал я, – можно обойтись и без словесных выкрутас. Я частенько смотрел «Зону сумерек» [43]. Вы имеете в виду другое измерение. Так я это усек.

Она казалась озабоченной.

– Что-то в этой мысли есть, но… Руфо вмешался:

– И еще есть Игли утром.

– Да, – согласился я. – Если мы должны толковать с Игли поутру, наверное, нам лучше немного поспать. Извините. Между прочим, а КТО же такой Игли?

– Сами увидите, – сказал Руфо. Я глянул на ту летящую луну.

– Вне всякого сомнения. Ладно, прошу меня извинить за то, что обеспокоил вас всех из-за глупой ошибки. Спокойной ночи, ребята.

Забрался я снова в свои спальные шелка, как взаправдашный герой (сплошь мускулы и никаких гонад, как правило). Ну, и они тоже упаковались. Она больше не включала света, так что мне не на что было смотреть, кроме летящих лун Барсума. Я попал прямо на страницы книги.

Что ж, я надеялся, что она будет удачной, и что писателю моя жизнь пригодится еще во множестве продолжений. Для героя все тут складывалось недурно, по крайней мере, вплоть до этой главы. Менее чем в 20 футах от меня спала, укутавшись в свои спальные шелка, Дея Торис [44].

Я всерьез задумался, не подползти ли мне к откидному клапану ее шатра и прошептать ей, что мне хотелось бы задать ей несколько вопросов о метафизической геометрии и прочих материях. Любовных заклятьях, может. А может быть, просто сказать ей, что снаружи холодно, и попроситься войти?

Но я так не сделал. Добрый старый и верный Руфо лежал свернувшись тут же с другой стороны шатра, а у него была странная привычка просыпаться мгновенно и с кинжалом в руке. К ТОМУ ЖЕ ему нравится брить трупы. Как я уже сказал, если есть выбор, я предпочитаю быть трусом.

Я стал смотреть на летящие луны Барсума и незаметно уснул.

Глава VI.

ПОЮЩИЕ птицы лучше, чем будильники, а Барсум никогда не был так прекрасен. Я довольно потянулся, и почуял запах кофе, и подумал, не успею ли я наскоро выкупаться перед завтраком. Наступил еще один прекрасный день, голубой и яркий, солнце только что взошло, и я был не прочь шлепнуть несколько драконов, пока не подоспел завтрак. Только, конечно, маленьких.

Я подавил зевок и перекатился на ноги. Чудного павильона уже не было, а черный ящик был в основном упакован; он был не больше рояля. Стар стояла на коленях перед костром, поторапливая тот самый кофе. В это утро она стала пещерной женщиной, одевшись в шкуру, которая, хоть и красивая, была не красивее ее собственной. Из оцелота, наверное. Или от Дюрона.

– Приветик, Принцесса, – сказал я. – Что на завтрак? А где ваш шеф?

– Завтрак позже, – сказала она. – Сейчас вам только чашка кофе, слишком горячего и слишком черного – лучше, чтобы вы были в плохом настроении. Руфо заводит беседу с Игли.

Она подала мне кофе в бумажном стаканчике.

Я отхлебнул полчашки, обжег себе рот и выплюнул гущу. Кофе бывает пяти сортов: Кофе, Ява, Ямайка, Яд и Растворитель Углерода… Эта дрянь была не лучше четвертой степени.

Тут я застыл, потому что на глаза мне попался Руфо. И компания, пребольшая компания. У края нашей террасы кто-то разгрузил Ноев Ковчег. Тут было все, от аардварков [45] до ящеров, большинство с длинными желтыми зубами.

Руфо стоял лицом к этому пикету, на десять футов ближе к нам, напротив особенно большого и неуклюжего гражданина. Тут как раз бумажный стаканчик разошелся, и кипяток обжег мне пальцы.

– Хотите еще? – спросила Стар. Я подул на пальцы.

– Нет, спасибо. Это и есть Игли?

– Вот тот, в середине, которого дразнит Руфо. Остальные пришли просто посмотреть, на них можно не обращать внимания.

– У некоторых из них голодный вид.

– Те, кто покрупнее, в основном травоядные, как демон Кювье. Вон те львы-переростки могут нас съесть – если Игли выиграет спор. Но только потом. Все дело в Игли.

Я повнимательнее пригляделся к Игли. Он походил на потомка из Данди, сплошь челюсти и никакого лба; в нем соединились наименее приятные черты гигантов и людоедов из «Книги Красной Магии». Мне лично эта книга никогда особенно не нравилась.

Он смутно походил на человека, если взять это понятие в широком смысле. Он был на пару футов повыше меня и перевешивал меня фунтов на 300 – 400; но я куда красивее. Волосы на нем росли кустиками, как на упавшей духом лужайке, но с первого взгляда было ясно, что он никогда не пользовался дезодорантом для мужественных мужчин. На буграх его мускулов выступали узлы, а ногти на ногах не знали ножниц.

– Стар, – сказал я, – в чем причина нашего с ним спора?

– Вы должны убить его, милорд.

– Не могли бы мы договориться о мирном сосуществовании? Взаимное доверие, культурный обмен и так далее?

Она покачала головой.

– Он недостаточно развит для этого. Он находится здесь, чтобы удержать нас от спуска в долину, – или он умрет, или умрем мы. Я глубоко вздохнул.

– Принцесса, я принял решение. Человек, который всегда подчиняется закону, глупее даже того, кто нарушает его при всяком случае. Сейчас не время волноваться о соблюдении местного закона Салливана. Мне нужны огнемет, базука, несколько гранат и самая лучшая пушка из вашего арсенала. Можете показать мне, как их откопать?

Она пошевелила костер.

– Герой мой, – сказала она медленно. – Мне искренне жаль, но это не так просто. Вы не заметили, когда мы курили прошлой ночью, что Руфо зажег наши сигареты от свечей? Не пользуясь ничем, вплоть до карманной зажигалки?

– Хм… нет. Я об этом не думал.

– Это правило против огнестрельного оружия и взрывчатых веществ – не закон, какие действуют у вас на Земле. Оно больше, чем закон; здесь этими вещами пользоваться невозможно. Иначе бы они давно были применены против нас.

– Вы имеете в виду – они не сработают?

– Они не будут действовать. Может быть, тут подходит слово «колдовство».

– Стар, поглядите на меня. Возможно, вы и верите в колдовство. Я – нет. И я готов поставить семь к двум, что автоматы тоже не верят. Я готов проверить это. Вы поможете мне распаковаться?

Впервые она казалась по-настоящему расстроенной.

– О, милорд, молю вас, не надо!

– Почему не надо?

– Даже попытка окончилась бы катастрофой. Верите ли вы тому, что я знаю больше вас о трудностях, опасностях и законах этого мира? Поверите ли вы мне, когда я скажу, что не желаю вашей смерти, что, и это святая правда, моя собственная жизнь и безопасность зависят от вашей? Пожалуйста!

Невозможно не поверить Стар, когда она ставит вопрос ребром. Я задумчиво сказал:

– Наверное, вы правы – иначе тот тип таскал бы с собой шестидюймовую мортиру в качестве личного оружия. Э, Стар, у меня появилась идейка получше. Почему бы нам не смотаться обратно, откуда мы пришли, и не устроиться в том местечке, где мы ловили рыбу? Через пять лет у нас будет симпатичная маленькая ферма. Лет через десять, когда разойдется молва, у нас появится и симпатичный маленький мотель, с плавательным бассейном без условностей и лужайкой для гольфа.

Она чуть заметно улыбнулась.

– Милорд Оскар, возврата нет.

– Почему нет? Я могу найти то место с закрытыми глазами.

– Но нас найдут Они. Не Игли, а другие, подобные ему, будут посланы, чтобы загнать и убить нас. Я снова вздохнул.

– Как скажете. Ходят слухи, что мотели в стороне от главных дорог – все равно мертвое дело. В той коллекции где-то есть боевой топор. Может, я смогу оттяпать ему ноги раньше, чем он меня заметит.

Она снова покачала головой. Я сказал:

– А теперь в чем дело? Я что, должен биться с ним, стоя одной ногой в ведре? Мне показалось, что годится все, что режет или колет – все, что я делаю собственными мускулами?

– Так оно и есть, милорд. Но это не даст результатов.

– Почему же нет?

– Игли убить невозможно. Понимаете, он, вообще-то говоря, не живое существо. Он – конструкция, созданная неуязвимой именно с этой целью. Мечи, или ножи, или даже топоры не поражают его; они отскакивают. Я это видела.

– Вы хотите сказать, он – робот?

– Если вы подразумеваете рычаги, колесики и печатные схемы – то нет. Вернее было бы назвать Голем. Порода Игли – это подражание жизни. – Стар добавила: – В некоторых отношениях лучше, чем жизнь, поскольку нет никакого способа, насколько мне известно, убить его. Но одновременно и хуже, ибо Игли не очень сообразителен и уравновешен. У него очень много тщеславия и мало здравого смысла. Руфо сейчас на это и нажимает, подогревая его до кондиции, выводя его из себя до того, что он не сможет ясно мыслить.

– Правда? Н-да! Надо мне не забыть отблагодарить Руфо за это от всей души и даже больше, наверное. Ну, Принцесса, так что вы мне сейчас прикажете делать?

Она развела руками так, как будто все было очевидно.

– Когда вы приготовитесь, я сниму защиту – и вы убьете его.

– Но вы только что сказали… – я не стал продолжать. Когда распустили французский Иностранный Легион, для нас, романтиков, осталось очень мало тепленьких местечек. С этим мог бы справиться Умбопа. Несомненно – Конан. Или Ястреб Каре. Или даже Дон Кихот, потому что штука эта была размером как раз с ветряную мельницу.

– Ладно, Принцесса, давайте займемся делом. Ничего, если я поплюю себе на руки? Или и это не по правилам?

Она улыбнулась одними губами и очень серьезно сказала:

– Милорд Оскар, мы все поплюем себе на руки; мы с Руфо будем сражаться рука об руку с вами. Или мы победим… или все мы умрем.

Мы пошли присоединиться к Руфо. Он показывал Игли ослиные уши и орал:

– Кто твой отец, Игли? Мать твоя была мусорной урной, а вот кто твой отец? Глядите на него. У него пупа нет! Ха-а! Игли парировал:

– А ТВОЯ мать гавкает! Твоя сестра дает зеленые марки! – но, как мне показалось, довольно слабо. Было ясно, что замечание насчет пупов задело его за живое – пупа у него не было. Что ж, полагаю, это только естественно.

Все вышеприведенное – это не совсем то, что сказал каждый из них, за исключением замечания насчет пупа. Мне бы хотелось передать этот разговор в оригинале, потому что на их языке оскорбление – это высокое искусство, по меньшей мере равное поэзии. По сути дела, воплощением литературного изящества служит обращение (принародное) к своему врагу в какой-нибудь трудной стихотворной форме, скажем, сестине, так, чтобы каждое слово источало яд.

Руфо восторженно закудахтал:

– Сделай сам, Игли! Ткни себя пальцем в живот и сделай себе пуп. Тебя оставили снаружи на дожде, а ты сбежал. Тебя забыли доделать. Разве эта штука называется НОСОМ?

Он вполголоса обратился ко мне по-английски:

– Каким он вам нужен, босс? Сырым? Или хорошо пропеченным?

– Не давай ему отвлекаться, пока я не изучу положение. Он английский не понимает?

– Ни слова.

– Хорошо. Насколько я могу к нему подобраться, не опасаясь, что он меня сцапает?

– Насколько хотите, пока не снята защита. Но, босс, вообще-то я не должен вам советовать, но когда мы примемся за дело, смотрите, чтобы он вас не заграбастал.

– Постараюсь.

– Будьте осторожны. – Руфо повернул голову и прокричал: – Йа-а! Игли ест то, что наковырял из носу. – И добавил мне: – Она хороший доктор, лучший, но все равно будьте осторожны.

– Буду. – Я шагнул ближе к невидимому барьеру и поднял голову поглядеть на это создание. Он воззрился на меня сверху вниз и издал ворчащий звук, а я показал ему нос и послал сочный, со смаком «привет из Бруклина» [46]. Я стоял от него с подветренной стороны, и мне показалось, что он не мылся лет 30—40; запах от него был хуже, чем в раздевалке на стадионе после первого тайма.

У меня проклюнулось зернышко мысли.

– Стар, этот херувим умеет плавать? Она удивилась.

– Честное слово, не знаю.

– Может, его забыли на это запрограммировать. Как насчет тебя, Руфо?

Руфо самодовольно ответствовал:

– Проверьте меня, только проверьте. Я мог бы поучить даже рыб. Игли! Расскажи-ка нам, почему тебя отказалась целовать свинья!

Стар может плавать, как тюлень. Мой стиль плавания больше похож на паром, но я добираюсь, куда надо.

– Стар, может, эту штуку и нельзя убить, но она дышит. У нее есть хоть какой-то кислородный обмен, даже если она работает на керосине. Если немного подержать его голову под водой – сколько нужно – готов поклясться, что его мотор заглохнет. У нее расширились глаза.

– Милорд Оскар… рыцарь мой… я в вас не ошиблась.

– Для этого придется изрядно потрудиться. Играл когда-нибудь в водное поло, Руфо?

– Я его изобрел.

– Надеюсь, что это правда. Я в него играл – однажды. Как и поездка на шесте [47], это интересное ощущение, но хватает одного раза.

– Руфо, ты не мог бы заманить нашего приятеля поближе к берегу? Я так понимаю, что заграждение следует вдоль этой линии мохнатых и пернатых друзей? Если это так, то мы можем увлечь его почти вон к тому обрывчику с глубоким омутом под ним – помните, Стар, где вы «топили» меня в первый раз?

– Это нетрудно, – сказал Руфо. – Мы двинемся, и он пойдет следом.

– Я бы хотел, чтобы он бежал. Стар, сколько вам понадобится, чтобы отключить ваш забор?

– Я могу снять защиту мгновенно, милорд.

– Ладно, значит, план такой Руфо, я хочу, чтобы ты вынудил Игли преследовать тебя во всю его прыть, а ты удирай и беги к тому обрыву Стар, когда Руфо это сделает, вырубайте барьер – снимайте защиту – мгновенно. Не ждите, пока я об этом скажу. Руфо, ты ныряешь и гребешь во весь дух; не дай ему себя схватить. Коли нам повезет, если Игли не будет двигаться быстро, при его размерах и неуклюжести он тоже полетит в воду, хочет он того или нет. Я буду бежать неподалеку, рядом с вами и немного позади. Если Игли сумеет нажать на тормоза, я шарахну ею нижним захватом и скину в воду. Потом мы все играем в водное поло.

– Я никогда не видела водного поло, – с сомнением сказала Стар.

– Судей все равно не будет Все, что имеется в виду на этот раз, – это что мы, все трое, наваливаемся на него в воде, окунаем его голову под воду и удерживаем ее так – и помогаем друг другу, чтобы он не запихнул под воду наши головы. Каким бы здоровым он ни был, если только он не лучше нас плавает, он будет а жутко невыгодном положении. Мы продолжаем это делать, покуда он не обмякнет и так не останется, ни в коем случае не позволять ему сделать вдоха. Потом, для верности, мы нагрузим его камнями – умрет он в самом деле или нет, не будет иметь значения Вопросы есть?

Руфо оскалился ухмылкой гаргойли.

– Это, кажется, будет забавно!

Оба этих пессимиста, казалось, думали, что план сработает, так что мы решили начать. Руфо выкрикнул такое насчет личных привычек Игли, чего не напечатала бы даже «Олимпия Пресс», потом предложил Игли догнать его, назвав в качестве приза невероятную похабщину.

Громоздкому Игли потребовалось много времени, чтобы разогнать свою тушу, но когда он наконец набрал скорость, то оказался быстрее, чем Руфо, оставив позади себя хвост из испуганных птиц и животных Я бегаю неплохо, но и мне стоило большого труда сохранить дистанцию до гиганта, сбоку и на несколько шагов сзади: я надеялся, что Стар не снимет защиту, если окажется, что Игли сумеет схватить Руфо на земле.

Стар, однако, все же сняла защиту как раз в тот момент, когда Руфо резко отвернул от барьера; а Руфо достиг берега и выполнил отличный прыжок в воду с разбега, без замедления, точно по плану.

Все остальное пошло вкривь и вкось.

Мне думается, Игли был слишком глуп, чтобы сразу усечь, что барьер снят. Он пробежал еще несколько шагов после того, как Руфо сделал угол влево, потом повернул-таки налево довольно резко. Но при этом он потерял скорость и ему не составило труда остановиться на сухой земле.

Я подсек его ныряющим захватом, низким вне всяких правил, и все-таки он упал – но не перевалился в воду. Внезапно мне достались полные объятия сопротивляющегося и очень вонючего голема.

Но мне на помощь тут же подоспела дикая кошка, а вскоре и Руфо, роняя капли с одежды, прибавил свой голос.

Однако положение наше стало похоже на пат, да такой, в котором со временем мы были обречены на проигрыш. Игли весил больше всех нас вместе взятых и состоял, казалось, из одних мускулов, да вони, да когтей и зубов. Мы страдали от синяков, ушибов и ранений – и не причиняли Игли никакого вреда. То есть он вопил, как в телефильме ужасов, каждый раз, когда один из нас выкручивал ему ухо или выворачивал палец, но серьезных травм мы ему не нанесли, он нас определенно забивал. Затащить такую массу в воду было явно невозможно.

Я вступил в борьбу, обхватив его руками за колени, и в таком положении по необходимости и оставался, пока мог, в то время как Стар пыталась овладеть одной его рукой, а Руфо другой. Но положение все время менялось; Игли извивался, как гремучая со сломанным хребтом и всякий раз высвобождал то руку, то ногу, норовя оцарапать или укусить. Из-за этого мы постоянно перемещались; внезапно оказалось, что я вцепился в одну из его мозолистых ног, пытаясь отломать ее напрочь, и гляжу в его открытый рот, широкий, как медвежий капкан, и еще менее привлекательный. Ему не мешало бы почистить зубы.

Тут я пихнул большой палец его ноги ему же в рот.

Игли заверещал, потому что я стал пихать ногу дальше, и вскоре орать ему уже было нечем. Я заталкивал ногу, не останавливаясь.

Когда он проглотил собственную ногу до колена, он ухитрился вырвать у Стар правую руку и ухватился за свою исчезающую ногу. Я успел схватить запястье.

– Помогите мне, – гаркнул я Стар, – ТОЛКАЙТЕ!

Она поняла, в чем дело, и принялась пихать вместе со мной. Рука вошла в его рот до локтя, а нога протолкнулась еще дальше, на порядочную часть бедра. К тому времени Руфо уже работал с нами и просунул левую руку Игли мимо щеки прямо в челюсти. Игли уже сопротивлялся не так сильно, вероятно, из-за нехватки воздуха, поэтому для того чтобы просунуть пальцы его ноги ему в рот, потребовалась только решительность действий: Руфо оттягивал его волосатые ноздри, я давил коленом на подбородок, а Стар толкала.

Мы без передышки скармливали его ему же в рот, продвигали по дюйму за раз и не ослабляли нажима. Он все еще дергался и пытался высвободиться, когда мы закатали его вплоть до таза, а его вонючие подмышки уже почти исчезли.

Похоже было на катание снежного кома, только наоборот: чем больше мы толкали, тем меньше он становился, и тем шире растягивался его рот – гнуснейшее зрелище из тех, что мне доводилось видеть. Скоро он скатался до размеров пляжного мяча… потом футбольного… а потом баскетбольного, а я катал его между ладонями и, не переставая, жал изо всех сил.

…Мяч для гольфа, теннисный шарик, горошина… и вот не осталось ничего, кроме какой-то жирной грязи на моих ладонях.

Руфо глубоко вздохнул.

– Надеюсь, это его научит не совать пальцев в рот при воспитанных людях. Кто готов завтракать?

– Я хочу сначала помыть руки, – сказал я.

Мы все выкупались, изведя уйму мыла, потом Стар обработала наши раны и дала Руфо перевязать свои по ее указаниям. Руфо прав; Стар – самый лучший медик. Мазь, которую она использовала, не щипала, порезы зажили, гибкие повязки, которые она наложила на них, не нуждались в смене и со временем отпадали без воспалений и шрамов. Руфо страдал от очень серьезного укуса – центов на сорок мяса пропало из его левой ягодицы. Но когда Стар закончила лечение, он мог садиться и вроде бы не испытывал неудобства.

Руфо накормил нас маленькими золотыми блинчиками, большими немецкими сосисками, сочащимися жиром, и напоил несколькими галлонами ХОРОШЕГО кофе. Был уже почти полдень, прежде чем Стар вновь сняла защиту, и мы направились к спуску с обрыва.

Глава VII.

СПУСК в долину Невии рядом с великим водопадом достигает тысячи футов и более чем крут; над краем нависает утес, и приходится спускаться на веревке да еще медленно вращаться, как паук. Не советую такого никому; это вызывает головокружение, и я чуть было не расстался со своими замечательными блинчиками.

Вид сверху изумительный. Со стороны виден водопад; вода летит в воздухе, не задевая утеса и падая так далеко, что успевает укрыться туманом брызг прежде, чем ударится о дно. Потом, оборачиваясь, упираешься взглядом в насупленный утес. Потом долгое обозрение долины, такой пышной, зеленой и прекрасной, что в ее существование с трудом верится – болота и лес у подножия утеса, на несколько миль подальше на среднем плане возделанные поля, потом в далекой дали, туманная у основания, но с явно видными вершинами, могучая гряда покрытых снегом гор.

Стар набросала для меня план долины.

– Сначала мы пробиваем себе путь через болото. После этого Дорога становится легче. Нам останется только смотреть в оба за кровавыми коршунами, потому что мы выйдем на кирпичную дорогу, очень удобную.

– Дорогу, вымощенную желтым кирпичом? – спросил я.

– Да. Такая у них глина. Это что-нибудь означает?

– Да, наверное, нет. Только бы не сделать из этого привычки. А потом что?

– Потом мы переночуем в одной семье, тамошнего помещика. Люди хорошие, они вам понравятся.

– А вот потом дорога станет хуже, – добавил Руфо.

– Руфо, не накликай беду, – остановила его Стар. – Уж ты, пожалуйста, воздержись от комментариев и позволь Оскару разбираться со своими задачами самому, когда он будет решать их на свежую голову, смотреть незатуманенными глазами и без волнения. Ты знаешь кого-нибудь еще, кто смог бы справиться с Игли?

– Ну, если вы так ставите вопрос… нет.

– Именно так я его и ставлю. Сегодня мы спим со всеми удобствами. Разве этого мало? Тебе это будет не менее приятно, чем остальным.

– Вам тоже.

– А когда я пропускала случай насладиться чем-нибудь приятным? Придержи язык. Итак, Оскар, у подножья утесов живут Рогатые Призраки – их обойти не удастся, они увидят, как мы спускаемся. Если нам повезет, мы не должны встретить никого из Шайки Холодных Вод; они прячутся подальше, в туманах. Но если нам не повезет и мы встретим обоих, нам может повезти, если они передерутся друг с другом и дадут нам возможность улизнуть. Тропка через болото опасна; вам лучше заучить этот набросок на память. Надежная почва только там, где растут желтые маленькие цветы; неважно, насколько твердым и сухим выглядит место. Но, как вы можете видеть, даже если осмотрительно следовать по безопасным местам, тут столько ответвлений и тупиков, что мы могли бы проблуждать весь день и быть захваченными тьмой – и остаться тут навек.

Вот так я и оказался первым на спуске, ибо внизу неминуемо ждали нас Рогатые Призраки. Моя привилегия. Разве я не Герой? Разве не я заставил Игли съесть самого себя?

Однако хотел бы я, чтобы Рогатые Призраки в самом деле были призраками. Они оказались двуногими животными, всеядными. Едят все, что угодно, включая друг друга, а особенно – путешественников. От живота и выше, как мне их описали, они очень похожи на Минотавра; а от сего места и ниже – это косолапые сатиры. Верхние их конечности напоминали короткие руки, только кисти были не настоящие – без больших пальцев.

Но вот рога их! Рога у них были как у быков, «техасских длиннорогих», только торчали вверх и вперед.

Есть, однако, хороший способ превратить Рогатого Призрака в просто призрака. В его черепе, как раз между рогами, есть мягкое место, как родничок у ребенка. Поскольку это зверье нападает, нагнув голову, пытаясь проткнуть жертву, это единственное уязвимое место, которое можно достать. Все, что нужно, – это встать, где стоишь, и не дергаться, прицелиться в эту единственную точку – и попасть в нее.

В общем, задача моя была проста. Спуститься первым, перебить их сколько нужно, чтобы обеспечить Стар надежное место для приземления, потом стоять изо всех сил на ее защите, пока не спустится Руфо. После этого мы были вольны прорубить путь себе к безопасности сквозь болото. Если к сабантую не присоединится Шайка Холодных Вод…

Я постарался переменить положение в петле, на которой меня спускали, – у меня онемела левая нога – и посмотрел вниз. В сотне футов уже собрался комитет по встрече.

Вид у него был как у грядки спаржи. Штыки по фронту.

Я дал сигнал прекратить снижение. Высоко вверху Руфо закрепил веревку; я висел, раскачиваясь в воздухе, и пытался думать. Если бы они по моей команде опустили меня прямиком в эту толпу, я мог бы проткнуть одного-двух – прежде чем наколют меня. А может, и ни одного… Единственно несомненным было то, что я был бы мертв задолго до того, как друзья мои смогли бы ко мне присоединиться.

С другой стороны, кроме вышеупомянутого «родничка» между рогами, у всех этих тварей имеется мягкое брюхо, словно предназначенное для стрел. Если бы Руфо немного спустил меня…

Я подал ему сигнал. Опускаться я начал медленно, немножко неравномерно, и он чуть не пропустил мой сигнал снова остановиться. Мне пришлось подобрать ноги; некоторые из этих малышей фыркали, скакали и толкали друг друга, чтобы обеспечить себе лучшую возможность пропороть меня. Какой-то Нижинский среди них все же ухитрился царапнуть подошву моего левого котурна, от чего я до самого подбородка покрылся гусиной кожей.

Под воздействием такого мощного стимула я на руках подтянулся вверх на веревке достаточно высоко для того, чтобы устроить в петле ноги вместо седалища. Я стоял в петле, уцепившись за веревку и переступая попеременно с одной ноги на другую, чтобы прогнать онемение. Потом я снял с плеча лук и изготовил его. Такой трюк был бы достоин профессионального акробата – а вот пробовал ли кто натянуть лук и выпустить стрелу, стоя в лямке на конце веревки длиной в тысячу футов и держась за эту веревку одной рукой?

Таким способом теряются стрелы. Я потерял три и чуть не потерял себя самого.

Я попытался застегнуть вокруг веревки свой ремень, из-за чего повис вниз головой и потерял свою робингудовскую шапчонку и еще несколько стрел. Этот номер понравился моей публике; они зааплодировали, как мне показалось, так что на «бис» я попробовал передвинуть ремень на грудь, дабы повиснуть более-менее вертикально – а может, и выпустить стрелу-другую.

Пока что все, чего я смог добиться, это привлечь зрителей («Мама, посмотри, как смешно!») и самому раскачаться взад-вперед, как маятнику.

Как бы ни было плохо последнее, именно оно подало мне мысль. Я стал увеличивать размах колебаний, раскачивая веревку, как качели на ярмарке. Это оказалось долгим делом, и понадобилось время, чтобы приноровиться к нему, так как период колебаний маятника, грузом которого был я, превосходил минуту – а пытаться поторопить маятник не имеет смысла. Работать надо вместе с ним, а не против. В душе я надеялся, что мои друзья видят происходящее достаточно ясно, чтобы догадаться, что я делаю, и не напортачить.

После непомерно долгого времени я раскачивался вперед и назад по плоской длине футов в сто, очень быстро пролетая над головами своей публики в нижней точке колебаний, а в крайних их точках замедляясь до остановки. Сначала мои бодливые головы пытались бегать за мной, но устали от этого и расположились примерно посередине и стали наблюдать, поворачивая головы вслед за моими движениями, как болельщики на теннисном турнире, в замедленном темпе.

Однако всегда отыщется какой-нибудь проклятый новатор. Моим замыслом было спрыгнуть на землю в конце этой дуги, там, где она вплотную подходила к утесу, и встать там в оборону к стене. Почва там была повыше, мне бы не пришлось далеко лететь. Но один из этих рогатых уродов понял мой план и рысцой отправился к тому концу махов. За ним последовало еще двое или трое.

Это решило дело: мне приходилось прыгать на другом конце. Однако молодой Архимед разгадал и это. Он оставил своих дружков у выступа утеса и потрусил за мной. Я вырвался вперед в нижней точки колебаний – но замедлил движение, и он догнал меня задолго до того, как я достиг мертвой точки в конце. Ему надо было преодолеть всего сотню футов секунд за тридцать – прогулочный шаг. Он был подо мной, когда я туда добрался.

Положение улучшиться не могло; я резко высвободил ноги, повис на одной руке, вытащил саблю во время своего слишком медленного перемещения и спрыгнул, невзирая ни на что. Моей мыслью было пронзить то уязвимое место в его башке, прежде чем ноги мои коснутся земли.

Вместо этого я промахнулся, промахнулся и он, я сшиб его с ног и растянулся вслед за ним, затем перекатился на ноги и перебежал к ближайшему выступу утеса, ткнув этого гения саблей в желудок прямо на бегу.

Этот паршивый удар спас меня. Его друзья и родичи остановились поспорить о том, кому достанутся лучшие ребра, прежде чем группа их двинулась в моем направлении. Это дало мне время утвердиться на куче осыпи у подножья утеса, где я мог поиграть в «Царя горы», вернуть в ножны саблю и наложить стрелу.

Я не стал ждать, пока они на меня кинутся. Я просто выждал, пока они окажутся достаточно близко для того, чтобы не промахнуться, прицелиться меж ключиц старому быку, который вел их (если только у них бывают ключицы), и выпустил стрелу со всей мощью этого тяжелого лука.

Она прошла насквозь и вонзилась в бежавшего позади вожака.

Это привело еще к одной ссоре относительно стоимости мяса. Их съели с зубами и костями. Если бы они объединили усилия, я бы достался им за один натиск, когда еще только прицеливался. А вместо этого они остановились подкрепиться.

Я глянул вверх. Высоко надо мной крошечным паучком на паутине виднелась Стар; она быстро увеличивалась в размерах. Я боком, по-крабьи, двинулся вдоль скалы, пока не оказался напротив точки, в сорока футах от утеса, где она должна была достичь земли.

Когда она спустилась до высоты футов в 50, она дала знак Руфо прекратить спуск, вытащила свою шпагу и отдала мне салют.

– Великолепно, мой Герой!

У нас у всех было холодное оружие. Стар выбрала дуэльную шпагу с 34-дюймовым лезвием – оружие великовато для женщины, но Стар женщина нестандартная. Еще она набила кармашки своего пояса медицинским снаряжением – зловещий признак, если бы я это тогда заметил, но я не заметил.

Я обнаружил саблю и отсалютовал ей. Меня еще не беспокоили, хотя некоторые, уже подзакусив или не найдя себе места, слонялись поблизости и приглядывались ко мне. Потом я снова спрятал саблю в ножны и наложил стрелу.

– Начинайте раскачиваться, Стар, прямо ко мне. Пусть Руфо опустит вас немного пониже.

Она вернула шпагу в ножны и дала знак Руфо. Он стал медленно опускать ее, пока она не очутилась примерно в девяти футах от земли тут она дала знак остановиться.

– А теперь качайтесь! – выкрикнул я.

Кровожадные туземцы уже забыли меня; они наблюдали за Стар, кроме тех, что все еще были заняты, доедая братца Эбби или дядюшку Джона.

– Хорошо, – откликнулась она. – Но у меня есть моток бечевки. Вы сможете ее поймать?

– О!

Прекрасная умница посмотрела на мои маневры и догадалась, что будет нужно.

– Погодите минутку! Я отвлеку их внимание. Я протянул руку через плечо, ощупью пересчитал стрелы – семь. А отправлялся я с двадцатью да использовал одну; остальные были разбросаны и потеряны.

Я одним духом послал три штуки – вправо, влево и вперед, выбрав цели так далеко, как только отважился, целясь в середину и рассчитывая, что мой чудесный лук сам пошлет свои стрелы прямо и метко. Конечно, толпа рванулась за свежей дичью, как за подачкой правительства.

– Давай!

Десять секунд спустя я поймал ее в объятия и снял дань в виде мгновенного поцелуя.

Десять минут спустя тем же манером очутился внизу и Руфо, ценою моих трех стрел и двух стрел Стар, размером поменьше. Ему пришлось опускать себя самому, сидя в петле и сжимая свободный конец веревки под мышками; без нашей помощи он был бы как сидящая утка. Как только он выпутался из веревки, он стал сдергивать ее с утеса и свертывать в бухту.

– Брось, – резко сказала Стар, – времени нет, и чтоб тащить, она слишком тяжела.

– Я ее упакую.

– Нет.

– Хорошая же веревка, – настаивал Руфо, – пригодится.

– Тебе пригодится только саван, если мы не успеем пройти сквозь болото до сумерек. – Стар повернулась ко мне: – Как пойдем, милорд?

Я огляделся. Несколько чудаков еще болталось поблизости, впереди нас и чуть левее, очевидно, не решаясь подойти ближе. Справа от нас и выше туча водяной пыли у подножья водопадов ткала в воздухе радужное кружево. Ярдах в трехстах перед нами было место, где нам надлежало войти в лес, а сразу за ним начиналось болото.

Мы спустились с подножья плотным клином, я на острие, Руфо и Стар следуя по бокам, все с изготовленными луками. Я велел им обнажить шпаги, если хоть один Рогатый Призрак приблизится на 50 футов.

Этого не случилось. Один идиот пошел прямо на нас в одиночку и Руфо сковырнул его стрелой футах в ста. Когда мы поравнялись с трупом, Руфо вытащил кинжал.

– Оставь это! – сказала Стар. Она казалась чем-то раздраженной.

– Я просто хотел достать самородки и отдать их Оскару.

– И сделать так, чтобы нас всех перебили. Если Оскару нужны самородки, он их получит.

– Что за самородки? – спросил я, не останавливаясь.

– Золото, босс. У этих жмуриков глотки, как у цыплят. И единственное, что они глотают для пищеварения, – это золото. Старики дают, наверное, фунтов двадцать-тридцать.

Я присвистнул.

– Золото здесь широко распространено, – объяснила Стар. – У подножья водопадов его полно намыто за века. Из-за него возникают стычки между Призраками и Шайкой Холодных Вод, потому что у Призраков развит этот их странный аппетит, и по временам они отваживаются проникнуть в воду для его удовлетворения.

– Я еще не видал никого из Шайки Холодных Вод, – заметил я.

– Молите Бога, чтоб и не увидеть, – ответил Руфо.

– Вот вам и еще одна причина забраться поглубже в болото, – добавила Стар, – Шайка в него не суется, и даже Призраки далеко не заходят. Хоть у них и плоские ступни, но и их может засосать.

– В самом болоте есть что-нибудь опасное?

– Сколько угодно, – заверил меня Руфо. – Так что смотрите, ступайте только по желтым цветам.

– За своими ногами лучше присматривай. Если та карта не ошибается, мы не заблудимся. Как выглядят члены Шайки Холодных Вод?

Руфо задумчиво сказал.

– Видали утопленника недельной давности?

Я решил не продолжать расспросы.

Перед тем как войти в лес, я заставил своих закинуть луки за плечи и вытащить шпаги. Как только мы вступили под сень деревьев, на нас набросились. Я имею в виду Рогатых Призраков, а не Шайку Холодных Вод. Засада со всех сторон, не знаю, сколько уж их было. Руфо убил четырех или пятерых. Стар, по крайней мере, двоих, а я скакал вокруг, принимая воинственный вид и стараясь уцелеть. Нам пришлось перелезать через тела, чтобы двигаться дальше, считать их было бы слишком долго.

Мы двинулись дальше в болото, следуя за маленькими золотыми цветочками-следопытами да за изгибами и поворотами карты у меня в голове. Примерно через полчаса мы вышли на полянку размером с гараж на две машины. Стар слабо сказала:

– Хватит, отошли порядочно.

Пока мы шли, она все время прижимала руку к боку, но до сих пор не соглашалась останавливаться, хотя кровь проступила на ее тунике и запачкала всю левую штанину ее трико.

Она разрешила Руфо обработать себя первой, пока я охранял вход на полянку. Я чувствовал облегчение от того, что помочь меня не попросили, ибо когда мы осторожно сняли ее жакетик, я почувствовал себя дурно, увидев, как сильно ее зацепило, – а она ни разу не пикнула. Это золотое тело – и ранено!

Я чувствовал себя позорно провалившимся в роли странствующего рыцаря.

Но она снова приободрилась, как только Руфо выполнил ее указания. Она начала лечить Руфо, затем меня – у каждого набралось с полдюжины ран, но в сравнении с такой тяжелой, которую получила она, наши казались царапинами.

Как только она подлатала меня, она спросила:

– Милорд Оскар, сколько нам еще предстоит выбираться из болота?

Я проследил в уме весь путь. – Дорога не становится хуже?

– Даже немного лучше.

– Не больше часа.

– Хорошо. Не одевайте больше грязной одежды. Руфо, распакуйся немножко, чтобы нам достать чистую одежду и стрел про запас. Нам, Оскар, они понадобятся против кровавых коршунов, как только мы выйдем из-под защиты деревьев.

Маленький черный ящик занял собой чуть не всю полянку, прежде чем раскрылся достаточно для того, чтобы Руфо достал одежду и добрался до арсенала. Однако в чистой одежде и при полном колчане я почувствовал себя другим человеком, особенно после того, как Руфо выкопал пол-литра коньяка и мы раздавили его на троих, по булькам. Стар пополнила свое медицинское снаряжение, потом я помог Руфо сложить багаж.

Может, у Руфо закружилась голова от коньяка, выпитого натощак. А возможно, от потери крови. Могло это быть простым невезением в виде незамеченного участка скользкой грязи. Он держал ящик в руках, собираясь, закрыв его в последний раз, сложить его до размеров ранца, как вдруг поскользнулся, резко выпрямился, и ящик полетел из его рук прямиком в шоколадно-коричневое озерцо.

Он был далеко за пределами досягаемости. Я заорал:

– Руфо, скидывай пояс!

Я схватился за пряжку своего.

– Нет, нет! – заорал Руфо. – Назад! Спасайтесь! Один угол ящика было еще видно. Я знал, что мог бы достать его, если б надел спасательную веревку, даже если бы озеро оказалось бездонным. Так я и сказал, весьма сердито.

– Нет, Оскар! – торопливо сказала Стар. – Он прав. Мы уходим. И быстро.

Ну мы и пошли – я впереди, Стар по моим следам, Руфо – чуть не наступая ей на пятки.

Мы прошли ярдов сто, когда вдруг сзади нас извергся вулкан грязи. Шума немного, просто басовый гул и легкое землетрясение, потом пролился очень грязный дождь. Стар перестала торопиться и спокойно сказала:

– Ну вот и все. Руфо сказал:

– Все напитки в нем оставались!

– Это-то меня не волнует, – откликнулась Стар. – Спиртного хватает везде. Но там были мои новые платья, Оскар, и красивые. Я хотела, чтобы вы их увидели; я их покупала с расчетом на ваш вкус.

Я не отозвался. Я думал об огнемете, и М-1, и паре ящиков боеприпасов. И, само собой, о спиртном.

– Вы слышите меня, милорд? – повторила она. – Я хотела надеть их для вас.

– Принцесса, – ответил я, – лучшая ваша одежда всегда с вами.

Я услышал счастливый смешок, который у нее появляется вместе с ямочками.

– Уверена, вы часто говорили это и раньше. И без сомнения, с большим успехом.

Мы выбрались из болота задолго до темноты и вскоре наткнулись на дорогу из кирпича. Кровавые коршуны не составили для нас проблемы. Это такие смертоносные существа, что если послать стрелу в направлении одного из их пике, коршун сворачивает в сторону и хватает ее в полете, загоняя ее самому себе прямо в глотку. Нам обычно удавалось получить стрелы назад.

Вскоре после того, как мы вышли на дорогу, мы оказались среди вспаханных полей, а скоро и стая кровавых коршунов сильно поредела. Как раз на закате солнца мы разглядели надворные строения и огни поместья, где, как сказала Стар, нам предстояло провести ночь.

Глава VIII.

МИЛОРДУ Дорал'т Джьак Дорали следовало бы быть техасцем. Я не хочу сказать, что доральца можно спутать с техасцем, но в нем была та же широта души типа: «Ты платил за обед, я плачу за кадиллаки [48]». Особняк его был размером с цирк «шапито» и роскошным, как обед в день Благодарения, богатый, пышный, сплошь в чудесной резьбе и выложенный драгоценными камнями. Однако вид у него был неприлизанный, обжитой, и если не смотреть, куда ставишь ноги, то мигом наступишь на детскую игрушку на широкой длинной лестнице и кончишь сломанной ключицей. Везде под ногами путались дети и собаки, самые молодые из которых еще не были воспитаны и приучены к житью в доме. Доральца это не волновало. Ничто не волновало доральца, он наслаждался жизнью.

Мы шли сквозь его поля, миля за милей, богатые, как лучшая пахотная земля Айовы. Зим здесь не бывало. Стар сказала мне, что на них получают 4 урожая в год. Время было уже позднее, и все, что мы видели время от времени – это одинокого работника, не считая повозки, встреченной нами на дороге. Мне показалось, что ее тянут две пары лошадей. Я ошибся – упряжка состояла всего из одной пары, у них было по восемь ног. Вся Невианская долина такая: обыденное смешано с дико необычным. Люди были людьми, собаки собаками – а лошади не были похожи на лошадей. Как Алиса, борющаяся с Фламинго: каждый раз, когда мне казалось, что я одержал победу, понимание выскальзывало у меня из рук.

Человек, правивший этими конными сороконожками, уставился на нас во все глаза, но не потому, что мы были одеты не по-ихнему; он был одет, как я. Он уставился на Стар, как сделал бы всякий. Люди, работавшие в полях, были по преимуществу одеты в некое подобие лавы-лавы. Этот костюм, простой кусок ткани, обернутый вокруг тела и перевязанный у талии, служит на Невии эквивалентом комбинезонов или джинсов как для женщин, так и для мужчин; то, во что были одеты мы, приравнивалось к Серому Фланелевому Костюму или стандартной повседневной одежде женщин. Праздничный или официальный костюм – это совсем другое дело.

Вступив в пределы поместья, мы собрали за собой изрядный шлейф детей и собак. Один пацан побежал вперед, и, когда мы подошли к широкой террасе перед главным зданием, милорд Дорал собственной персоной вышел встречать нас из громадных парадных дверей. Я не распознал в нем хозяина поместья; он был одет в один из коротких саронгов, бос и с непокрытой головой. Волосы у него были густые, с сединой, внушительная борода, и по виду он смахивал на американского генерала Гранта.

Стар помахала рукой и закричала:

– Джок! Эй, Джоко! (По-настоящему-то его звали «Джьак», но мне послышалось «Джок», Джоком он и остался.) Дорал воззрился на нас, потом рванулся вперед, как танк:

– Эттибу! Хвала твоим прекрасным голубым глазам! Хвала твоему маленькому упругому заду! Почему ты не дала мне знать? (Мне тут приходится немного приглаживать, потому что невианские выражения не параллельны нашим. Попытайтесь дословно перевести некоторые французские выражения и поймете, что я хочу сказать. Доралец вовсе не был вульгарен; он вежливо, галантно и церемонно поприветствовал старого и глубокоуважаемого друга.) Он сжал Стар в объятиях, приподнял от земли, поцеловал в обе щеки и в губы, укусил за ухо, потом поставил на землю, обхватив одной рукой поясницу.

– Игры и празднества! Три месяца отдыха! Скачки и схватки каждый день, оргии каждую ночь! Награды сильнейшим, красивейшим, острейшим на язык…

Стар остановила его:

– Милорд Дорал…

– А? И приз всех призов за первого родившегося ребенка…

– Джоко, милый! Я люблю тебя от всего сердца, но завтра нам придется уехать. Все, чего мы просим, – это пожевать какую-нибудь кость и переночевать в углу.

– Чепуха! Вы не сможете так обойтись со мной!

– Ты прекрасно знаешь, что мне придется это сделать.

– К черту политику! Я умру у твоих ножек. Сладкий Пирожок. Сердце старого бедного Джоко не выдержит. Я чувствую, как уже начинается приступ.

Он ощупал грудную клетку.

– Где-то здесь было… Она ткнула его в живот.

– Жулик старый. Ты помрешь, как жил, и вовсе не от разрыва сердца. Милорд Дорал…

– Слушаю вас, миледи?

– Я привела к вам Героя. Он захлопал глазами.

– Уж не о Руфо ли вы говорите? Привет, Руфо, старый хорек! Свежие анекдоты найдутся? Давай на кухню и выбери себе, какая побойчее.

– Благодарю вас, милорд Дорал.

Руфо «сделал ножкой», глубоко поклонившись, и оставил нас.

Стар твердо продолжала:

– Если Доральцу будет угодно.

– Я слушаю.

Стар отцепилась от его руки, выпрямилась во весь рост и начала хвалебную песнь:

От смеющихся Вод Певчих К нам пришел герой отважный.

Воина зовут Оскаром.

Благороден и красив он, Мудр, силен, неустрашим он.

Игли на вопрос поймал он, Парадоксами запутал, Игли рот заткнул он Игли, Самому себе скормил он Злого духа без остатка!

Некогда Поющим Водам…

Так продолжалось без остановки, без всякой лжи и все же не совсем правдиво – подкрашено, как сообщение чиновника по делам печати. Например, Стар рассказала ему, что я убил 27 Рогатых Призраков, одного из них голыми руками. Я лично столько не припомню, а что касается «голых рук», это произошло случайно. Я только что проткнул одного из этих паразитов, как к моим ногам свалился другой, которого пихнули сзади. У меня не было времени вытащить саблю, поэтому я наступил ногой на один рог, а левой рукой что было сил дернул за другой, и его голова развалилась, как куриная дужка. Однако я сделал это от отчаяния, а не по собственному выбору.

Стар даже сымпровизировала длинный экскурс в сторону насчет героизма моего отца и заявила, что мой дед возглавлял атаку на Сан-Хуане [49], а затем принялась за прадедушек. Когда она рассказывала ему, где я достал свой шрам, идущий от левого глаза до правой челюсти, она точно потеряла всякое чувство меры.

Тут дело вот в чем: Стар порасспросила меня в нашу первую встречу и подстрекала рассказывать ей еще во время нашего долгого вчерашнего похода. Но я не болтал ей той чепухи, которой она пичкала теперь Доральца. Она, должно быть, держала на мне целыми месяцами агентов «Сюрте», ФРГ и Арчи Гудвина. Она даже назвала команду, против которой мы играли, когда я сломал себе нос, а уж этого я ей точно не говорил.

Я торчал там, краснея, пока Доралец оглядывал меня сверху донизу, временами присвистывая и уважительно пофыркивая. Стар кончила свою речь, сказав просто:

– Вот как было.

Он протяжно вздохнул и сказал:

– Можно нам послушать еще разок ту часть насчет Игли? Стар подчинилась, рассказав все другими словами и более подробно. Доралец слушал, хмуря брови, и одобрительно кивал.

– Решение, достойное Героя, – сказал он. – Значит, он к тому же и математик. Где он обучался?

– Природный гений, Джок.

– Следовало ожидать. – Он приблизился ко мне, посмотрел прямо в глаза и положил руки мне на плечи. – Герой, поразивший Игли, может выбирать любой дом. Но он почтит мой приют, приняв предложение крыши… и стола… и постели?

Он говорил с величайшей серьезностью, не спуская с меня глаз; у меня не было ни малейшей возможности обратиться за подсказкой к Стар. А подсказка была мне нужна. Тот, кто самоуверенно заявляет, что хорошие манеры везде одинаковы, а люди везде люди, никогда не вылезал из своей деревни дальше, чем соседняя остановка свистка. Я не любитель усложнять, но поболтался по свету достаточно, чтобы понять это. Он произнес речь, напичканную протоколом, и ожидал официального ответа.

Я сделал все, что мог. Я положил руки ему на плечи и торжественно ответил:

– Мне оказаны почести намного больше любых заслуг моих, сэр.

– Но вы согласны? – взволнованно спросил он.

– Я соглашаюсь от всего сердца. («Сердце» звучало вполне подходяще. У меня что-то не ладилось с языком.) Он, казалось, вздохнул с облегчением.

– Великолепно. – Он сжал меня в медвежьих объятиях, поцеловал в обе щеки, и только серия быстрых уклонов спасла меня от поцелуя в губы.

Потом он выпрямился и заорал:

– Вина! Пива! Шнапса! Кто, черт его побери со всеми потрохами, должен сегодня бегать? Я сдеру с кого-нибудь живьем кожу ржавым напильником! Кресла – обслужить Героя! Да где же все?

Последняя реплика была безосновательной; пока Стар расписывала, какой я отличный парень, на террасе собралось человек 18 или 50, которые толкались и пихались, стараясь получше все разглядеть. Среди них наверняка был и личный состав, дневаливший в тот день, ибо прежде чем хозяин перестал вопить, кто-то сунул мне в одну руку кружку эля, а в другую – стакан 110-градусной огненной воды, емкостью унции в четыре. Джоко хватил свою, как водопроводчик; поэтому я последовал его примеру, потом с радостью опустился на стул, который уже был мне подставлен; челюсть у меня отвалилась, волосы встали дыбом, а пиво еще только начало тушить огонь.

Кто-то еще набивал меня кусочками сыра, холодными закусками, маринованным тем да сем; в меня влили нераспознаваемое, но сплошь вкусное питье, не ожидая, пока я его приму, а опрокидывая прямо мне в рот, как только я открывал его, хотя бы чтобы сказать:

– Гезундхайт!

Я ел, что предлагали, и скоро действие гидрофлюоресцидной кислоты заглохло.

Тем временем Доралец представлял мне обитателей своего поместья. Было бы лучше, если бы они носили нашивки, потому что в их званиях я так и не разобрался. Одежда не помогала, ибо, во-первых, сам владелец был одет как фермер, во-вторых, даже помощница посудомойки могла (иногда так и бывало) шмыгнуть к себе и обвешаться золотыми украшениями, надев свое лучшее вечернее платье. Да и представлены они были не в порядке чинов.

Я едва усек, кто был хозяйкой поместья, женой Джоко – его старшей женой. Она оказалась очень симпатичной зрелой женщиной, брюнеткой; весила она немножко больше, чем нужно, но этот добавочный вес был распределен самым завлекательным образом. Одета она была так же небрежно, как Джоко, но, к счастью, я ее отметил, потому что она тут же подошла приветствовать Стар, и они тепло обнялись, две давние подруги. Так что я держал ушки на макушке, когда ее мгновение спустя представили мне как (и я это заметил) Доралку (точно так же, как Джоко был Доралец, только с женским отчаянием). Я вскочил на ноги, ухватил ее руку, склонился над ней и прижал ее к губам. Это даже отдаленно не похоже на обычаи Невии, однако вызвало восторг; миссис Дорал покраснела от удовольствия, а Джоко гордо заулыбался.

Она была единственной, кого я приветствовал стоя. Мужчины и мальчики поголовно делали мне ножкой, с поклоном; все девушки от шести до шестидесяти делали реверансы – не так, как у нас, а по-невиански. Больше было похоже на па в твисте. Балансируя на одной ноге, отклониться как можно дальше, потом, вертясь на другой, наклониться вперед, при этом все время медленно изгибаясь в стороны. Словами невозможно передать всей грациозности, какова была на самом деле, и к тому же подтвердилось, что нигде во владениях Доральца не было ни единого заболевания артритом или смещенной чашечки.

Джоко практически вообще не затруднял себя именами. Женщины для него были Любимая, Кошечка да Овечка, а всех мужчин, даже тех, кто, казалось, был старше его, он звал Сын.

Возможно, большинство из них и были его сыновьями. Систему в Невии я полностью не понял. С виду было похоже на феодальные времена нашей собственной истории. Может, так и было. А вот была ли вся эта толпа рабами Доральца, его крепостными, наемными работниками или сплошь членами одной большой семьи, я так и не разобрался. Думается, смесь. Звания ничего не значили. Единственное звание, которое принадлежало Джоко, это то, что его выделяли в произношении, как Доральца с большой буквы, в отличие от любого из пары сотен доральцев. Я в этих воспоминаниях здесь и там понапихал «милордов», потому что этим титулом пользовались Стар и Руфо, но вообще-то это была просто вежливая форма обращения, выражающая такую же невианскую форму. «Freiherr» не означает «свободный человек», а «monsieur» не означает «мой господин» – такие вещи не очень гладко переводятся. Стар усеивала свою речь «милордами», потому что она была слишком вежлива, чтобы говорить «Эй, ты!» даже своим близким.

Наивежливейшие обращения на невианском языке принесли бы вам удар по зубам в США.

Как только весь состав был представлен перед лицом Гордона, Героя Первого Класса, мы удалились на перерыв, чтобы подготовиться к банкету, которым Джоко, лишенный трех месяцев пиршества, заменил свои первоначальные намерения. Я, таким образом, откололся как от Стар, так и от Руфо; проводили меня в мои хоромы две мои прислужницы.

Именно это я и сказал. Женщины. Во множественном числе. Хорошо еще, что я привык к женской обслуге в туалетных комнатах европейского типа да еще пообкатался в Юго-Восточной Азии и на Л'иль дю Леван; в американских школах не учат обращению с прислужницами. Особенно когда они молоденькие, симпатичные и страстно хотят услужить… а я пережил долгий, полный опасностей день. В первом же боевом патруле я понял – ничто так не подстегивает наши древние биологические потребности, как перестрелка, в которой удалось уцелеть.

Если бы на мою долю пришлась только одна, я, возможно, опоздал бы к завтраку. А так они как бы надзирали друг над другом, хотя, думается мне, и не намеренно. Я похлопал рыженькую пониже спины, когда вторая отвернулась, и достиг, как мне показалось, взаимопонимания насчет встречи попозже.

Что ж, когда тебе массируют спину, это тоже неплохо. Постриженный, пошампуненный, почищенный, побритый, помытый, с запахом, как у воинственной розы, облаченный в наряды, изысканнее которых не было с тех времен, как Сесил Б. де Милль [50] переписал Библию, я был доставлен ими в банкетный зал вовремя.

Однако парадное платье проконсула, надетое на мне, оказалось б/у в сравнении с обмундированием Стар. Она в этот день потеряла все свои дивные одежды, но наша хозяйка сумела кое-что откопать.

Во-первых, платье, которое укрывало Стар от подбородка до щиколоток, было как листовое стекло. Оно казалось голубой дымкой, оно окутывало ее и волнами опадало позади. Под ним было «нижнее белье». Она представлялась взгляду укутанной в сплетенный плющ, плющ этот был золотистым, оттененным сапфирами. Он огибал ее красивый живот, делился на ветви и заключал в чаши ее груди; закрыто было столько же, сколько в минимальных размеров бикини, но впечатление было ошеломляющее и намного более эффектное.

На ногах у нее были сандалии из чего-то прозрачного и пружинистого, изогнутые в виде буквы S. Ничто, казалось, не держало их на ногах, ни ремешков, ни застежек; ее чудесные ноги босиком покоились на подставках. От этого казалось, будто она стоит на цыпочках дюймах в 4 от пола.

Ее пышная грива светлых волос была собрана в сооружение, столь же сложное, как полностью оснащенный корабль, и убрана сапфирами. Там и сям по ее телу было рассеяно еще одно или два состояния в сапфирах; не буду вдаваться в подробности.

Она засекла меня как раз, когда я сумел ее увидеть. Лицо ее осветилось изнутри, и она обратилась ко мне по-английски:

– Мой Герой, вы ПРЕКРАСНЫ!

Я сказал: – Э… – Потом добавил: – Вы тоже не теряли зря времени. Я сижу с вами? Мне потребуется помощь.

– Нет-нет! Вы сидите с джентльменами, я сижу с леди. У вас не будет хлопот.

Это неплохой способ устраивать банкеты. У каждого из нас были отдельные низкие столики, мужчины сидели в ряд лицом к женщинам на расстоянии футов 15-ти. Не нужно было занимать пустой болтовней дам, а посмотреть стоило на них на всех. Леди Дорал находилась напротив меня и соперничала со Стар в борьбе за Золотое Яблоко. Костюм ее в некоторых местах был непрозрачен, но в местах, не совсем обычных. Основную его часть составляли бриллианты. Я считаю, что это были бриллианты; не думаю, что подделки бывают такими большими.

Сидело около двадцати человек; раза в два или три больше прислуживало, развлекалось или толкалось вокруг. Три девушки не занимались ничем иным, кроме наблюдения за тем, чтобы я не голодал и не умирал от жажды – мне не пришлось учиться пользоваться их столовыми приборами; я их не коснулся. Девушки сидели на камнях подле меня; я сидел на большой подушке. Ближе к вечеру Джоко растянулся на спине, положив голову кому-то на колени, чтобы его прислуга могла класть ему пищу в рот или подносить чашку к губам.

У Джоко, как и у меня, было три служанки; у Стар и м-с Джоко по две; остальные перебивались, как могли, с одной. Эти вот прислуживающие девы и объясняют, почему я не мог четко различить игроков без списка команд. Хозяйка моя и моя Принцесса одеты были просто глаз не оторвать, это точно. Но вот одна из моей прислуги, достойный претендент на роль Мисс Невии, лет около 16, была одета только в драгоценности, зато их было столько, что она казалась одетой «скромнее», чем Стар или Дорал Летва, Госпожа Дорал.

И действовали они не совсем как слуги, исключая их вдохновенную решимость добиться того, чтобы я окосел и объелся. Они щебетали между собой на подростковом жаргоне и отпускали шуточки насчет моих мускулов и всего прочего, как будто меня и не было рядом. Очевидно от Героев не ждут разговоров, ибо каждый раз, как я открывал рот, в него тут же что-нибудь влетало.

В промежутке между столами без остановок что-нибудь да происходило – танцоры, фокусники, декламаторы. Вокруг шныряли детишки, хватая кусочки с блюд, прежде чем те доходили до столов. Прямо передо мной уселась на пол некая куколка лет трех, вся из больших глаз и открытого рта, и уставилась на меня, предоставив танцорам право обходить ее, как сумеют. Я попытался заманить ее к себе, но она только глазела на меня и играла пальцами ног.

Среди столов прошлась, напевая и подыгрывая себе, дева с цимбалами. То есть, может быть, это были цимбалы, и она вполне бы могла быть девой.

Где-то часа через два после начала пира Джоко встал, рыкнул на всех, чтобы замолчали, громко отрыгнул, стряхнул с себя служанок, старавшихся не дать ему упасть, и начал читать стихи.

Те же слова, другая мелодия – он рассказывал о моих подвигах. Я бы подумал, что он слишком пьян, чтобы прочитать хоть бы лимерик, а он говорил и говорил безостановочно, в полном согласии со сложными внутренними рифмами и журчащими аллитерациями – изумительный пример риторической виртуозности.

Он держался схемы рассказа Стар, но приукрашивал его. Я слушал с растущим восхищением, восторгаясь одновременно им как поэтом и старым добрым «Шрамом» Гордоном, армией из одного человека. Я решил, что я, должно быть, чертовски отважный герой, так что когда он сел, я встал.

Девушкам моим удалось больше напоить меня, чем накормить. Большая часть пищи была мне незнакома, и обычно она была вкусной. Но тут как-то принесли холодную закуску, небольших лягушкоподобных животных во льду, приготовленных целиком. Их надо было макать в соус и есть, раскусывая пополам.

Девчонка в драгоценностях схватила одного, окунула и поднесла мне ко рту, чтобы я кусал. И тут он очнулся.

Этот малыш – назовем его Элмер – Элмер повел глазами и ПОСМОТРЕЛ на меня как раз, когда я собирался раскусить его.

У меня резко пропало желание есть и отдернулась назад голова.

Мисс Ювелирный магазин от души рассмеялась, снова макнула его в соус и показала мне, как это делается. Был Элмер – и нет…

Я довольно долго ничего не ел, а выпил больше чем лишку. Каждый раз, как мне предлагали съесть что-нибудь, мне представлялись исчезающие ноги Элмера, я проглатывал комок в горле и выпивал еще.

Вот почему я и встал.

Стоило мне встать, как воцарилась гробовая тишина. Музыка смолкла, так как музыканты выжидали начала моего рассказа, чтобы подстроиться под него в качестве фона.

До меня внезапно дошло, что мне нечего сказать.

Абсолютно нечего. Ни единой молитвы, которую я мог бы экспромтом выдать как благодарственное стихотворение, изящный комплимент своему хозяину – на невианском. Черт возьми, я бы этого и на английском не смог.

Глаза Стар смотрели на меня. Она выражала собой спокойную уверенность.

Это все и решило. Я не рискнул говорить на невианском; я не смог вспомнить даже, как узнать дорогу в мужской туалет. Так что я выдал им из обоих стволов по-английски «Конго» Вэчея Линдсея.

Столько, сколько смог вспомнить, страницы примерно четыре. Но что до них я донес, так это его заразительный ритм и рифмический рисунок; я повторялся, изворачивался, как мог, в провалах изо всех сил налегал на «барабаня по столу и ошалев от дум! Бум! Бум! Бум-лэй бум!» Оркестр быстро уловил дух, и от нас задребезжали тарелки.

Аплодисменты были невероятные, а мисс Тиффани [51] схватила меня за щиколотку и поцеловала ее.

Поэтому я выдал им на десерт «Колокола» м-ра Э. А. По. Джоко поцеловал меня в левый глаз и разрыдался на моем плече.

А потом встала Стар и объяснила, с ритмом и рифмой, что в моей стране, на моем языке, среди моего народа – поголовно воинов и художников – я столь же знаменит в качестве поэта, как и героя (что, в общем-то, было верно, ноль равен нулю), и что я оказал им честь, сочинив величайшее свое произведение в перлах родного своего языка, поблагодарив, как подобает, Доральца и дом Доральца за гостеприимное предоставление крыши, стола и постели, и что она, со временем, постарается из своих слабых сил переложить мою музыку на их язык.

Объединенными усилиями мы получили Оскара [52].

Потом в зал внесли piece de resistance, целиком зажаренную тушу; ее несло четверо человек. Судя по размеру и форме, это мог быть «крестьянин, жаренный под стеклом». Но что бы это ни было, оно было мертво и издавало замечательный запах, я съел порядочно и протрезвел. После жаркого нам подали всего 8 или 9 других блюд, бульоны, щербеты да прочие мелочи. Общество порядком расслабилось и уже не задерживалось за столиками. Одна из моих девушек уснула и пролила чашу с вином; примерно в это время до меня и дошло, что большая часть толпы рассосалась.

Дорал Летва, усиленная с флангов двумя девушками, сопроводила меня в мои палаты и уложила меня в постель. Они притушили свет и удалились, пока я пытался составить в уме галантное пожелание доброй ночи на их языке.

Они вернулись, сбросив все драгоценности и прочие помехи, и замерли у края моей постели, как три Грации. Я еще раньше решил, что две молодки – дочки этой мамаши. Той, что постарше, было лет, наверное, восемнадцать, в самом соку и наверняка вылитая мамаша в ее возрасте; младшая казалась моложе лет на пять, едва достигшая зрелости, ничуть не менее красивая для своего возраста и вполне сознающая свои силы. Она покраснела и опустила глаза, когда я на нее посмотрел. А вот восемнадцатилетняя сестра ее ответила мне знойным, откровенно вызывающим взглядом.

Их мать, обняв обеих за талии, объяснила просто, но в рифму, что я почтил их крышу и стол – а теперь настал черед постели. Что было бы угодно Герою? Одну? Двух? Или всех троих?

Я слабак. Мы это уже знаем. Если бы младшая сестра не была ростом с тех коричневых сестричек, что напугали меня когда-то, я бы и проявил апломб.

Но ведь, черт возьми, нельзя было даже закрыть двери. Кругом одни арки. А Джоко-три-ока мог проснуться в любое время; я не знал, где он. Не стану утверждать, что никогда не спал с замужней женщиной или с чьей-нибудь дочерью в доме ее отца, но в таких делах я всегда следовал принятым в Америке мерам предосторожности. Это недвусмысленное предложение испугало меня сильнее, чем Рогатые Придурки. То есть я хотел сказать «Призраки».

Я стал пыхтеть над переводом своего решения на языке поэзии.

Это мне не удалось, зато удалось донести до них идею отказа.

Малышка заревели и убежала. Ее сестрица пронзила меня взглядом, фыркнула: «Герой!» и ушла следом. Их мамочка только посмотрела на меня и вышла.

Она вернулась минуты через две. Говорила она очень официально, явно сдерживая себя из последних сил, и молила дать ей знать, не встретили ли какая-либо женщина в этом доме благосклонности Героя? Пожалуйста, ну кто она? Не мог бы я ее описать? Может быть, их провести передо мною, чтобы я смог указать ее?

Я как мог попытался объяснить, что, если бы я вообще стал выбирать, то выбрал бы именно ее, но я устал и желал только одного – уснуть в одиночестве.

Летва сморгнула слезы, пожелала мне отдыха, достойного Героя, и вышла во второй раз еще стремительнее. На какой-то миг мне показалось, что она вот-вот мне врежет.

Спустя пять секунд я вскочил и попытался догнать ее. Но ее уже не было, галерея была темна.

Я уснул, и мне приснилась Шайка Холодных Вод. Они были еще уродливее, чем намекал Руфо, и пытались заставить меня есть большие золотые самородки, все до единого с глазами Элмера.

Глава IX.

РУФО тряс меня, заставляя проснуться.

– Босс! Вставайте, скорее же!

Я залез с головой под одеяло.

– 'ди о'сюда!

Во рту стоял вкус гнилой капусты, в голове гудело, и уши свернулись бантиком.

– Да скорее же! Она велит.

Я встал. Руфо был в нашей одежде Скоморохов и со шпагой, поэтому я оделся так же и нацепил свою. Прислужниц моих что-то не было видно, так же как и одолженных мне нарядов. Я, спотыкаясь, побрел вслед за Руфо в громадный обеденный зал. Там уже была Стар, одетая по-дорожному, с мрачным выражением на лице. Изысканного убранства прошлой ночи как не бывало; все было голо, как в заброшенном амбаре. Стоял лишь один непокрытый стол, а на нем лежал кусок холодного мяса с застывшим жиром; рядом лежал нож.

Я посмотрел на него без аппетита.

– Что это?

– Ваш завтрак, если вы его пожелаете. А я не стану оставаться под этой крышей и есть холодное плечо.

Такого тона, такой манеры я никогда от нее не слыхивал. Руфо коснулся моего рукава.

– Босс. Давайте исчезнем отсюда. Поскорее.

Так мы и сделали. Не было видно ни души ни в самом доме, ни снаружи, не было даже детей или собак. Однако нас ждали три лихих жеребца. Я имею в виду этих восьминогих пони-тандемов, лошадиный вариант таксы; они были оседланы и готовы в путь. Седельные устройства их были сложны; на каждую пару ног был одет кожаный хомут, и груз распределен с помощью горизонтально изогнутых жердей, по одной с каждой стороны, а на всем этом устанавливалось кресло со спинкой, обшитым сиденьем и ручками. К каждой ручке подводилась рулевая веревка.

Тормозом и по совместительству акселератором служил рычаг, расположенный слева, и неудобно даже говорить, каким образом зверей заставляли выполнять приказания. Однако «лошади», казалось, не возражали.

Это были не лошади. Головы их были слегка похожи на конские, но копыта заменялись лапами, и они были всеядны, не на одном сене работали. Однако со временем эти зверушки начинают нравиться. Моя была черной в белых пятнах – прелесть. Я назвал ее Арс Лонга [53]. У нее были одухотворенные глаза.

Руфо пристегнул мой лук и колчан к багажной полке позади сиденья и показал мне, как садиться в седло, обращаться с привязными ремнями и с удовольствием отдыхать, положив ноги на специальные подставки вместо стремян и опираясь на спину, – не менее удобно, чем место 1 класса в самолете. Мы быстренько снялись с места и пошли ровным ходом в десять миль в час; мы шли рысью (единственный аллюр, которым обладают длиннолошади), но она смягчалась их восьмипюторной подвеской, так что езда напоминала движение автомобиля по гравийной дороге.

Стар скакала впереди, она не произнесла больше ни слова. Я попытался заговорить с ней, но Руфо тронул меня за руку.

– Босс, не надо, – тихо сказал он. – Когда Она такая, то все, что остается делать, это ждать.

Как только мы вошли в колею – Руфо и я колено к колену, а Стар впереди, вне пределов слышимости, – я сказал:

– Руфо, да что же такое случилось? Он нахмурился.

– Нам этого не узнать. У НЕЕ была ссора с Доральцем, это ясно. Но нам лучше делать вид, что этого вовсе не случилось.

Он замолчал, я тоже. Может, Джоко вел нахально себя со Стар? Пьян-то он был, это точно, а мог и начать приставать к ней. Но я не мог себе представить, что Стар окажется неспособной обойтись с мужчиной так, чтобы избежать насилия, не оскорбив его чувств.

Это привело меня к другим мрачным мыслям. Если бы старшая сестра пришла ко мне одна… Если бы мисс Тиффани не отключилась под столом… Если бы моя огневолосая служанка явилась раздеть меня, как она, насколько я понял, собиралась… Эх, черт!

Вскоре Руфо ослабил свой привязной ремень, опустил спинку сиденья, поднял подставки для ног в положение отдыха, закрыл лицо платком и захрапел. Спустя некоторое время то же сделал и я; спал я мало, завтрака не было, зато было королевских размеров похмелье. Моей «лошади» никакая помощь была не нужна: обе держались спадом за животным Стар.

Проснувшись, я почувствовал себя лучше, не считая голода и жажды. Руфо все еще спал; жеребец Стар был все еще в 50 шагах впереди. Растительность кругом была по-прежнему роскошная, а впереди, примерно в полумиле, стоял дом – не богатое поместье, а просто ферма. Я мог видеть колодезный журавль, и тут же подумал о покрытых мхом бадьях, прохладных, мокрых и шибающих тифом – что ж, меня напичкали вакцинами еще в Гейдельберге; я хотел напиться. Воды, конечно. А еще лучше пива тут поблизости делали нудное пиво.

Руфо зевнул, убрал платок и поднял сиденье.

– Кажется, вздремнул, – сказал он с глупой ухмылкой.

– Руфо, видишь вот тот дом?

– Да. Ну и что я нем такого?

– Завтрак, вот что. Хватит уже, достаточно я проехал на пустой желудок. И пить так охота, что я мог бы сжать камень и выпить из него сыворотку.

– Тогда вам лучше так и сделать.

– Чего?

– Милорд, прошу прощения – мне тоже хочется пить, – но мы здесь не остановимся. Это не понравилось бы Ей.

– Ей не понравилось бы, да? Руфо, дай-ка я тебе все объясню. Только то, что миледи Стар в плохом настроении, еще не повод для того, чтобы я весь день ехал без пищи и воды. Делайте, как считаете нужным; я остаюсь позавтракать. Э-э, у тебя есть с собой деньги? Местные деньги?

Он покачал головой. – Здесь так не делают, босс. Потерпите еще часик. Пожалуйста.

– Почему?

– Потому что мы все еще находимся на земле Доральца, вот почему. Не знаю, послал ли он вперед приказ убить нас на месте при встрече у Джоко, старого афериста, доброе сердце. Но я был бы не прочь надеть сплошной панцирь; меня не удивила бы внезапная туча стрел. Или сеть, наброшенная на нас, как только мы въедем вон под те деревья.

– Ты и правда так считаешь?

– Все зависит от того, насколько он сердит. Я помню, однажды, когда кто-то серьезно оскорбил его, Доралец велел, чтобы этого бедного олуха раздели донага, связали его фамильными драгоценностями и поместили… нет, не могу я этого рассказывать.

Руфо проглотил комок; ему чуть не стало дурно.

– Здорово погуляли вчера вечером, я что-то не в себе. Лучше нам поговорить о приятном. Вы упомянули о выжимании воды из камня. Вы, без сомнения, подумали о Мальдуне Сильном?

– Черт возьми, не меняй темы! – Кровь толчками билась в моей голове.

– Не поеду я под эти деревья, да и тот, кто выпустит в меня стрелу, пусть лучше проверит, не появилось ли дырок в его собственной коже. Я хочу пить.

– Босс, – взмолился Руфо, – Она не будет ни есть, ни пить на земле Доральца – даже если Ее будут упрашивать. И Она права. Вы не знаете обычаев. Здесь принимают все, что дается добровольно… но даже ребенок слишком горд, чтобы коснуться того, чего жалеют. Еще пять миль. Еще пять миль. Разве не сможет Герой, убивший Игли до завтрака, продержаться еще пять миль?

– Н-ну… хорошо! Но это какая-то чокнутая страна, согласись. Совершенно безумная.

– Мммм… – ответил он. – Вам не случалось бывать в Вашингтоне, О.К.?

– Что ж… – я криво ухмыльнулся. – Туше! К тому же я забыл, что это твоя родина. Я не хотел тебя обидеть.

– Э, да это вовсе не так. С чего вы так подумали?

– Ну как же, – я пытался вспомнить. Ни Руфо, ни Стар этого не говорили, но: – Ты знаешь их обычаи, говоришь на их языке, как местный житель.

– Милорд Оскар, я уже забыл, на скольких языках я разговариваю. Когда я слышу один из них, я начинаю говорить на нем.

– Ну, уж ты точно не американец. И, я думаю, не француз. Он весело осклабился.

– Я бы мог вам показать свидетельства о рождении из обеих стран – точнее, мог бы, пока мы не потеряли свой багаж. Но нет, я родом не с Земли.

– Так откуда же ты? Руфо заколебался.

– Лучше будет, если все факты вам сообщит Она.

– Вот ерунда! Стреножили мне ноги и на голову мешок надели. Это же нелепо.

– Босс, – искренне сказал он, – Она ответит на любые ваши вопросы. Но вы должны их задать.

– Уж, конечно, задам!

– Тогда давайте поговорим о другом. Вы упомянули Мальдуна Сильного…

– Это ТЫ заговорил о нем.

– Ну, может, и я. Сам я Мальдуна не встречал, хоть и бывал в той части Ирландии. Хорошая страна и единственный по-настоящему логичный народ на Земле. Факты не поколеблют их перед лицом высшей правды. Изумительный народ. Я слыхал о Мальдуне от одного из своих дядьев, правдивого человека, который многие годы писал для других политические речи. Но в то время из-за неприятной случайности при составлении речей для кандидатов – соперников он наслаждался отдыхом в качестве внештатного корреспондента американского синдиката, специализировавшегося на воскресных жанровых очерках. Он прослышал о Мальдуне Сильном и выследил его, отправившись из Дублина на поезде, потом перейдя на автобус местного сообщения и под конец на своих двоих. Он повстречался с человеком, вспахивавшим поле однолошадным плугом… только этот человек толкал плуг перед собой без помощи лошади, оставляя ровную борозду глубиной в 8 дюймов.

– Ага, – сказал мой дядюшка и окликнул его: – Мистер Мальдун!

Фермер остановился и отозвался:

– Благослови тебя Бог за эту ошибку, друг! – поднял плуг одной рукой и, указав им, сказал: – Мальдуна ты найдешь в той стороне. Вот уж он-то СИЛЕН.

Так что мой дядя поблагодарил его и пошел дальше, пока не нашел еще одного человека, который ставил столбы для забора втыкая их в землю голыми руками… причем в каменистую почву, честное слово. Поэтому мой дядя вновь обратился к нему как к Мальдуну.

Человек этот так изумился, что выронил десяток либо дюжину шестидюймовых стволов, которые запихнул под другую руку.

– Давай-ка проваливай со своей лестью! – откликнулся он. – Ты, должно быть, знаешь, что Мальдун живет дальше вот по этой самой дороге. Он же СИЛЕН.

– Следующий абориген, которого увидал дядя, складывал каменную ограду. Кладка у него шла без раствора, насухую и очень чисто. Этот мужик обтесывал камень без молотка или зубила, обкалывая их ребром ладони, а мелкую обработку производил, отщипывая кисочки пальцами. Поэтому снова дядюшка назвал его этим славным именем.

Человек начал было говорить, но горло его пересохло от тучи каменной пыли; голос изменил ему. Тут он схватил большой камень, сдавил его, как вы сдавливали Игли, выжал из него воду, как если бы это был бурдюк, напился. Затем он сказал:

– Это не я, друг мой. Он же СИЛЕН, это знает каждый. Да что говорить, не раз видывал я, как он вставлял свой мизинец…

Внимание мое было отвлечено от этой вереницы выдумок смазливой девчонкой, стоговавшей сено рядом с придорожной канавой. У нее были сильно развитые грудные железы и лава-лава была ей в самую пору. Она увидала, что я ее разглядываю, и немедленно в свою очередь оглядела меня, присовокупив к взгляду неплохую позу.

– Значит, ты говорил?.. – спросил я.

– А? Только на один первый сустав… и держался на вытянутой руке ЧАСАМИ!

– Руфо, – сказал я, – мне что-то не верится, что он мог это делать дольше нескольких минут. Нагрузка на мышцы и тому подобное.

– Босс, – ответил он обиженно, – я мог бы показать вам то самое место, где Дуган Могучий часто показывал этот номер.

– Ты говорил, что его звали Мальдун.

– Он был Дуган по материнской линии, очень он гордился своей матерью. Вам будет приятно узнать, милорд, что уже видна граница земель Доральца. Завтрак через считанные минуты.

– Он придется весьма кстати. Плюс галлон чего угодно, хоть воды.

– Принято единогласно. Воистину, милорд, я сегодня не в лучшей форме. До начала борьбы мне необходимы еда и питье и долгая сиеста, иначе я зевну, когда нужно будет парировать. Слишком Длинный вечер.

– Я что-то не видел тебя на банкете.

– Я был там душой. На кухне и пища погорячее, и выбор побогаче, да и компания не так официальна. Но я вовсе не собирался устраивать пир. Рано ложиться – мой девиз. Умеренность во всем. Эпиктет. Но вот кондитерша… Кстати, она напоминает мне одну девицу, которую я знавал однажды, мою партнершу в узаконенном бизнесе, контрабанде. Так вот, ее девизом было, что все, что вообще стоит делать, стоит делать с избытком – так она и поступала. Она устроила контрабанду на контрабанде, собственную побочную линию, не упоминала мне о ней и не вводила ее в отчеты – ибо я все полностью регистрировал у служащих таможни, представляя им копию вместе со взяткой, чтобы они знали, что веду дела честно.

Но ведь не может же девушка пройти через барьер толстой, как фаршированный гусь, и вернуться сквозь него двадцать минут спустя худой, как единица, – не то чтобы она была худая, это просто оборот речи – не вызвав задумчивых взглядов. Если бы не странная штука, которую собака сделала ночью, нас застукали бы.

– Что за странная штука, которую собака сделала ночью?

– Как раз то, чем занимался прошлой ночью я. Нас разбудил шум, мы выскочили через крышу и смылись, но от шести месяцев тяжелой работы не осталось ничего, кроме ободранных коленок. Но та кондитерша – вы видели ее, милорд. Каштановые волосы, голубые глаза, прическа на особый лад.

– Что-то мне смутно припоминается кто-то похожий.

– Значит, вы ее не видели, в Налии нет ничего смутного. Как бы то ни было, я намеревался вчера вечером вести невинный образ жизни, зная, что сегодня предстоит пролиться крови. Вы же знаете:

Ложась в кровать, старайтесь спать; Встав поутру, несите новый день.

– Как советовал Мудрец. Но я не принял в расчет Налию. Вот так я здесь и оказался, не выспавшись, не позавтракав, и если я окажусь мертвым до прихода ночи в луже собственной крови, это будет частично и виной Налии.

– Я побрею твой труп, Руфо, обещаю тебе. Мы проехали мимо столба, отмечающего границу чужих владений, но Стар не замедлила темпа.

– Между прочим, где ты научился ремеслу гробовщика?

– Чему? О! Вот это было действительно далеко. Наверху этого подъема, вон за теми деревьями, стоит дом; вот там-то мы и позавтракаем. Люди хорошие.

– Здорово.

Мысль о завтраке, была светлым пятном, потому что мне снова стало досадно, что я так по-бойскаутски вел себя прошлой ночью.

– Руфо, ты все перепутал насчет странной штуки, которую собака сделала ночью.

– Милорд?

– Собака ничего не делала ночью, вот в чем странная штука.

– Во всяком случае, на СЛУХ так не казалось, – с сомнением сказал Руфо.

– Другая собака и совершенно в другом месте. Прости. Начал я говорить вот о чем: со мной прошлой ночью по пути в постель приключилась интересная история. Вот я и повел невинный образ жизни.

– На самом деле, милорд?

– На деле, хоть и не в мыслях.

Мне нужно было поделиться с кем-то, а Руфо был тем типом негодяя, которому я мог довериться. Я рассказал ему Сказку о Трех Обнаженных.

– Надо было мне рискнуть с этим, – закончил я. – И чтоб меня расплющило, я так бы и сделал, если бы ту девчонку уложили в постель одну в положенное ей время: Сдается мне, я так бы и сделал, невзирая на Белый Дробовик или необходимость прыгать из окна. Руфо, почему это у самых красивых девушек всегда есть отцы или мужья? Но я тебе всю правду говорю, вот так они стояли, как Три Медведя: Большая Обнаженная, Средняя Нагая и Маленькая Голышка, так близко, что их можно было коснуться, и все с радостью согласные согреть мою постель – а я ни черта ни сделал! Валяй, смейся. Я это заслужил.

Он не засмеялся. Я повернулся посмотреть на него; лицо его выражало жалость.

– Милорд Оскар, товарищ мой! СКАЖИТЕ МНЕ, ЧТО ЭТО НЕПРАВДА!

– Это правда, – надувшись, сказал я. – И я сразу же пожалел об этом. Слишком поздно. А ТЫ еще жаловался на СВОЮ ночь!

– О ГОСПОДИ! – Он перевел свое животное на скорость выше и рванул вперед.

Арс Лонга вопросительно оглянулась через плечо и пошла все тем же аллюром.

Руфо поравнялся со Стар; они остановились недалеко от дома, где, как я ожидал, мы позавтракаем. Они подождали, пока я не присоединюсь к ним. Лицо Стар не выражало ничего; Руфо выглядел невыносимо озабоченным.

Стар сказала:

– Руфо, сходи попроси дать нам позавтракать. Принеси завтрак сюда. Я желала бы поговорить с милордом наедине.

– Да, миледи!

Ускакал он быстро.

Стар сказала мне, по-прежнему без выражения:

– Милорд Герой, верно ли это? То, что ваш слуга сообщил мне.

– Я не знаю, что он вам сообщил.

– Сообщение касалось вашего провала – предполагаемого вашего провала – прошлой ночью.

– Не понимаю, что вы подразумеваете под словом «провал». Если вам угодно знать, что я делал после банкета… Я спал один. Точка.

Она вздохнула, но выражение ее лица не изменилось.

– Я хотела это услышать из ваших уст. Чтобы быть справедливой.

Вот тут выражение ее лица изменилось, и такого гнева я никогда не видывал. Тихим, почти невыразительным голосом она начала прорабатывать меня.

– Ты, Герой. Чурбан, чучело безмозглое. Неуклюжий, неучтивый, ленивый, прыщавый, недоделанный, перегруженный мускулами, полный идиотизма…

– КОНЧАЙ!

– Тихо, я еще тебя не отделала. Оскорбить трех невинных женщин, обидеть достойного…

– МОЛЧАТЬ!!!

Воздушной волной ей отбросило волосы назад. Я перехватил инициативу прежде, чем она сумела снова завестись.

– Больше ни разу не смей заговаривать со мной в таком тоне, Стар. Никогда.

– Но…

– Придержи язык, скверная девчонка! Ты еще не заслужила права так разговаривать со мной. И ни одна девушка в жизни его не заслужит. Отныне ты будешь всегда – ВСЕГДА! – обращаться ко мне вежливо и с уважением. Еще одно словечко твоей мерзкой грубости, и я отхлещу тебя так, что слезы у тебя ручьем покатятся.

– Ты не ПОСМЕЕШЬ!

– Убери руку со своей шпаги, иначе я отниму ее у тебя, спущу с тебя трико здесь, на дороге, и выпорю тебя ею. Пока у тебя задница не покраснеет и ты не запросишь пощады. Стар, я не воюю с женщинами, а непослушных детей я наказываю. С леди я веду себя как с леди. С испорченными детьми я обращаюсь соответственно. Стар, будь ты хоть королевой Англии и Властелином Галактики в одном лице, но ЕЩЕ ОДНО СЛОВО от тебя не по делу, и твои колготки спускаются, а ты сама долго не сможешь присесть. Поняла меня?

В конце концов она сказала смущенным тоном:

– Я понимаю, милорд.

– Кроме этого, я бросаю ремесло Героя. Такого тона я не желаю слышать дважды и не стану служить тому, кто обошелся так со мной хотя бы однажды.

Я вздохнул, сознавая, что только что снова потерял свои капральские нашивки. Ну да без них я всегда чувствовал себя легче и свободнее.

– Да, милорд.

Ее едва можно было расслышать. Мне пришло в голову, что отсюда до Ниццы далековато. Но меня это не волновало.

– Ладно, давай забудем это.

– Да, милорд. – Она тихо добавила: – А нельзя мне объяснить, почему я так говорила?

– Нет.

– Да, милорд.

Мы молчали до тех пор, пока вернулся Руфо. Он остановился вне пределов слышимости, я дал ему знак присоединиться к нам.

Мы ели в молчании, и съел я немного, а вот пиво было хорошее. Руфо однажды попытался завязать треп какой-то небылицей насчет другого своего дяди. Меньшего успеха он не добился бы и в Бостоне.

После завтрака Стар развернула свою животину – у этих лошадей для их колесной базы круг разворота мал, но в тесноте легче повернуть их кругом, ведя их «под уздцы».

Руфо сказал: – Миледи!

Она бесстрастно сказала:

– Я возвращаюсь к Доральцу.

– МИЛЕДИ! Пожалуйста, не надо!

– Дорогой Руфо, – тепло, но печально, сказала она, – ты можешь подождать в том доме наверху. Если я не вернусь через три дня, ты свободен.

Она посмотрела на меня и отвела взгляд.

– Я надеюсь, что милорд Оскар сочтет возможным сопровождать меня. Но я не прошу этого. У меня нет права.

Она тронулась в путь.

Мне долго не удавалось развернуть Арс Лонга: не было привычки. Стар была уже на много кирпичей ниже по дороге; я двинулся за ней.

Руфо подождал, пока я не развернусь, кусая ногти, потом внезапно забрался на борт и догнал меня. Мы шли колено в колено, предусмотрительно держась шагах в пятидесяти позади Стар.

Наконец он сказал:

– Это самоубийство. Вы знаете это, не так ли?

– Нет, я этого не знал.

– Ну так теперь знаете.

Я сказал:

– Это поэтому ты не даешь себе труда говорить мне «сэр»?

– Милорд? – Он коротко рассмеялся и сказал: – Наверное, поэтому. Нет смысла в этой глупости, когда собираешься вскоре умереть.

– Ты ошибаешься.

– А?

– «А, милорд», если ты не против. С этой минуты и дальше если даже нам предстоит жить всего полчаса. Потому что теперь я управляю игрой и не просто, как марионетка. Я не хочу, чтобы твоем мозгу оставались сомнения насчет того, кто хозяин, когда начнется бой. В противном случае поворачивай, и я шлепну твоей твари по крупу, чтобы веселее бежала. Ты меня слышал?

– Да, милорд Оскар. – Он задумчиво прибавил – Я понял, что вы поставили на своем, как только вернулся. Но я не понимаю, как вы это сделали. Милорд, ЕЕ я никогда раньше покорной не видел. Можно у вас спросить?

– Нельзя, но я разрешаю тебе спросить ЕЕ. Если ты считаешь, что это безопасно. А теперь расскажи мне, что это еще за «само убийство», – и не заикайся, что Она не хочет, чтобы ты советовал мне. С этих пор ты будешь давать мне советы, как только я их попрошу, и держать рот на замке, если не спрашиваю.

– Да, милорд. Значит так, вероятность самоубийства. Нет способа вычислить шансы. Все зависит от того, насколько сердит Доралец. Но боя не будет и быть не может. Или нас шлепнут, как только мы покажем свои носы. или мы будем в безопасности, пока вновь не покинем его земли, даже если он нам прикажет развернуться и убираться. – Руфо сильно задумался. – Милорд, если вам нужна моя догадка, в общем, я считаю, что вы оскорбили Доральца наихудшим образом, который когда-либо причинял ему боль за всю его долгую и горькую жизнь. Так что 90 к 10, что в двух шагах после поворота с дороги из каждого из нас вырастет больше стрел, чем их было в святом Себастьяне.

– И Стар тоже? Она же ничего не сделала. И ты тоже. (Да и я тоже, добавил я про себя. Что за страна!) Руфо вздохнул.

– Милорд, в каждом мире есть свои пути. Джоко не ЗАХОЧЕТ причинить ЕЙ боль. Она ему нравится. Он ужас как увлечен ею. Можно даже сказать, что он любит Ее. Но если он убьет вас, он ОБЯЗАН убить ЕЕ. Что-либо иное было бы негуманно в соответствии с его понятиями, а он очень благонравный мужик; он этим знаменит. И меня убьет тоже, конечно, но я не в счет. Он ДОЛЖЕН убить Ее, даже если это и положит начало цепи событий, которые точно так же уничтожат и его, как только эта новость станет известна. Вопрос вот в чем: обязан ли он убить ВАС? Мне думается, зная этих людей, что обязан. Простите… милорд.

Я обмозговал все это.

– Тогда почему же ты здесь, Руфо?

– Милорд?

– Можешь снизить частоту своих «сэр» до раза в минуту. Почему ты здесь? Если твоя оценка правильна, одна твоя шпага и твой лук не смогут изменить результата. Она предоставила тебе хороший шанс вовремя смыться. Так что же это? Гордость? Или ТЫ Ее любишь?

– О Господи, да нет!

И вновь Руфо предстал передо мной полностью шокированным.

– Извините меня, – продолжал он. – Вы застали меня врасплох. – Он поразмыслил немного. – Причин, я понимаю, две. Первая в том, что если Джоко позволит нам пойти на переговоры, так она умеет заговаривать зубы. А во-вторых, – он искоса глянул на меня, – я суеверен, я это признаю. Вы удачливый человек. Я видел это. Поэтому я хочу быть к вам поближе, даже когда рассудок подталкивает меня бежать. Вы могли бы упасть в выгребную яму и…

– Глупости. Послушал бы ты историю моих неудач.

– В прошлом – возможно. Но я ставлю на кости, пока они катятся.

Он замолчал. Немного погодя я сказал:

– Оставайся здесь.

Я прибавил скорости и поравнялся со Стар.

– План такой, – сказал я, – когда мы туда прибудем, ты останешься на дороге вместе с Руфо. Я въезжаю к нему один. У нее перехватило дыхание.

– О милорд! Нет!

– Да.

– Но…

– Стар, ты хочешь, чтобы я вернулся? Как твой защитник и рыцарь?

– Всем сердцем!

– Вот и хорошо. Тогда поступи по-моему. Она помедлила перед ответом.

– Оскар…

– Да, Стар.

– Я сделаю все, как вы скажете. Но, может, вы позволите мне объяснить, прежде чем решать, что приказать?

– Говори.

– В этом мире место, где должна ехать леди, находится рядом с ее рыцарем. Именно тут я и хотела бы находиться, мой Герой, когда грозит опасность. Особенно, когда грозит опасность. Но я умоляю не из сентиментальности, не ради пустой формы. Зная то, что я теперь знаю, я могу с уверенностью предсказать, что если вы въедете первым туда, вы тут же погибнете, как погибну и я, и Руфо – лишь только нас догонят. А это будет быстро, животные наши устали. С другой стороны, если я отправлюсь туда одна…

– Нет.

– Пожалуйста, милорд. Я ведь этого не предлагаю. Если бы я отправилась одна, я бы могла погибнуть на месте так же почти наверняка, как и вы. Не исключено, что вместо того, чтобы скормить меня свиньям, он просто поставил бы меня кормить свиней и быть игрушкой свинопасов – судьба, скорее милостивая, чем холодная расправа ввиду моей полной деградации, проявляющейся в возвращении без вас. Но Доралец ко мне небезразличен и, я думаю, мог бы оставить меня в живых… в качестве свинарки и с жизнью, не лучше свиной. Я бы рискнула пойти на это, если б так случилось, и ждала бы возможности освободиться потому что не могу позволить себе гордости; у меня нет гордости, есть только сознание необходимости.

Голос ее стал хрипнуть от сдерживаемых слез.

– Стар, Стар!

– Мой милый!

– Что? Ты сказала…

– Можно мне повторить это? У нас, может быть, осталось немного времени. Герой мой… мой милый.

Она словно потянулась ко мне, и я взял ее за руку; она прижалась ко мне и поднесла свою руку к груди.

Потом она выпрямилась, но руку мою не отпустила.

– У меня уже все прошло. Я становлюсь женщиной, когда менее всего того ожидаю. Нет, мой милый Герой, для нас остается только один способ прибыть туда, и способ этот – рука об руку, торжественно. Это не только безопаснее всего, это единственное, чего я могла бы желать, – если бы я могла позволить себе гордость. Я могу себе позволить все что угодно другое. Я могла бы купить вам Эйфелеву башню для забавы и заменить ее, если бы вы ее сломали. Но не гордость.

– Почему так безопаснее всего?

– Потому что он мог бы – я повторяю, мог бы – позволить нам вступить в переговоры. Если я успею произнести десять слов, он разрешит нам сотню. А потом и тысячу. Я бы сумела залечить его рану.

– Ну, хорошо. Однако, Стар, да ЧТО же я сделал, чтобы обидеть его? Я НИЧЕГО не делал! Мне пришлось изрядно повертеться, чтобы НЕ обидеть его.

Некоторое время она молчала, затем сказала:

– Вы американец.

– А какое это имеет отношение к делу? Джоко-то этого не знает.

– Возможно, к делу это имеет самое прямое отношение. Нет, Америка для Доральца, самое большее, просто название, ибо хотя он и изучал Вселенные, он никогда не путешествовал. Но – вы на меня опять не рассердитесь?

– Э-э… Давай-ка лучше поступим так. Говори все, что нужно, но объясняй причины. Только не пили меня. Тьфу, черт, да пили меня, если хочется, – на этот раз. Только чтобы это не вошло в привычку… милая моя.

Она сжала мне руку.

– Никогда больше не буду! Ошибка крылась в моем непонимании того, что вы американец. Я знаю Америку не так хорошо, как Руфо. Если бы там оказался Руфо… Но его не было; он миловался на кухне. Скорее всего я предположила, когда вам предложили стол, крышу и постель, что вы поведете себя, как вел бы себя француз. Мне и в голову не приходило, что вы от чего-то откажетесь. Если бы я знала, я сплела бы для вас тысячу отговорок. Взятая на себя клятва. Святой день в вашей религии. Джоко был бы разочарован, но не обижен, он ЧЕЛОВЕК ЧЕСТИ.

– Но, черт побери, я все еще не понимаю, почему он хочет прикончить меня за то, чего я НЕ сделал, тогда как дома у нас, как можно ожидать, он мог бы пристрелить меня за то, что я СДЕЛАЛ. Разве в этой стране мужчина вынужден принимать любое бабье предложение? И почему она побежала жаловаться? Почему она не сохранила это в тайне? Черт, да она даже не пыталась. Она приволокла своих дочерей.

– Но, милый, это же не было секретом. Он просил вас во всеуслышанье, и вы приняли приглашение. Как бы вы чувствовали себя, если бы ваша невеста в брачную ночь выкинула бы вас из спальни? «Стол, крыша и постель». Вы согласились.

– «Постель». Стар, в Америке постель – это мебель с многоцелевым назначением. Иногда мы в них спим. Просто спим. Я его не понял.

– Теперь я знаю. Вы не знали этого выражения. Моя вина. Но теперь-то вы видите, почему он был совершенно – и принародно – унижен?

– В общем, да, но он был сам тому виной. Он просил меня при людях. Было бы хуже, если бы я тогда сказал нет.

– Вовсе нет. Вы не были обязаны соглашаться. Вы могли бы отказаться с достоинством. Вероятно, самый достойный способ, хоть это и было бы белой ложью, это когда Герой заявляет о своей трагической неспособности – временной или постоянной – из-за ран, полученных в той самой битве, которая выявила его героизм.

– Я это запомню. Но все же я не понимаю, почему он с самого-то начала был так удивительно щедр. Она повернулась и посмотрела на меня.

– Мой милый, ничего, если я скажу, что ВЫ удивляли МЕНЯ при каждом нашем разговоре? А я думала, что я-то много лет назад потеряла способность изумляться.

– Это взаимно. Меня ты удивляешь всегда. Однако мне это нравится – за исключением одного раза.

– Милорд Герой, как вы думаете, как часто простому деревенскому помещику предоставляется заиметь в своей семье сына Героя и воспитать его, как собственного? Разве не можете вы почувствовать его горького, как желчь, разочарования от того, что вы вырвали у него, после того, как он уверился, что вы пообещали ему этот подарок? Его стыд? Его гнев?

Я рассмотрел это повнимательнее.

– Надо же, чтоб мне пусто было. В Америке это тоже случается. Но об этом не хвастаются.

– Иные страны, иные обычаи. В самом крайнем случае, он думал, что ему выпала честь, когда Герой обращается с ним, как с братом. А при удаче он ожидал потомства Героя для Доральского дома.

– Постой-ка минутку! Это поэтому он послал мне троих? Чтобы увеличить шансы?

– Оскар, он с готовностью послал бы вам тридцать… если бы вы намекнули, что чувствуете в себе достаточно героизма, чтобы предпринять это. А так как он послал вам свою главную жену и двух любимых дочерей… – Она заколебалась. – Чего я все-таки не понимаю, так это… – Она оборвала себя и задала мне прямой вопрос.

– Дьявол, да нет! – запротестовал я, краснея. – По крайней мере, с 15 лет. Но что меня оттолкнуло, так это то, что та совсем еще ребенок. Именно она, я думаю.

Стар пожала плечами.

– Может быть, и она. Но она НЕ ребенок; на Невии она считается женщиной. Даже если она пока не распечатана, я готова побиться об заклад, что в следующие 12 месяцев она станет матерью. Но если вам было неприятно брать ее, почему вы не шугнули ее прочь и не взяли ее старшую сестру? Эта красавица, как я знаю, потеряла свою девственность с тех пор, как у нее появились груди – и еще я слышала, что Мьюри «та еще штучка», если я правильно помню американское выражение.

Я что-то пробормотал. Думал-то я точно так же. Но мне не хотелось обсуждать это со Стар.

Она сказала:

– Pardonne-mei, mon cher? Tu as dit? [54].

– Я сказал, что не стал заниматься сексуальными преступлениями по причине Великого Поста. Лицо ее выразило озадаченность.

– Но Великий Пост ведь прошел даже на Земле. А здесь этого нет вовсе.

– Прости.

– Все же мне приятна, что ты не выбрал Мьюри поверх головы Летвы. Мьюри бы стала невероятно заноситься перед своей матерью после такого. Но я так понимаю, что ты согласен все исправить, если я улажу дело. – Она прибавила: – От этого в очень большой степени зависит то, как я буду его убеждать.

(Стар, Стар, единственная, кого я хочу, это ТЫ!).

– Значит, ты этого хочешь… моя милая?

– О, как бы это нам помогло!

– Решено. Тебе видней. Одна, три или тридцать – буду стараться хоть до смерти. Но не с девчонкой!

– В этом проблемы нет. Дай-ка я подумаю. Если Доралец позволит мне вставить хотя бы ПЯТЬ слов… Она умолкла. От руки ее шло приятное тепло. Я тоже ударился в размышления.

– Стар, а где спала вчера ночью ты?

Она резко обернулась.

– Милорд… разрешается ли мне попросить вас, пожалуйста, НЕ СОВАТЬСЯ НЕ В СВОИ ДЕЛА!

– Видимо, да. Но мне кажется, что в мои дела сует нос каждый.

– Простите меня. Но я очень сильно обеспокоена, и моих самых тяжелых волнений вы даже еще не знаете. Это был справедливый вопрос, и он заслуживает честного ответа. Гостеприимство всегда уравновешивается, и честь оказывается обеим сторонам. Я спала в постели Доральца. Однако, если это имеет значение – а для вас оно может иметь; я все еще не понимаю американцев – вчера я была ранена и рана еще меня беспокоила. У Джоко мягкая и нежная душа. Мы спали. Просто спали.

Я постарался сделать вид, что не придаю этому значения.

– Сожалею, что тебя ранило. Тебе до сих пор больно?

– Совершенно нет. Повязка отпадает. Однако прошлой ночью я не в первый раз пользовалась столом, крышей и постелью в Доральском доме. Мы с Джоко старые и прекрасные друзья, почему я и думаю, что могу положиться на то, что он даст мне несколько секунд перед тем, как убить меня.

– Что ж, кое-что из этого я и сам понял.

– Оскар, по вашим понятиям, в соответствии с методами вашего воспитания, я шлюха.

– О, ни за что! Принцесса.

– Шлюха. Но я не из вашей страны, и меня воспитывали по другим законам. По моим представлениям, а мне они кажутся хорошими, я женщина достойная. Ну а теперь… я все еще остаюсь вашей милой?

– Милая моя!

– Мой милый Герой. Рыцарь мой. Наклонитесь поближе и поцелуйте меня. Если нам суждено умереть, я хотела бы, чтобы рот мой помнил тепло ваших губ. Вход лежит как раз вон за этим поворотом.

– Я знаю.

Несколько секунд спустя мы гордо въехали в зону обстрела со вложенным в ножны оружием и ненатянутыми луками.

Глава Х.

ТРИ ДНЯ спустя мы вновь выехали оттуда.

На этот раз завтрак был шикарным. На этот раз по обеим сторонам нашего проезда были выстроены музыканты. На этот раз нас провожал сам Доралец.

На этот раз Руфо, шатаясь, подошел к своей животине, обнимая каждой рукой по красотке и держа в каждой руке по бутылке, затем, после крепких поцелуев еще примерно с дюжиной, был поднят в седло и закреплен в положении отдыха. Он тут же уснул, захрапев еще до того, как мы тронулись.

На прощание меня поцеловали несчетное количество раз, причем у некоторых не было никаких оснований делать это так страстно, ибо я был всего учеником на Героя, все еще начинающим это ремесло. В общем-то это неплохое ремесло, невзирая на ненормированный рабочий день, профессиональные опасности и совершенно никаких гарантий жизни; у него есть побочные доходы, открывается много вакансий и возможность быстрого продвижения по службе для человека напористого и не отказывающегося повышать квалификацию. Доралец казался мной вполне доволен.

За завтраком он воспел мою недавнюю доблесть в тысяче сложнейших строчек. Но я был трезв и не допустил, чтобы его хвалы наполнили меня мыслями о собственном величии; я уже понимал, что к чему. Очевидно ему все время что-то чирикала в ухо пташка – только чирикала она неправду. Даже Джон Генри, Стальной Человек, не смог бы сделать того, что, как гласила она Джоко, сделал я.

Но я принял ее, придав своим чертам каменно-благородное выражение, потом встал и выдал «Кейси у биты», вкладывая все сердце и душу в: «Мощный Кейси тут как ахнул!».

Стар дала этому свою интерпретацию. Я восхвалил (как пела она) женщин Дорала, причем мысли в это вкладывались такие, которые обычно связываются с Мадам Помпадур, Нелл Гвин, Теодорой, Нинон де Ленкло и Рэйнджи Лил. Она не стала поминать этих знаменитых леди; вместо этого она дала точные описания, в невианских панегириках, которые покоробили бы и Франсуа Вий она.

Так что мне пришлось выходить на «бис». Я преподнес им «Дочь Рейли», потом «Бармагист», да еще с жестами.

Стар истолковала мое исполнение по духу; она сказала то, что сказал бы я, если бы я был способен импровизировать поэзию. Ближе к концу второго дня я наткнулся случайно на Стар в парилке помещичьих бань. На протяжении часа мы, завернувшись в простыни, лежали на стоящих рядом каменных плитах, пропариваясь и восстанавливая мышцы. Наконец я выпалил ей, какое изумление – и восторг – я чувствовал. Я сделал это, как баран, но Стар была тем, перед кем я отважился обнажать свою душу.

Она серьезно меня выслушала. Когда я выдохся, она тихо сказала:

– Мой Герой, как вы поняли, я не знаю Америки. Но судя по тому, что говорит мне Руфо, ваша культура единственная в своем роде среди всех Вселенных.

– Ну, конечно, понимаю, что в США плохо разбираются в таких вещах, не так, как во Франции.

– Франция! – Она величественно пожала плечами. – «Латиняне вшивые любовники». Я где-то это слышала, и свидетельствую, что это верно. Оскар, насколько мне известно, из всех полуцивилизованных культур ваша – единственная, в которой любовь не считается величайшим искусством и не изучается со всей серьезностью, которой она заслуживает.

– Ты имеешь в виду то, как ею занимаются здесь. Фью! «Слишком хорошо для простых людей!».

– Нет, я НЕ имею в виду то, как здесь ею заниматься. Она заговорила по-английски:

– Как я ни люблю наших здешних друзей, но культура эта – варварская и искусства их – варварские. Нет, в своем роде здесь хорошее искусство, очень хорошее; у них честный подход. Но если нам удастся выжить, после того как нашим заботам придет конец, я хочу, чтобы вы попутешествовали по Вселенной. Вы увидите, что я имела в виду.

Она встала, собрав простыню в подобие тоги.

– Я рада, что вы довольны, мой Герой. Я горжусь вами. Я полежал еще немножко, обдумывая все, что она сказала. «Высочайшее искусство» – а там, дома, мы его даже не изучали, не говоря уже о том, чтобы сделать какую-нибудь попытку его преподавания. На балет уходят многие годы. Да и, например, петь в Мет [55] не нанимают только из-за одного громкого голоса.

Почему «любовь» должна классифицироваться как «инстинкт»? Конечно, аппетит к сексу – это инстинкт – но разве обычный аппетит сделал какого-нибудь обжору гурманом, любую кухарку Кордо Блё [56]? Черт возьми, да чтобы стать даже кухаркой, надо же УЧИТЬСЯ.

Я вышел из парной, насвистывая «Все лучшее в жизни дается бесплатно». Потом вдруг оборвал песню, ощутив внезапную жалость ко всем своим бедным, несчастным соотечественникам, лишенным своего кровного права самым громадным надувательством в истории.

В миле от дома Доралец пожелал нам доброго пути, обняв меня, поцеловав Стар и взъерошив ей волосы; потом он и весь его эскорт обнажили оружие и отдавали нам честь, пока мы не скрылись за следующим подъемом. Мы со Стар правили колено в колено, а Руфо храпел позади нас.

Я посмотрел на нее; уголок ее рта дергался. Она поймала мой взгляд и благовоспитанно сказала:

– Доброе утро, милорд.

– Доброе утро, миледи. Хорошо ли вы почивали?

– Очень хорошо. Благодарю вас, милорд. А вы?

– Тоже хорошо. Спасибо.

– Вот как? «Что за странная штука, которую собака сделала ночью?».

– «Собака ничего не сделала ночью, вот в чем странная штука», – ответил я с невозмутимым видом.

– В самом деле? Такая-то веселая собака? А кто тогда был тот рыцарь, которого я в прошлый раз видела с леди?

Внезапно она ухмыльнулась, шлепнула меня по бедру и завопила партию хора из «Дочери Рейли». Вита Бревис [57] зафыркала; Арс Лонга навострила уши и укоризненно оглянулась.

– Кончай, – сказал я, – ты шокируешь лошадей.

– Они не лошади, и шокировать их нельзя. Вы видели, как они это делают, милорд? Невзирая на все свои ноги? Сначала…

– Придержи язык! Раз уж сама не леди, так хоть Арс Лонга пожалей.

– Я же предупреждала, что я шлюха. Сначала она залезает на…

– Видел я это. Мьюри показалось, что меня это позабавит. Вместо этого у меня возник комплекс неполноценности, который не исчезал весь день.

– Осмелюсь не поверить, что это продолжалось ВЕСЬ день, милорд Герой. Давайте тогда споем о Рейли. Вы начинаете, я подхватываю.

– Ну – не слишком громко, мы разбудим Руфо.

– Только не его, он забальзамирован.

– Значит, ты разбудишь меня, что еще хуже. Стар, дорогая, когда и где был Руфо гробовщиком? И как он перебрался из того в это дело? Его с позором выкинули из города? Она была озадачена.

– Гробовщиком? Руфо? Только не Руфо.

– Он очень подробно рассказывал.

– Вот как? Милорд, у Руфо много недостатков. Но говорить правду не входит в их число. Более того, у нашего народа нет гробовщиков.

– Нет? Так что же вы делаете с остающимися трупами? Нельзя же оставлять их загромождать гостиную. Неаккуратно.

– Я тоже так считаю. Но наш народ именно так и поступает: хранит их в гостиных. Во всяком случае, несколько лет. Сверхсентиментальная традиция, но мы – сентиментальный народ. Мы иногда переходим через край. Одна из моих двоюродных бабушек держала в своей спальне всех своих бывших мужей – теснотища ужасная, и к тому же скука, потому что она все время говорила о них, повторяясь и преувеличивая. Я перестала ходить к ней.

– Ну и ну. Она вытирала с них пыль?

– О, да. Она была усердной домохозяйкой.

– Э-э… сколько их там было?

– Семь или восемь, я их не считала.

– Понятно. Стар, в вашей семье есть кровь черных вдов?

– Что? О! Но, дорогой, кровь черных вдов есть в каждой женщине. – Она показала ямочки и потрепала меня по колену. – Однако бабушка их не убивала. Поверьте мне. Герой мой, женщины в моей семье слишком любят своих мужчин, чтобы попусту их тратить. Нет, ей просто нипочем не хотелось расставаться с ними. Я считаю это ребячеством. Надо смотреть вперед, а не назад.

– «И пусть мертвое прошлое само хоронит своих мертвецов». Слушай, если у твоего народа принято держать мертвецов дома, у вас должны быть гробовщики. Или хотя бы бальзамировщики. Иначе разве воздух не портится?

– Бальзамировать? О, нет! Можно просто поместить их в стазис, как только удостоверишься, что смерть пришла. Или приходит. Это может делать любой школьник. – Она добавила: – Наверное, я возвела напраслину на Руфо. Он провел много времени на вашей Земле – он любит это место, оно его зачаровывает, и может, он пробовал заниматься похоронными делами. Но мне кажется, что это слишком прямое и честное занятие, чтобы привлечь его.

– Ты мне так и не сказала, как же все-таки ваш народ в конце концов поступает с трупом.

– Во всяком случае, не хоронят. Это бы шокировало их до безумия. – Стар поежилась. – Даже меня, а уж я-то попутешествовала по Вселенным и научилась спокойно относиться почти к любому обычаю.

– Так что же?

– Примерно, как вы сделали с Игли. Применяют геометрическую вероятность и сплавляют его.

– А… Стар, куда делся Игли?

– Мне не догадаться, милорд. У меня не было возможности это высчитать. Может быть, те, кто делал его, и знают. Но я думаю, что они были еще больше застигнуты врасплох, чем я.

– Наверное, я туп. Стар Ты толкуешь о геометрии; Джоко назвал меня «математиком». Но я делал то, что было навязано мне обстоятельствами; я этого не понимал.

– Навязано Игли, вам следовало бы сказать, милорд Герой. Что получается, если подвергнуть какую-нибудь массу невыносимому давление, такому, что она не может оставаться там, где находится? Причем, не оставив ей ни одного пути отхода? Это задача для школьников по метафизической геометрии и древнейший прото-парадокс, касающийся непреодолимой силы и несдвигаемого тела. Масса эта охлопывается. Она выдавливается из своего мира в какой-то другой. Это часто именно тот способ, которым люди какой-либо Вселенной открывают Вселенные – но чаще всего таким ж. катастрофическим образом, какой вы навязали Игли; могут понадобиться тысячелетия, прежде чем они могут взять его под контроль. Долгое время это явление может кружить на периферии в качестве «магии», иногда срабатывая, иногда нет, иногда отражаясь на самом маге.

– И вы это называете математикой?

– А как же еще?

– Я бы назвал это колдовством.

– Да, безусловно. Как я сказала Джоко, у вас природный гений. Вы могли бы стать великим чародеем. Я с неловкостью пожал плечами.

– Я не верю в волшебство.

– Я тоже, – ответила она, – в вашем смысле. Я верю в то, что есть.

– Вот это я и хотел сказать. Стар. Не верю я во всякие фокусы-покусы. То, что случилось с Игли, – я имею в виду, «что, по-видимому, случилось с Игли» – не могло случиться, потому что это явилось бы нарушением закона сохранения массы-энергии. Должно быть какое-то другое объяснение.

Она вежливо промолчала.

Поэтому я выдвинул на прямую наводку надежный здравый смысл невежества и предрассудков.

– Знаешь, Стар, я не собираюсь верить в невозможное только потому, что я при этом присутствовал. Закон природы – это закон природы. Ты должна это признать.

Мы порядочно проехали, прежде чем она ответила:

– Если угодно милорду Герою, мир не таков, каким мы бы хотели его видеть. Нет, я заявила слишком категорически. Вероятно, он действительно таков, каким мы хотим его видеть. В любом случае, он таков, каков он ЕСТЬ. Le voila! [58] Внимайте ему, представляющему себя. Das Ding an sich [59]. Попробуйте его на зуб. Он ЕСТЬ. Ai-je raison [60]. Верно я говорю?

– Так я то же самое говорю! Вселенная есть как есть, и не может быть изменена всяким мухлеванием. Она действует по точным правилам, как машина.

Я заколебался, вспомнив наш старый автомобиль, который был ипохондриком. Он постоянно «заболевал», потом «выздоравливал», как только механик пытался его коснуться.

Я твердо продолжил:

– Законы природы не берут отгулов. Негуманность законов природы – это краеугольный камень науки.

– Это так.

– Ну так? – наседал я.

– Тем хуже для науки.

– Да… – Я заткнулся и поехал дальше молча, надувшись. Через некоторое время нежная ладонь опустилась на мое предплечье и погладила его.

– Какая сильная десница, – мягко сказала она. – Милорд Герой, можно я объясню?

– Давай, говори, – сказал я. – Если ты сможешь меня убедить, значит, ты можешь обратить папу римского в мормоны. Я упрям.

– Разве бы я выбрала вас в качестве своего рыцаря из сотен миллиардов, если бы вы не были упрямы?

– «Из сотен миллиардов?» Ты хочешь сказать миллионов, не так ли?

– Выслушайте меня, милорд. Потерпите. Давайте поступим, как Сократ. Я сформулирую вопросы на засыпку, а вы давайте на них простые ответы – и мы поймем, что к чему. Потом наступит ваш черед, а я буду глупой гусыней. Ладно?

– Пойдет, жми на кнопку.

– Очень хорошо. Итак, похожи ли обычаи в Доральском доме на обычаи вашей страны?

– Что? Ты же знаешь, что нет. Я еще не бывал ни разу так ошарашен с тех самых пор, как дочка проповедника провела меня на колокольню, чтобы показать мне Святого Духа. – Я смущенно хихикнул. – Я бы до сих пор краснел, но у меня зажигание перегорело.

– И все же главная разница между невианскими обычаями и вашими кроется всего лишь в одном постулате. Милорд, а ведь есть такие миры, в которых самцы убивают самок, как только та отложит яйца, – и другие, в которых самки съедают самцов, когда еще идет оплодотворение, – подобно той черной вдове, которую вы записали мне в сестры.

– Я не это имел в виду. Стар.

– Меня это не оскорбило, любовь моя. Оскорбление похоже на спиртной напиток: оно влияет на человека, только если применяется. А гордость слишком тяжелый багаж для моего путешествия; у меня ее нет. Оскар, показались ли бы вам такие миры более странными, чем этот?

– Ты толкуешь о пауках или о чем-то вроде. Не о людях.

– Я говорю о людях, каждые – доминирующая раса в своем мире. Высоко цивилизованных…

– Тьфу!

– Вы не станете говорить «тьфу», когда их увидите. Они так от нас отличаются, что их личная жизнь не может иметь для нас никакого значения. И наоборот, эта планета очень похожа на вашу Землю – однако ваши обычаи отбили бы у Джоко даже способность петь. Милый, в вашем мире есть обычай, уникальный для всех Вселенных. То есть для двадцати известных мне Вселенных, из тысяч или миллионов или тьмы невообразимых Вселенных. В известных двадцати Вселенных только на Земле существует этот изумительный обычай.

– Ты имеешь в виду войну?

– О, нет! В большинстве миров происходит война. Эта планета, на которой находится Невия, одна из многих, где убивают по-одиночке чаще, чем оптом. Здесь существуют Герои, и убивают тут от избытка страстей. Это мир любви и убийств, и как та, так и другие совершаются с веселым самозабвением. Нет, я имею в виду нечто гораздо более шокирующее. Не могли бы вы догадаться?

– Мм… коммерческое телевидение?

– Близко по духу, но далеко от цели. У вас выражение «древнейшая профессия». Здесь и во всех известных нам мирах она даже не самая молодая. Никто о ней и не слышал, и не поверил бы, если бы и услышал. Те немногие из нас, кто посещают Землю, не распространяются об этом. Да это ничего не значило бы; большинство не верят в сказки путешественников.

– Стар, ты что, хочешь сказать мне, что нигде больше во Вселенной проституции НЕТ?

– Во Вселенных, мой милый. Абсолютно.

– Знаешь, – задумчиво сказал я, – это, наверное, будет шоком для моего старшего сержанта. Совсем нет?

– Я хочу сказать, – прямо ответила она, – что, судя по всему, проституция была изобретена народами Земли и больше никем – и сама мысль об этом довела бы старого Джоко до импотенции. Он закоренелый моралист.

– Черт меня побери! Должно быть, мы все просто гады.

– Я не хотела оскорблять вас, Оскар; я назвала только факты. Но эта странность Земли не такая уж странная в ее собственном контексте. Любой товар предназначен для манипуляций: купли, продажи, найма, аренды, уценки, искусственного поддержания или повышения цен, провоза контрабандой и узаконенения, – и женский товар, как его называли на Земле в более откровенные времена, не исключение. Единственное, чему стоит удивляться, – это дикая идея думать об этом как о товаре. Да что там, меня это так поразило, что однажды я даже… Неважно. Товаром может стать что угодно. Когда-нибудь я покажу вам цивилизации, живущие в открытом космосе, а не на планетах, даже без какой-либо тверди: не во всех Вселенных есть планеты-цивилизации, где само дыхание жизни продается, как кило масла в Провансе. В других местах такая теснота, что привилегия остаться в живых облагается налогом – и задолжники тут же умерщвляются Министерством Сборов на Вечность, а соседи не только не вмешиваются, а довольны.

– Господи боже! Почему?

– Они разрешили загадку смерти, милорд, и большинство из них не желает эмигрировать, несмотря на бесчисленное множество планет попросторнее. Но мы говорили о Земле. Дело не только в том, что нигде больше не известна проституция, но не известны и ее вариации – приданое, выкуп за невесту, алименты, раздельное воспитание, все эти производные, которые окрашивают все земные установления, – любой обычай, хотя бы отдаленно относящийся к невероятному представлению о том, что то, неисчерпаемый запас чего есть у всех женщин, является предметом торговли, подвергаемым оценке.

Арс Лонга фыркнула с отвращением. Нет, не думаю, чтобы она поняла. Она понимает немного по-невиански, но Стар говорила на английском; в невианском не хватило бы нужных слов.

– Даже вторичные ваши обычаи, – продолжала она, – сформированы под влиянием этого единственного в своем роде явления. Возьмем одежду – вы уже заметили, что здесь нет резкой границы между тем, как одеваются оба пола. Я сегодня утром в трико, а вы в шортах, но если было бы наоборот, никто бы этого не заметил.

– Черта с два не заметил! Твои трико на меня бы не налезли!

– Они растягиваются. И стыд за свое тело, который является аспектом разделенной по принципу пола одежды. Здесь обнаженность так же не заслуживает внимания, как и на том симпатичном островке, где я нашла вас. Все безволосые народы иногда носят одежду, я все народы, как бы волосаты они ни были, носят украшения. Однако табу на обнаженность можно найти ТОЛЬКО там, где плоть является товаром, который либо прячут, либо выставляют напоказ… то есть на Земле. Это все равно, что вкладывать фальшивое дно в ящики с ягодами или вешать объявления типа: «Фруктов не рвать!» Если из-за чего-нибудь не возникает спора, нет нужды делать из этого тайны.

– Так что, если мы избавимся от одежды, то избавимся и от проституции?

– Господи, да нет! Вы все поняли навыворот. Не знаю, сумеет ли Земля каким угодно способом вообще избавиться от проституции; она играет у вас слишком большую роль во всем.

– Стар, ты запуталась в сведениях. В Америке почти не осталось проституции.

Ее лицо выразило изумление.

– В самом деле? Но… Разве «алименты» не американское слово? И «золотоискательница»? И «выезд на природу»?

– Да, но проституция уже практически вымерла. Черт, да я не знаю, как найти публичный дом даже в гарнизонном городке. Я не говорю, конечно, что в конце концов не окажешься под кустиком. Но это не на коммерческой основе. Стар, даже имея дело с американской девушкой, о которой широко известно, что она легкого поведения, если предложить ей пять монет или двадцать, то десять против одного, что она ответит пощечиной.

– Так как же это делается?

– К ней нужно подкатиться. Приглашаешь ее пообедать, может, посмотреть спектакль. Покупаешь ей цветы, девушки падки на цветы. Потом вежливо подходишь к главной теме.

– Оскар, а разве этот обед и спектакль, и, вероятно, цветы, не стоят больше, чем пять долларов? Или даже двадцать? Я так поняла, что в Америке цены так же высоки, как и во Франции.

– Ну, в общем да, но нельзя же просто приподнять шляпу и ожидать, что девушка тут же бросится на шею. Скажем, скряга…

– Не будем об этом. Я пыталась продемонстрировать, что обычаи могут резко отличаться в разных мирах. И все.

– Это верно. Даже на Земле. Но…

– Потерпите, милорд. Я не собираюсь оспаривать достоинства американских женщин и заниматься критикой. Если бы я воспитывалась в Америке, думаю, я бы хотела получить по меньшей мере изумрудный браслет, а не обед и спектакль. Но я подводила разговор к теме «законов природы». Разве неизменность законов природы не бездоказательное утверждение? Даже на Земле?

– Как тебе сказать – ты не совсем верно поставила вопрос. Вероятно, это бездоказательная теория. Но еще не было ни одного случая, в котором бы она не оправдала себя.

– Никаких черных лебедей? А не могло бы быть так, что наблюдатель, увидевший исключение, предпочел не поверить собственным глазам? Точно так же, как вы не хотите поверить, что Игли съел самого себя, хотя вы сами, мой Герой, его заставили? Ну да ладно, оставим Сократа его Ксантиппе. Закон природы может быть неизменен в целой Вселенной. По-видимому, так и бывает в жестко замкнутых Вселенных. Но несомненно, что от Вселенной к Вселенной законы природы меняются, и поверить в это вы ДОЛЖНЫ, милорд, иначе ни один из нас долго не протянет!

– Я об этом думал. Черт возьми, так КУДА же иначе делся Игли?

– Очень необычно.

– Не более необычно, чем приспосабливаться к языкам и обычаям при перемене стран. Надо только к этому привыкнуть. Сколько на Земле химических элементов?

– М-м, девяносто два и еще куча последышей. Сто шесть или сто семь.

– Здесь практически то же самое. Однако химик с Земли испытал бы здесь немало потрясений. Элементы не совсем похожи на ваши, и ведут они себя не совсем так. Водородные бомбы, например, тут же сработают, и динамит не взорвется.

Я резко сказал:

– Ну-ка, погоди! Ты что, говоришь мне, что здесь не такие же электроны и патроны, если уж брать самые основы? Она пожала плечами.

– Может, так, может, и нет. Что такое электрон, как не математическое понятие? Вы что, попробовали его на зуб? Или соли насыпали на хвост волно-частицы? Какое это имеет значение?

– Чертовски важное. Человек может точно так же умереть из-за недостатка микроэлементов, как и из-за недостатка хлеба.

– Верно. Когда мы посещаем некоторые Вселенные, мы, люди, должны иметь с собой пищу, хотя бы только для того, чтобы пересесть на другой поезд. Но здесь, в любой Вселенной и на любой из бесчисленных планет, где мы, люди, живем, можно не волноваться: местная пища будет вполне приемлемой. Конечно, если бы вы прожили здесь много лет, потом вернулись на Землю и вскоре умерли, и посмертное вскрытие было бы сделано с самым тщательным микроанализом, анатом мог бы не поверить в свои результаты. Но желудку вашему было бы все равно.

Я поразмыслил об этом; желудок мой набит отличной пищей, воздух вокруг меня свеж и приятен – уж точно моему телу было до лампочки, существует ли разница, о которой говорила Стар.

Потом мне на ум пришла та сторона жизни, в которой маленькие несоответствия в конце концов приводят к большим трагедиям. Я спросил Стар об этом.

Она напустила на себя невинно-вкрадчивый вид.

– Вы об этом беспокоитесь, милорд? Вы давно перестанете существовать, прежде чем это будет иметь какое-нибудь значение для Доральца. Я думала, что вашей целью в течение трех дней было просто помочь мне в выполнении моей задачи. Как я понимаю, вы не без удовольствия от своей работы четко уловили дух момента.

– Дьявольщина, кончай водить меня за нос! Я делал это, чтобы помочь тебе. Но не может же человек не задаваться вопросом. Она хлопнула меня по коленке и рассмеялась.

– Милый мой! Перестаньте терзать себя; человеческие расы всех Вселенных могут давать совместное потомство. Некоторые союзы редко дают плоды, некоторые остаются стерильны. Но ваш случай не таков. Ваши корни будут здесь, даже если вы никогда сюда не вернетесь. Вы не стерильны; это было едва ли не основное из того, что я проверила, когда обследовала ваше прекрасное тело в Ницце. Никогда нельзя быть уверенным, как выпадут кости, но я считаю, что Доралец не будет разочарован.

Она наклонилась ко мне.

– Не дадите ли вы своему доктору более точные сведения, чем то, о чем пел Джоко? Я могла бы предложить статистическую вероятность. Или даже Видение.

– Нет, не дам! Во все-то ты нос сунешь.

– Длинный у меня нос, правда? Как вам угодно, милорд. В менее личностном ключе факт рождения потомства у людей разных Вселенных – и у некоторых животных, таких, как собаки и кошки, – представляет интереснейший вопрос. Не подлежит сомнению одно: род человеческий процветает только во Вселенных с химическим составом, где элементы, составляющие дезоксирибонуклеиновые кислоты, различаются совершенно незначительно. Что до всего остального, то у каждого ученого есть своя теория. Некоторые придерживаются теологического объяснения, утверждая, что Человек по всем основным направлениям развивается одинаково в любой Вселенной, где он может выжить, в соответствии с Божественной Идеей или вследствие слепой необходимости, в зависимости от того, верит ученый в свою религию открыто или разбавляет ее газировкой. Другое считают, что мы развивались лишь однажды – или, все может быть, были созданы – и просочились в другие Вселенные. Потом спорят о том, какая Вселенная была домом расы.

– Какой же может быть спор? – возразил я. – На Земле есть ископаемые свидетельства о ходе эволюции человека. На других планетах она или есть, или нет, и этим все должно решаться.

– Вы уверены, милорд? Я думала, что на Земле в генеалогическом древе человека так же много пунктирных линий, как незаконных детей в династиях европейских королей.

Я промолчал. Ведь я прочитал всего лишь несколько популярных книжек. Может, она и была права: народ, который не мог решить вопросы устройства мира после войны всего лишь двадцатилетней давности, по всей вероятности, не мог знать, что Элли Уп сделал с горничной второго этажа миллион лет назад. Ведь все свидетельства состоят лишь из разрозненных костей. Разве не бывало мистификаций? Пилтдаунский Человек или что-то в этом роде?

Стар продолжала:

– Какой бы ни была правда, между мирами действительно существует связь. На вашей собственной планете число исчезнувших достигает сотен тысяч. Не все же они скрываются от воинской повинности или от жен; посмотри дела любого полицейского участка. Одно из обычных мест исчезновения людей – это поле боя. Давление становится чрезмерным, и человек проскальзывает в дыру, о существовании которой он не предполагал. Он оказывается «пропавшим без вести». Иногда – не часто – видят, как человек исчезает. Один из ваших американских писателей, Бирс или Пирс, заинтересовался и стал собирать сведения о таких случаях. Он собрал столько, что исчез сам [61]. Ваша Земля испытывает и обратную утечку: это «Каспары Хаузеры», люди ниоткуда, не говорящие ни на одном известном языке и не способные никак объяснить свое появление..

– Подожди-ка? Почему только люди?

– Я не сказала «только люди». Разве вы никогда не слышали о дождях из лягушек? Камней? Крови? Кто интересуется происхождением бродячей кошки? Разве все летающие тарелки оптическая иллюзия? Клянусь вам, что нет; некоторые из них – это бедные заблудившиеся астронавты, пытающиеся отыскать дорогу домой. Мой народ очень мало пользуется космическими перелетами, потому что сверхсветовые скорости – это самый верный способ потеряться во Вселенных. Мы предпочитаем более безопасный метод метафизической геометрии – или, как говорится в народе, «магию».

Стар, казалось, задумалась.

– Милорд, ваша Земля, может быть, родина человечества. Так считают некоторые ученые.

– Почему?

– Она соприкасается с другими мирами. Она возглавляет список пересадочных станций. Если ее население сделает ее непригодной для жизни – маловероятно, но возможно – это подорвет перевозки дюжины Вселенных. На Земле с незапамятных времен существуют магические Поляны и Переходы и Бифростские Мосты. Тот, которым мы воспользовались в Ницце, стоял там еще до при хода римлян.

– Стар, как ты можешь говорить, что Земля местами соприкасается с другими планетами на протяжении веков? Земля движется вокруг Солнца со скоростью двадцати миль в секунду или около того, и вращается вокруг своей оси, уж не говоря об остальных видах движения, которые складываются в движение по сложной кривой на немыслимой скорости. Так как же она может «касаться» других миров?

Снова мы ехали в молчании. Наконец Стар сказала:

– Мой Герой, сколько вам понадобилось времени, чтобы изучить высшую математику?

– Я ее не доучил. Я ее проходил пару лет.

– Вы можете рассказать мне, как частица может быть волной?

– Что? Стар, это квантовая механика, а не высшая математика. Я мог бы дать объяснение, но оно ничего бы не решило, мне не хватает математики. Инженер в этом не нуждается.

– Было бы проще всего, – застенчиво сказала она, – ответить на ваш вопрос, сказав «магия» точно так же, как вы ответили мне словами «квантовая механика». Но вам это слово не нравится. Так вот что я вам могу сказать: после того, как вы изучите высшие геометрии, метафизическую и, предположительно, равно как и топологическую и сужденческую – если вам захочется предпринять такое изучение, – я с радостью отвечу. Но вам не потребуется спрашивать.

Вам когда-нибудь говорили: «Подожди, пока подрастешь, дорогой, тогда поймешь?» Ребенком еще мне не нравилось слышать такое от взрослых; мне еще меньше нравилось услышать это от женщины, которую люблю. К тому же я уже вырос.

Она не дала мне кукситься, сменив тему разговора.

– Некоторые потомства происходят как от случайных переходов, так и от незапланированного путешествия. Вы слышали об инкубах и суккубах?

– Да, конечно. Но я никогда не забиваю себе голову сказками.

– Это не сказки, милый. Неважно, что часто этой легендой пользовались для объяснения нежелательных ситуаций. Не все ведьмы и чародеи добрые, у некоторых развивается вкус к насилию. Тот, кто научился открывать Врата, может удовлетворять этот порок; он – или она – может подкрасться к спящему – девушке, непорочной жене, невинному юноше, – сделать все, что нужно, и убраться задолго до крика петуха. – Ее передернуло. – Самый мерзкий грех. Если их ловят, то убивают на месте. Я поймала нескольких и убила. Это наихудший грех, даже если жертва к нему привыкает. – Ее еще раз передернуло.

– Стар, что такое, по-твоему, грех?

– Грех – только одно. Грех – это жестокость и несправедливость, все остальное мелкие грешки. Да, чувство согрешения приходит от нарушения законов своего племени. Но нарушение обычаев – это не грех, даже когда сам так чувствуешь. Грех – это причинение вреда другому.

– Как насчет «прегрешения против Господа»? – настаивал я. Она пытливо на меня взглянула.

– Значит, мы снова выясняем, что к чему? Сначала скажите мне, милорд, что вы подразумеваете под Богом?

– Я просто хотел проверить, не попадешься ли ты.

– Я не попадаюсь на такое уже превеликое множество лет. Я бы скорее сделала выпад с согнутым запястьем, или прошла по пентаграмме в одежде. Кстати, о пентаграммах, мой Герой, наше назначение лежит не там, где оно было три дня назад. Теперь мы направляемся к Вратам, которыми я не предполагала пользоваться. Это опаснее, но помочь ничем нельзя.

– МОЯ вина! Прости, Стар.

– МОЯ вина, милорд. Но не все потеряно. Когда мы потеряли наш багаж, я была более озабочена, чем осмеливалась показать, хотя я и опасалась носить с собой огнестрельное оружие в мире, где им нельзя пользоваться. Но наш складничок содержал гораздо больше, чем огнестрельное оружие, в нем были такие вещи, без которых мы легко уязвимы. Время, которое вы потратили на заглаживание нанесенной женщинам Доральца обиды, я потратила – частично – на выпрашивание у него нового снаряжения, почти всего, чего душа желает, кроме оружия.. Не все потеряно.

– Мы прямо сейчас переходим в другой мир?

– Не позже чем завтра на рассвете, если уцелеем.

– Черт возьми, Стар, и ты, и Руфо говорите так, как будто каждый наш вдох может быть последним.

– Так вполне может случиться.

– Ну уж сейчас-то нечего ожидать засады; мы все еще на земле Доральца. Но Руфо полон мрачных предчувствий, как в дешевой мелодраме. Да и ты не лучше.

– Прошу прощения. Руфо действительно нервничает, но его неплохо иметь рядышком, когда начинается заваруха. Что касается меня, я старалась быть объективной, милорд, дать вам знать, чего ожидать.

– Вместо этого ты запугиваешь. Тебе не кажется, что настало время открыть карты? Она заволновалась.

– А если первой открытой картой окажется Палач?

– Мне это до фени! Я умею встречать неприятности, не падая в обморок…

– Я знаю, что умеете, мой рыцарь.

– Спасибо. А вот незнание делает меня психопатом. Так что рассказывай.

– Я отвечу на любой вопрос, милорд Оскар.

– Но ты же знаешь, что я не представляю, какие вопросы задавать. Может, почтовому голубю и не обязательно знать, из-за чего идет война, но я чувствую себя, как волан в бадминтоне. Так что начинай сначала.

– Как скажете, милорд. Примерно семь тысяч лет назад… – Стар остановилась. – Оскар, вы хотите знать все хитросплетения политики мириада миров и двадцати Вселенных на протяжении тысячелетий, приведшие к нынешнему кризису? Я постараюсь, если вы прикажете, но только наметать главное займет времени больше, чем остается у нас до того, как мы должны пройти сквозь те Врата. Вы мой подлинный защитник; моя жизнь зависит от вашей доблести и искусства. Зачем вам политика? Мое нынешнее положение так беспомощно, почти безнадежно. Может, мне лучше сосредоточиться на тактической ситуации?

Дьявол его забери! Я хотел-таки услышать все целиком.

– Давай остановимся на тактической ситуации. Пока.

– Обещаю, – торжественно сказала она, – что если нам удастся уцелеть, вы узнаете все подробности. Положение таково: раньше я полагала, что мы пересечем Невию на барже, потом через горы пройдем к Проходу за Вечными Пиками. Этот путь не так рискован, но долог. Но теперь мы должны спешить. Мы сегодня попозже к вечеру свернем с дороги и пройдем по необжитым местам, а после наступления темноты по еще более опасной местности. Тамошних Врат мы должны достичь до рассвета; если повезет, мы успеем поспать. Надеюсь на это, ибо те Врата выведут нас в другой мир на гораздо более опасном выходе. Оказавшись там, в том мире – его называют Хокеш или Карт, – мы будем близко, слишком близко к высокой башне в милю высотой, и если мы пробьемся к ней, то наши трудности начнутся. В ней находится Рожденный Никогда, Пожиратель Душ…

– Стар, ты стараешься меня запугать?

– Я бы хотела, чтобы вы были испуганы сейчас, если такое возможно, чем застигнуты врасплох потом. Я считала, милорд, что лучше было оповещать вас о каждой опасности поочередно, как только мы ее достигаем, чтобы вы могли сосредотачиваться каждый раз на одной. Но вы не послушались меня.

– Может, ты и была права. Давай так: ты информируешь меня о каждой по мере подхода к ней, а сейчас только общий план. Значит, я должен сразиться с Пожирателем Душ, не так ли? Это имя меня не пугает, если он попытается сожрать мою душу, его стошнит. Чем мне с ним воевать? Плевками?

– Есть и такой способ, – серьезно сказала она, – но, если повезет, он – оно – вовсе не будет с нами сражаться. Нам нужно то, что оно сторожит.

– И что же это такое?

– Яйцо Феникса.

– Феникс не откладывает яиц.

– Я знаю, милорд. Именно поэтому оно обладает уникальной ценностью.

– Но…

Она заторопилась.

– Так его называют. Это небольшой предмет, немного больше страусиного яйца, и черный. Если я не овладею им, произойдет масса неприятностей. Среди всего прочего и одна мелочь: умру я. Я упоминаю об этом потому, что вам это может показаться мелочью, мой милый, а рассказать вам только эту правду легче, чем объяснить все по пунктам.

– О'кэй. Выкрадем мы Яйцо. А что потом?

– Потом мы отправимся домой. Ко мне домой. После чего вы можете вернуться к себе. Или остаться у меня. Или отправиться, куда пожелаете, по всем Двадцати Вселенным и мириадам миров. В любом случае, какого бы сокровища вы ни пожелали, оно ваше; вы забираете его и с избытком… так же, как мою сердечную благодарность, милорд Герой, и все, чего вы от меня ни попросите.

Крупнейший когда-либо выписанный карт-бланш – если бы я смог представить его к оплате.

– Стар, ты, кажется не думаешь, что нам удастся выжить. Она глубоко вздохнула.

– Маловероятно, милорд. Я говорю вам правду. Моя оплошность вынудила нас сделать самый отчаянный шаг.

– Понятно, Стар, ты согласна выйти за меня замуж? Сегодня же?

Потом я сказал:

– Осторожнее! Не падай!

Падение ей не угрожало: ее удерживал привязной ремень. Она только повисла на нем. Я наклонился и обнял ее рукой за плечи.

– Плакать не о чем. Просто скажи мне, да или нет. Я сражаюсь за тебя в любом случае. Да, я забыл. Я люблю тебя. Во всяком случае я думаю, что это любовь. Забавное, трепещущее чувство, когда я на тебя ни посмотрю или ни подумаю о тебе, а это происходит постоянно.

– Я люблю вас, милорд, – осевшим голосом сказала она. – Я полюбила вас с того момента, как впервые вас увидела. Да, «забавное трепещущее чувство», как будто все внутри меня вот-вот растает.

– Не совсем так, – сознался я. – Ну да это, наверное, другая крайность того же самого. Как бы то ни было, трепещущее. Мороз и молнии. Как бы нам здесь пожениться?

– Но, милорд любовь моя, вы меня всегда изумляете. Я знала, что вы меня любите. Я надеялась, что вы успеете мне это сказать прежде, вовремя. Дадите мне услышать хоть раз. Я ожидала, что вы предложите ЖЕНИТЬСЯ!

– Почему же нет? Я мужчина, ты женщина. Таков обычаи.

– Но, любовь моя, я же говорила вам! На мне не обязательно жениться. В соответствии с вашими нормами… я шлюха.

– Шлюха, плюха, зазвучало глухо! Какого черта, родная? Это же твое слово, не мое. Ты уже почти убедила меня, что нормы, которым меня обучили, варварские, а ваши – подлинная ценность, Высморкай-ка лучше нос, на, возьми мой платок.

Стар вытерла глаза и высморкалась, но вместо «дорогой», которое я хотел услышать, она, сидя, выпрямилась и не улыбнулась. Она подчеркнуто официально сказала:

– Милорд Герой, не лучше ли вам попробовать вино, прежде чем закупать бочку?

Я сделал вид, что не понял.

– Прошу вас, милорд любовь моя, – настаивала она. – Я говорю от души. Вон как раз впереди с вашей стороны дороги лужок, покрытый травой. Вы можете хоть сейчас отвести меня туда, и я пойду охотно.

Я приподнялся в седле и сделал вид, что вглядываюсь.

– Похоже на осоку. Колючая трава.

– Тогда в-в-выберите такую, которая больше подойдет! Милорд… Я согласна, и готова, и не очень некрасива, но вы поймете, что я просто мазилка по сравнению с художницами, которые встретятся вам однажды. Я женщина-работница. У меня еще не было времени, чтобы посвятить этим материям такое исследование, которого они заслуживают. Поверьте мне. Нет, ИСПЫТАЙТЕ меня. Вы не можете быть уверены в том, что хотите на мне жениться.

– Выходит, ты холодная и неуклюжая бабенка, а?

– Нну… Этого я не говорила. Я просто полная неумеха… а энтузиазм у меня есть.

– Как у твоей тетушки с загроможденной спальней. Это в вашей семье наследственное, сама сказала. Будем считать, что я хочу жениться на тебе, невзирая на явные твои недостатки.

– Но…

– Стар, ты слишком много говоришь.

– Да, милорд, – смиренно сказала она.

– Мы поженимся. Как нам это сделать? Местный властитель, видимо, одновременно и мировой судья? Коли так, то droit du seigneur ему не будет; у нас нет времени на всякие вольности.

– Каждый помещик выполняет рель местного судьи, – задумчиво согласилась Стар, – и действительно заключает браки, хоть большинство невианцев и не утруждают себя этим. Но… В общем-то да, он стал бы ожидать droit du seigneur, а как вы правильно заметили, нам нельзя терять времени.

– Да к тому же я вовсе не так представляю себе медовый месяц. Стар, смотри мне в глаза. Я не собираюсь держать тебя в клетке; я знаю, что тебя не так воспитывали. Но мы не будем искать помещика. Какой сорт проповедников водится в этих местах? Если можно, лучше с обетом безбрачия.

– Но помещик заодно и священник тоже. Ведь религия не всепоглощающее дело в Невии; обряды плодородия – вот и все, до чего они доходят. Милорд любовь моя, самый простой способ – это прыгнуть через вашу саблю.

– Это брачный ритуал там, откуда ты родом. Стар?

– Нет, это из вашего мира:

Прыгай, шлюха, скачи, негодяй, И вечен ваш брак, пока есть ад и рай…

Он очень древний.

– М-м. Не очень мне что-то по душе эти венчальные строки. Может, я и негодяй, но я знаю, какого ты мнения о шлюхах. Какие еще есть варианты?

– Надо подумать. В деревне, которую мы проезжали вскоре после второго завтрака, живет распространитель слухов. Они иногда сочетают горожан, которым хочется, чтобы об их браке было известно везде и повсюду; служба включает и оповещение об этой новости. Не знаю. Да мне это и все равно, милорд любовь моя. Женаты мы будем!

– А это главное! Останавливаться на ленч не будем.

– Нет, милорд, – твердо сказала она, – если предстоит мне стать женой, я буду хорошей женой и не позволю вам питаться нерегулярно.

– Уже ограничения свободы. Буду я тебя, наверное, поколачивать.

– Как вам будет угодно, милорд. Но вы должны есть, вам потребуются все ваши силы…

– Это уж точно!

– …для битвы. Ибо теперь я вдесятеро больше озабочена тем, чтобы нам обоим выжить. Вот подходящее местечко для ленча.

Она повернула Виту Бревис с дороги; Арс Лонга пошла следом. Стар оглянулась через плечо, и я увидел ямочки.

– Говорила ли я вам сегодня, что вы прекрасны… любовь моя!

Глава XI.

ДЛИННОЛОШАДЬ Руфо подошла следом за нами к покрытой травой обочине дороги, которую Стар выбрала для привала. Он лежал, скомканный, как мокрый носок, и все еще храпел. Я бы дал ему поспать еще, но Стар стала его трясти.

Проснулся он резко, шаря руками в поисках оружия и с криком:

– A moi! M'aidez! Les vaches! [62] К счастью, какой-то неизвестный друг упаковал его саблю с портупеей вне пределов досягаемости во вьючное седло на корме, вместе с луком, колчаном и нашим новым складничком.

Потом он потряс головой и спросил:

– Сколько их тут было?

– Не тут, а там, дружище, – приподнято сказала Стар. – Мы остановились поесть.

– Есть! – Руфо проглотил комок в горле и передернулся. – Прошу вас, миледи. Без непристойностей. – Он покопался с привязным ремнем и выпал из седла; я помог ему удержаться на ногах.

Стар искала что-то в сумке; она вынула пузырек и протянула его Руфо. Он отпрянул.

– Миледи!

– Подержать тебя за нос? – ласково спросила она.

– Я буду в норме. Только дайте минуточку времени… и что-нибудь опохмелиться.

– Несомненно, ты будешь в норме. Попросить милорда Оскара, чтобы он заломил тебе руки?

Руфо бросил на меня умоляющий взгляд; Стар открыла бутылочку. Внутри зашипело, и из нее, опускаясь книзу, пошел пар.

– ДАВАЙ!

Руфо вздохнул, зажал нос и опрокинул ее в горло. Не скажу, что из его ушей повалил дым. Но он затрепетал, как порванная парусина в шторм, и до ушей наших донеслись ужасные звуки.

Потом он внезапно, как телевизионное изображение, вошел в фокус. Он вроде бы стал тяжелее, выше на несколько дюймов и как бы окреп. Кожа его светилась розовым вместо смертной бледности.

– Благодарю вас, миледи, – бодро, звучным и сильным голосом сказал он. – Надеюсь когда-нибудь отблагодарить вас за услугу.

– Когда греки начнут считать время с календ – согласилась она.

Руфо отвел длиннолошадей в сторону и покормил, открыв складничок и вылавливая оттуда куски сырого с кровью мяса. Арс Лонга съела кило с пятьдесят, а Вита Бревис и Марс Профунда даже больше; в пути этому зверью нужна высокопротеиновая пища. Сделав это, он стал, насвистывая, устанавливать стол и стулья для Стар и меня.

– Лапушка, – сказал я Стар, – что входит в этот тоник?

– Старинный семейный рецепт:

Песья мокрая ноздря С мордою нетопыря, Лягушиное бедро И совиное перо…[63]

– Шекспир, – сказал я. – «Макбет».

– «Чтобы отвар остыл скорей, обезьяньей крови влей..» Нет, Биллу он достался от меня, милорд любовь Уж такие они, писатели; свистнут что угодно, сточат серийные номера напильником и кричат, что это их собственность. А мне он достался от тети – другой тети, – которая была профессором внутренней медицины. Эта рифмовка просто способ запомнить подлинные компоненты, которые гораздо сложнее, – ведь заранее не скажешь, когда может понадобиться средство от похмелья. Я составила его прошлой ночью, зная, что Руфо, во имя сохранности наших жизней, сегодня потребуется быть как нельзя более начеку – честно говоря, две дозы, на случай, если одна понадобится вам. Но вы меня поразили, любовь моя: благородство у вас прорывается в самое неожиданное время.

– Семейная слабость. Ничего не могу с собой поделать.

– Завтрак подан, миледи.

Я предложил Стар руку. Горячие блюда были горячими, холодные закуски охлаждены; в этом новом складничке, таком ярко-зеленом с чеканной эмблемой Доральца, было снаряжение, которого потерянному ящичку не хватало. Все было восхитительно вкусно, и вина были превосходны.

Руфо с аппетитом ел с подноса, не спуская тем временем взгляда с наших тарелок. Он подошел к столик; разлить вино к салату, когда я выдал новость.

– Руфо, старый товарищ, мы с миледи Стар сегодня женимся. Я хочу, чтоб ты был моим шафером и помог мне не ударить в грязь лицом на церемонии.

Он уронил бутылку.

Тут ему пришлось заняться промоканием стола и обтиранием меня. Когда же он наконец заговорил, то обратился к Стар.

– Миледи, – сдерживаясь, сказал он, – я примирился со многим, не жалуясь по причинам, которые не нужно объяснять. Но дело заходит слишком далеко. Я не позволю…

– Придержи язык!

– Ага, – согласился я, – придержи, пока я буду его вырезать. Поджарить тебе его? Или сварить?

Руфо посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Затем резко отошел, скрывшись за поставцом. Стар мягко сказала:

– Милорд любовь, мне очень жаль.

– А кто ЕМУ на хвост наступил? – с удивлением сказал я. Потом в голову мне пришло очевидное.

– Стар! Руфо ревнует?

Она была изумлена, стала было смеяться, но оборвала смех.

– Нет, нет, милый! Дело вовсе не в этом. Руфо… В общем, у Руфо есть свои недочеты, но на него можно целиком положиться в любом важном деле. Нам нужен он. Не обращайте, пожалуйста, на него внимания, милорд.

– Как скажешь. Чтобы сделать меня сегодня несчастным, нужно было бы кое-что похлеще.

Руфо вернулся с бесстрастным выражением лица и подал все остальное. Вновь упаковался он без разговоров, и мы пустились в путь.

Дорога проходила мимо деревенской лужайки; мы оставили на ней Руфо и отыскали распространителя слухов. Его заведение, в конце извилистой аллейки, было нетрудно засечь; перед ним стоял ученик, колотя в барабан, и выкрикивал толпе местных жителей дразнящие отрывки сплетен. Мы протолкались через толпу и вошли внутрь.

Главный распространитель слухов читал, держа что-то в каждой руке, да еще третий свиток был приткнут к его ногам, лежавшим на столе. Он глянул, уронил ноги на пол, вскочил и сделал ножкой, рукой приглашая нас усаживаться.

– Входите, входите, мои господа! – запел он. – Вы оказываете мне великую честь, день мой не пропал зря! И однако, если мне будет позволено так выразиться вы пришли на верное место любые проблемы любые нужды стоит вам только сказать хорошие новости плохие новости какой угодно сорт только не печальные новости репутации восстанавливаются события приукрашиваются история переписывается великие дела воспеваются и все сделанное гарантируется старейшим агентством новостей во всей Невии новости со всех миров всех вселенных пропаганда насаждается или вырывается с корнем прекращается или направляется в другое русло удовлетворение гарантируется честность вот лучшая политика но клиент всегда прав не говорите мне я знаю я знаю есть шпионы в каждой кухне уши в любой спальне Герой Гордон вне всякого сомнения и славе вашей не нужны глашатаи милорд однако польщен я что вам потребовалось меня отыскать вероятно биография подобающая вашим бесподобным деяниям с приложением старой няни которая вспоминает своим слабым старческим и таким убедительным голосом знаки и знамения при вашем рождении…

Стар обрезала поток его слов. – Мы хотим вступить в брак.

Закрыв рот, он кинул быстрый взгляд на талию Стар и чуть было не забарабанил кулаком по носу.

– Одно удовольствие иметь дело с клиентами, которые знают, чего хотят. Должен добавить, что целиком и полностью одобряю такие намерения для поднятия духа общества. Все эти современные целования-обнимания и прочие нежности без каких бы то ни было торжеств или формальностей поднимают налоги и сбивают цены. Это логично. Хотелось бы мне только вступить в брак и самому, если бы было время, как я уже не раз говорил своей жене. Ну, а, что касается планов, если позволите мне сделать маленькое предложение…

– Мы хотим вступить в брак по законам Земли.

– Да, конечно. – Он повернулся к шкафчику около своего стола и закрутил диски. Немного погодя он сказал:

– Прошу извинения, господа, но голова моя забита миллиардом фактов, больших и маленьких, и – это название? Оно начинается с одного «З» или двух?

Стар обошла стол, осмотрела диски, набрала комбинацию.

Распространитель слухов моргнул.

– ЭТА Вселенная? Нечасто же к нам за ней обращаются. Как мне хотелось выкроить время для путешествий, но дела-дела-дела! БИБЛИОТЕКА!

– Да, Хозяин? – ответил чей-то голос.

– Планета Земля, Брачные Церемонии – пишется с мягкой «Зе», на конце «а – штрих».

Он добавил серийный номер из пяти цифр.

– Шевелитесь!

Прошло совсем немного времени, и с тощенькой катушкой пленки в руках прибежал подмастерье.

– Библиотекарь говорит, с ней надо осторожно обращаться, Хозяин. Очень хрупкая, говорит. Он говорит…

– Заткнись. Прошу прощения, госпожа. – Он вставил катушку в считывающий аппарат и стал ее просматривать. Внезапно он выпучил глаза и ткнулся вперед.

– Невероя… – Потом он забормотал:

– Удивительно! Как им такое в голову пришло! На несколько минут он, по-видимому, забыл о нашем присутствии, испуская только:

– Ошеломительно! Фантастика! – и прочие восклицания в таком же роде.

Я тронул его за локоть.

– Мы торопимся.

– А? Да, да, милорд Герой Гордон, миледи. Он с неохотой отодвинулся от сканера, сложил ладони и сказал:

– Вы попали, куда надо. Ни один распространитель слухов во всей Невии не смог бы осилить проект такого размаха. Теперь о том, что я думаю, – это просто грубые наметки, так, прямо из головы, – для шествия нам придется созвать людей со всей округи, хотя в шариварии [64] мы могли бы обойтись просто населением деревни. Если вам угодно, чтобы все было скромно, в соответствии с вашей репутацией благородной простоты – скажем на шествие и две положенных ночи для шаривари с гарантируемым уровнем шума в…

– Стойте…

– Милорд? Я не получу от этого никакой выгоды; это будет произведение искусства, труд из любви к вам – одни издержки плюс самую малость на мои накладные расходы. Да еще моя профессия подсказывает мне, что самоанский предварительный обряд был бы искренне, душевнее что ли, чем необязательный зулусский ритуал. Для придания оттенка комедийности – без дополнительной оплаты – одна из моих конторских служащих как раз к случаю находится на седьмом месяце, она бы с радостью согласилась пробежать по проходу и прервать церемонию – и еще, конечно же, возникает вопрос о свидетелях осуществления брачного соглашения. Сколько их для каждого из вас? Но это не обязательно решать на этой неделе; сначала мы должны подумать об украшении улиц и…

Я взял ее за руку.

– Мы уходим.

– Да, милорд, – согласилась Стар.

Он погнался за нами, крича о нарушенных контрактах. Я положил руку на саблю и вынул на обозрение дюймов шесть лезвия его кряканье прекратилось.

Руфо, судя по виду, совсем справился с припадком безумия; он приветствовал нас учтиво, даже сердечно. Мы взобрались в седла, и тронулись, и уже отъехали на юг с милю, когда я сказал:

– Стар, дорогая…

– Милорд любовь?

– Этот «прыжок через саблю» – это в самом деле брачный ритуал?

– Очень древний к тому же, дорогой мой. Думаю, что он относится ко времени крестовых походов.

– Я придумал осовременненный вариант: «Прыгайте, жулик с принцессой, во всю прыть. Моей женой должна ты вечно быть!»… тебе такое бы понравилось?

– Да, да.

– А ты вместо второй строчки скажи: «Твоей женой хочу я вечно быть». Все ясно?

Стар порывисто вздохнула.

– Да, любовь моя!

Мы оставили Руфо у длиннолошадей, ничего не объясняя, и взобрались на покрытый лесом пригорок. Невия сплошь прекрасна, ни единая жестянка пива или грязная салфетка не замарала ее равную Эдему прелесть, но здесь мы нашли прямо-таки храм природы, гладкую травянистую лужайку, окруженную изогнувшимися деревьями, заколдованное святилище.

Я вытащил саблю и посмотрел вдоль лезвия, наслаждаясь ее великолепной балансировкой, снова отметив в то же время чуть волнистую поверхность, обработанную легкими как перышко ударами молотка какого-то мастера-оружейника. Я подкинул ее в воздух и перехватил за forte.

– Прочти-ка девиз, Стар. Она прошла по нему взглядом.

– «Дум вивимус, вивамус!» – «Пока живы, будем ЖИТЬ!» Да, любовь моя, да!

Она поцеловала ее и передала обратно; я уложил ее на землю.

– Помнишь свои строки? – спросил я.

– Навеки в моем сердце. Я взял ее руку в свою.

– Прыгай выше. Раз… два… три!

Глава XII.

КОГДА я свел мою невесту вниз с этого благословенного холма, обняв ее рукой за талию, Руфо помог нам усесться в седла без комментариев. Однако вряд ли он мог пропустить мимо ушей, что Стар теперь обращалась ко мне: «Милорд муж». Он взобрался в седло и пристроился за нами, на почтительном расстоянии, вне слышимости.

Мы ехали рука в руке по меньшей мере с час. Когда бы я на нее ни поглядел, она улыбалась; когда она перехватывала мой взгляд, из улыбки вырастали ямочки. Раз я спросил:

– Когда нам придется начинать наблюдение?

– Как только свернем с дороги, милорд муж. На этом мы продержались еще с милю. Наконец она робко сказала:

– Милорд муж?

– Да, жена?

– Вы все еще считаете, что я «холодная и неуклюжая бабенка»?

– Ммм… – задумчиво ответил я. – «холодная» – нет, по чести я бы не сказал, что ты холодна. А вот «неуклюжая»… Ну, по сравнению с такой искусницей, как, скажем, Мьюри…

– Милорд муж!

– Да? Я говорил, что…

– Хотите, нарваться на пинок в живот? – Она прибавила: – По-американски!

– Жена… и ты бы ПНУЛА меня в живот?

Она помедлила с ответом, и голос ее был очень тих.

– Нет, милорд муж. Никогда.

– Рад это слышать. А если бы пнула, что бы случилось?

– Вы… вы отшлепали бы меня. Моей собственной шпагой. Но не вашей саблей. Пожалуйста, только не вашей саблей… муж мой.

– Да и не твоей шпагой тоже. Своей рукой. Здорово. Сначала я бы тебя отшлепал. А потом…

– А потом что? Я ей сказал.

– Только не давай мне повода. В соответствии с планами мне предстоит сражаться позднее. И в будущем не перебивай меня.

– Хорошо, милорд муж.

– Очень хорошо. А теперь давай дадим Мьюри по воображаемой шкале сто очков. По этой шкале ты бы оценивалась… Дай-ка подумать.

– Три или, может, четыре? Или даже пять?

– Тихо. Я так прикидываю, что в тысячу. Да, с тысячу плюс – минус очко. Нет с собой арифмометра.

– Ах, какой же вы злой, мой дорогой! Наклонитесь и поцелуйте меня. Вот погодите, все расскажу Мьюри.

– Мьюри ты, женушка, ничего не скажешь, или быть тебе отшлепаной. Кончай набиваться на комплименты. Ты знаешь, кто ты есть, девчонка, скачущая через сабли?

– Кто-кто?

– Моя Принцесса.

– О!

– И еще норка с подожженным хвостом, и это ты тоже знаешь.

– А это хорошо? Я очень тщательно изучала американские выражения, но иногда я не уверена.

– Считается, что это верх всему. Просто афоризм. А сейчас лучше переключи свой ум на другое, а то рискуешь оказаться в день венчания вдовой. Значит, ты говоришь, драконы?

– Только после наступления ночи, милорд муж, и вообще-то говоря, они не драконы.

– Судя по тому, как ты их описала, разница может иметь значение лишь в сравнении с другими драконами. Восьми футов в высоту на уровне плеч, вес каждого несколько тонн, и зубы длиной в мой локоть – не хватает им только дышать пламенем.

– О, так ведь они дышат! Разве я не говорила?

Я вздохнул.

– Нет, не говорила.

– Сказать, что они ДЫШАТ огнем, было бы неточно. Это убило бы их. Они задерживают дыхание, когда испускают пламя. Горит болотный газ – метан – из пищеварительного тракта. Что-то вроде контролируемой отрыжки с гиперголическим эффектом от гормона, вырабатываемого между первым и вторым рядами зубов. Газ воспламеняется при выходе наружу.

– Чихать мне на то, как они это делают; это же огнеметы. Ну и как же я, по-твоему, должен с ними справиться?

– Я надеялась, что вы что-нибудь придумаете. Дело в том, – извиняющимся тоном добавила она, – что это в мои планы не входило, я не предполагала, что мы отправимся этим путем.

– Да-а… Жена, давай-ка вернемся в ту деревеньку. Организуем соревнование с нашим другом, распространителем слухов, держу пари, что мы могли бы переговорить его.

– Милорд муж!

– А, ладно. Если тебе нужно, чтоб я убивал драконов по средам и субботам, я буду под рукой. Этот загорающийся метан – они выбрасывают его с обеих сторон?

– Ой, только спереди. Как это можно – с обеих?

– Запросто. Увидишь в модели будущего года. А сейчас тише; я обдумываю тактику. Мне будет нужен Руфо. Полагаю, ему случалось раньше убивать драконов?

– Мне неизвестно ни одного случая, когда люди убили хотя бы одного, милорд муж.

– Вот как? Принцесса моя, я польщен той уверенностью, которую ты ко мне питаешь. Или это отчаяние? Не отвечай, мне не хочется знать. Помолчи и дай мне подумать.

На подходах к следующей ферме Руфо был послан вперед, чтобы устроить возвращение длиннолошадей. Они были нашими – подарок Доральца, но приходилось отсылать их домой, ибо они не могли существовать там, куда мы направлялись – Мьюри пообещала мне, что будет присматривать за Арс Лонга и прогуливать ее. Руфо вернулся с каким-то мужланом верхом на здоровенной упряжной лошади без седла. Он легко ерзал по спине между второй и третьей парами ног, чтобы не натереть спину животному, а правил с помощью голоса.

Когда мы слезли с лошадей, достали луки и колчаны и уже собирались топать, подошел Руфо.

– Босс, тут Навозноногий жаждет встретиться с Героем и при коснуться к его оружию. Отшить его?

Звание суть в долге его, равно как и в преимуществах.

– Веди сюда.

Парнишка-переросток с пушком на нижней челюсти, приблизился, сгорая от нетерпения и путаясь в собственных ногах, потом отвесил поклон столь замысловатый, что чуть не упал.

– Разогнись, сынок, – сказал я. – Тебя как зовут?

– Мопс, милорд Герой, – фальцетом ответил он. Сойдет и «Мопс». Смысл его по-невиански был так же коряв, как шутки Джоко.

– Достойное имя. Кем же ты хочешь быть, когда подрастешь?

– Героем, милорд! Как вы.

Хотелось мне порассказать ему о камушках на Дороге Славы. Ну, он их и сам найдет достаточно быстро, если когда-нибудь по ней отправится, и, может, не обратит внимания, может, повернет назад и выбросит это дурацкое занятие из головы. Я одобряюще покивал и заверил его, что в делах Героев для мужественного парня всегда найдется местечко наверху, что, мол, чем ниже начинаешь, тем больше Слава… так чтобы вкалывал крепко, учился изо всех сил и поджидал случая. Чтоб был настороже, но всегда отвечал незнакомым дамам; на его долю выпадут приключения. Потом я позволил ему коснуться своей сабли, но в руки взять не дал. Вива мус – МОЯ; я бы скорее поделился зубной щеткой.

Однажды, когда я был юн, меня представили какому-то конгрессмену. Он навешал мне той же самой отеческой лапши, которой я подражал теперь. Это как молитва – худого не будет, а хорошего, может, что и сделает; я обнаружил, что говорю это вполне искренне, как, без сомнения, и тот конгрессмен. Нет, какой-то вред, может, и выйдет, ибо молодец вполне может оказаться убитым на первой миле Дороги. Но это лучше, чем сидеть в старости у огонька, беззубо причмокивая и перебирая неиспользованные шансы и упущенных девчонок. Что, не так?

Я решил, что случай этот представляется Мопсу столь важным, что он должен быть как-то отмечен, поэтому я порылся в кошеле у пояса и нашел четверть доллара.

– А дальше-то как тебя зовут, Мопс?

– Просто Мопс, милорд. Из дома Лердки, само собой.

– Теперь у тебя будет три имени, ибо я вручаю тебе одно из своих.

У меня было одно ненужное; Оскар Гордон было мне вполне по душе. Не «Блеск»: я этого прозвища никогда не признавал. И не армейское мое прозвище; его я не написал бы и на стенке в туалете. А пожертвовать я решил кличкой «Спок». Я всегда подписывался «С. П. Гордон» вместо полного «Сирил Поль Гордон», и в школе мое имя из «Сирил Поль» превратилось в «Спок» из-за моей манеры преодолевать полосы препятствий – я никогда не бежал быстрее и не маневрировал больше того, чем требовали обстоятельства.

– Властью, которой облек меня Штаб Группы Войск Армии Соединенных Штатов в Юго-Восточной Азии, я, Герой Оскар, постановляю, что отныне да будешь ты известен как Лердки'т Мопс Спок. Будь достоин этого имени.

Я отдал ему свой четвертак и показал на Джорджа Вашингтона на лицевой стороне.

– Вот это – прародитель моего дома, герой, высоты которого мне никогда не достичь. Он был горд и несгибаем, говорил правду и бился за правое дело, как мог, в самых безнадежных положениях. Постарайся быть похожим, на него. А вот тут, – я перевернул монету, – тут герб моего дома, дома, который основал он. Птица эта символизирует мужество, свободу и стремящиеся ввысь идеалы. – Я не стал говорить ему, что Американский Орел питается падалью, никогда не нападает на равных себе по размеру и вообще скоро вымрет – он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО обозначает эти идеалы. Символ значит то, что в него вкладывают.

Мопс Спок отчаянно закивал, и из глаз его потекли слезы. Я не представил его своей невесте; не знал, пожелает ли она с ним встретиться. А она шагнула вперед и мягко сказала:

– Мопс Спок, помни слова милорда Героя. Храни их как зеницу ока, и они осветят тебе жизнь.

Парень упал на колени. Стар прикоснулась к его волосам и сказала:

– Встань, Лердки'т Мопс Спок. И не гни спины.

Я распрощался с Арс Лонга, наказал ей быть хорошей девочкой, и я, мол, скоро вернусь. Мопс Спок отправился обратно с караваном длиннолошадей, а мы двинулись к лесу со стрелами наготове и с Руфо в качестве глаз на затылке. Там, где мы сошли с желтой кирпичной дороги, стоял знак. В вольном переводе он означал: «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ».

Дословный перевод наводит на воспоминания о Йеллоустонском Парке [65]: «Осторожно – дикие животные этих лесов не приручены. Путешественникам рекомендуется не покидать дороги; останки родственникам не возвращаются».

Через какое-то время Стар сказала:

– Милорд муж…

– Что, лапушка?

Я не оглянулся на нее; я наблюдал за своей и немножко за ее сторонами, да еще наверх поглядывал, поскольку здесь нас могло накрыть сверху – что-то типа кровавых коршунов, но поменьше и целятся в глаза.

– Герой мой, вы воистину благородны и заставляете вашу жену очень гордиться вами.

– Что? Как это?

Я думал только о целях – наземных здесь было два типа: крыса, по величине способная съесть кошку и готовая нападать на людей, и дикий боров примерно такого же размера и без единого бутерброда с ветчиной под кожей, только недубленая кожа и дикий нрав. Боровы полегче как цели, сказали мне, потому что прут прямо в лоб. Только не промахнуться. И высвободить шпагу из ножен, второй стрелы не натянешь.

– Тот парень, Мопс Спок. Что вы для него сделали.

– Для него? Скормил ему старую баланду. Ни гроша не стоило.

– Это был королевский поступок, милорд муж.

– Э-э, глупости, родная. Ждал он красивых слов от Героя, вот я и выдал.

– Любимый мой Оскар, можно верной жене указывать своему мужу, когда он говорит о себе глупости? Я встречала много Героев; некоторые были такими олухами, что их кормить бы надо у черного хода, если бы подвиги их не заслуживали места за столом. Я встречала мало благородных людей, ибо благородство гораздо реже героизма. Но истинное благородство можно узнать всегда… даже в таких воинственно стесняющихся открыто проявить его, как вы. Парень этого ждал, вы это ему и выдали. Однако nobless oblige [66] – чувство, испытываемое только теми, кто благороден.

– Ну, может быть, Стар, ты опять слишком много разговариваешь. Тебе не кажется, что у этих шалунов есть уши?

– Прошу прощения, милорд. У них такой хороший слух, что они слышат шаги сквозь землю задолго до того, как заслышат голоса. Позвольте мне сказать последнее слово, поскольку сегодня мой свадебный день. Если вы, нет, КОГДА вы оказываете внимание какой-нибудь красавице, скажем, Летве или Мьюри – черт бы побрал ее красивые глаза! – я считаю это благородством; предполагается, что оно должно проистекать из чувства, гораздо более распространенного, чем nobless oblige. Но когда вы говорите с деревенщиной только что из хлева, с запахом чеснока изо рта, сплошь в вонючем поту и с прыщами на лице, говорите вежливо, и даете ему на время почувствовать себя таким же благородным, как и вы, и позволяете ему надеяться когда-нибудь стать равным вам – я знаю, что это не потому что вы надеетесь переспать с ним.

– Не знаю, не знаю. Юноши такого возраста в некоторых кругах считаются лакомым кусочком. Вымыть его в бане, надушить, завить ему волосы…

– Милорд муж, разрешается ли мне думать о том, чтобы пнуть вас в живот?

– За то, что думаешь, под трибунал не отдают, это единственное, чего ни у кого не отнимешь. Ладно, я предпочитаю девушек; консерватор и ничего с этим поделать не могу. Что это там насчет глаз Мьюри? Длинноножка, ты ревнуешь?

Я почувствовал ямочки, хотя и не мог посмотреть на них.

– Только в день моей свадьбы, милорд муж; остальные дни принадлежат вам. Если я застану вас за проказами, я или ничего не замечу, или поздравлю вас, как получится.

– Не думается мне, что ты меня застанешь.

– А мне думается, что вы не застанете врасплох меня, милорд жулик, – безмятежно ответила она.

Она-таки вставила последнее слово, потому что как раз в этот момент тетива Руфо пропела «фванг». Он воскликнул: «Есть», и тут же у нас появилась масса дел. Хряков, безобразных настолько, что по сравнению с ними дикие кабаны выглядели бы как фарфоровые статуэтки, я достал одного стрелой прямо в слюнявую его глотку, а спустя какую-то долю секунды накормил сталью его братишку. Стар не промахнулась мимо выбранного ею, но стрела срикошетила от кости и не остановила его, и я пнул его в лопатку, все еще пытаясь вытащить клинок из его родственничка. Сталь меж ребер угомонила его, а Стар спокойно наложила и выпустила еще стрелу, пока я его убивал. Еще одного она достала шпагой, направив острие внутрь точно, как матадор в минуту откровения, изящно отскочив в сторону, пока он продолжал еще двигаться, не желая признать того, что он уже мертвый.

Схватка закончилась. Старина Руфо без всякой помощи шлепнул троих, получив взамен скверный удар клыками; я отделался царапиной, а невеста моя осталась невредимой, в чем я удостоверился, как только все успокоилось. Потом я стоял на страже, пока наш хирург ухаживала за Руфо, после чего перебинтовала и мой порез поменьше.

– Как ты там, Руфо? – спросил я. – Идти можешь?

– Босс, я в этом лесу не останусь, если даже придется ползти. Давайте сматываться. Во всяком случае, – добавил он, кивнув на груды свинины вокруг нас, – крысы нас пока не будут беспокоить.

Я развернул построение кругом, поставив вперед Стар и Руфо так, чтобы здоровая нога была наружу, а сам встал в арьергарде, где я должен был бы быть с самого начала. Находиться в тылу в большинстве случаев немного безопаснее, чем впереди, но сейчас положение было не из этого большинства. Я позволил моему слепому желанию лично защищать свою невесту повлиять на ход моих мыслей.

Заняв эту горячую точку, я затем чуть не дошел до косоглазия, пытаясь наблюдать не только сзади, но и впереди, чтобы успеть сомкнуться, если Стар – да и Руфо тоже – придется худо.

К счастью, нам выпала передышка, в течение которой я опомнился и затвердил в уме первый закон на дороге: нельзя сделать дело за другого. Тут я переключил все свое внимание на тыл. Руфо, хоть и старый и раненый, не умер бы, не перебив насмерть почетный караул для сопровождения его в ад с подобающей помпой, да и Стар не была склонна к обморокам вроде героини романа. Я бы поставил на нее что угодно против любого из ее весовой категории, с любым оружием или голыми руками, и жаль мне того, кто когда-нибудь пытался ее изнасиловать; он, наверное, все еще ищет свои cojones.

Хряки нас больше не трогали, но с наступлением вечера мы начали замечать, а еще чаще слышали тех гигантских крыс. Они преследовали нас, обычно вне поля зрения; они ни разу не пошли в психическую атаку, как хряки; они ловили момент, как всегда делают крысы.

Крысы внушают мне ужас. Однажды, когда я был маленьким, отец уже умер, а мама еще не вышла замуж вторично, мы обнищали вчистую и жили на чердаке в здании, предназначенном на слом. Сквозь стены кругом можно было слышать крыс, а дважды крысы пробегали по мне, когда я спал. Я до сих пор просыпаюсь крича.

Крыса не становится лучше, если раздуть ее до размеров койота. Это были настоящие крысы, до кончиков усов, и сложением как крысы, только ноги и лапы их были слишком большие – наверное, закон куба-квадрата о пропорциях животных работает всюду.

Мы не тратили на них стрел, если не могли попасть наверняка, и шли зигзагом, чтобы воспользоваться всеми открытыми местами, которые мог предложить лес – что увеличивало опасность сверху. Однако лес был такой густой, что атаки с неба были не главной нашей заботой.

Я достал одну крысу, которая подошла слишком близко, и чуть не достал вторую. Нам приходилось тратить по стреле каждый раз, как они наглели; это заставляло других быть осторожнее. А раз, когда Руфо целился в одну из лука, а Стар готовила шпагу, чтобы подстраховать его, один из этих пакостных ястребов спикировал на Руфо.

Стар пронзила его прямо в воздухе в нижней точке его нырка. Руфо этого даже не видел; он был занят тем, что расправлялся с очередной крысой.

Насчет кустов нам волноваться не приходилось; этот лес был как парк: трава и деревья, без густых кустарников. Он был не так уж и плох, этот отрезок пути, только вот у нас стали подходить к концу стрелы. Заботясь об этом, я вдруг заметил кое-что другое.

– Эй, там, впереди! Вы сбились с курса. Срезайте вправо.

Стар показала мне курс, когда мы сошли с дороги, но держаться его было моей задачей; ее шишка направления действовала от случая к случаю, а Руфо был не лучше.

– Прошу прощения, милорд ведущий, – откликнулась Стар. – Уклон был чуточку крутоват. Я подошел к ним.

– Как нога, Руфо? – У него на лбу выступил пот. Вместо того чтобы ответить мне, он сказал:

– Миледи, скоро стемнеет.

– Знаю, – спокойно ответила она, – поэтому пора немного поужинать. Милорд муж, вон тот большой плоский камень впереди кажется мне подходящим местом.

Мне показалось, что она соскочила с зарубки, так же как и Руфо, только по другой причине.

– Но, миледи, мы намного отстаем от графика.

– И отстанем намного больше, если я снова не поухаживаю за твоей ногой.

– Лучше бы вам оставить меня, – пробормотал он.

– Лучше бы тебе помолчать, пока у тебя совета не спросят, – сказал ему я. – Я не оставил бы и Рогатого Призрака на съедение крысам. Так как нам это сделать, Стар?

Громадный плоский камень, торчащий, как череп, впереди среди деревьев, был верхней частью зарывшегося своим основанием в землю известнякового валуна. Я стоял на страже в его центре, а Руфо сидел рядом, пока Стар устанавливала защиту на главных и полуглавных румбах. Мне не удалось рассмотреть, что она делала, потому что приходилось смотреть в оба, что делается за ее спиной, держа стрелу в натяг и наготове вырубить или отпугнуть кого угодно, в то время как Руфо наблюдал за другой стороной. Однако Стар мне потом рассказала, что защита эта была вовсе не «магией», а вполне по плечу земной технологии, как только какой-нибудь светлый ум откроет основную идею – что-то вроде «электрифицированной ограды» без ограды. Так же, как радио – это телефон без проводов, но это сравнение, впрочем, не очень подходит.

Однако правильно же я поступил, что глазел вокруг изо всех сил, вместо того чтобы пытаться разгадать, как она устанавливает свой заколдованный круг; на нее бросилась единственная из всех встречавшихся нам крыс, которая не раздумывала о последствиях. Он (это был очень старый самец) ринулся прямо на нее, моя стрела, пролетевшая около ее уха, предупредила ее, и она прикончила его шпагой. Он был величиной с волка, с повыпавшими зубами и седыми усами, и, похоже, повредился умом, но даже с двумя смертельными ранами все еще был полон красноглазого, чесоточного бешенства.

Как только был установлен последний затвор, Стар сказала мне, что о небе можно больше не беспокоиться; защита ограждала круг и сбоку и сверху. Как говорит Руфо, если так сказала ОНА, то все. Руфо частично раскрыл складничок, пока наблюдал за лесом; я вынул ее хирургические инструменты, стрелы для каждого из нас и еду Мы поели вместе без всякой чепухи насчет слуг и господ, сидя или полулежа, а Руфо лежал пластом, чтобы дать ноге немного отдохнуть; Стар ухаживала за ним, иногда кладя ему пищу прямо в рот в стиле невианского гостеприимства. Перед этим она изрядно потрудилась над его ногой, а я в это время держал фонарь и подавал ей все необходимое. Она покрыла рану, перед тем как закрепить на ней повязку, каким-то бледным студнем. Если Руфо и было больно, он об этом умолчал.

Пока мы ели, стемнело, и невидимую ограду вокруг нас постепенно окружали глаза, мерцавшие в отблесках света, при котором мы ели; их было почти столько же, как в толпе в то утро, когда Игли съел самого себя. Большинство из них, как я рассудил, были крысы. Одна группа держалась особняком, отделившись с обеих сторон от других в круге; я решил, что это, должно быть, хряки; их глаза были выше от земли.

– Миледи любовь моя, – сказал я, – защита эта всю ночь продержится?

– Да, милорд муж.

– Хорошо, коли так. Тут слишком темно для стрел, и что-то трудно себе представить, как бы мы прорубили себе дорогу сквозь такую толпу. Боюсь, что вам придется снова пересмотреть свой график.

– Это невозможно, милорд Герой. Но забудьте об этих зверях. Отсюда мы полетим. Руфо застонал.

– Этого я и боялся. Вы же знаете, что у меня от этого морская болезнь.

– Бедный Руфо, – мягко сказала Стар. – Не бойся, дружище, у меня есть для тебя сюрприз. Как раз для такого случая, как этот, я купила в Каннах драмалина, того средства, знаешь, которое спасло высадку в Нормандии там, на Земле. Или ты, может быть, не знаешь?

Руфо ответил:

– «Не знаешь»? Я УЧАСТВОВАЛ в той высадке, миледи, и у меня аллергия к драмалину; я кормил рыбок всю дорогу до плацдарма «Омаха». Худшая из всех моих ночей. Ха, да я лучше оказался бы ЗДЕСЬ!

– Руфо, – спросил я, – ты и вправду был на плацдарме «Омаха»?

– Черт возьми, конечно, босс. Я задумывал все операции Эйзенхауэра.

– А почему? Тебя же та схватка не касалась.

– Вы могли бы спросить себя, почему вы оказались в этой схватке, босс? В случае со мной это были французские девочки. Такие земные, раскованные, и всегда приветливые, и готовые подучиться. Помню я одну маленькую мадемуазель из Армантьера, – он произнес название без ошибки, – которая была не… Стар прервала его.

– Пока вы тут оба предаетесь холостяцким воспоминаниям, я схожу подготовлю снаряжение для полета. – Она встала и отошла к складнику.

– Давай дальше, Руфо, – сказал я; мне было интересно, как далеко он зайдет в этот раз.

– Не буду, – сердито сказал он. – Это не понравилось бы ей. Уж я-то знаю. Босс, вы самым распроклятым образом влияете на Нее. Изысканнее с каждой минутой, а на Неё это совсем не похоже. Не успеешь оглянуться, как Она подпишется на «Vogue» [67], а там уж и сказать нельзя, до чего дойдет. Не понимаю, не из-за вашей же это внешности. Это я не в обиду.

– Не обидишь, не бойся. Ладно, расскажешь в другой раз. Если сумеешь вспомнить.

– Я ее никогда не забуду. Слушайте, босс, дело вовсе не в морской болезни. Вам кажется, что в этих лесах полно твари. Ну так вот, те, к которым мы направляемся, – с подгибающимися коленками, по крайней мере, у меня, – те леса полны драконов.

– Я знаю.

– Так Она вам сказала? Но это надо видеть, чтобы поверить. Лес просто кишит ими. Больше, чем Дойлей в Бостоне. Большие, маленькие и двухтонновые подросточки, вечно голодные. Может, вам и хочется, чтобы вас съел дракон; мне – нет. Это оскорбительно. И бесповоротно. Это место надо бы опрыскать ядом для драконов, вот что надо было бы сделать. Надо было бы издать закон.

Стар уже вернулась.

– Нет, закону никакому быть не следует, – твердо сказала она. – Руфо, не распространяйся о вещах, которых не понимаешь. Нарушать экологический баланс – это худшая из ошибок, которую может совершить какое-нибудь правительство.

Руфо умолк, бормоча что-то про себя. Я сказал:

– Любовь моя верная, какая же польза от дракона? Открой мне это.

– Мне не приходилось рассчитывать балансовых таблиц по Невии, это не входит в мои обязанности. Но я могу представить диспропорции, которые, вероятно, последовали бы за любой попыткой избавиться от драконов, и невиаяцы вполне могут это сделать, вы видели, что над их технологией не стоит смеяться. Эти крысы, хряки губят урожаи. Крысы, съедая поросят, мешают росту числа хряков. Однако крысы вредят продовольственным культурам еще больше, чем хряки. Драконы в дневное время пасутся в этих самых лесах – драконы дневные животные, а крысы – ночные: в дневную жару они прячутся по своим норам. Драконы и хряки постоянно объедают кустарники, а драконы еще и подстригают нижние ветви деревьев. Но драконы всегда рады полакомиться упитанной крысой, так что как только какой-нибудь из них замечает крысиную нору, он всаживает туда порцию пламени. Взрослых убивает не всегда, потому что они роют две норы для каждого гнезда, а вот крысята погибают наверняка. Потом дракон докапывается до своей любимой закуски. Давно уже существует соглашение, чуть ли не договор, что пока драконы остаются на своих землях и сдерживают рост крыс, люди не будут их беспокоить.

– А почему не перебить крыс и потом устроить облаву на драконов?

– Это чтобы хряки развернулись, как им хочется? Простите, милорд муж, всех ответов в этом случае я не знаю; я знаю только, что нарушение экологического равновесия – это такое дело, к которому надо подходить со страхом и дрожью и с очень «умным» компьютером. Невианцам, видимо, нет необходимости беспокоить драконов.

– Нам, очевидно, придется их побеспокоить. Это не нарушит договор?

– Собственно говоря, это не договор со стороны невианцев – это народная мудрость, а у драконов условный рефлекс или, возможно, инстинкт. Нам не придется беспокоить драконов, если это будет зависеть только от нас. Вы уже обсудили план действий с Руфо? Когда мы туда прибудем, времени не останется.

Так что мы потолковали с Руфо о том, как убивать драконов, пока Стар, слушая нас, закончила свои приготовления.

– Ладно, – хмуро сказал Руфо, – это лучше, чем сидеть сиднем, как устрица на половинке раковины, и ждать, пока тебя съедят. Достойнее. Я лучше, чем вы, стреляю из лука – или во всяком случае так же хорошо, – поэтому я возьму на себя заднюю часть, поскольку я сегодня не так проворен, как надо бы.

– Будь готов быстрехонько переключиться, если он развернется.

– Это вы будьте готовы, босс. Я буду готов по самой лучшей из причин – из-за своей любимой шкуры.

Стар была уже готова, а Руфо упаковал и закинул за плечи складничок, пока мы совещались. Она прикрепила каждому из нас по круглой подвязке на оба колена, потом велела нам сесть на камень лицом по направлению нашего полета.

– Ту дубовую стрелу, Руфо.

– Стар, это не из той книжки Альберта Великого?

– Похоже, – сказала она. – Мой рецепт надежнее, а составные части, которые я использую на подвязках, не портятся. Прошу прощения, милорд муж, я должна сосредоточиться на чарах Положите стрелу так, чтобы она указывала на пещеру. Я повиновался.

– Это точно? – спросила она.

– Если правильна карта, которую ты мне показывала, то да. Она показывает точно туда, куда все время шел я, с тех пор как мы сошли с дороги.

– Сколько отсюда до Леса Драконов?

– Хм, слушай, любовь моя, раз уж мы путешествуем по воздуху, почему бы нам не проскочить мимо драконов прямёхонько до пещеры?

Она терпеливо сказала:

– Хорошо бы, да никак. Лес в верхней части так густ, что прямо вниз у пещеры опуститься нельзя, там негде повернуться. А те, что живут в вершинах деревьев, хуже, чем драконы. У них вырастают…

– Не надо! – сказал Руфо. – Мне уже плохо, а мы еще не оторвались от земли.

– Позже, Оскар, если вам еще захочется узнать. В любом случае мы не смеем рисковать встречей с ними, и не будем; они остаются выше предела досягаемости драконов, волей-неволей. Сколько до леса?

– Э-э-э, восемь с половиной миль, судя по той карте и по тому, как далеко мы зашли, и не больше, чем две, оттуда до Пещеры Врат.

– Хорошо. Руки крепче на моей талии, вы оба, и как можно больше касание тел; на всех нас действовать должно одинаково.

Мы с Руфо обняли ее каждый одной рукой за шею, а вторые сцепили у нее на животе.

– Так хорошо. Держитесь крепче. – Стар начертила несколько знаков на скале около стрелы.

Она уплыла в ночь, и мы за нею следом.

Не знаю, как удержаться, чтоб не назвать это волшебством, как не вижу способа встроить пояс типа «Бак Роджерс» в эластичную подвязку. Ну, если вам угодно. Стар загипнотизировала нас, потом пустила в ход свои «пси»-способности и телепортировала нас на восемь с половиной миль. «Пси» подходит больше, чем «волшебство»; односложные слова сильнее многосложных – смотри речи Уинстона Черчилля. Я оба эти слова понимаю не больше, чем могу объяснить, почему я никогда не теряюсь. Мне просто кажется нелепым, что остальные теряются.

Когда я летаю во сне, я пользуюсь двумя способами: первый – это лебединый полет, и тут я парю и взмываю и вообще валяю дурака; второй – сижу по-турецки, как Маленький Хромой Принц, перемещаясь только силой собственной личности.

На этот раз мы летели именно вторым способом, как на планере без планера. Стояла отличная ночь для полета (на Невии все, ночи хороши; дожди идут только перед рассветом в сезон дождей, как я слышал), и большая из лун заливала серебром землю по нами. Леса разошлись и превратились в купы деревьев; тот лес, к которому мы направлялись, издалека казался черным, намного выше и не в пример более впечатляющим, чем симпатичные лесочки позади нас. Слева вдалеке едва угадывались поля Лердки.

Мы пробыли в воздухе около двух минут, как вдруг Руфо сказал: «Извините!» и отвернулся. Желудок у него слабым не назовешь, на нас не попало ни капли Все вылетело дугой, как из фонтана. Это было единственным происшествием за весь прекрасный полет.

За секунду перед тем как достичь высоких деревьев. Стар отрывисто сказала:

– Амех!

Мы зависли, как вертолет, и опустились точнехонько вниз на три зада. Стрела покоилась на земле перед нами, снова лишенная жизни. Руфо вернул ее в колчан.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – И как там нога?

Он сглотнул.

– Нога в порядке. Земля ходуном ходит.

– Тихо! – прошептала Стар. Он придет в норму. Но тише, если жизнь дорога!

Спустя несколько секунд мы тронулись: я впереди с обнаженной саблей. Стар за мной, а Руфо за ней по пятам со стрелой в руке.

Переход от лунного света к глубокой тени ослепил нас, и я еле полз ища на ощупь стволы деревьев и молясь, чтобы на тропе, по которой вела меня шишка направления, не оказалось дракона. Я, само собой, знал, что ночью драконы спят, но нет у меня драконам веры. А может, холостяки стоят на часах, как принято у холостых бабуинов. Мне было охота передать это почетное место святому Георгию, и занять местечко подальше.

Однажды меня остановил мой нос; донесся легкий запах старого мускуса. Я пригляделся и понемногу различил силуэт размером с конуру по продаже недвижимости – дракон спал, положив голову на хвост. Я провел их вокруг него, стараясь не наделать шума и надеясь, что сердце мое бьется не так громко, как кажется.

Глаза мои пообвыкли уже, дотягиваясь до каждого случайного лучика света, который просачивался вниз – и тут открылось кое-что еще. Земля была покрыта мхом и едва заметно фосфоресцировала, как иногда бывает с гнилым бревном. Немного. Да что там, совсем чуть-чуть. Но можно сравнить вот что: когда входишь в темную комнату, то кажется, что вокруг совершенно темно, а потом света вполне хватает. Уже можно было различать деревья, и почву, и драконов.

Я раньше было подумал: «А, да что такое дюжина-другая драконов в большом лесу? Вполне возможно, что мы ни одного и не увидим, так же как по большей части не видно оленей в оленьем заповеднике».

Тому, кто получит разрешение на сбор денег за ночлег в том лесу, достанется целое состояние, если он сможет придумать способ заставить драконов расплачиваться. Мы видели их постоянно с тех пор, как обрели способность видеть.

Ну, конечно, это не драконы. Нет, они уродливей. Они из породы ящеров, больше всего похожи на тиранозавров рекс – утяжеленная задняя часть и толстые задние лапы, толстый хвост и небольшие передние лапы, которыми они пользуются или при ходьбе, или для того, чтобы хватать добычу. Голова состоит в основном из зубов. Они всеядны, в то время как, насколько я понимаю, тиранозавры рекс ели только мясо. Радости от этого мало: драконы едят мясо, когда удается, оно им больше по вкусу. Более того, эти несовсем-настоящие драконы развили в себе уже упомянутый очаровательный фокус сжигания собственного отхожего газа. Впрочем, никакой вывих эволюции не покажется странным, если в качестве сравнения взять способ, которым осьминоги занимаются любовью.

Однажды далеко слева вспыхнул громадный факел, с мычащим ревом, как у очень старого аллигатора. Свечение продолжалось несколько секунд, потом постепенно угасло. Откуда я знаю – может, два самца поругались из-за самки. Мы не остановились, но я замедлил ход после того, как свет погас, так как даже этого оказалось достаточно, чтобы нашим глазам нужно было восстанавливать ночное зрение.

У меня к драконам аллергия – в буквальном смысле, а не просто испуг до безумия. Так же, как у несчастного старины Руфо к драмалину, или скорее так, как кошачья шерсть действует на астматиков.

Как только мы очутились в лесу, у меня заслезились глаза, потом стало закладывать нос, и не успели мы пройти и полмили, как мне пришлось начать изо всех сил тереть верхнюю губу левым кулаком, стараясь болью подавить чихание. В конце концов я не смог больше сдерживаться; я воткнул пальцы в ноздри и прикусил губу, и не вырвавшийся на волю взрыв чуть не разорвал мне барабанные перепонки Это случилось, когда мы обходили южную сторону создания размером с грузовик с прицепом. Я остановился как вкопанный, встали и они, и мы замерли в ожидании. Оно не проснулось…

Когда я двинулся дальше, моя любимая сомкнулась со мной, схватила меня за руку; я снова остановился. Она залезла в свою сумку, молча что-то нашла, растерла этим мой нос в ноздрях и снаружи, потом легким толчком дала понять, что можно идти дальше.

Сначала мой нос обожгло холодом, как будто она помазала меня «Виксом», потом он онемел и наконец начал прочищаться.

После часа с лишним такого призрачного скольжения длиною в вечность, сквозь высокие деревья мимо гигантских силуэтов подумалось, что мы сумеем пробиться без потерь. Пещера находилась не более чем в ста ярдах впереди, и уже был виден подъем местности, где должен был быть вход – а на нашем остался только один дракон, и то не на прямой.

Я заторопился.

И оказался же там этот малыш, размером не больше кенгуру и примерно таких же форм, за исключением молочных зубиков сантиметров десяти длиной. Может, он был еще так мал, что до был по ночам ходить на горшок, не знаю. Знаю только, что я ходил рядом с деревом, за которым он был, и наступил ему на хвост. Он ЗАВЕРЕЩАЛ!

У него на это были основания. Тут-то все и началось. Взрослый дракон, лежавший между нами и пещерой, тут же проснулся. Он был невелик – футов, скажем, в сорок, включая хвост.

Старый верный Руфо включился в действие так, как будто у него была масса времени на отработку; он метнулся к южному краю зверюги – стрела наложена, лук затянут, на случай, если придется срочно выстрелить.

– Задирай ему хвост! – закричал он.

Я подбежал к переднему краю и стал кричать и размахивать саблей, пытаясь вывести скотину из себя и раздумывая, как далеко мечет пламя его огнемет. У невианского дракона есть только четыре места, куда может вонзиться стрела; все остальное покрыто броней как у носорога, только толще. Эти четыре места: его рот (когда он открыт), глаза (трудная мишень; они маленькие, как поросячьи и то место прямо под хвостом, которое уязвимо почти у всех животных. Я прикидывал, что попавшая в эту чувствительную точку стрела должна порядком увеличить то ощущение «чесотки и жжения», которое описывается в небольших объявлениях на последних страницах газет, где говорится: «Не применяй хирургического вмешательства!».

Замысел мой был таков: если дракона, не отличающегося сообразительностью, одновременно невыносимо раздражать с обеих сторон, то его координация должна напрочь разладиться, и мы сможем клевать его, пока он не отключится или пока ему это не осточертеет и он убежит. Но мне надо было заставить его поднять хвост, чтобы дать Руфо выстрелить. Создания эти, так же как тиранозавры, тяжелы на корму, атакуют с поднятыми головами и передними лапами, а равновесие поддерживают поднятым хвостом.

Дракон мотал взад-вперед своей головой, а я старался мотаться в противоположном направлении, чтобы не оказаться на мушке, если он откроет огонь – как вдруг меня окатила первая волна метана; я учуял его прежде, чем он зажегся, и ретировался так быстро, что налетел спиной на малютку, на которого раньше наступил, чистенько перелетел через него, приземлился на лопатки и покатился; это меня и спасло. Огонь вылетает футов на двадцать. Взрослый дракон уже встал на дыбы и все еще мог меня поджарить, но между нами находилось дитя. Он вырубил пламя, но Руфо уже вопил:

– В десятку!

Причиной, по которой я вовремя попятился, был дурной запах изо рта. Тут вот говорится, что «чистый метан – это газ без цвета и запаха». Тот боевой кишечный газ не был чистым; он был так напичкан кетонами и альдегидами домашнего приготовления, что по сравнению с ним не обработанный хлоркой сортир благоухал, как Шалимар.

Думается мне, что Стар, дав мазь для прочистки носа, спасла мне жизнь. Когда у меня заложен нос, я не различаю даже, чем пахнет у меня верхняя губа.

Действие – для того, чтобы я все это обдумал, – не приостановилось ни на миг; думал я или раньше, или позже, но не тогда. Вскоре после того, как Руфо попал в десятку, зверь выразил всем своим видом крайнее возмущение, снова открыл рот, но без пламени, и попытался обеими лапами схватиться за задницу. Он бы не смог, слишком коротки передние лапы, но пытался. Я, как только увидел длину его пламевыброса, тут же убрал саблю и схватился за лук. Я успел отправить одну стрелу прямо в рот, примерно в левую гланду (миндалевидную железу).

Это послание дошло быстрее. С гневным воплем, сотрясая землю под ногами, он, изрыгая пламя, рванулся ко мне. Руфо заорал:

– Семерка!

Я был слишком занят, чтобы его поздравить; эти штучки, для своего размера, двигаются быстро. Ну да я медлительностью не отличаюсь, а стимулов у меня было больше. Такая громадина не может быстро менять курс, однако поворачивать голову, а вместе с ней и пламя, может. Мне подпалило штаны и я заскакал еще быстрее, стараясь обогнать его.

Стар, пока я уворачивался, расчетливо воткнула стрелу в другую гланду, как раз туда, откуда выходило пламя. Потому бедняга так сильно постарался повернуться в обе стороны одновременно на нас обоих, что запутался в собственных ногах и упал, произведя небольшое землетрясение. Руфо вонзил еще одну стрелу в нежный зад, а Стар выпустила такую, которая прошла сквозь язык и застряла чуть дальше, не причинив вреда, но ужасно раздражая его.

Он собрался в клубок, встал на ноги, выпрямился и попытался снова поджечь меня. Мне стало ясно, что я ему не понравился.

И тут пламя кончилось.

Я надеялся на что-то подобное. У настоящего дракона, с замками и пленными принцессами, огня столько, сколько ему нужно, как у шестизарядных револьверов в телефильмах про ковбоев. А эти создания сами вырабатывали свой метан, и запасы его, как и давление внутри него, не могли быть уж очень большими, как я и думал. Если бы мы могли заставить его быстро израсходовать свой боезапас, то неминуемо должен был наступить перерыв, пока он перезарядится.

Тем временем Руфо и Стар не давали ему покоя, как будто перед ними была подушечка для иголок. Он изо всех сил предпринял попытку снова открыть огонь, пока я быстренько мчался мимо, стараясь, чтобы визжавший дракончик находился между мной и взрослым, и это было похоже на почти пустой «Ронсон» [68]; пламя вспыхнуло и загорелось, вылетело на каких-то жалких шесть футов и погасло. Но он так старался достать меня этой последней вспышкой, что снова упал.

Я решил рискнуть, подумав, что секунду-другую он будет неподвижен, как резко сбитый с ног человек, подскочил и воткнул ему саблю в правый глаз.

Он разок сильно передернулся и отдал концы.

Удачный выпад. Говорят, что у динозавров подобной величины мозг размером с каштановый орех. Присудим этому зверю мозг размером с мускусную дыню – все равно, если бьешь в глазницу и точно попадешь в мозг, это называется везением. Все, что мы сделали до тех пор, было не больше, чем комариными укусами. Погиб он от одного этого удара. Святой Михаил и Святой Гавриил направляли мой клинок.

И Руфо заорал:

– Босс! Бежим домой!

К нам приближалась свора драконов. Чувство было, как в школе молодого бойца, когда дано задание открыть стрелковую ячейку, а потом пропустить над собой танк.

– Сюда! – заорал я. – Руфо! Сюда, не туда! Стар! Руфо притормозил, мы правильно сориентировались, и я разглядел вход в пещеру, черный, как грех, и зовущий, как руки матери. Стар замешкалась; я воткнул ее в пещеру, Руфо ввалился за ней, а я повернулся, чтобы встретить новых драконов лицом к лицу во имя своей возлюбленной. Но тут она завопила:

– Милорд! Оскар! Внутрь, быстрее, идиот! МНЕ НАДО СТАВИТЬ ЗАЩИТУ!

Я быстренько забрался внутрь, она тоже, и я не стал распекать ее за то, что она назвала собственного мужа идиотом.

Глава XIII.

ТОТ маленький дракончик дошел до пещеры вместе с нами не из воинственных соображений (хотя я не доверяю тем, у кого такие зубы), а скорее, я считаю, по той же причине, по которой утята следуют за любым ведущим. Он попытался вслед за нами войти в пещеру, отпрянул внезапно, коснувшись мордой невидимой завесы, как котенок, которого ударила искорка статического электричества. Потом он стал околачиваться поблизости, издавая жалобные звуки.

Мне хотелось выяснить, может или нет защитная система Стар останавливать огонь. Я тут же это выяснил: у пещеры появился один из старых драконов, сунул в отверстие голову, с возмущением отдернул ее, точно так же, как и малыш, потом пристально посмотрел на нас и включил свой огнемет.

Нет, пламени защита не останавливает.

Мы достаточно далеко забрались внутрь, так что нас не опалило, однако дым, вонь и жара были ужасны и не менее смертельны при достаточной продолжительности.

Мимо моего уха просвистела стрела, и дракон потерял к нам всякий интерес. Его заменил другой, который не был еще убежден. Руфо, а возможно и Стар, убедили его, прежде чем он успел разжечь свою паяльную лампу. Воздух очистился; откуда-то изнутри наружу тянуло сквозняком.

Тем временем Стар обеспечила нас светом, а драконы устроили митинг протеста. Я оглянулся назад – узкий и низкий проход, ведущий вбок и вниз. Я закончил рассматривать Руфо, Стар и внутреннюю часть пещеры; приближалась следующая комиссия.

Моя стрела попала председателю в мягкое небо прежде, чем он успел отпрыгнуть. Сменившему его заместителю председателя удалось вставить коротенькое замечание длиной футов в пятнадцать, прежде чем он тоже передумал. Комиссия попятилась, и члены ее стали в повышенном тоне обмениваться нелестными впечатлениями о нас. Дракончик-малыш все это время слонялся неподалеку. Когда взрослые удалились, он опять подошел к порогу, капельку не доходя до того места, где обжег нос.

– Куу-верп? – жалостно сказал он. – Куу-верп? Киит! – Ему явно хотелось войти.

Стар коснулась моей руки.

– Если будет угодно милорду мужу, мы готовы.

– Киит!

– Иду, – откликнулся я и завопил: – Давай отсюда, пацан! Беги к мамочке.

Рядом с моей высунулась голова Руфо.

– Не может, наверное, – заметил он. – Видимо, мы уделали именно его мамочку.

Я не ответил, ибо это было похоже на правду: взрослый дракон, которого мы прикончили, проснулся мгновенно, как только я наступил детенышу на хвост. Это смахивает на материнский инстинкт, если он у драконов есть, – откуда мне знать.

Ну и чертовщина все-таки, нельзя даже после убийства дракона чувствовать себя легко.

Мы побрели вглубь холма, нагибаясь под сталактитами и перешагивая через сталагмиты; Руфо освещал путь факелом. Мы очутились в куполообразном зале с полом гладким, как стекло, от бессчетных лет известнякового осадка. Около стен висели сталактиты в мягких пастельных тонах, а из центра свисала изумительная, почти симметричная люстра, под которой почему-то не было сталагмита. Стар и Руфо понавтыкали в десятке мест по периметру куски светящейся мастики, которая широко используется на Невии для ночного освещения; она затопила зал ярким светом, на котором сталактиты стали рельефнее. Руфо показал мне висящую среди них паутину.

– Эти ткачи безвредны, – сказал он. – Просто здоровые и безобразные. Они даже кусаются не как пауки. Но – смотрите под ноги! – Он потянул меня назад. – У этих штучек даже прикосновение ядовито. Слепые черви. Вот на что нам столько времени понадобилось. Надо было убедиться, что кругом все чисто, прежде чем устанавливать защиту. Ну а теперь, пока она загораживает входы, я еще разок все проверю.

Так называемые слепые черви были полупрозрачными, переливчатого цвета существами, размером с больших гремучих змей и слизисто-мягкие, как дождевой червяк на крючке; я порадовался тому, что они мертвы. Руфо насадил их на свою шпагу, как кошмарный шиш-кебаб, и вынес их через тот проход, через который мы вошли.

Он быстро вернулся, и Стар закончила ограждение.

– Так-то лучше, – сказал он, отдуваясь и принимаясь чистить клинок.

– Не нужны мне тут их ароматы. Они довольно быстро гниют и напоминают по запаху свежеободранные шкуры. Или копру. Я вам не рассказывал о том, как я раз плавал коком на корабле из Сиднея? Так вот тамошний второй помощник никогда не мылся и держал у себя в каюте пингвина. Самку, конечно. Так вот эта птица была не чистоплотнее, чем он сам, и у нее была привычка…

– Руфо, – сказала Стар, – ты не поможешь мне с багажом?

– Иду, миледи.

Мы достали пищу, спальные мешки, запас стрел, то, что нужно Стар для ее колдовства или как его там, и фляги для воды, тоже из складничка. Стар еще раньше предупредила меня, что Карт-Хо-кеш – такое место, где химический состав несовместим с человеческой жизнью; всю еду и питье нам придется взять с собой.

Я посмотрел на эти литровые фляги с неодобрением.

– Малышка, тебе не кажется, что мы слишком сильно урезали пайки и воду?

Она покачала головой.

– Честное слово, нам больше не понадобится.

– Линдберг перелетел Атлантику всего лишь с одним бутербродом с арахисовым маслом, – вставил свое слово и Руфо. – Но я уговаривал его захватить побольше.

– Откуда ты знаешь, что нам больше не пригодится? – не отставал я. – Особенно воды.

– Я свою наполню коньяком, – сказал Руфо. – Вы поделитесь со мной, а я с вами.

– Милорд, любовь моя, вода тяжела. Если мы попытаемся нацепить на себя все против любой неожиданности, как Белый Рыцарь, мы будем слишком нагружены, чтобы сражаться. Мне придется приложить много усилий, чтобы перенести трех человек, оружие и минимум одежды. Живое легче всего; я могу брать энергию у вас обоих. Дальше идут живые в прошлом вещества; вы уже заметили, я думаю, что одежда наша из шерсти, луки из дерева, а веревки из кишок. Тяжелее всего никогда не жившие вещи, особенно сталь, и все же вооружение нам необходимо, и, если бы у нас еще было огнестрельное оружие, я бы изо всех сил постаралась перенести и его, потому что теперь оно нам понадобится. Однако, милорд Герой, я говорю вам это просто для сведения. Решать должны вы – а я уверена, что смогу осилить… о, да еще даже с полцентнера мертвой материи, если нужно. Если вы отберете то, что подскажет ваш гений.

– Мой гений ушел в отпуск. Но Стар, любовь моя, на это есть простой ответ. Бери все.

– Милорд?

– Джоко дал нам на дорогу, как кажется, полтонны еды, столько вина, что можно утопиться, и немножко воды. Плюс широкий выбор лучших в Невии приспособлений для убийства и нанесения ранений и увечий. Вплоть до панцирей. И еще кучу всего. В этом складничке достаточно всего, чтобы выстоять осаду и не есть и не пить ничего в Карт-Хокеше. Но самое прекрасное то, что он весит, в упакованном виде, всего фунтов пятнадцать, а не пятьдесят, которые, как ты сказала, ты сможешь, поднапрягшись, перебросить. Я закреплю его на спине и ничего даже не почувствую. Он меня не притормозит, а, может, даже защитит от удара в спину. Годится?

Выражение лица Стар подошло бы матери, чей ребенок только что раскусил обман насчет аистов и которая раздумывает, как подойти к этому щекотливому вопросу.

– Милорд муж, его масса слишком велика. Я не думаю, что кто-нибудь из ведьм или колдунов смог бы переместить его в одиночку.

– Ну, а сложенный-то?

– Это не меняет дела, милорд, масса все равно не исчезает, даже становится еще опаснее. Представьте себе сильную пружину, скрученную очень туго до небольших размеров и обладающую поэтому большой энергией. Требуется невероятная мощь, чтобы провести складничок через переход в компактном виде; в противном случае он взрывается.

Я вспомнил вымочивший нас грязевой вулкан и перестал спорить.

– Ладно, я не прав. Только один вопрос – если масса никуда не исчезает, почему же он так мало весит в сложенном виде?

На лице Стар вновь появилось обеспокоенное выражение.

– Прошу прощения, милорд, но нам не хватает общего языка – в математическом смысле, который позволил бы мне ответить вам. Это временно: обещаю, что вы сможете научиться, если захотите. Чтобы было удобнее, представьте это себе как прирученное искривление пространства. Или думайте, что масса эта находится так неизмеримо далеко – в ином направлении – от сторон складничка, что местная сила притяжения играет незначительную роль.

Я вспомнил, как когда-то моя бабушка попросила меня объяснить ей, что такое телевизор – что у него внутри, если не смешные картинки. Есть такие вещи, которым нельзя научиться за десять несложных уроков или популярно объяснить массам; они требуют годами морщить лоб. Это звучит как измена в век, когда все отдают дань невежеству, и суждение одного не хуже суждения другого. Но это факт. Как говорит Стар, мир таков, каков он есть, и не прощает невежества.

Но меня все еще разбирало любопытство.

– Стар, а можно как-нибудь изловчиться рассказать мне, почему одно проходит легче, чем другое? Дерево легче, чем железо, например?

Она приняла горестный вид.

– Нет, потому что я сама не знаю. Волшебство – это не научно, это набор способов делать то или иное – способов, которые действуют, но мы часто не знаем почему.

– Здорово похоже на инженерное дело. Конструируешь по теории, а воплощаешь, как придется.

– Да, милорд муж. Волшебник похож на инженера-практика.

– А философ, – встрял Руфо, – это ученый без практического приложения. Вот я – философ. Лучшая из всех профессий.

Стар не обратила внимания на его слова, достала куб для зарисовок и показала мне все, что знала о той огромной башне, из которой мы должны выкрасть Яйцо Феникса. Этот куб казался просто большим кубиком плексигласа и на вид, и на ощупь, и по тому, как на нем оставались отпечатки пальцев.

Однако у нас оказалась длинная указка, которая погружалась в него, как будто куб был сделан из воздуха. Она концом этой указки могла чертить в трех измерениях; он оставлял тонкую светящуюся линию в тех местах, где ей было надо, как на классной доске.

Это было не волшебством, а более развитой технологией. Когда мы этому научимся, то к черту полетят все наши способы инженерного планирования, особенно сложных конструкций, таких, как авиамоторы и УВЧ-устройства. Это даже лучше, чем развернутая изометрия с прозрачными накладками. Куб был стороной дюймов в тридцать, а чертеж внутри можно было рассматривать с любого угла, даже перевернуть и исследовать снизу.

Башня Высотой в Милю была не шпилем, а массивным блоком, чем-то похожим на пресловутые уступы зданий в Нью-Йорке, но неизмеримо больше.

Внутренность его представляла собой лабиринт.

– Милорд рыцарь, – извиняющимся тоном сказала Стар, – когда мы покидали Ниццу, в нашем багаже хранился полный чертеж этой башни. Сейчас я вынуждена работать по памяти. Однако я так долго изучала этот чертеж, что убеждена в том, что правильно передаю схему нашего движения, хотя пропорции могут быть чуть неверными. В направлениях я уверена, в тех, которые ведут к Яйцу. Может случиться, что побочные пути и тупики я опишу не так детально; я не настолько тщательно их изучала.

– Не вижу, чем это нам Повредит, – заверил я ее. – Если я буду знать правильную дорогу, то любая другая, которую я не знаю, будет ложной. Ею мы не воспользуемся. Разве что для того, чтобы спрятаться в трудный момент.

Она изобразила верные направления светящимся красным цветом, мнимые зеленым. Зеленого оказалось намного больше, чем красного. У того типа, который соорудил эту башню, мозги были явно набекрень. То, что казалось центральным входом, вело внутрь и вверх, раздваивалось и соединялось снова, проходило рядом с Залом Яйца, потом по запутанному маршруту возвращало вниз и вышвыривало наружу, как в «На выход – сюда» у П.Т. Барнума.

Другие пути уводили вглубь и оставляли вас плутать в лабиринтах, которые не подчинялись правилу «Держаться левой стены». Если бы вы так поступили, вы умерли бы с голоду. Даже пути, отмеченные красным, были очень запутаны. Если только вы не знали, где хранится под стражей Яйцо, вы могли даже войти правильно и все равно провести весь этот год и январь следующего в бесплодных поисках.

– Стар, ты бывала в Башне?

– Нет, милорд. Я побывала в Карт-Хокеше. Но далеко оттуда, в Гротовых Холмах. Я видела Башню только с большого расстояния.

– Кто-то же должен был в ней побывать. Ваши… противники… наверняка не посылали вам карты.

Она произнесла четко и ясно:

– Милорд, шестьдесят три храбреца погибло, добывая информацию, которую я предлагаю вашему вниманию.

Значит, сейчас мы идем за шестьдесят четвертого! Я спросил:

– Есть способ оставить для изучения только красные тропы?

– Безусловно, милорд.

Она дотронулась до прибора управления, зеленые линии погасли. Красные пути начинались по одному из каждого из трех отверстий, одной «двери» и двух «окон».

Я показал на самый нижний уровень.

– Это единственная из тридцати или сорока дверей, которая ведет к Яйцу?

– Верно.

– Стало быть, прямо за ней нас поджидает драка.

– Это было бы вполне естественно, милорд.

– Хммм… – Я повернулся к Руфо. – Руфо, у тебя в загашнике не найдется какой-нибудь длинной, прочной и легкой веревки?

– Есть у меня одна, которой Джоко пользуется для подъема грузов. Примерно как крепкая рыбацкая леска, с сопротивлением на разрыв около полутора тысяч фунтов.

– Молодец!

– Подумал, может, понадобится. Тысячи ярдов хватит?

– Да. Что-нибудь полегче есть?

– Шелковая леска для форели.

Через час мы закончили все мыслимые приготовления, и схема лабиринта отпечаталась в моем мозгу тверже алфавита.

– Стар, лапка, мы готовы отчаливать. Будешь творить заклинание?

– Нет, милорд.

– Почему нет? Лучше бы это провернуть побыстрее.

– Потому что это невозможно, мой дорогой. Эти Врата не настоящие; тут всегда мешает вопрос времени. Они будут готовы открыться на несколько минут примерно часов через семь, а потом вновь не могут быть открыты в течение нескольких недель.

Мне пришла на ум скверная мысль.

– Если те типы, которых нам надо достать, это знают, то они накроют нас прямо на выходе.

– Надеюсь, что нет, милорд рыцарь. Они вообще-то должны ожидать нашего появления со стороны Гротовых Холмов, поскольку знают, что где-то в тех холмах у нас есть Проход. Я действительно хотела использовать тот Проход. Эти Врата, даже если они о них знают, так неудобно для нас расположены, что, по-моему, они не ожидают, что мы рискнем воспользоваться ими.

– Ты меня чем дальше, тем больше радуешь. Ты не вспомнила ничего достойного упоминания о том, что следует ожидать? Танки? Кавалерию? Больших земных великанов с волосатыми ушами?

Она явно была встревожена.

– Все, что я скажу, увело бы вас в сторону, милорд. Можно предполагать, что их войско будет состоять скорее из конструктов, чем из истинно живущих существ… Это означает, что они могут оказаться какими угодно. Кстати, все, что угодно, может оказаться иллюзией. Я говорила вам о гравитации?

– Не думаю.

– Простите меня, я устала, и ум мой теряет остроту. Сила тяжести там меняется, иногда непредсказуемо. Ровный отрезок покажется ведущим под гору, потом вдруг вверх. Другое всякое… что угодно может оказаться иллюзией.

Руфо сказал.

– Босс, если оно движется, стреляйте. Если говорит, режьте ему глотку. От этого портится большинство иллюзий. Программы действий вам не требуется; там будем только мы – и все остальные. Так что, когда возьмет сомнение, убивайте. Никаких хлопот.

Я улыбнулся ему.

– Никаких хлопот, О'кей, волноваться будем, когда попадем туда. Так что давайте кончать разговоры.

– Да, милорд муж, – поддержала меня Стар. – Нам лучше несколько часиков поспать.

Что-то изменилось в ее голосе. Я посмотрел на нее и заметил маленькую разницу и в ее внешности. Она казалась меньше ростом, мягче, женственней и податливее, чем та амазонка, которая меньше двух часов тому назад выпускала стрелы в зверей в сотни раз больше себя.

– Хорошая мысль, – медленно сказал я и огляделся. Пока Стар вычерчивала лабиринты Башни, Руфо упаковал все, что нельзя было забрать, и – как я заметил – положил одну подстилку у одной стены пещеры, а две других рядышком как можно дальше от первой.

Я послал ей немой вопрос, глянув на Руфо и пожав плечами, подразумевая: «А теперь что?».

Ответный ее взгляд не говорил ни да ни нет. Вместо этого она сказала:

– Руфо, ложись-ка спать и дай своей ноге отдохнуть. Не ложись на нее. Или животом вниз, или лицом к стене.

Впервые Руфо высказал свое недовольство тем, что мы сделали. Он ответил резким тоном, не на то, что сказала Стар, а на то, что она могла подразумевать:

– Меня и за деньги смотреть не заставишь!

Стар обратилась ко мне таким тихим голосом, что я едва его расслышал:

– Простите его, милорд муж. Он пожилой человек, и у него случаются капризы. Как только он ляжет спать, я сниму свет со стен.

Я прошептал:

– Стар, любимая моя, мне все-таки кажется, что медовый месяц мы проведем не так.

Она вгляделась в мои глаза.

– Такова ваша воля, милорд любовь?

– Да. В рецепте упоминаются кувшин вина и каравай хлеба. Ни слова о компаньонах. Уж извини.

Она положила мне на грудь свою изящную руку, подняла на меня взгляд.

– Я рада, милорд.

– Вот как? – Я не понял, зачем ей надо было сказать об этом.

– Да. Нам обоим нужен сон. Для завтрашнего утра. Чтобы ваша могучая правая рука смогла подарить нам много утренних зорь.

У меня отлегло от сердца, и я улыбнулся ей.

– Ладно, моя принцесса. Только я что-то сомневаюсь, что засну.

– О, конечно, заснете!

– Поспорим?

– Выслушайте меня, милорд любимый. Завтра… когда вы победите… мы тотчас же отправимся ко мне домой. Без дальнейших хлопот и ожиданий. Мне хотелось бы, чтобы вы знали язык, на котором у нас говорят, чтобы не чувствовать себя чужим. Я хочу, чтобы он стал сразу же и вашим домом. Так как же? Согласен милорд муж приготовиться ко сну? Улечься и позволить мне дать ему урок языка? Вы уснете, вы знаете, что уснете.

– Ну… это недурная мысль. Но ведь тебе сон нужен даже больше, чем мне.

– Прошу прощения, милорд, но это не так. Четырех часов сна хватит, чтобы шаг мой стал легок, а на губах играла песня.

Пять минут спустя я уже лежал пластом, глядя в самые прекрасные из всех миров глаза, и слушал, как любимый ее голос что-то тихо говорит на непонятном мне языке…

Глава XIV.

РУФО тряс меня за плечо.

– Завтрак, босс!

Он всучил мне в одну руку сэндвич, а в другую кружку пива.

– Этого на сражение хватит, а второй завтрак уже упакован. Я выложил чистую одежду и ваше оружие и, как только вы поедите, помогу вам одеться. Только поторопитесь. Через несколько минут нам пора. – Он был уже одет и подпоясан.

Я зевнул, откусил от сэндвича кусок (анчоусы, ветчина и майонез с чем-то, не совсем похожим на помидоры, и салат-латук) и огляделся. Соседнее со мной место пустовало, но Стар, казалось, только что встала; она была не одета. Она стояла на коленях в центре пещеры, рисуя на полу какой-то большой чертеж.

– Доброе утро, болтушка, – сказал я. – Пентаграмма?

– Ммм… – ответила она, не поднимая глаз.

Я подошел поближе и посмотрел на ее работу. Что бы это ни было, основано оно было не на пятилучевой звезде. Три основных центра, все очень запутано, там и сям какие-то надписи – я не узнал ни языка, ни шрифта – и единственно понятным, что я мог из всего этого извлечь, было нечто напоминающее гиперкуб, изображенный в анфас.

– Завтракала, голубка?

– У меня сегодня пост.

– Ты и так кожа да кости. Это что, гессеракт?

– ПОМОЛЧИТЕ!

Она отвела со лба волосы, подняла на меня глаза и грустно улыбнулась.

– Извините, дорогой. Все ведьмы стервы, это точно. Только, пожалуйста, не заглядывайте мне через плечо. Мне приходится работать по памяти – все книги я потеряла в том болоте, – а это трудно. И пожалуйста, не надо сейчас вопросов, очень прошу. Вы можете поколебать мою уверенность, а я не должна колебаться.

Я сделал ножкой. – Прошу вашего прощения, миледи.

– Не надо быть со мной официальным, дорогой. Во всяком случае, любите меня и подарите мне коротенький поцелуй – а потом оставьте меня.

Ну, тут я наклонился, одарил ее высококалорийным поцелуем с майонезом и оставил ее в покое. Доканчивая сэндвич и пиво, я оделся и разыскал созданную природой нишу перед самой линией защиты в проходе, ту, которая была отведена под мужской туалет. Когда я вернулся, Руфо ждал меня с портупеей в руках.

– Босс, вы бы даже на собственную казнь опоздали.

– Я на это надеюсь.

Несколько минут спустя мы уже стояли на диаграмме. Стар на точке подающего, а мы с Руфо в первом и третьем «домах». Мы с ним полностью увешаны: я двумя флягами и портупеей Стар (застегнутой на первую дырочку), да и своей собственной, Руфо с перекинутым через плечо луком Стар и двумя колчанами, плюс ее медицинская сумка и наша еда. Под левое плечо у каждого из нас был заткнут большой лук, каждый держал обнаженную саблю. Трико Стар свисало неаккуратным хвостом у меня из-за пояса, куртка ее комком торчала под поясом Руфо, а котурны ее и шапочка были распиханы по карманам – и т. д. Мы были похожи на барахолку.

Но со всем тем у нас с Руфо все-таки остались свободными левые руки. Мы встали лицом наружу с оружием на изготовку, протянули руки назад, и Стар крепко сжала обе наши ладони. Она стояла точно в центре, крепко упершись ногами в пол, и была одета в соответствии с профессиональными требованиями, предъявляемыми к ведьмам, занятым сложным делом, то есть даже без заколок в волосах. Она великолепно выглядела: волосы взлохмачены, глаза блестят, лицо пылает румянцем. Мне было жаль поворачиваться к ней спиной.

– Готовы, кавалеры? – осведомилась она с волнением в голосе.

– Готов, – отозвался я.

– Ave, imperatrix, nos morituri te…

– Прекращай это, Руфо! Тихо! – Она начала что-то декламировать на неизвестном мне языке. По затылку у меня пробежали мурашки.

Она умолкла, гораздо крепче сжала наши руки и выкрикнула:

– Вперед!

Внезапно, как стук захлопнувшейся двери, я обнаруживаю, что разыгрываю героя Бута Торкингтона в положении Мики Спиллейна [69].

У меня нет времени на охи. Вот передо мной это нечто, готовое развалить меня пополам, поэтому я протыкаю ему кишки своим клинком и выдерживаю его, пока оно решает, в какую сторону падать; потом точно так же угощаю ею приятеля. Еще один присел на корточки и пытается подсечь мне ноги, прячась за свое отделение. Я верчусь, как однорукий бобер, наклеивающий обои, и почти не замечаю, как Стар рывком выдергивает у меня из-за пояса свою шпагу.

Зато потом я замечаю, что она убивает противника, нацелившегося меня подстрелить. Стар появляется во всех местах одновременно, голая, как лягушка, и в два раза ее красивее. При переброске я почувствовал себя словно в оборвавшемся лифте, и внезапно уменьшившаяся сила притяжения могла бы доставить нам много неприятных минут, если бы мы могли себе такое позволить.

Этим пользуется Стар. Проткнув типчика, собирающегося пристрелить меня, она проплывает над моей головой и головой нового приставалы: один укол в шею, пока длится полет, и он больше не надоедает.

Мне кажется, что она помогает Руфо, но остановиться посмотреть некогда. Слышно, как он крякает позади меня, и это дает понять, что он все еще выдает больше, чем получает.

Внезапно он орет:

– ЛОЖИСЬ!

Что-то бьет меня сзади под коленки, и я ложусь-падаю, расслабившись, как положено, и только собираюсь перекатиться на ноги, как до меня доходит, что причина всему этому Руфо. Он лежит животе рядом со мной и палит из, судя по всему, ружья по движущейся цели на другом краю равнины, укрывшись за мертвым телом одного из наших партнеров.

Стар тоже лежит, но не сражается. Ей чем-то пробило дыру в правой руке между локтем и плечом.

Вокруг меня больше вроде бы ничего не подавало признаков жизни, однако футов за 400—500 цели были, и быстро открывались. Я увидел, как одна упала, услышал: «Ззззт!», почуял рядом с собой запах паленою мяса. Одно из таких ружей лежало за трупом слева от меня; я сцапал его и стал в нем разбираться. Плечевой ремень и какая-то труба, которой положено, видимо, быть стволом; больше ничего ни на что не похоже.

– Не так, Герой мой, – Стар подползла ко мне, волоча раненую руку и оставляя за собой кровавый след. – Возьмите его как винтовку, а прицеливайтесь вот так. Под левым большим пальцем будет кнопка. Нажимайте ее. Это все – никаких поправок на ветер и дальность.

И никакой отдачи, как выяснилось, когда я нащупал прицелом одну из бегущих фигурок и нажал на кнопку. Облачко дыма из дула – и он свалился. «Луч смерти», или лазерный луч, или что там еще: навел, нажал на кнопку, и любой на том конце выходит из игры с выжженной в нем дыркой.

Я снял еще парочку, работая справа налево, и к этому времени Руфо лишил меня всех целей. Нигде, насколько мне было видно, ничего не двигалось.

Руфо осмотрелся.

– Лучше не подниматься, босс.

Он перекатился к Стар, открыл у своего пояса ее санитарную сумку и наложил ей на руку наскоро сделанную и неуклюжую давящую повязку.

Потом он повернулся ко мне.

– Сильно вас зацепило, босс?

– Меня? Ни царапины.

– А что это у вас на форме? Томатный соус? Кто-нибудь когда-нибудь предложит вам порошка на понюшку [70]. Давайте-ка посмотрим.

Я дал ему расстегнуть мою куртку. Кто-то, пользуясь зубьями ножовки, выпилил во мне дырку на левом боку под ребрами. Я ее не замечал и не чувствовал, пока не увидел; тут она заболела, и я почувствовал слабость в желудке. Я категорически против насилия по отношению ко мне. Пока Руфо ее бинтовал, я глазел по сторонам, чтобы не смотреть на нее.

Мы перебили их, примерно с дюжину, прямо тут же вокруг нас, плюс, наверное, еще полстолько тех, кто побежал, и перестреляли, как мне кажется, всех, кто бежал. Как? Как может шестидесятифунтовая собака, вооруженная только зубами, схватить, сбить с ног и задержать вооруженного человека? Ответ: решимость в атаке.

Я думаю, мы появились в момент, когда в месте, известном как Врата, менялся караул. Если бы мы появились с невынутым из ножен оружием, нас бы перебили. А так получилось, что мы истребили целую толпу прежде, чем до большинства дошло, что идет бой. Они были разбиты, деморализованы, и мы прикончили остальных, включая тех, кто попытался дать деру. Каратэ и многие серьезные формы ведения боя (бокс несерьезен, так же как и все, что подчиняется правилам) – они все построены на одном и том же: атака напропалую, с напряжением всех сил и без боязни. Тут все зависит не столько от умений, сколько от настроя.

У меня хватило времени на осмотр бывших наших врагов: один, с распоротым животом, лежал лицом ко мне. Я бы назвал их Игли, только экономичной модели. Без особых приукрашиваний, без пупков и без больших мозгов – предположительно созданные с единственной целью: сражаться, стараясь остаться живыми. Что можно отнести и к нам тоже. Но мы были проворнее.

От их вида у меня заболел желудок, и я перевел взгляд на небо. Ничуть не лучше – порядочным небом это не назовешь: ничего нельзя разглядеть. Везде что-то копошилось, и цвет был какой-то не такой, раздражающий, как на некоторых абстрактных картинах. Я снова стал смотреть на наши жертвы, казавшиеся по сравнению с этим «небом» почти нормальными.

Пока Руфо врачевал меня, Стар натянула трико и обулась в свои котурны.

– Ничего, если я сяду? Куртку надо надеть, – спросила она.

– Не надо, – сказал я. – Может, они подумают, что мы убиты. Мы с Руфо помогли ей одеться так, что ни один из нас не показался из-за баррикады трупов. Я точно знаю, что мы причиняли боль ее руке, однако она сказала только:

– Оружие повесьте с левой стороны. А теперь что, Оскар?

– Где подвязки?

– Здесь. Но я не знаю, сработают ли они. Это очень необычное место.

– Уверенней, – сказал я ей. – Ты же мне это сама говорила несколько минут тому назад. Заставь свой ум работать с верой в то, что сможешь.

Мы сложили в один ряд с собой свою поклажу, увеличившуюся теперь на три «ружья» да такого же вида пистолеты, потом выложили дубовую стрелу острием к верхушке Башни Высотою в Милю. Она целиком занимала одну из сторон места действия, похожая больше на гору, чем на здание, черная и громадная.

– Готовы? – спросила Стар. – Только вы оба тоже верьте! – Она быстро начертила что-то пальцем на песке. – Вперед!

Мы устремились вперед. Оказавшись в воздухе, я почувствовал, какой уязвимой мишенью мы стали. Однако мы и на земле были мишенью для кого угодно из той башни, и было бы хуже, если бы мы отправились пешком.

– Быстрее! – завопил я в ухо Стар. – Прибавь нам скорости!

Прибавили. Воздух свистел у нас в ушах, и нас бросало ввверх, вниз и в стороны, когда мы проносились над изменениями силы тяжести, о которых предупреждала меня Стар. Вероятно, это нас и спасло; из нас получилась трудная для попадания мишень. Впрочем, если мы накрыли ту стражу целиком, то было вполне допустимо, что в Башне еще никто не знал о нашем появлении.

Почва внизу была черно-серой пустыней, окруженной кольцевой горной цепью наподобие лунного кратера, а Башня занимала место центрального пика. Я отважился еще раз глянуть на небо и попробовал его раскусить. Звезд нет. Неба ни черного, ни синего – свет со всех сторон. «Небо» состояло из лент, вскипающих масс и теневых провалов всех цветов радуги.

– Что за, господи помилуй, планета такая? – потребовал я разъяснить.

– Это не планета, – прокричала она в ответ. – Это место в непохожей на нашу Вселенной. Оно не годится для жизни.

– Кто-то же здесь живет, – я указал на Башню.

– Нет-нет, никто здесь не живет. Это было построено исключительно для охраны Яйца.

Вся чудовищность этой мысли до меня дошла не сразу. Я вдруг вспомнил, что нам нельзя отважиться ни поесть, ни попить здесь – и призадумался, как же мы можем дышать этим воздухом, если химический состав здесь так губителен. Грудь у меня сдавило и стало жечь. Так что я задал Стар вопрос, а Руфо застонал. Он заслужил стон-другой; его не стошнило. Как мне кажется.

– О, часов двенадцать как минимум, – сказала она. – Забудьте об этом. Неважно.

После чего грудь у меня заболела всерьез, и я тоже простонал.

Тут как раз нас и выбросило на верхушку Башни; Стар едва успела выпалить заклинание, чтобы нас не пронесло мимо.

Вершина была плоская, вроде бы из черного стекла, примерно ярдов двухсот по площади, и ни малейшего выступа, чтобы закрепить веревку. Я рассчитывал, по крайней мере, на вентиляционную систему.

Яйцо Феникса лежало ярдах в ста прямо под нами. Я держал в уме, если нам суждено было добраться до Башни, два плана. К верным направлениям до Яйца – до Рожденного Никогда, до Пожирателя Душ, до важной шишки, сторожащей его, – вело три отверстия (из сотен). Одно находилось на уровне почвы, и я его в расчет не принимал. Второе было в паре сотен футов над землей, и я над ним задумывался всерьез: выпустить стрелу с несущей бечевой так, чтобы она прошла над любым выступом, выше той дыры; с ее помощью забросить наверх крепкую веревку, потом взобраться по этой веревке – пустяк для любого первоклассного альпиниста, каким я не был, зато вот Руфо был.

Но у великой Башни не оказалось ни единого выступа, воистину современная строгость конструкции, слишком далеко зашедшая.

Третьим планом было, если бы мы сумели достичь вершины, спуститься по веревке до третьего не ложного входа, почти на одном уровне с Яйцом.

Ну вот мы, полностью готовые, здесь и очутились – а зацепиться не за что.

Когда есть время подумать, в голову приходят великолепные мысли. Почему я не велел Стар загнать нас прямехонько в ту дыру в стене!

Ну, для этого потребовалось бы очень точно нацелить ту дурацкую стрелу; мы могли бы попасть куда не надо. Но основной причиной было то, что я об этом не подумал.

Стар сидела, баюкая раненую руку. Я сказал:

– Лапушка, ты не смогла бы сделать так, чтобы мы потихоньку полегоньку полетели на две ступени вниз и в ту дыру, что нам нужна' Она подняла искаженное лицо кверху.

– Нет.

– Вот как. Жаль.

– Мне ужасно не хотелось говорить вам об этом – но я пережгла подвязки в нашем скоростном полете. От них не будет проку, пока я не смогу их перезарядить. Здесь того, что нужно, не найти/ Зеленая плесень, заячья кровь – все такое вот.

– Босс, – сказал Руфо, – а что, если использовать для зацепки всю верхушку Башни?

– Это как это?

– У нас уйма веревки.

Это была вполне осуществимая идея – пропустить веревку вокруг вершины, пока еще кто-нибудь подержит концы, потом связать их и спуститься по тому, что останется. Мы так и сделали. В результате из тысячи ярдов нам не хватило всего лишь сотни футов веревки [71].

Стар наблюдала за нами. Когда мне пришлось признать, что нехватка сотни футов равнозначна отсутствию веревки вообще, она задумчиво сказала:

– Может, Скипетр Аарона поможет?

– Конечно, если его воткнуть посреди этого теннисного стола-переростка. Что это за Скипетр Аарона?

– Он превращает жесткое в мягкое, а мягкое в жесткое. Да нет, не то. Впрочем, и это тоже, но я вот о чем: надо положить эту веревку поперек крыши, чтобы с дальнего конца свисало футов десять. Потом сделать твердыми, как сталь, тот конец и веревку, проходящую по крыше, – ну, как крючок.

– А ты сможешь?

– Не знаю. Это заклинание из Соломонова Ключа. Все зависит от того, смогу ли я его вспомнить. И от того, действуют ли такие вещи в этой Вселенной.

– Увереннее, увереннее! Конечно, сможешь.

– Не могу даже представить, как оно начинается. Милый, вы можете гипнотизировать? Руфо не может, во всяком случае меня.

– Совершенно ничего в этом не смыслю.

– Делайте точно то же, что я на уроке языка. Смотрите мне в глаза, говорите мягко и приказывайте мне вспомнить слова. Вам, наверное, лучше сначала разложить веревку.

Мы так и сделали, а я отпустил на жало крючка сто футов вместо десяти по принципу «чем больше, тем лучше». Стар легла на спину, и я принялся говорить ей, мягко (и без убежденности), но неуклонно повторяя одно и то же.

Стар закрыла глаза и, казалось, уснула. Внезапно она забормотала что-то не по-нашему.

– Эй, босс! Чертова конструкция тверда, как камень, и жестка, как пожизненный приговор.

Я велел Стар просыпаться, и мы соскользнули на ступень пониже, действуя как можно быстрее и молясь, чтобы она не размягчилась некстати. Веревку выбирать не стали; я просто велел Стар заставить ее закрахмалиться еще дальше, потом пошел вниз, удостоверился, что нашел нужное отверстие, три ряда снизу и четырнадцать сверху. Потом вниз соскользнула Стар, и я поймал ее на руки. Руфо спустил багаж, по большей части оружие, и последовал за ним. Мы оказались внутри Башни, пробыв на планете – поправка: «в месте» – пробыв в месте, носящем название Карт-Хокеш, не более сорока минут.

Я остановился, сориентировал в уме здание по карте чертежного куба, отметил направление, местонахождение Яйца и «красно-линейный» маршрут к нему, единственный верный путь.

Ну теперь что: пройти на несколько сот ярдов внутрь, хапнуть Яйцо Феникса и ХОДУ! У меня перестало болеть в груди.

Глава XV.

– БОСС, – сказал Руфо, – гляньте-ка отсюда в долину.

– На что?

– Ни на что, – ответил он. – Тел-то этих нет. Черт побери, их отсюда наверняка должно было быть видно на фоне черного песка; отсюда до них нет ни кустика.

– К дьяволу, не наша это забота! Нам надо дело делать. Стар, ты можешь стрелять с левой руки? Из вот этих подобий пистолетов?

– Конечно, милорд.

– Тогда оставайся в десяти футах позади меня и стреляй во все, что движется. Руфо, ты следишь за Стар; держи стрелу наложенной и лук наготове. Бей во все, что увидишь. Перекинь одно из этих ружей через плечо, ремень сделаешь из куска веревки. – Я нахмурился. – Нам придется большинство всего этого бросить. Стар, лук ты согнуть не сможешь, так что, как он ни красив, его – да и колчан тоже – надо оставить. Руфо сможет надеть мой колчан вместе со своим; стрелы у нас одинаковые. Жутко не хочется бросать мой лук, он как раз по мне. Но надо. Проклятье.

– Я его возьму. Герой мой.

– Нет, любой хлам, который нам не пригодится, надо скинуть. – Я отстегнул свою фляжку, напился вволю, передал ее. – Доканчивайте ее вдвоем и выбросьте.

Пока Руфо пил, Стар закинула мой лук за плечо.

– Милорд муж? Так он совершенно невесом и руку с оружием не стесняет. А?

– Нну… Если он будет тебе мешать, перережь тетиву и выбрось его из головы. А сейчас напейся до отказа, и мы уходим. – Я вгляделся в коридор, в котором мы стояли, – пятнадцать футов в ширину и столько же в высоту, освещен непонятно как и изгибается вправо, в соответствии со схемой в моем мозгу. – Готовы? Не размыкаться. Тому, что не сможем зарезать, заколоть или застрелить, отдаем честь. – Я вынул саблю, и мы скорым шагом двинулись вперед.

Почему саблю, а не одно из этих «лучесмертных» ружей? Одно из них несла Стар, а она знала о них больше, чем я. Я даже не знал, как выяснить, заряжено ли оно, да и не имел представления, как долго жать на кнопку. А она стрелять могла, ее умение стрелять из лука было тому порукой, и в сражении она была по меньшей мере так же спокойна, как Руфо или я.

Я, как умел, распределил личный состав и вооружение. Руфо позади, с запасом стрел, мог при нужде воспользоваться ими, а его положение давало ему время перейти или на холодное оружие, или на «винтовку» от фантастики, как подсказывал ему собственный ум. Мне советовать ему было не нужно; он сделал бы, как надо.

Итак, я действовал при поддержке древнего и ультрасовременного оружия большой дальности, находящегося в руках умеющих обращаться с ним людей – последнее было еще важнее. (Вы знаете, сколько солдат из любого взвода фактически СТРЕЛЯЕТ в бою? Примерно шестеро. Чаще трое. Остальные замирают на месте).

И все же, отчего я не вложил свою саблю в ножны и не прихватил что-нибудь из этого чудо-оружия?

Хорошо сбалансированная сабля – самое универсальное из всего когда-либо изобретенного оружия для ближнего боя. Пистолеты и длинноствольное оружие предназначены для нападения, но не для обороны; стоит быстро сблизиться с врагом, и человек с винтовкой выстрелить не сможет, он должен остановить вас раньше, чем вы до него доберетесь. А сомкнетесь с человеком, вооруженным клинком, и будете проткнуты, как жареный голубь, если у вас не окажется клинка, которым вы владеете лучше.

Саблю никогда не заест, перезаряжать ее не надо, она всегда наготове. Самый большой ее недостаток – это необходимость высокого мастерства и полной терпения и любви тренировки для овладения этим мастерством; этому нельзя научить свежих рекрутов за считанные недели или даже месяцы.

Но превыше всего (и это было подлинной причиной, почему я сжимал в руке свою Леди Вивамус и чувствовал ее готовность укусить) – это то, что у меня появлялось мужество даже в таком месте, где я был испуган до потери слюны.

Они (кто бы они ни были) могли застрелить нас из засады, отравить газом, переловить в ловушки, да что угодно. Но все это они могли сделать, даже если бы я тащил одно их этих чудных ружей. С саблей в руке я был раскован и смел – а это обеспечивало моему крохотному «отряду» относительно большую безопасность. Если командиру для успокоения нужна кроличья лапка, он должен ее носить – и средством, лучшим, чем кроличьи лапки всего Канзаса, была для меня рукоять милой моей сабли.

Коридор тянулся все дальше вперед без изменений, без звуков, без угрозы. Вскоре уже нельзя было разглядеть выход наружу. Чувство было такое, что великая Башня пуста, однако не мертва; она была жива, так же, как жив по ночам музей. Я крепче сжал саблю, потом намеренно расслабился и размял пальцы.

Мы подошли к крутому повороту налево. Я резко остановился.

– Стар, этого на твоей схеме не было. Она не ответила. Я продолжил настойчиво:

– Ну не было ведь. Верно?

– Я точно не помню, милорд.

– Ну, а я помню. Мда…

– Босс, – сказал Руфо, – а вы как пить дать уверены, что мы нырнули в нужное гнездо?

– Я уверен. Я могу ошибиться, но я не неуверен. Если я ошибаюсь, то мы в любом случае обречены. Ммм… Руфо, возьми-ка свой лук, повесь на него шапчонку и высунь ее там, где бы обыкновенные человек выглянул из-за этого угла – и чтоб совпало по времени с тем, когда выгляну я: только пониже. – Я бухнулся на живот.

– Внимание…. ДАВАЙ! – Я украдкой осматривался в шести дюймах над полом, пока Руфо наверху старался вызвать огонь на себя.

– Ничего не видать, только пустой, теперь прямой коридор.

– Ладно, давайте за мной! – мы бросились за угол. Несколько шагов спустя я остановился.

– Что за чертовщина?

– Что-то не так, босс?

– И даже очень. – Я повернулся и понюхал воздух. – Что-то определенно не так. Яйцо вот в этой стороне, – сказал я, показывая, – ярдах примерно в двухстах по карте чертежного блока.

– Разве это плохо?

– Не знаю. Потому что оно было под тем же углом в том же направлении, слегка влево, до того как мы свернули за угол. Значит, сейчас оно должно было бы быть справа.

Руфо сказал:

– Слушайте, босс, а почему бы нам просто не пойти по тому ходу, который вы запомнили? Вы могли и забыть какой-нибудь там малюсенький…

– Молчи. Наблюдай за коридором впереди. Стар, встань вон там в углу и следи за мной. Я сейчас кое-что выясню.

Они заняли свои места, Руфо впередсмотрящим, а Стар там, где она могла глядеть в обе стороны, на прямоугольном повороте. Я ото шел назад в первое колено коридора, потом вернулся. У самого поворота я закрыл глаза и пошел не сворачивая.

Еще после дюжины шагов я остановился и открыл глаза.

– Вот и доказательство, – сказал я Руфо.

– Доказательство чему?

– Что в этом коридоре поворота нет. – Я показал рукой на поворот.

Руфо забеспокоился.

– Босс, как вы себя чувствуете? – Он хотел коснуться моей щеки.

Я отстранился.

– Меня не лихорадит. Идите оба со мной. Я отвел их футов на пятьдесят назад за тот прямой угол и остановил.

– Руфо, выпусти стрелу вон в ту стену впереди нас на повороте. Подними ее так, чтобы она ударила в стену футах в десяти над полом.

Руфо вздохнул, но сделал, как велено. Стрела поднялась, как положено и исчезла в стене. Руфо пожал плечами.

– Видно, стена наверху здорово мягкая. Босс, из-за вас мы потеряли стрелу.

– Возможно. По местам и следовать за мной. Мы снова повернули за угол и… напрасно потраченная стрела лежала на полу немного дальше, чем расстояние от места стрельбы до поворота. Подобрать ее я предоставил Руфо; он внимательно вгляделся в клеймо Доральца у оперения и вернул ее в колчан. Он не сказал ни слова. Мы пошли дальше.

Вот и место, где вниз пошли ступени, но где на схеме в голове у меня значились ступеньки, ведущие вверх.

– Внимательнее на первой ступени, – передал я назад. – Нащупайте ее ногой и не падайте.

Ступени казались нормальными для ведущей вниз лестницы – с тем исключением, что шишка направления подсказывала мне, что мы ПОДНИМАЛИСЬ, и соответственно изменялось направление и расстояние до цели. Решив наскоро проверить это, я закрыл глаза и обнаружил, что и на самом деле поднимаюсь, а глаза мои меня обманывают. Было похоже на одно из «кривых домиков» в парке отдыха, в которых «ровный» пол может быть каким угодно, но только не ровным. Похоже, только втрое сильней.

Я бросил сомневаться в точности схемы Стар и держал в уме ее маршрут, невзирая на то, что представало перед моими глазами. Когда коридор разделился на четыре прохода, в то время как память моя указывала на простую развилку с ведущим в тупик одним концом, я без колебаний закрыл глаза и пошел, доверившись чутью, – и Яйцо осталось на положенном ему месте у меня в уме.

Но Яйцо не всегда приближалось с каждым зигзагом и поворотом, разве только в том смысле, что прямая линия не самое короткое расстояние между двумя точками, – не так ли и всегда? Дорога была запутанной, как кишки в животе; у архитектора, видно, вместо угольника был крендель. Хуже того, когда мы в который раз карабкались по лестнице «вверх» – на ровном по карте месте, – мы внезапно попали в поле искажения гравитации с полным поворотом и неожиданно посыпались по стенам на потолок.

Вреда это не причинило, только когда мы долетели донизу, произошло обратное изменение и нас скинуло с потолка на под. Глядя в оба, я помог Руфо собрать стрелы, и мы снова отправились в путь. Мы уже близко подошли к логову Рожденного Никогда – и к Яйцу.

Проходы постепенно стали каменистыми и узкими, ложные изгибы сжатыми и трудно разгадываемыми. Начал пропадать свет.

Это было не самым худшим. Темноты и тесноты я не боюсь; клаустрофобия у меня появляется только в лифте, универмага в день дешевой распродажи. Но я учуял крыс.

Крыс, уйму крыс, скачущих и верещащих за стенами вокруг нас, над нами и под нами. Я вспотел и пожалел, что выпил в тот раз столько воды. Тьма и теснота усилилась так, что нам уже приходилось пробираться на четвереньках по грубо вырубленному в скале туннелю, потом едва ползти на животе в полной тьме, как будто пробиваясь на волю из замка Иф… а крысы теперь уже, пища и повизгивая, пробегали рядом с нами.

Да нет, вопить я не стал. Позади меня была Стар, она не вопила и не жаловалась на свою раненую руку. Поэтому завопить я не мог. Каждый раз, пробиваясь вперед, она похлопывала меня по ноге, чтобы дать знать, что у нее все в порядке, и передать, что у Руфо тоже всё нормально. Мы не теряли сил на разговоры.

Я увидел впереди что-то смутное, два слабеньких огонька, и остановился, вгляделся, сморгнул и всмотрелся снова. Потом прошептал Стар:

– Что-то вижу. Оставайтесь на месте, а я подберусь поближе и посмотрю, что это такое. Слышишь?

– Да, милорд Герой.

– Передай Руфо.

Вот тут я и совершил единственный по-настоящему храбрый поступок во всей своей жизни: я пополз вперед. Храбрость – это движение вперед, несмотря ни на что, когда испуган так, что не держат сфинктеры, и не можешь дышать, и грозит остановиться сердце. Это довольно точное описание тогдашнего состояния Сирила Поля Гордона, экс-рядового первого класса и Героя по профессии. Я был вполне уверен, что знаю, что означают эти два слабеньких огонька, и чем ближе я подбирался, тем увереннее становился, – можно было почуять чертову тварь и определить ее контуры.

Крыса. Не обычная крыса, что живет на городских свалках и иногда гложет детей, а крыса гигантская, достаточно большая, чтобы загородить эту крысиную нору, но как раз настолько меньше меня, чтобы иметь место для маневра при нападении на меня, место, которого у меня не было вовсе. Самое большее, что я мог, – это ползти, извиваясь, вперед, держа саблю перед собой, и стараться так все время держать острие, чтобы он (опять самец) на него напоролся, заставить его жрать сталь. Если бы он проскочил мимо острия, у меня не осталось бы ничего, кроме голых рук, которым не хватило бы места. Он очутился бы у моего лица.

Я сглотнул поднявшуюся из желудка кислоту и тронулся вперед. Его глаза, казалось, слегка опустились, как если бы он присел для прыжка.

Но броска не последовало. Огоньки стали яснее, расстояние между ними шире, а когда я протиснулся еще на фут-другой, то, вздрагивая от облегчения, понял, что это не крысиные глаза, а что-то другое. Что угодно, мне было все равно, что.

Я не прекратил ползти. Не только потому, что в том направлении лежало Яйцо. Я все еще не знал, что передо мной, и лучше было выяснить это прежде, чем звать к себе Стар.

«Глаза» оказались двумя дырками в гобелене, закрывавшем конец этой крысиной норы. Я смог разглядеть его расшитую ткань и обнаружить, когда подобрался вплотную, что через одну из прорех могу глядеть на другую сторону.

По ту сторону была большая комната с полом на пару футов ниже того места, где был я. В дальнем ее конце, футов за пятьдесят, у скамьи, читая какую-то книгу, стоял человек. Не успел я его разглядеть, как он поднял глаза и посмотрел в мою сторону. Казалось, он колеблется.

Я колебаться не стал. Нора в этом месте расширилась настолько, что я сумел подогнуть одну ногу под себя и ринулся вперед, откинув саблей шпалеру прочь. Я споткнулся и вскочил на ноги, заняв оборонительную стойку.

Он оказался по меньшей мере столь же быстр. Он швырнул книгу на скамейку, вытащил свою шпагу и приблизился ко мне, пока я выскакивал из той дыры. Он остановился – колени согнуты, запястье прямо, левая рука позади и лезвие нацелено в меня, безукоризненно, как учитель фехтования. Он внимательно осмотрел меня, еще не приступая к делу из-за трех-четырех футов разделяющего нашу сталь расстояния.

Я не кинулся на него. Есть такая тактика решительной атаки, и ей учат лучшие из мастеров клинка. Прием, который состоит из безудержного наступления с полностью вытянутыми рукой, кистью и клинком – одна атака и никаких попыток отражения. Но он срабатывает только в точно рассчитанный момент, когда видишь, что противник на мгновение расслабился. В противном случае, это самоубийство.

Самоубийством это было бы на сей раз. Он был готов не хуже кота с выгнутой спиной. Так что, пока он меня осматривал, и я к нему приценился. Невысокий изящный мужчина с длинными не по росту руками – то ли я мог достать его издалека, то ли нет, особенно поскольку рапира его была старого образца, длиннее, чем Леди Вивамус (но по этой же причине и медленнее, если только запястье у него не намного сильнее). Одет он был скорее в стиле Парижа эпохи Ришелье, чем Карт-Хокеша. Нет, не совсем справедливо; в этой громадной черной Башне стилей не было, иначе я бы точно так же выглядел не к месту в своем наряде под Робин Гуда. На тех Игли, которых мы убили, одежды не было.

Это был дерзкий, некрасивый человек с веселой ухмылкой и самым большим носом к западу от Дуранте – мне вспомнился нос моего старшего сержанта, уж так он близко к сердцу принимал когда называли его «Schnozzola». Но сходство на этом и заканчивалось; мой старший сержант никогда не улыбался, и у него были подленькие, свинячьи глазки; у этого человека глаза были веселые и гордые.

– Вы христианин? – осведомился он.

– Какое вам дело?

– Никакого. Кровь все равно кровь. Коли вы христианин, покайтесь. Коли язычник, призовите своих ложных богов. Я отведу вам не больше трех строф. Но я сентиментален, мне хочется знать, кого я убиваю.

– Я американец.

– Это страна? Или болезнь? Что вы делаете в Хоуксе?

– «Хоуксе»? Хокеше?

Он пожал плечами, это было видно только по взгляду, острие даже не шелохнулось.

– Хоукс или Хокеш – вопрос не в географии, а в произношении; некогда этот замок стоял в Карпатах, так пусть он будет Хокешем, если вам от этого будет веселее умирать. А теперь вперед, давайте споем.

Он приблизился так плавно и быстро, что, казалось, делал аппорт, и наши клинки зазвенели, когда я отразил его атаку в шестой позиции и нанес ответный удар, который был отбит, – ремиз, реприза, удар и атака. Фраза текла так плавно, так долго и с таким разнообразием, что зрителю могло бы показаться, что мы отдаем друг другу высшую честь.

Но я-то знал! Тот первый рывок был нацелен на то, чтобы убить меня, как и каждое его движение на протяжении всей схватки. В то же время он прощупывал меня, проверял крепость руки, искал слабинку; боюсь ли я низкого боя и всегда возвращаюсь к высокому или, может, у меня легко выбить оружие. Я не атаковал ни разу, не было ни единой возможности; каждая деталь схватки была мне навязана, я только отбирался, стараясь сохранить жизнь.

Трех секунд не прошло, как я понял, что столкнулся с фехтовальщиком лучше себя, с запястьем, равным по крепости стали и в то же время гибким, как жалящая змея. Он оказался единственным из всех встречавшихся мне фехтовальщиков, который применял приму и октаву – то есть пользовался ими так же мягко, как сикстэ и картэ. Изучает-то их всякий, и мои собственный учитель заставлял меня отрабатывать их так же тщательно, как и остальные шесть – только большинство шпажистов ими не пользуется. Фехтовальщиков можно вынудить к их применению, они это делают с неловкостью и только из боязни потерять очко.

Я явно проигрывал, и не очко, а жизнь.

Я знал задолго до конца этой тягучей первой схватки, что именно моя жизнь и была тем, что мне, по всей вероятности, предстояло проиграть.

А этот идиот при первом же ударе начал петь!

Меня вам, друг мой, не сразить: Зачем вы приняли мой вызов? Так что ж от вас мне отхватить, Прелестнейший из всех маркизов? Бедро? Иль крылышка кусок? Что подцепить на кончик вилки? Так, решено: сюда вот, в бок Я попаду в конце посылки. Вы отступаете… Вот как![72]

Пока он все это пел, ему хватило времени чуть не на тридцать почти успешных попыток лишить меня жизни, а при последнем слове он вышел из боя так же гладко и неожиданно, как начал.

– Давайте, давайте, юноша! – сказал он. – Подхватывайте! Хотите, чтобы я пел в одиночку? Хотите умереть, как шут, когда на вас смотрят дамы? Пойте! И прощайтесь достойно с жизнью, чтобы последний ваш стих глушил предсмертный хрип. – Он громко топнул правой ногой, как будто танцуя фламенко. – Попробуйте! Цена от этого все равно не изменится.

Я не опустил глаз от его топота; это старый прием, некоторые фехтовальщики топают при каждой атаке, каждом обманном движении, рассчитывая, что резкий звук собьет противника с ритма или заставит его отшатнуться и поможет выиграть очко. В последний раз я на такое попался еще до того, как начал бриться.

Однако его слова подали мне определенную мысль. Выпады его были коротки – вытягиваться до конца годится, когда выделываешься на рапирах. Для настоящего Дела это слишком опасно. Все же я понемногу отступал, а позади меня была стена. Вскоре, когда он вступит в бой снова, я или буду, как бабочка, пришпилен к этой стене, или споткнусь о что-нибудь невидимое позади, полечу вверх тормашками и буду наколот, как обрывок газеты в парке. Я не мог позволить себе оставаться со стеной позади.

Хуже всего то, что сейчас в любую секунду из этой крысиной норы позади меня могла вылезти Стар и ее могло убить на самом выходе, даже если бы я сумел в это же время убить его. Если бы мне удалось развернуть его… Моя любимая была женщиной с практическим складом ума; никакое «рыцарство» не спасло бы его спину от ее стального жала. Однако счастливой контридеей было то, что если я стану поддерживать его сумасшествие, попытаюсь слагать стихи и петь, он, возможно, мне подыграет, из желания послушать, на что я способен, прежде чем убить меня.

Но я не мог позволить себе долго тянуть такое. Он нанес мне укол в предплечье, которого я даже не почувствовал. Просто царапина до крови, которую Стар залечила бы, но она быстро ослабит мою кисть, да и в низком бою я оказывался в проигрыше: от крови рукоять становится скользкой.

– Строфа первая, – объявил я, наступая на него и завязывая легкий бой на кончиках клинков. Он уважил меня, не атакуя, поигрывая с острием моего лезвия, слегка отбивая и, как перышко, парируя.

Этого я и хотел. Я начал круговое движение направо, как только стал читать стихи – и он не помешал мне:

Твиддлдам и Твиддлди Сговорились скот украсть.

Сказал Твиддлдаму Твиддлди «С седла мне как бы не упасть».

– Стойте, стойте, мой хороший! – сказал он с упреком. – Без воровства. Честь нам навеки превыше всего. Да и рифма со скандированием хромают. Кэрролл должен свободно слетать с языка.

– Попробую, – согласился я, продолжая двигаться вправо. – Строфа вторая.

Пою о двух девах из Дэлони, Как попали, увы, да в скандал они..

…И я внезапно атаковал его.

Вышло не очень-то. Он, как я и надеялся, самую малость расслабился, очевидно ожидая, что, декламируя, я продолжу имитацию боя самыми кончиками клинков.

Это его слегка застало врасплох, но отступать он не стал, а только сильно спарировал, и мы вдруг оказались в невозможном для обороны положении, телом к телу, клинком к клинку, почти сор-а-cops [73].

Он рассмеялся мне в лицо и отскочил назад, как и я, мы возвратились en gavde [74]. Но я кое-что добавил. До этого мы сражались только в расчете на острия. Острие сильнее лезвия, но у моего-то оружия было и то и другое, а человек, привыкший сражаться острием, иногда легко уступает в рубке. Когда мы разделились, я круговым движением направил клинок ему в голову.

Намеревался-то я раскроить ему череп. Времени не хватило, да и силы в ударе не было, однако лоб ему справа рассекло почти до брови.

– Тоuсhе! [75] – прокричал он. – Хороший удар, и спето неплохо. Давайте все до конца.

– Ладно, – согласился я, фехтуя осторожно и дожидаясь, пока кровь попадет ему в глаза. Из всех поверхностных ран ранение кожи черепа вызывает больше всего крови, и я на эту его рану сильно надеялся. К тому же фехтование весьма своеобразно: мозг в нем не сильно участвует, оно для этого слишком быстро. Думает кисть руки и, помимо мозга, отдает приказы ногам и телу – все, что вы думаете, это на потом, на запас сведений, как запрограммированный компьютер.

Я продолжил:

Они уже в тюрьме За кражу…

Я достал его в предплечье, так же, как и он меня, только хуже. Мне показалось, что он у меня в руках, и я пошел вперед. Но тут он сделал то, о чем я только слышал, но чего никогда не видел: он очень быстро отступил, взмахнул клинком и сменил руку.

Легче мне не стало… Фехтующие правой рукой терпеть не могут сражаться с левшой; от этого все полностью расстраивается, а левша к тому же знает все слабые места большинства владеющих правой рукой. К тому же левая рука у этого ведьмина сына была не менее сильна и искусна. Что еще хуже, теперь его ближайшему ко мне глазу не мешала кровь.

Он уколол меня еще раз, в коленную чашечку; боль вспыхнула огнем и замедлила мои действия. Несмотря на ЕГО раны, которые были намного хуже моих, я понял, что долго продержаться не сумею. Мы принялись за дело всерьез.

Есть во второй позиции одна ответная атака, жутко опасная, но – в случае удачи – блестящая. Она помогла мне выиграть несколько боев в йрйе, когда на карту ставился только счет.

Начинается она из сикстэ; противник первым наносит встречный удар. Вместо парирования на картэ, надо нажимом сковать его, скользя штопором вдоль по его клинку до тех пор, пока острие не войдет в плоть. Или можно отбить, нанести встречный удар и сцепиться с ним на выходе из сикстэ, если надо начать самому.

Недостаток этой атаки в том, что если ее не выполнить безукоризненно, то не останется времени на ответ или парирование; собственной грудью налетаешь на его клинок.

Я не пытался начать ее, с таким фехтовальщиком это невозможно; я о ней просто подумал.

Мы продолжали сражаться, каждый по-своему безупречно. Потом он слегка отступил назад при встречном ударе и едва заметно поскользнулся на собственной крови.

Моя рука приняла команду на себя; я ввинтился штопором с великолепной связкой до второй позиции – и клинок мой пронзил его тело.

На лице его выразилось удивление; чашка шпаги поднялась в салюте, и колени его подогнулись, а эфес выпал из руки. Мне пришлось, когда он падал, шагнуть вслед за своим клинком, и я хотел было выдернуть его.

Он схватил его.

– Нет, нет, друг мой, оставьте его, пожалуйста, на месте. Пусть он, как пробка в бутылке, немного придержит кровь. Ваша логика остра, она тронула мое сердце. Как вас зовут, сэр?

– Оскар Гордон.

– Доброе имя. Не годится, чтобы тебя убивал незнакомец. Скажите мне, Оскар Гордон, видели ли вы Каркассон?

– Нет.

– Посмотрите на него. Я изведал, что значит любить женщину, убить человека, написать книгу, слетать на Луну – все, все. – Он судорожно вздохнул, и изо рта показалась пена, окрашенная в розовый цвет. – Однажды на меня даже упал дом. Что за разящее остроумие! Что за цена чести, когда балка бахнет по башке? «Балка?» булка? белка, битва-бритва! – когда по башке как бритвой. Вы меня отбрили.

Он закашлялся, но продолжил:

– Темнеет. Обменяемся, если вам угодно, дарами и расстанемся друзьями. Сначала мой дар. Он в двух частях. Первая: вам везет, вы умрете не в постели.

– Надо надеяться.

– Постойте. Вторая: бритва Отца Гийома [76] никогда не брала цирюльника, слишком уж она тупа. Теперь ваша очередь, мой хороший. Поскорее, ваш дар мне нужен. Только прежде… как кончается тот лимерик [77]?

Я рассказал. Очень слабым голосом, почти в агонии он сказал:

– Как здорово. Продолжайте дальше. Пожалуйте мне ваш дар, я более чем готов. – Он попытался осенить себя.

Ну вот, я подарил ему милосердие, устало поднялся, подошел к скамье и рухнул на нее. Потом я обтер оба клинка, вычистив сначала малышку из Золингена, затем самым тщательным образом выхолил Леди Вивамус. Мне удалось встать и отдать ему честь чистой шпагой. Познакомиться с ним было великой честью.

Я пожалел, что не спросил, как его зовут. Он, по-видимому, думал, что я это знаю.

Я тяжело опустился на скамью и поглядел на гобелен, закрывающий крысиную нору в дальнем конце комнаты, и задумался, почему же не появляются Стар и Руфо? Ведь столько звона стали и звуки голосов…

Мелькнула мысль, не подойти ли туда, покричать им. Да уж слишком я устал, чтобы немедленно начать двигаться. Я вздохнул и закрыл глаза.

Из чисто ребячьего озорства (и безалаберности, за которую меня не знаю сколько раз бранили) я разбил дюжину яиц. На каик смотрела моя мать, и мне было ясно, что она вот-вот заплачет. Тут мой взор тоже затуманился. Она сглотнула слезы, мягко взяла за плечо и сказала:

– Успокойся, сынок. Яйца не стоят этого. Мне, однако, было стыдно, поэтому я вырвался и убежал. Я бежал вниз по склону, сам не зная куда, почти летел, и вдруг с ужасом понял, что сижу за рулем, а машина меня не слушается Я поискал ногой педаль тормоза, не смог ее найти, и меня охватила паника… Потом все же нашел педаль, но почувствовал, что она тонет в полу с той мягкостью, которая означает потерю давления в тормозной жидкости. Там, впереди на дороге, что-то есть, а я не вижу. Не могу даже головы повернуть, и глаза залиты, сверху в них что-то течет. Кручу руль, и ничего не изменяется – у баранки нет вилки.

В ушах стоит вопль, удар! Я рывком проснулся в своей постели и понял, что вопил я сам. Я наверняка опаздывал в школу, позор, которого мне на забыть никогда. Муки стыда, ибо школьный двор пуст; остальные ребята, умытые и причесанные, сидят на местах а я не могу разыскать свой класс. Не было времени даже в ванную сбегать, и вот я сижу за своей партой со спущенными штанами, собираясь сделать то, на что в спешке, до того как выскочить из дому, у меня не хватило времени. Все ребята тянут руки, но учительница вызывает меня. Я не могу подняться для ответа; мои штаны не просто спущены, на мне их просто нет. Если я встану, все это увидят. Ребята будут смеяться надо мной, девочки захихикают, отвернутся и задерут носы. Но самый невыносимый позор в том, что Я НЕ ЗНАЮ ОТВЕТА!

– Быстрей! Быстрей! – резко говорит учительница. – Не отнимай время у класса, Сирил. Ты Не Выучил Уроки.

Ну, в общем, да, не выучил. То есть я выучил, но она написала на доске: «Задачи 1-6», и я это понял, как «1» и «6» – а эта была под номером 4. Она мне ни за что не поверит; отговорка слишком слаба. Мы платим за гол, а не за отговорки.

– Вот такие вот дела, Спок, – продолжает мой тренер; голос его скорее печален, чем сердит. – Движение вперед – это, конечно, очень здорово. Только пока не проскочишь через голевую линию с тем вот яичком под мышкой, – он показывает на мяч, лежащий на его столе, – ни черта не заработаешь. Вот он. Я в самом начале сезона распорядился, чтобы его покрыли позолотой и надписали. Ты так здорово играл, и я был так в тебе уверен. Он должен был стать твоим в конце сезона, на банкете в честь победы. – Он наморщил лоб и заговорил, стараясь вроде бы быть объективным. – Не скажу, что ты в одиночку смог бы все спасти. Но ты действительно ко всему относишься слишком спокойно, Спок. Может, тебе надо переменить имя. Когда путь становится труднее, надо, наверное, сильнее стараться. – Он вздохнул. – Я виноват, надо было мне прищелкнуть кнутом. А я вместо этого старался тебе вторым отцом стать. Я только хочу, чтобы ты знал, что ты не единственный, кто на этом проигрывает, – в моем возрасте не так-то легко найти другую работу.

Я натянул одеяло себе на голову; мне невыносимо смотреть на него. Но меня упорно не желают оставить в покое; кто-то начинает трясти меня за плечо.

– Гордон!

– У'ди отсюд'!

– Просыпайся, Гордон, и тащи свою задницу в штаб. Ты влип.

Влип, без сомнения. Я убеждаюсь в этом, как только захожу в канцелярию. Во рту стоит кислый вкус рвоты, и чувствую я себя ужасно – как будто надо мной прошло, наступая на меня то тут, то там, стадо буйволов. Грязных.

Старший сержант глянул на меня, когда я вошел; дал мне время постоять попотеть. Когда он все-таки поднял глаза, то, прежде чем заговорить, осмотрел меня с головы до ног.

Наконец он начинает говорить, не спеша, давая мне время почувствовать каждое слово.

– Самовольная Отлучка Из Части, терроризирование и оскорбление туземных женщин, неправомерное использование правительственной собственности… непристойное поведение… неподчинение дисциплине и неприличные выражения… сопротивление при аресте… драка со служащим военной полиции – Гордон, почему вы не украли лошадь? Конокрадов здесь вешают. Все было бы намного проще.

Он улыбается собственному остроумию. Старый ублюдок всегда считал себя остряком. Наполовину он прав.

Мне, однако, наплевать на то, что он говорит. До меня с трудом доходит, что все это было сном, просто еще одним из тех снов, которые слишком часто снились мне в последнее время из-за желания выбраться из этих исходящих болью джунглей. Даже ее на самом деле не было. Моей – как же ее звали? – даже имя ее я придумал. Стар. Моя Счастливая Звезда. О, Звездочка моя дорогая, тебя нет! Он продолжает:

– Вижу, ты снял свои нашивки. Что ж, это сэкономит время, но на этом все хорошее и исчерпывается. Формы, нет. Небрит. И вся одежда в грязи! Гордон, ты позоришь Армию Соединенных Штатов. Это тебе понятно, да? И на сей раз ты не отвертишься. Удостоверения личности при тебе нет, пропуска нет, именем пользуешься не своим. Что же, Сирил Поль, добрый мой молодец, на сей раз мы воспользуемся истинным твоим именем. В приказном порядке.

Он поворачивается на своем вертящемся стуле. Ни разу не стащил с него своей толстой задницы с тех пор, как его послали в Азию, патрули не для него.

– Меня только одно интересует. Где ты вот это достал? И с чего Это тебе пришло в голову попытаться его украсть? – Он кивает на ящик с делами позади стола.

Я узнаю то, что на нем лежит, хоть оно и было покрыто позолотой в последний раз, когда я его видел, а теперь покрыто особой черной липкой грязью, которую выращивают в Юго-Восточной Азии. Я двинулся было к нему.

– Это мое!

– Нет, нет! – отрывисто говорит он. – Легче, легче, малыш. – Он отодвигает мяч подальше. – То, что ты его украл, еще не делает его твоим. Я взял его на хранение как вещественное доказательство. К твоему сведению, герой ты липовый, медики считают, что он не выживет.

– Кто?

– Какое тебе дело кто? Ставлю четвертак против бангкокского тикула, что ты не знал, кто он, когда колошматил его. Нельзя же походя избивать местных жителей только потому, что у тебя весело на душе – у них ведь и права есть. Ты, может, не слышал? Избивать их положено только там и тогда, где и когда прикажут.

Он неожиданно улыбнулся. Вид его от этого не становится лучше. Глядя на его длинный, острый нос и маленькие, налитые кровью глаза, я вдруг осознаю, насколько он похож на крысу.

Однако он, не пряча улыбки, говорит:

– Сирил, мальчик мой, не слишком ли рано ты снял свои шевроны?

– А?

– Ага. Может, тебе еще удастся выбраться из этого дерьма. Садись. – Он резко повторил: – Сядь, я сказал. Если бы было по-моему, тебя бы просто подвели под Восьмую Статью и забыли, лишь бы от тебя избавиться. Но у Командира Роты другое мнение – великолепнейшая мысль, которая помогла бы разом закрыть все дело.

На сегодняшнюю ночь намечен рейд. Так вот, – он наклоняется, достает из стола бутылку «Четырех Роз» и две кружки, наливает обе, – выпей-ка.

Об этой бутылке знали все-все, кроме, может быть. Ротного. Но никто еще не слыхивал, чтобы старший сержант предлагал кому-нибудь выпить – за исключением одного случая, когда вслед за предложением выпить он сообщил своей жертве, что того отправляют под трибунал.

– Нет, спасибо.

– Да ладно, пей давай. Опохмелись. Тебе это понадобится. Потом сходи помойся под душем и постарайся, хоть это никого и не обманет, выглядев пристойно, когда пойдешь к Командиру Роты.

Я встаю. Выпить я хочу, мне нужно выпить. Я не отказался бы и от самой пакостной бурды – а «Четыре Розы» идут неплохо, – я не отказался бы и от той огненной воды, которой старик – как же его звали? – воспользовался, чтобы пробить мои барабанные перепонки.

Но с ним я пить не хочу. Мне здесь нельзя пить совсем ничего. Да и есть что…

Я плюю ему в лицо.

Оно выражает беспредельное возмущение, и он начинает таять. Я вытаскиваю свою саблю и бросаюсь на него.

Становится темно, а я все машу и машу кругом себя, иногда попадая во что-то, иногда нет.

Глава XVI.

КТО-ТО тряс меня за плечо.

– Проснитесь!

– У'ди отсюд'!

– Вы должны проснуться, босс, очнитесь, пожалуйста.

– Да, Герой мой, ПОЖАЛУЙСТА!

Я открыл глаза, улыбнулся ей, затем попытался осмотреться. Ой-ей, вот это кавардак! На самой середине, рядом со мной, стояла толстая колонна из черного стекла, футов пять высотой. Наверху лежало Яйцо.

– Это оно?

– Да! – согласился Руфо. – Это оно! – Видуха у него была потрепанная, но он был весел.

– Да, Герой мой и защитник, – подтвердила Стар, – это подлинное Яйцо Феникса. Я проверила.

– Ммм… – я огляделся по сторонам. – А где же старый пожиратель Душ?

– Вы убили его. Еще до нашего прихода. Вы все еще держали саблю в руке, а Яйцо было крепко зажато слева в подмышке. Нам с трудом удалось их высвободить, чтобы обработать вас.

Я оглядел себя, увидел, что она имела в виду, и отвел взгляд. Ну не нравится мне красный цвет. Чтобы не думать о хирургии, я обратился к Руфо:

– Что вы так долго?

Ответила Стар:

– Я уж думала, что мы не сможем найти вас!

– Как вы меня нашли? Руфо сказал:

– Босс, мы, собственно говоря, не смогли бы вас потерять. Мы просто шли по следу вашей крови – даже когда он уходил в глухую стенку. Она настойчивая.

– Э-э… мертвецы попадались?

– Трое или четверо. Чужие, нам до них дела не было. Вернее всего, конструкты. Мы не стали задерживаться. – Он добавил: – И выбираться также начнем не мешкая, как только вы подлечитесь настолько, что сможете идти. Время не ждет.

Я осторожно согнул и разогнул правое колено. Там, где у меня был укол в коленную чашечку, боль еще оставалась, постепенно уменьшаясь, однако, из-за того, что сделала Стар.

Ноги у меня в порядке. Идти я смогу, как только Стар закончит. Только – я нахмурился – не очень-то мне по душе снова идти через тот крысиный туннель. У меня от крыс нервная дрожь начинается.

– Каких крыс, босс? В котором туннеле? Ну, я ему и сказал.

Стар никак на это не отреагировала, просто продолжая накладывать пластырь и пришлепывать повязки. Руфо сказал:

– Босс, вы и правда встали на колени и поползли точно в таком же проходе, как и все остальные. Мне это показалось абсолютно ни к чему, но вы уже доказывали раньше, что знаете, что делаете, поэтому мы не стали спорить, а просто сделали по-вашему. Когда вы велели нам подождать, пока вы все разведаете, мы и этому подчинились. Мы прождали так долго, что Она решила: лучше нам постараться отыскать вас.

Я не стал расспрашивать дальше.

Тут же почти мы и отправились, выбрав «парадный» выход, и шли без приключений: ни тебе обманов чувств, ни ловушек – ничего, только этот путь был долог и утомителен. Мы с Руфо оставались настороже в той же позиции. Стар шла в середине и несла Яйцо.

Ни Стар, ни Руфо не знали, ожидать ли еще нападений, да и отбить что-нибудь сильнее стайки бойскаутов мы бы не смогли. Натянуть лук сумел бы один Руфо, а я уже не мог держать саблю. Но нам, однако, нужно было только дать Стар время уничтожить Яйцо, чтобы его не захватили снова.

– Ну, об этом не стоит беспокоиться, – заверил меня Руфо, – Все равно что стоять в эпицентре действия атомного оружия. Не успеете и заметить.

Когда мы вышли наружу пришлось довольно долго идти до другого Прохода в Гротовых Холмах. Мы подзакусили на ходу – я был жутко голоден – и поделили коньяк с Руфо и воду со Стар, не особенно налегая на воду. Я почти пришел в норму к тому времени, когда мы дошли до пещеры Прохода; меня даже не волновали ни небо, которое было не небом, а чем-то вроде крыши, ни неожиданные изменения силы тяжести.

Схема или «пентаграмма» в этой пещере была уже начертана. Стар пришлось лишь подновить ее, потом мы немного подождали – в том и была причина спешки, чтобы попасть сюда до того, как Врата смогут открыться. Потом ими нельзя было бы воспользоваться несколько недель или даже месяцев – намного дольше, чем смог бы прожить в Карт-Хокеше человек.

Мы заняли места за несколько минут до срока. Я был одет как Властелин Марса – портупея, сабля и лично я. Все мы сбросили балласт до последнего, ибо Стар устала, а ей и так предстояло изрядно поднапрячься при перенесении всего живого. Она хотела сохранить любимый мой лук, но я это запретил. Все-таки она настояла, чтобы Леди Вивамус осталась со мной, и я не стал долго спорить; мне не хотелось ни на миг больше расставаться со своей саблей. Она прикоснулась к ней и сказала мне, что сабля эта – уже НЕ мертвый металл, а неотрывная моя часть.

Руфо был одет только в собственную, не слишком красивую, розовую кожу с повязками поверху; он стоял на той точке зрения, что шпага – это шпага, а дома у него есть и получше. На Стар, из профессиональных соображений, было надето не больше.

– Сколько еще? – спросил Руфо, когда мы скрестили руки.

– По обратному счету минус две минуты, – ответила она. Часы у Стар в мозгу не менее точны, чем моя шишка направления. Она вообще часами не пользовалась.

– Вы ему сказали? – произнес Руфо.

– Нет.

Руфо сказал:

– Стыда у вас, что ли, нет? Вам не кажется, что хватит водить его вокруг пальца? – Тон его стал неожиданно резок, даже груб, и я хотел было сказать ему, чтобы он не смел так с Ней разговаривать. Но Стар прервала его.

– ТИХО!

Она завела что-то речитативом. Потом:

– Вперед!

Внезапно пещера изменилась.

– Где мы? – спросил я. Вес мой увеличился.

– На планете Невии, – ответил Руфо. – По другую сторону Вечных Гор. У меня возникает сильное желание сойти повидать Джоко.

– Давай, – сердито сказала Стар. – А то слишком много болтаешь.

– Только если мой приятель Оскар от меня не отстанет. Ну как, старый товарищ? За доставку отвечаю я, потребуется около недели. Без всяких драконов. Все будут рады, особенно Мьюри.

– Оставь Мьюри в покое! – В голосе Стар появились визгливые нотки!

– Что, не нравится? – хмуро сказал он. – Женщина помоложе, и всякое такое.

– Сам знаешь, что дело не в этом!

– Да в этом, в этом, и еще как! – возразил он. – И сколько еще, по-вашему, удастся это продолжать? Это нечестно, и с самого начала было нечестно. Это…

– Замолчи! Начинаю обратный отсчет!

Мы снова взялись за руки и – ба-бах! – очутились в другом месте. Еще одна пещера, частично открытая с одной стороны наружу; воздух очень разрежен и резко холоден, и на пол нанесло снега. Выбитая в камне схема покрыта самородным золотом.

– Это где? – поинтересовался я.

– На вашей планете, – ответила Стар. – Это место называется Тибет.

– И здесь можно было бы сделать пересадку, – добавил Руфо, – если бы Она не так упрямилась. Или можно пойти пешком – хотя идти долго и тяжело; я как-то попробовал.

Меня это не прельщало. По последним моим сведениям, Тибет находился в руках недружелюбных сторонников мира.

– Долго мы здесь пробудем? – спросил я. – Сюда бы центральное отопление надо.

Мне хотелось услышать, что угодно, кроме продолжения спора. Стар была моей возлюбленной, и я не мог оставаться в стороне и слушать, как с ней грубо разговаривают. Но с Руфо мы пролили вместе столько крови, что он стал мне кровным братом; и был у него в долгу за спасенную им несколько раз жизнь.

– Недолго, – ответила Стар. Она выглядела усталой.

– Но достаточно, чтобы кое в чем разобраться, – прибавил Руфо, – настолько, что вы сможете действовать по собственному усмотрению, а то вас таскают, как кота в мешке. Она должна была бы давно вам это сказать. Она…

– По местам! – перебила его Стар. – Обратный отсчет заканчивается. Руфо, если ты не замолчишь, я оставлю тебя здесь, и ты еще раз пойдешь пешком – по глубокому снегу ногами, голыми до подбородка.

– Пожалуйста, – ответил он. – От угроз я становлюсь упрям не менее вас. Что само по себе удивительно. Оскар. Она…

– МОЛЧИ!

– …Императрица Двадцати Вселенных…

Глава XVII.

МЫ ОЧУТИЛИСЬ в большой восьмиугольной комнатке, с роскошно убранными серебристыми стенами.

– …и моя бабушка, – закончил Руфо.

– Да не «Императрица», – запротестовала Стар. – Глупое какое-то выбрали слово.

– Достаточно точное.

– А что касается другого, так это моя беда, а не вина. – Стар уже не выглядела усталой, вскочила на ноги и, когда я встал, обняла меня одной рукой за талию, другой сжимая Яйцо Феникса. – Ох, как я счастлива, дорогой! Какая удача! Добро пожаловать домой, Герой мой!

– Куда? – Я что-то отупел – слишком много зон времени, слишком много мыслей, слишком быстро.

– Домой. Ко мне домой. Теперь это и твой дом, если придется по душе. Наш дом.

– Э-э, понятно… моя Императрица.

Она топнула ногой. – Не зови меня так!

– Подобающей формой обращения, – сказал Руфо, – является «Ваша Мудрость». Не правда ли, Ваша Мудрость?

– Ой, замолчи, Руфо. Поди принеси нам одежду. Он покачал головой.

– Война окончена, и я только что со всем рассчитался. Принеси сама, бабуля.

– Руфо, ты невыносим.

– Сердимся, бабуля?

– Рассержусь, если не прекратишь называть меня бабулей. – Она вдруг передала мне Яйцо, обняла Руфо и расцеловала его. – Нет, бабуля на тебя не сердится, – мягко сказала она. – Ты всегда был проказником, и я никогда не забуду, как ты подложил мне в кровать устриц. А вообще-то, твоей вины тут нет – это у тебя от бабки. – Она поцеловала его еще раз и взъерошила челку седых волос. – Бабуля тебя любит. И всегда будет любить. Не считая Оскара, я считаю тебя почти совершенством – за исключением того, что ты невыносимое, лживое, избалованное, непослушное, непочтительное создание.

– Это уже лучше, – сказал он. – Собственно говоря, я такого же мнения о тебе. Что ты хочешь надеть?

– Ммм… достань всего понемножечку. У меня так долго не было приличного гардероба. – Она повернулась ко мне. – Что бы ты хотел надеть, мой Герой?

– Не знаю. Ничего не знаю. То, что вы сочтете подходящим… Ваша Мудрость.

– О, дорогой, пожалуйста, не называй меня так. Никогда. – Она вдруг чуть не расплакалась.

– Хорошо. Как мне тебя называть?

– Ты же дал мне имя – Стар. Если уж тебе нужно звать меня как-то по-другому, ты мог бы называть меня «своей Принцессой». Я не Принцесса и не Императрица; это неверное толкование. Но мне нравится быть «твоей Принцессой», так, как ты это произносишь. Или можно говорить «попрыгунья» или что угодно из множества названий, которые ты мне давал. – Она очень спокойно подняла на меня взгляд. – Совсем как раньше. Навсегда.

– Попробую… моя Принцесса.

– Герой мой.

– Но, кажется, есть много такого, чего я не знаю. Она перешла с английского на невианский.

– Милорд муж, я желала рассказать все. Я мечтала открыться вам. И милорд узнает все. Но меня терзал смертельный страх, что если милорд узнает слишком рано, то откажется сопровождать меня. Не к Черной Башне, а сюда. В наш дом.

– Может, это был и мудрый поступок, – ответил я на том же языке. – Но я уже здесь, миледи жена, моя Принцесса. Пришла пора рассказать. Я этого хочу.

Она снова перешла на английский.

– Расскажу я, расскажу. Но на это потребуется время. Не сдержишь ли ты свое нетерпение самую малость, дорогой? После того, как долго – так долго, любовь моя! – терпел и верил мне?

– Ладно, – согласился я. – Потерплю еще. Только слушай, я в этом районе улиц не знаю, мне потребуется подсказка. Вспомни, как я ошибся у старины Джоко только из-за незнания местных обычаев.

– Да, дорогой, я этого не забуду. Да ты не волнуйся, здесь обычаи простые. Примитивные сообщества всегда сложнее цивилизованных – а это общество не примитивно.

Тут Руфо свалил к ее ногам огромную кучу одежды. Она отвернулась, все еще не выпуская моей руки, и с крайне сосредоточенным, почти обеспокоенным видом приложила к губам палец.

– Тут надо подумать. Что же мне делать?

«Сложность» – понятие относительное; я кратко опишу лишь основные черты.

Столицей Двадцати Вселенных является планета Центр. Только Стар была не «Императрицей», и это не империя.

Я в дальнейшем буду ее называть «Стар», так как у нее была сотня имен, и я буду говорить об «империи», потому что точнее слова не подобрать, и буду упоминать «императоров» и «императриц» – и в их числе Императрицу, мою жену.

Никто не знает, сколько существует Вселенных. Теоретически пределов нет; всякие-разные возможности неограниченного числа сочетаний «законов природы», каждый пакет соответствует своей собственной Вселенной. Но это всего лишь Теория, и бритва Оккама здесь слишком тупа. Все, что о Двадцати Вселенных известно, это то, что открыто их двадцать, что в каждой действуют свои законы и что у большинства из них есть планеты или иногда «места», где живут люди. Что живет в других местах, я даже и говорить не стану.

В Двадцати Вселенных существует много настоящих империй. Наша Галактика нашей Вселенной располагает своими звездными империями – и все же наша Галактика столь огромна, что наше человечество может так и не повстречаться с другими, если не использует Врата, связывающие Вселенные. У некоторых планет существование Врат не установлено. У Земли их много. Только в этом и заключается ее значение: в других отношениях она расценивается как окраинные трущобы.

Семь тысяч лет назад родилась идея о том, как справляться со сверхмасштабными политическими проблемами. Начало было скромным: как можно управлять планетой, не губя ее. Среди народа этой планеты было немало опытных кибернетиков, но в основном развиты они были не больше, чем мы сейчас; все еще стреляли из пушек по воробьям и попадали под колеса. Выбрали эти экспериментаторы выдающегося руководителя и постарались помочь ему.

Никто не знал, почему этот тип так удачлив, но удача была, и этого было достаточно; теория их мало волновала. Они предоставили ему в помощь кибернетику, записав для него все кризисные моменты своей истории, все известные подробности, что было сделано, и результаты каждого, причем все было построено таким образом, что он мог на это полагаться почти так же, как мы полагаемся на собственную память.

Это принесло плоды. Со временем под его наблюдение перешла вся планета – то был Центр, тогда еще под другим именем. Он не правил ею, а только распутывал сложные случаи.

Все, что этот первый «император» сделал хорошего или дурного, было также записано для опоры его преемнику.

Яйцо Феникса – это кибернетическая запись опыта двухсот трех «императоров» и «императриц», большинство которых «управляло» всеми известными Вселенными. Как и складничок, внутри оно больше, чем снаружи. В рабочем виде по размерам оно напоминает скорее Великую Пирамиду.

Легенд о Фениксе предостаточно во всех Вселенных: существо, которое, умирая, бессмертно, вечно молодым поднимается из собственного пепла. Это Яйцо и ВПРАВДУ такое чудо, ибо теперь это нечто намного большее, чем библиотека в записи; это слепок, прямо вплоть до неповторимых индивидуальностей, ПОЛНОГО опыта ВСЕЙ этой череды от Его Мудрости IX до Ее Мудрости СС1V, миссис Оскар Гордон включительно.

Должность эта не наследуется. Среди предков Стар есть Его Мудрость I и большинство остальных мудростей. Но столько же «королевской» крови у миллионов других. Внук ее Руфо не был выбран, хотя все предки у них общие. Или, может, он отказался. Я никогда и не спрашивал, это напоминало бы ему о том, как один из его дядьев совершил что-то неприличное до невероятности. Да и не тот это вопрос, который можно задать.

Обучение выбранного кандидата включает все, от способов приготовления рубца до высочайшей математики, включая все виды рукопашного боя, потому что еще тысячелетия назад стало понятно, что, как бы хорошо ее ни охраняли, жертве достанется меньше, если сама она сможет защищаться, как озверевшая циркулярная пила. Я узнал об этом случайно, задав любимой неловкий вопрос.

Я все еще пытался привыкнуть к тому, что женился на бабушке, чей внук казался старше меня, а был даже старше, чем казался. Люди на Центре и вообще-то живут дольше, чем мы, а Руфо и Стар еще прошли обработку «Долголетия». Тут есть к чему привыкать. Я спросил Стар: – Сколько же вы, «мудрости», живете?

– Не очень долго, – чуть ли не грубо ответила она. – Нас обычно убивают.

Язык мой – враг мой…

Подготовка кандидата включает путешествия во многие миры – не на все заселенные людьми места-планеты; столько никто не проживет. Но порядочно. После прохождения кандидатом всего этого и в случае избрания его наследником начинается аспирантура: собственно Яйцо. Наследник (наследница) запечатлевает в Своей памяти весь опыт и сами личности прошлых императоров. Он (она) становится их совместным воплощением. Супер-Звездой. Сверхновой. Ее Мудростью.

Ведущую роль играет живущая личность, но вся эта толпа тоже никуда не девается. Не пользуясь Яйцом, Стар была способна перебрать в памяти случаи, происшедшие с давно умершими людьми. ПОЛЬЗУЯСЬ Яйцом – лично подключаясь в киберсеть, – она располагала семью тысячелетиями свежих, как только вчера бывших, впечатлений.

Стар мне призналась, что перед тем как принять назначение, она лет десять колебалась. Быть всеми этими людьми ей не хотелось; ей хотелось быть и дальше самой собой и поступать, как ей вздумается. Однако способы отбора кандидатов (я их не знаю, они хранятся в Яйце), видимо, почти безошибочны; отказалось за все время только трое.

Когда Стар стала императрицей, она еще едва начала вторую часть своей подготовки, в нее было воплощено только семь из ее предшественников. Запечатление происходило недолго, но объекту между сеансами требуется отдых, ибо он усваивает все хорошее и все плохое, что когда-либо случалось с ними. Жестокое обращение в детстве с домашними животными и стыд при воспоминании об этом в зрелые годы, потеря девственности, невыносимый трагизм того времени, когда совершена воистину непоправимая оплошность – ВСЕ без исключения.

– Я ОБЯЗАНА испытать их ошибки на себе, – сказала мне Стар. – Только на ошибках учатся по-настоящему.

Вся эта изнурительная система основана на том, что одного подвергают переживаниям всех, до последней, ошибок, совершенных за семь тысяч лет.

К счастью, часто пользоваться Яйцом необязательно. Большую часть времени Стар могла быть самой собой и внедренные в нее воспоминания волновали ее не больше, чем вас волнует замечание, сделанное во втором классе. Большенство проблем Стар была способна решить выстрелом на вскидку, не прибегая к услугам Черной Комнаты и полного подключения.

Главным, что было отмечено при развитии этого эмпирического способа управления империей, было то, что ответ на большинство вопросов был таков: НЕ ДЕЛАЙ НИЧЕГО.

Вечная пассивность, никаких рывков. «Живи и жить давай другим». «от добра добра не ищут». «Время – лучший лекарь». «Не тронь лихо, пока спит тихо». «Плюнь на них; сами вернутся, виляя хвостиком между ног».

Даже утверждающие что-либо указы Империи по форме обычно были негативными: «Не взорви Планеты Соседа Своего». (Взрывай собственную, коли охота). «Руки прочь от хранителей Врат». «Не суди, да не судим будешь».

Самое главное, не выставляй серьезных проблем на всенародное обсуждение. Нет, против местной демократии запретов нет, это только в делах Империи. Старина Руфо – простите, доктор Руфо, очень известный специалист по проблемам сравнительной культурогологии (с дурным вкусом к посещению трущоб) – Руфо как-то сказал мне, что любая человеческая раса проходит через все формы и что во многих примитивных обществах пользуются демократией… Но он и слыхом не слыхал о цивилизованных планетах с демократией, поскольку «Vox Populi, vox Dei» [78] переводится как: «Господи! Как же мы в такое-то вляпались?».

Однако Руфо уверял, что он-то демократии рад – каждый раз, когда у него становилось тяжело на душе, он принимал дозу Вашингтона, а проделки французского парламента уступали лишь проделкам французских женщин.

Я спросил его, как же высокоразвитые общества управляют ходом событий?

Он наморщил лоб.

– В основном они не управляют.

Это подходило и к стилю Императрицы Вселенных: Она, в основном, не управляла.

Но иногда она правила. Она могла сказать:

– Эта путаница кончится, если взять вон того смутьяна – вас как зовут? Вот вы, с эспаньолкой, – вывести и расстрелять его. Не откладывая.

Я при сем присутствовал. Откладывать они не стали. Он был главой той делегации, которая обратилась к ней с этим вопросом – какая-то стычка между трансгалактическими торговыми империями в Седьмой Вселенной. Первый его помощник заломил ему руки, а его собственные представители выволокли его наружу и прикончили. Стар вернулась к своему кофе. Этот кофе получше того, что можно достать дома, и я так разволновался, что налил чашечку и себе.

Власти у императора нет никакой. И все же, если бы Стар пришла к выводу, что некую планету необходимо убрать, этим делом тут же бы занялись, и в том небе появилась бы новая. Стар этого никогда не делала, но в прошлом такое происходило. Не часто. Прежде чем провозгласить столь окончательное решение, Его Мудрость долго прокопается в собственной душе (и в Яйце), даже когда его гипертрофированное здравомыслие подскажет ему, что другого выхода нет.

Император – это единственный источник законов Империи, единственный судья, единственный исполнитель. Делает он очень мало, и способа заставить выполнять его постановления у него нет. А вот что у него (нее) есть – это громаднейший престиж системы, которая действует семь тысяч лет. Эта система держится в единстве благодаря отсутствию единения, единообразия, потому что никогда не ищет совершенства, не гонится за утопиями. Она добивается лишь таких решений, которые помогут справиться, а простора и места для многих путей и позиций хватит.

Местные проблемы – дело местных институтов управления. Детоубийство? Это ваши дети и ваша планета. Взаимоотношения семьи и школы, цензура кино, помощь при стихийных бедствиях и катастрофах? Империя тяжко беспомощна и бесполезна.

Кризис Яйца начался задолго до моего рождения. В одно и то же время был убит Его Мудрость ССШ и украдено Яйцо. Каким-то плохишам нужна была власть. Яйцо, с его уникальными возможностями, содержит в скрытом виде ключ к такой власти, какая не снилась и Чингисхану.

Почему люди жаждут власти? Мне это непонятно. Но некоторым хочется, и вот этим хотелось.

Стар заняла должность полуподготовленной и столкнулась лицом к лицу с величайшим кризисом, когда-либо претерпевавшимся Империей, в отрыве от своего кладезя Мудрости.

Но все же не без помощи. В нее был впечатан опыт семи суперблагоразумных людей, и ей оказывала помощь вся кибер-компьютерная система за исключением уникальной ее части, известной как Яйцо. Сначала ей надо было выяснить, что случилось с Яйцом. Переходить в наступление на планету плохишей было небезопасно; от этого могло пострадать Яйцо.

Существовали способы заставить человека рассказать все, если не жалко потерять его насовсем. Стар было не жалко. Я имею в виду не такие грубые штуки, как дыба и щипцы. Больше это похоже на очистку лука, и нескольких они очистили.

Карт-Хокеш смертоносен настолько, что был назван в честь единственных посетивших его исследователей, которые вернулись живыми. (Мы побывали в «парковой зоне», все остальное намного хуже). Плохиши и не пытались там остаться; они только схоронили Яйцо и расставили вокруг и на подходах к нему стражу и ловушки.

Я спросил Руфо:

– Какую пользу приносило Яйцо ТАМ?

– Никакой, – согласился он. – Да они скоро поняли, что пользы от него не будет нигде – без НЕЕ. Им была нужна или его обслуга из кибернетиков… или Ее Мудрость. Они не могли открыть Яйцо. Только ОНА может сделать это без всякой помощи. Вот они и устроили для НЕЕ ловушку. Чтобы схватить Ее Мудрость или убить ЕЕ – лучше схватить и, если потребуется, убить – и попытаться достать основных сотрудников здесь, на Центре. Но на второй вариант, пока жива была ОНА, они не отваживались.

Стар организовала поиск с целью определения наилучшего способа вернуть Яйцо. Вторгнуться на Карт-Хокеш? Машины сказали: «Ну нет, черт возьми!» Я бы тоже сказал нет. Как можно вторгнуться в такое место, где человеку не только нельзя ни есть, ни пить ничего местного, а и воздухом-то нельзя дышать дольше нескольких часов? Когда массированная атака приведет к уничтожению того, ради чего она начата? Когда плацдармами служат два узеньких Прохода?

Компьютеры постоянно, вне зависимости от постановки вопроса, выдавали один и тот же дурацкий ответ:

– Я.

То есть «Герой» – человек с сильными мышцами, слабым умишком и бережным отношением к собственной шкуре. Плюс кое-что еще. Рейд такого-то человека, при условии помощи со стороны самой Стар, мог привести к успеху. Руфо был включен из-за появившегося у Стар предчувствия (предчувствия Их Мудростей эквивалентны гениальным прозрениям), и машины, с этим согласились.

– Я был призван, – как сказал Руфо. – Поэтому я отказался. Только у меня, черт возьми, все время отшибало разум там, где дело касалось Ее, Она избаловала меня еще ребенком.

Последовали годы поисков строго определенного человека. То есть меня, нипочем не понять, почему. А тем временем храбрецы выясняли положение и постепенно создавали карту Башни. Стар сама ходила в разведку и заодно завязала знакомства в Невии.

Является ли Невия частью Империи? И да и нет. На планете Невии находятся единственные Врата на Карт-Хокеш, не считая тех, что стоят на планете плохишей; в этом и состоит ее важность для Империи – а Невии Империя не важна вовсе.

Данный «Герой» мог скорее всего быть найден на планете варварской, типа Земли. Стар проверила и отвергла бессчетное множество кандидатов, отобранных из многих диких народов, прежде чем чутье подсказало ей, что могу подойти я.

Я спросил у Руфо, сколько шансов давали нам машины.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – потребовал узнать он.

– Ну, я маленько разбираюсь в кибернетике.

– Это тебе только кажется. Но все же… предсказание бы то. Тринадцать процентов за успех, семнадцать, что ничего не выйдет, – и семьдесят процентов за то, что все мы погибнем.

Я присвистнул.

– Ты-то что свистишь! – сказал он с возмущением. – Ты-то знал не больше, чем лошадь кавалериста. Тебе нечего было бояться.

– Я боялся.

– У тебя на это времени не было. Так было рассчитано. Наш единственный шанс был в отчаянной быстроте и полной неожиданности. А вот я знал. Мальчик, когда там в Башне ты велел нам подождать, а сам скрылся и не возвращался, господи, я перепугался так, что успел покаяться за все прожитое.

После подготовки рейд развивался так, как я о нем рассказывал. Или очень близко к этому, хотя не исключено, что я видел не точно то, что случалось, а скорее то, что способен был принимать мои ум. Я подразумеваю «волшебство», «магию». Сколько уже раз дикари приходили к выводу: «волшебство», когда «цивилизованный» человек демонстрировал то, что дикарю непонятно. Как часто окультуренные дикари (которые умеют только ручки крутить) приклеивают ярлыки типа «телевидение», когда по-честному надо бы сказать «волшебство».

Стар, однако, на этом слове вовсе не настаивала. Она приняла его, когда на этом настоял я.

Но все-таки я бы расстроился, если бы все, что я видел, оказалось чем-то таким, что сможет построить «Уэстерн Электрик», как только лаборатории Белла [79] преодолеют технические дефекты. Где-нибудь должно же оставаться хоть чуть-чуть магии, просто для вкуса.

Ах да, то, что я уснул при первом переходе, было сделано затем, чтобы у дикаря не отшибло от страха ум. Да и «черные ложа» вместе с нами не перенеслись – это было постгипнотическое внушение, произведенное специалистом: моей женой.

Говорил ли я о том, что случилось с плохишами? Ничего. Врата их были разрушены; они изолированы до тех пор, пока не разработают принципов межзвездного путешествия. По небрежным нормам Империи – и так сойдет. Их Мудрости никогда не носят камня за пазухой.

Глава XVIII.

ПРЕКРАСНА планета Центр; почти как Земля, но без ее недостатков. В минувшие тысячелетия ее перекроили так, что стала она Страной Утопией. Пустынь, снегов и джунглей оставили столько, чтобы хватало для развлечений; потопам и прочим бедствиям при перестройке в существовании было отказано.

Она не перенаселена, но по своим размерам – величиной она с Марс, только с океанами – народу на ней порядочно. Сила тяжести на поверхности почти та же, что и на Земле. (Как я понял, постоянная повыше.) Почти половина населения временная, поскольку неповторимая красота ее и уникальное культурное достояние – средоточие Двадцати Вселенных – превращают ее в рай для туристов. Для удобства посетителей делается все с наивозможной тщательностью, как у швейцарцев, только с технологией, которой Земля не знает.

Наши со Стар резиденции располагались в дюжине мест по всей планете (и без счету в иных Вселенных); диапазон их простирался от дворцов до крохотной рыбацкой избушки, где Стар приходилось самой готовить. В основном, жили мы внутри искусственной горы, где размещались Яйцо и обслуживающий его персонал; туда входили залы, комнаты для собраний, секретариат и так далее. Стар, когда она бывала в рабочем настроении, хотелось иметь все это под рукой. Однако посол какой-нибудь системы или путешествующий император сотни систем имел не больше шансов быть приглашенным в наши комнаты, чем бродяга у задней двери поместья в Беверли Хиллз – в гостиную.

Но если он приходился Стар по душе, она могла и в полночь притащить его домой перекусить. Она как-то раз так и сделала – привела какого-то махонького забавного эльфа с четырьмя руками и привычкой подстукивать своим жестам. Только публичных спектаклей она не устраивала и не томилась обязанностью присутствовать на них. Она не проводила пресс-конференций, не произносила речей, не принимала детских делегаций, на закладывала краеугольных камней, не провозглашала особых «Дней», не совершала церемониальных выходов, не подписывала документов, не опровергала слухов – ничего из того, что уносит время у монархов и вообще начальства на Земле.

Она советовалась с отдельными людьми, нередко вызывая их из других Вселенных, и в распоряжении ее находилось полное собрание новостей отовсюду, организованное в выработанной веками системе. Именно с помощью этой системы она решала, какие проблемы подлежат рассмотрению. Одной из постоянных жалоб была та, что Империя игнорирует «жизненно важные вопросы».

– и это было справедливо. Ее Мудрость выносила решения только по отобранным ею проблемам; убежденность в саморазрешимости большинства вопросов лежала в основе системы.

Мы часто бывали на всяких мероприятиях; ходить в гости нам нравилось обоим, а выбор для Ее Мудрости и Консорта был неограничен. Существовал один анти-церемониал: Стар не откликалась на приглашения ни отказом, ни согласием, появлялась, когда ей вздумается и отказывалась от особых знаков внимания. Для столичного общества это было коренной переменой, поскольку предшественник ее установил протокол более строгий, чем в Ватикане.

Одна хозяйка салона пожаловалась мне, как СКУЧНО стало в обществе при новых правилах – не смогу ли я что-нибудь предпринять?

Я предпринял. Разыскал Стар и рассказал ей услышанное, вслед за чем мы ушли на бал пьяных художников – настоящее луау!

Центр – это такое рагу из культур, рас, обычаев и стилей, что правил в нем немного. Единственным неизменным законом было: не лезь со своими законами ко мне. Каждый носил то же, что и дома, или экспериментировал с другими стилями; любой званый вечер был похож на маскарад со свободой выбора костюмов. Приглашенный мог бы, не вызывая нареканий, абсолютно голым появиться на званом вечере – иные, слабое меньшинство, так и делали. Я говорю не о нелюдях и волосатых людях; одежда не для них. Я имею в виду людей, которых в американской одежде было бы не отличить в Нью-Йорке, и других, которые даже на Л'иль дю Леван привлекли бы к себе внимание, ибо волос у них нет вовсе, вплоть до бровей. Это для них является источником гордости; показывает их «превосходство» над нами, волосатыми обезьянами, они горды этим так же, как голытьба Джорджии гордится нехваткой меланина. Поэтому обнаженными они ходят чаще, чем другие человеческие расы. Мне их внешность показалась пугающей, но к этому привыкаешь.

Стар, выходя из дому, надевала одежду, поэтому я одевался тоже. Она не пропускала ни единой возможности приодеться – умилительная слабость, которая время от времени позволяла забывать ее положение в империи. Ни разу не повторяла она своих нарядов, вечно пробовала что-нибудь новенькое – и огорчалась, если я этого не замечал. Кое-что из выбранного ею вызвало бы разрыв сердца даже на пляжах Ривьеры. Она считала, что наряд женщины неудачен, если у мужчины не возникает желания сорвать его.

Одним из наиболее эффективных костюмов Стар был самый простой. У нас неожиданно оказался Руфо, и ей вдруг пришло в голову одеться так, как мы были одеты в походе за Яйцом, и – бум-трах – костюмы оказались в наличии или, вполне возможно, изготовлены по заказу. Невианская одежда – крайняя редкость на Центре.

С той же быстротой появились луки, стрелы и колчаны, и мы превратились в Веселых Молодцев. У меня поднялось настроение, когда я пристегивал Леди Вивамус к поясу; со времени огромной Черной Башни она так и висела нетронутой на стене моего кабинета.

Стар – ноги поставлены твердо, кулаки сжаты на бедрах, голова откинута, глаза сияют и щеки горят – стояла передо мной.

– Ах, как это здорово! Как хорошо, как МОЛОДО я себя чувствую! Дорогой, пообещай мне, по-честному, что мы когда-нибудь снова отправимся за приключениями! Мне так дьявольски надоедает быть благоразумной.

Она разговаривала по-английски, так как язык Центра плохо приспособлен для передачи таких мыслей. Он обработан за тысячелетия заимствований и изменений; это упрощенный, обрубленный, формализованный и урегулированный язык.

– Подходяще, – согласился я. – Ты как считаешь, Руфо? Охота тебе пройти по Дороге Славы?

– Когда ее заасфальтируют.

– Тьфу. Пойдешь, я тебя знаю. Когда и куда, Стар? Впрочем, неважно куда. Только когда. Плюнем на вечеринку, давай прямо сейчас.

Внезапно веселость ее исчезла.

– Милый, ты же знаешь – мне нельзя. Я еще и на треть не прошла всей своей подготовки.

– Надо было расколотить мне это Яйцо, когда я его нашел.

– Не сердись, дорогой, давай пойдем на этот вечер и как следует повеселимся.

Так мы и сделали Передвижение по Центру осуществлялось с помощью аппортов, искусственных «Врат», которые обходятся без «волшебства» (или, наоборот, еще больше его требуют). Маршрут выбирается нажатием кнопок, как в лифте, так что дорожных проблем в городах нет – как и тысячи других неприятных вещей; в своих городах они не позволяют вылезать наружу. В этот вечер Стар решила сойти незадолго до конца пути, прошествовать через парк и пройти до входа. Она знает, как удачно трико подчеркивает ее длинные ноги и крепкие ягодицы; бедрами она покачивала, как индианка.

Ребята, мы произвели фурор! Сабель в Центре не носит никто, кроме разве что гостей. Луки со стрелами тут тоже все равно что зубы у курицы. Мы выделялись из массы, как рыцарь в доспехах на Пятой авеню.

Стар была довольна, как ребенок любимой игрушкой. Я тоже. Чувство было такое, точно на плечах находятся рукояти боевых топоров; хотелось отправиться на охоту на драконов.

Мы попали на бал, весьма похожий на земной. (Если верить Руфо, главное развлечение у всех наших рас повсюду одно и то же; собираться толпами, чтобы поесть-попить и посплетничать. Он уверяет, что холостяцкие пирушки и девичники – это признаки нездоровой культуры. Не стану спорить.) Мы прошествовали вниз по величественной лестнице, музыка оборвалась, народ ахал, уставившись на нас, – а Стар наслаждалась оказываемым вниманием. Музыканты вновь кое-как принялись за дело, а гости вернулись к официальной вежливости, которой обычно требовала императрица. Но внимание к нам не исчезло. Раньше я думал, что эпизод похода за Яйцом составляет государственную тайну, так как ни разу не слышал упоминаний о нем. Но даже в случае рассекречивания, как мне казалось, детали его будут известны лишь нам троим.

Как бы ни так. Всем было известно и то, что эти костюмы означают, и многое другое. Я стоял у буфета, накачиваясь коньяком с «Дэгвудом» собственной конструкции, когда меня поймала на удочку сестра Шехерезады, та, что покрасивее. Она принадлежала к одной из не совсем похожей на нас человеческих рас. Одета она была в рубины с большой палец величиной и довольно-таки не просвечивающую ткань. Росту в ней, босиком, было не больше пяти футов пяти дюймов, весу фунтов сто двадцать, а талия в обхвате, наверное, была не больше пятнадцати дюймов. Это подчеркивало величину других ее частей, которая в подчеркивании не нуждалась. Она была брюнеткой с самыми раскосыми глазами, которые мне доводилось видеть. Похожа она была на красивенькую кошечку, а смотрела на меня так, как кошка смотрит на птичку.

– Себя, – объявила она.

– Говори.

– Сверлани. Мир… – Название и код – никогда о таком не слышал. – Изучаю конструирование пищи, математико-сибаристский уклон.

– Оскар Гордон. Земля. Воин.

Я пропустил координаты Земли; кто я такой, она знала.

– Вопросы?

– Спрашивай!

– Да, сабля?

– Да.

Она посмотрела на нее, и зрачки ее глаз расширились:

– Да – была сабля уничтожить конструкта сторожить Яйцо? («Является ли находящаяся здесь сабля прямым потомком в последовательной пространственно-временной перемене, не считая теоретически возникающих при переходах меж Вселенными искажений, Сабли, использованной для убийства Рожденного Никогда?» Сложная конструкция глагола, удовлетворительно – прошедшее время, обуславливает и тут же отбрасывает понятие о том, что идентичность – это понятие абстрактное: «Та ли это сабля, которой ты, в повседневном смысле, пользовался на самом деле, и не дурачь меня, воин, я не ребенок».).

– Был – да, – соглашался я. («Я там был и даю гарантию, что не расстался с ней по дороге сюда, стало быть, это все еще она, да».) Она чуть слышно ойкнула; соски ее грудей набухли. Вокруг каждого был нарисован, а может, вытатуирован, символ множественности Вселенных, который мы называем «Троянской стеной» – и такой сильной была ее реакция, что бастионы Илиона рухнули вновь. – Трону? – моляще скачала она.

– Тронь.

– Трону ДВАЖДЫ? «Пожалуйста, можно мне немного подержать ее, попробовать, что это такое? Ну, пожалуйста, очень вас прошу! Я требую слишком много, и вы вправе откачать, но я обещаю, что ничего плохого не сделаю», – слова им служат для передачи того, что нужно, но весь сок в том, как это говорится.) Неохота мне было это позволять, да еще с Леди Вивамус. Да вот не могу я устоять перед красивой девушкой.

– Тронь… дважды, – нехотя уступил я. Я вынул ее и эфесом вперед передал ей, готовясь перехватить ее прежде, чем она выколет кому-нибудь глаз или проткнет себе ногу.

Она осторожно приняла ее, широко раскрыв глаза и рот и взяв ее вместо рукояти за чашку. Пришлось ей показать. Рука у нее для сабли была уж слишком мала; руки и ноги ее, такие, как и талия, были супер-стройны.

Она засекла гравировку.

– Значение?

«Давайте жить, пока живем» в переводе не очень-то звучит, но не потому, что такая мысль им непонятна, а потому, что она для них – как вода для рыбы. Как же еще можно жить? Но я попытался.

– Тронь – дважды жизнь. Ешь. Пей. Радуйся.

Она задумчиво кивнула, потом сделала, согнув кисть и отставив локоть, выпад в воздух. Я не смог этого стерпеть и отобрал оружие у нее, плавно заняв защитную позицию для рапир, сделал выпад в верхней зоне и вышел из него – движение настолько грациозное, что даже здоровенные волосатые мужики в нем смотрятся. Вот почему балерины занимаются фехтованием.

Я отдал честь и вернул оружие ей, затем поправил ей положение правого локтя, кисти и левой руки – вот поэтому балерины и обучаются за полцены, потому что учителю учить их приятно. Она сделала выпад, чуть-чуть не проткнув одному из гостей ляжку по правому борту.

Я снова забрал оружие, отер клинок, вложил его в ножны. Мы собрали тьму народа. Я взял с буфета свой «Дэгвуд», но она не собиралась прощаться. – Сама прыгать сабля?

Я поперхнулся. Если она понимала весь смысл – или если его понимал я – значит, ко мне обратились самым вежливым образом, какой я только слыхивал на Центре, с предложением. Обычно оно бывает прямее. Но ведь наверняка же Стар не афишировала подробностей нашей брачной церемонии? Руфо? Я ему не говорил, но Стар могла и сказать.

Когда я не ответил, она, не понижая голоса, объяснила все до конца.

– Сама недевственница, немать, небеременна, небесплодна. Я объяснил, со всей возможной на этом языке вежливостью – что не очень-то сложно – что у меня свидания расписаны. Она оставила эту тему, посмотрела на «Дэгвуд».

– Капелка трону вкус?

Это было другое дело; я передал его. Она отведала солидную капельку, задумчиво пожевала, вроде бы обрадовалась.

– Ксенко. Примитивно. Крепко. Резкий диссонанс. Высокое искусство.

И она уплыла в сторону, оставив меня в раздумьях. Менее десяти минут спустя этот же вопрос был задан мне опять. Я получил предложений больше, чем на любом другом вечере на Центре, и причина повышенного спроса, уверен, заключалась в сабле. Нет, ну конечно немало предложений выпадало на мою долю на каждом вечере, ведь я был супругом Ее Мудрости. Да будь я хоть орангутангом, предложения все равно бы последовали. Некоторые из принятых в обществе волосатиков и так были не лучше орангутангов, но мне простили бы даже обезьянью вонь. Разгадка коренилась в том, что многим дамам любопытно было узнать, с кем ложится спать императрица, а то обстоятельство, что я – дикарь, или в лучшем случае варвар, подогревало их любопытство. Запретов никаких на открытые предложения не существовало; многие так и делали.

Но у меня все еще длился медовый месяц. Да и уж во всяком случае, если бы стал принимать все предложения, я бы давно качался от ветра. Но слушать их, как только я перестал съеживаться от прямоты типа «Газировки или пива?», мне нравилось. Когда упрашивают, у любого поднимается настроение.

В тот вечер, раздеваясь, я спросил:

– Ну как, повеселилась, красавица?

Стар зевнула и расплылась в улыбке:

– Да уж конечно. Так же как и ты, Игл-Скаут великовозрастный. Чего это ты ту кошечку домой не привел?

– Какую кошечку?

– Сам знаешь, какую. Ту, которую ты учил фехтовать.

– Мии-яу!

– Нет, нет, милый. Тебе бы надо послать за ней. Я слышала, как она назвала свою профессию, и должна сказать, что существует тесная связь между хорошей готовкой и хорошей…

– Ты слишком много разговариваешь, женщина! Она переключилась с английского на невианский.

– Слушаюсь, милорд муж. Ни звука не пророню я, коего не сорвется непрощенно с истосковавшихся по любви губ.

– Миледи жена моя любимая… дух изначальный Вод Поющих…

От невианского больше толку, чем от той тарабарщины, на которой говорят в Центре.

Приятное местечко – Центр; и жизнь у супруга Мудрости безбедная. После первого нашего посещения рыбацкой хижины Стар я как-то заикнулся, как приятно было бы однажды вернуться и пощипать форель на том самом симпатичном месте, у Врат, которыми мы попали а Невию.

– Эх, было бы оно на Центре.

– Будет.

– Стар, ты хочешь перевести его? Я знаю, что некоторые коммерческие Врата могут транспортировать солидный вес, но даже в этом случае…

– Нет, нет. Но ничуть не хуже. Дай-ка подумать. Понадобится примерно с день, чтобы его измерить, снять на стерео, взять пробы воздуха и так далее. Тип течения и всякое такое. А пока… За этой стеной нет ничего особенного, только электростанция и прочее. Скажем, дверь вот сюда, а место, где мы готовили рыбу, ярдах в ста отсюда. Будет закончено за неделю, или у нас появится новый архитектор. Подходит?

– Стар, ты такого не сделаешь.

– Почему же нет, милый?

– Перекраивать весь дом, чтобы у меня был ручей с форелью? Фантастика!

– Мне так не кажется.

– Тем не менее это так. Да и вообще, родная, вся соль не в том, чтобы перетащить тот ручей сюда, а отправиться ТУДА, в отпуск. Она вздохнула.

– Как бы мне хотелось уйти в отпуск.

– Ты сегодня прошла отпечатывание. У тебя голос изменился.

– Это пройдет, Оскар.

– Стар, ты слишком быстро их принимаешь. Ты изматываешь себя.

– Возможно. Но как ты знаешь, судить об этом должна я сама.

– Как я знаю! Ты можешь судить все сущее, черт бы его побрал, как ты и делаешь, и это я знаю, а Я, твой муж, должен рассудить, когда ты работаешь сверх меры, и прекратить это.

– Милый, милый!

Такие случаи происходили слишком часто.

Я не ревновал ее. Этот призрак моего дикарского прошлого успокоился на Невии, меня он больше не преследовал.

Да и Центр не такое место, где этот призрак может запросто разгуливать. На Центре столько же брачных обычаев, сколько и культур – тысячи. Они аннулируют друг друга. Некоторые тамошние гуманоиды моногамны по природе, вроде, как говорят, лебедей. Так что в список «добродетелей» верность не входит. Подобно тому, как мужество – это храбрость перед лицом страха, так и добродетель – это порядочное поведение перед лицом искушения. Если нет искушения, не может быть и добродетели. Однако опасности эти несгибаемые однолюбы не представляли. Если кто-либо по незнанию обращался к одной из таких целомудренных дам с предложением, то он не рисковал нарваться на пощечину или нож; она бы отвергла его, не прерывая разговора. Если бы его услышал ее муж, тоже ничего не было бы; ревности не постичь автоматически единобрачной расе. Не то чтобы я когда-либо попробовал это проверить; они мне по виду – и по запаху – напоминали перебродившее тесто. Там, где нет соблазна, нет и добродетели.

Но возможности похвалиться «добродетелями» у меня были. Меня так и тянуло к той кошечке с осиной талией – а я еще узнал, что она принадлежит к такой культуре, в которой женщина не может выйти замуж, пока не докажет, что способна забеременеть, как в районах Южных Морей и в некоторых местах в Европе; никаких запретов своего племени она не нарушала. Еще больше меня соблазняла другая девочка, милашка с прелестной фигуркой, восхитительным чувством юмора и одна из лучших танцовщиц любой Вселенной. Она не кричала об этом на перекрестках; просто дала мне понять, что не слишком занята и вовсе не равнодушна, искусно используя окольные пути тамошнего жаргона.

Это произвело освежающее впечатление.. В точности «как в Америке». Я-таки поинтересовался в других местах обычаями ее племени и выяснил, что, строго относясь к браку, они смотрят снисходительно на все остальное. В качестве зятя я был бы абсолютно непригоден, но, хоть дверь и была заперта, окно было открыто.

Короче, я трусил. Я устроил раскопки в собственной душе и установил наличие не менее нездорового любопытства, чем у любой особи женского пола, которая обращалась ко мне с предложением просто потому, что я был супругом Стар. Милая малютка Жай-и-ван была одной из тех, кто не носил одежды. Она выращивала ее прямо на месте; от кончика носа до крошечных пальчиков на ногах она была покрыта мягким, гладким серым мехом, удивительно похожим на мех шиншиллы. Блеск!

У меня не хватало духу. Слишком уж симпатичной была она девочкой.

Однако в существовании этого соблазна я признался Стар. Она тонко намекнула, что у меня, должно быть, меж ушами мускулы. Жай-и-ван являлась выдающейся артисткой даже среди собственного народа, который почитался как наиболее талантливый поклона Эроса.

Грустить я не перестал. Баловаться с такой симпатичной девочкой стоило только по любви, хотя бы отчасти, а любви-то и не было, лишь прекрасный этот мех. Да еще я опасался, что баловство с Жай-и-ван может превратиться в любовь, а она не сможет выйти за меня замуж, даже если Стар меня отпустит.

Или не отпустит – на Центре запрещена полигамия. В некоторых тамошних религиях есть постановления за или против того и другого, но религий в этой мешанине культур бессчетное множество, так что они взаимно уничтожаются по типу противодействующих обычаев. Культорологи провозглашают «закон» религиозной свободы, который, по их мнению, неуместен. Свобода вероисповедания в любой культуре обратно пропорциональна силе главенствующей религии. Это считается одним из образов общей инвариантности, а именно, что любые свободы произрастают из столкновений в культуре, ибо не уравновешиваемый своей противоположностью обычай становится принудительным и всегда рассматривается как «закон природы».

Руфо не соглашался; он считал, что его коллеги составляют уравнения из величин несоразмерных и неопределимых – пустоголовые! – и что свобода никогда не являлась чем-то большим, чем счастливый случай. Средний, человек, в любой человеческой расе, ненавидит любую свободу и боится ее, не только для соседей, но и для себя самого, и растаптывает ее когда только можно.

Возвращаясь к первоначальной теме – центристы пользуются любой формой брачных контактов. А то и никакой. Практикуется домашнее сотрудничество, сожитие, размножение, дружба и любовь – но не обязательно все вместе или с одним и тем же лицом. Контакты могли по сложности равняться договору слияния корпораций, определяя срок, цели, обязанности, ответственность, число и пол детей, методы генетического отбора, необходимость нанятая приемных матерей, условия прекращения и право выбора расширения – все, что угодно, кроме «верности в браке». Там вне сомнения то, что это невозможно внедрить силой и, следовательно, нельзя это включать в контракт.

Однако верность в браке встречается там чаще, чем на Земле; она просто не устанавливается законом. Есть у них древняя поговорка, дословно: «Женщины и Кошки». Она означает: «Женщины и кошки поступают, как вздумается, мужчинам и собакам лучше к этому относиться спокойно». У нее есть и противоположность: «Мужчины и Погода». Она немного груба и, по крайней мере, столь же стара, поскольку взята под контроль уже давно.

Обычным договором является отсутствие договора; он переносит свою одежду к ней в дом и остается там, пока она не выкинет его одежду за дверь. Эта форма высоко ценится из-за своей стабильности: женщине, которая «высвистнет ботинки», приходится нелегко в поисках другого мужчины, который отважится ни то, чтобы противостоять ее вспыльчивости.

Мой «контракт» со Стар – если контракты, законы и обычаи были применимы к императрице, а они не были и не могли быть применены – был не сложнее обычного. Но это было источником моего все возрастающего беспокойства.

Поверьте мне, я НЕ ревновал.

Но меня все больше тревожили эти заполняющие ее мозг мертвецы.

Однажды вечером, когда мы одевались на какую-то чепуху, она резко ответила мне. Я взахлеб рассказывал о том, как я в тот день обучался математике, и, ясное дело, интересно это было не больше, чем когда ребенок рассказывает о дне, проведенном в детсаде. Но я был полон воодушевления, передо мной открывался новый мир, а Стар всегда была терпелива.

Только оборвала она меня голосом баритонного регистра.

Я остановился как вкопанный.

– Ты сегодня проходила отпечатку! Можно было буквально почувствовать, как она переключает скорости.

– Ох, простите меня, дорогой! Да, я сегодня сама не своя. Я – Его Мудрость СL XXXII. Я проделал быстрый подсчет.

– Значит, со времени Похода ты приняла уже четырнадцать – а за все годы до этого ты приняла всего семь. Какого черта ты хочешь добиться? Пережечь себя? Стать идиоткой?

Она начала было испепелять меня, потом мягко ответила:

– Нет, ничем подобным я не рискую.

– Я слышал нечто иное.

– То, что ты мог услышать, Оскар, не имеет никакого значения, ибо никто другой не может судить как о моих возможностях, так и о том, что значит принятие отпечатки. Разве что только ты поговорил с моим наследником?

– Нет.

Я знал о том, что она его выбрала, и полагал, что он раз-другой прошел отпечатку – рутинная предосторожность на случай убийства. Но я его не встречал и встречать не хотел и, кто он такой, не знал.

– Тогда забудь, что тебе говорили. Это бессмысленно. – Она вздохнула.

– Но если ты не против, дорогой, я сегодня никуда не пойду; мне лучше лечь поспать. Старый Вонючка СL ХХХII хуже всех, кем я когда-либо была. Он достиг блестящего успеха в критический период, тебе бы надо о нем почитать. А вот в душе он был злобным зверем, ненавидевшим тех самых людей, которым помогал. Он еще не остыл во мне, надо держать его на цепи.

– Ну ладно, давай ляжем. Стар покачала головой.

– Я сказала «поспать». Прибегну к самовнушению и к утру ты даже не вспомнишь о его существовании. Отправляйся-ка на вечер. Отыщи себе приключение и забудь, что у тебя трудная жена.

Я и пошел, только был слишком раздражен, чтобы даже думать о «приключениях».

Старый Вонючка оказался не хуже всех. Я могу настоять на своем в любой ссоре, а Стар, какой бы амазонкой она ни была, не так могущественна, чтобы со мной справиться. Если бы она забыла о вежливости, она все-таки получила бы обещанную порку. Вмешательства охраны мне нечего было бояться. С самого начала было установлено: когда мы оставались наедине, мы решали личные дела. Появление любого третьего нарушало порядок. У Стар вообще-то и уединения не было, даже в ванной. Я не интересовался, состояла ее охрана из женщин или из мужчин. Ей это тоже было безразлично. Охрана никогда не попадалась на глаза. Так что размолвки наши не были известны никому и, скорее всего, не приносили нам зла, слуха в качестве временной разрядки.

Вот со «Святым» примириться было труднее, чем со Старым Вонючкой. Его Мудрость СХLI до того был полон чертова благородства, духовности и непревзойденной святости, что я на три дня отправился на рыбалку. Как личность. Стар была полна здоровья, энергии и радости жизни; а этот тип не пил, не курил, не жевал резинки и даже грубого слова никому не сказал. Пока Стар находилась под его влиянием, у нее чуть ли нимб не появился.

Хуже того, он, когда посвятил себя служению Вселенным, отказался от секса, и это произвело потрясающее воздействие на Стар; милая покорность была не в ее стиле. Потому я и отправился на рыбалку.

Хорошего про «Святого» сказать можно было только одно. Стар считает, что он был самым неудачливым императором во всей этой длинной цепи, обладая талантом делать не то, что нужно, из благочестивых побуждений, так что она научилась от него большему, чем от кого-либо другого; он совершил все мыслимые ошибки! Он был убит разочарованными клиентами спустя всего лишь пятнадцать лет, а этого времени не может хватить на то, чтобы исковеркать такую громадину, как Империя Двадцати Вселенных.

Его Мудрость СХХХVIIЕ оказался Ею – и Стар на два дня пропала. А когда вернулась, объяснила:

– Так надо было, милый. Я всегда считала себя отъявленной шлюхой, но она потрясла даже меня.

– Кто это?

– Я не скажу ни слова, сударь. Я подвергла себя интенсивной обработке, чтобы похоронить ее там, где она тебе никогда не встретится.

– Меня разбирает любопытство.

– Я знаю, и именно поэтому я вонзила кол в ее сердце – задача не из легких, я прямой ее потомок.. Но мне было страшно, что она понравится тебе больше, чем я. Ох и проститутка, слов нет!

Меня до сих пор разбирает любопытство.

Большинство из них были людьми неплохими. Но брак наш протекал бы глаже, если бы я не знал об их существовании. Лучше иметь жену маленько с придурью, чем состоящую из нескольких взводов, в которых большинство мужчин. Моему либидо не приносило пользы то, что их призрачное присутствие давало знать о себе даже тогда, когда во главе стояла собственная личность Стар. Однако должен признаться, что Стар знала мужчин лучше, чем кто бы то ни было из женщин в любой истории. Ей не нужно было гадать, что доставит удовольствие мужчине; ей по «опыту», было известно об этом больше, чем мне, – и делилась она своими уникальными знаниями открыто и без стыдливости. Мне бы не стоило жаловаться.

А я жаловался, я винил ее за то, что она была другими людьми. Она переносила мои несправедливые жалобы лучше, чем я переносил то, что считал несправедливым в своем положении vis-a-vis со всей этой ордой призраков.

Однако призраки эти были не самым худшим злом. У меня не было дела. Я имею в виду не сиденье с девяти до пяти, а по субботам стрижка травы и вечерняя попойка в загородном клубе. Я хочу сказать, что у меня не было цели. Видали когда-нибудь льва в зоопарке? Свежее мясо строго по графику, самок приводят, охотников бояться не надо, У него есть все, что нужно, – верно?

ТАК ПОЧЕМУ ОН СКУЧАЕТ?

Сначала я даже не осознавал, что стою перед проблемой. У меня была красивая и любящая жена; богат я был до того, что нельзя и сосчитать; жил в роскошнейшем доме в городе красивее любого земного; все, кого я встречал, хорошо ко мне относились. Лучшим сразу после чудесной моей женушки было то, что я обладал неограниченными возможностями «пойти учиться» в дивном не по-земному смысле, без обязательного условия скакать за кожаным мячом. Да и за некожаным тоже. Мне не надо было останавливаться; я располагал любой мыслимой помощью. Я вот что хочу сказать: представьте, что Альберт Эйнштейн бросает все, чтобы помочь тебе по алгебре, или «Рэнд Корпорейшн» и «Дженерал Электрик» объединяются для создания технических средств обучения, чтобы тебе что-нибудь стало ясно.

Такая роскошь почище любого богатства.

Вскоре я понял, что не могу выпить океан, даже поднесенный к самым губам. Знание на одной только Земле разрослось так наглядно, что его не охватить никому. Представьте, каков его объем в Двадцати Вселенных, где у каждой свои законы, своя история и одна Стар знает сколько цивилизаций.

Поступающим на работу на кондитерские фабрики всячески помогают съесть, сколько влезет. Вскоре они, пресыщаются.

Я так и не пресытился окончательно: в знании разнообразия больше. Но учебе моей не хватало цели. Тайное Имя Бога в Двадцати Вселенных обнаружить не проще, чем в одной, – и все прочие предметы по размеру одинаковы, если нет природной склонности.

Склонностей у меня не было, я был дилетантом. Я понял это, когда увидел, что моим наставникам скучно со мной. Поэтому я отпустил большую их часть, остановился на математике и мультивселенской истории, бросил попытки узнать все.

Подумывал я о том, чтобы открыть свое дело. Но чтобы получать от бизнеса удовольствие, надо быть бизнесменом в душе. Деньги у меня были; я мог добиться только их потери. В случае выигрыша я нипочем бы не узнал, не результат ли это такого приказа (от любого правительства, откуда угодно): с супругом императрицы нельзя конкурировать, а убытки ваши будут возмещены.

То же самое с покером. Я ввел эту игру, и она довольно быстро прижилась. Вскоре я обнаружил, что не могу больше играть серьезно, а иначе нет смысла. Когда владеешь морем денег, потерять или добавить несколько капель не значит НИЧЕГО.

Тут мне стоит кое-что объяснить: «цивильный лист» Ее Мудрости был, может, и не столь велик, как траты многих крупных транжир на Центре; живут здесь богато. Но он был величины такой, какой хотелось Стар, неисчерпаемым источником богатства. Не знаю, сколько миров оплачивали все счета, но, допустим, тысяч двадцать по три миллиарда людей в каждом… Вообще-то их было больше.

По пенни с каждого из 60.000.000.000.000 людей даст шестьсот миллиардов долларов. Цифры эти не означают ничего, просто показывают, что если распределить все так, что никто ничего и не почувствует, в результате все равно получается денег больше, чем я мог потратить. Неуправление Стар своей не-Империей стоило, полагаю, недешево. Но личные ее и мои траты, сколь угодно большие, не имели значения.

Царь Мидас потерял к своей копилке всякий интерес. Я тоже.

Нет, я тратил деньги. (Хотя не прикасался к ним ни разу – необязательно). Наш «шалаш» – не стану называть его дворцом – был соединен со спортзалом, оборудованным почище зала любого университета; по моей просьбе добавили еще salle d'armes [80], и я много занимался фехтованием, баловался чуть не, каждый день с любым видом оружия. По моему заказу были изготовлены рапиры, достойные Леди Вивамус, и мне по очереди помогали лучшие мастера клинка нескольких миров. Я велел построить еще и стрельбище, лук мой подобрали в пещере Перехода на Карт-Хокеще, и я тренировался в стрельбе из лука и другого наводящегося оружия. Да, деньги я тратил, как хотел.

Но радости от этого было мало.

Как-то днем сидел я в своем кабинете, ни черта не делая, а только поигрывая вазой, полной драгоценных камней.

Я когда-то недолго баловался ремеслом ювелира. Оно заинтересовало меня в средней школе; целое лето я проработал у ювелира. Я умею рисовать и был очарован красивыми камушками. Он одалживал мне книги, я доставал в библиотеках другие – а однажды он выполнил один из моих рисунков в камнях.

У меня было Призвание.

Но ювелиры не подлежат отсрочке по призыву, так что я это забросил, вплоть до Центра.

Понимаете, у меня не было другого способа сделать Стар подарок, кроме как изготовить его самому. Так я и сделал. Из настоящих камней я создал ансамбль драгоценностей к одежде, сперва подучившись (как обычно, с помощью специалистов), послав за роскошной подборкой камней, вычертив схемы, отослав камни и рисунки для воплощения.

Я знал, что Стар любит украшенные драгоценностями костюмы; я знал, что ей нравится, когда покрой их рискован, но не в смысле нарушения табу, их там не было. Нужно, чтоб он был соблазнительный, золотящий лилию, подчеркивающий то, что едва ли в этом нуждается. То, что я изобрел, пришлось бы как раз к месту в любом французском ревю – только из настоящих камней. Сапфиры с золотом очень шли к белокурой красоте Стар, и я использовал их. Но ей к лицу любой цвет, и я воспользовался и другими камнями.

Стар была восхищена первой моей пробой и надела ее в тот же вечер. Я гордился ею; образец я свистнул по памяти с костюма, который увидел в первый же вечер после демобилизации на статистке в одном из франкфуртских ночных клубов: полоска ткани на бедрах, длинная прозрачная юбка, с одного бока открытая до бедра и усыпанная блестками (я поставил сапфиры), нечто вроде лифа, только открытого, сплошь в драгоценных камнях, и головной убор под стать. Высокие золотые босоножки с сапфировыми каблуками.

Стар с теплой благодарностью принимала и все последующие.

Но я кое-что понял. Я не создатель драгоценных уборов. У меня не было ни малейшей надежды на то, чтобы сравняться с обслуживавшими богачей Центра профессионалами. До меня быстро дошло, что Стар носит мои ансамбли потому, что это мой подарок, точно так же, как мама прикалывает на стенку детсадовские рисунки, которые сыночек приносит домой. В общем, я все бросил.

Эта ваза с драгоценными камнями торчала в моем кабинете уже несколько недель – опалы-огневики, сардониксы, карнелии, алмазы, бирюза и рубины, лунные камни и сапфиры, гранаты, перидоты, изумруды, хризолиты. У многих названия по-английски не было. Я пропускал их сквозь пальцы, разглядывал многоцветные огнепады, и мне было жаль самого себя. В голову лезли мысли о том, сколько бы такие красивые камушки стоили на Земле. Угадать это я не мог бы с точностью и до миллиона долларов.

Я не брал на себя хлопоты запирать их на ночь. Подумать только, и МНЕ пришлось бросить колледж из-за нехватки сосисок и платы за обучение.

Я оттолкнул их в сторону и подошел к окну, появившемуся потому, что я сказал Стар, что мне не нравится, когда в моем кабинете нет окна. Случилось это по прибытии, и я несколько месяцев не знал, как много было разрушено, чтобы сделать мне приятное. Я-то думал, что просто пробили стену.

Вид был превосходный, похожий больше не на город, а на парк, усеянный, но не загроможденный красивыми зданиями. Трудно было себе представить, что перед тобой город больше, чем Токио; «скелет» его не торчал наружу, а население работало даже на другой половине планеты.

В воздухе стояло похожее на пчелиный улей бормотание, как тот приглушенный рев, от которого нигде не скрыться в Нью-Йорке, – только помягче, как раз настолько, чтобы я осознавал, что окружен людьми, у каждого из которых есть своя работа, своя цель, своя функция.

Моя функция? Консорт [81].

Гиголо! [82] Стар, не сознавая того, ввела проституцию в мир, никогда ее не знавший. В невинный мир, где мужчина и женщина ложились спать вместе только по той причине, что оба этого хотели.

Принц-консорт – не проститутка. У него своя работа, и она часто утомительна: представлять свою правящую супругу, закладывать первый камень, произносить речи. Кроме того, он, как королевский племенной жеребец, имеет своим долгом обеспечение того, чтобы династия не вымерла.

У меня ничего этого не было. Ни даже обязанности развлекать Стар. Черт, не дальше десяти миль от меня были миллионы мужиков, которые только и ждали такого шанса.

Прошлая ночь прошла неважно. Началась она плохо и перешла в одно из тех утомительных совещаний, которые иной раз случаются у женатых людей и пользы от которых еще меньше, чем от ссор со скандалом. Была и у нас такая, не хуже, чем у любого работяги, которого давят долги и начальство.

Стар сделала то, чего раньше никогда не делала: принесла работу на дом. Пятерых мужиков, озабоченных какой-то межгалактической путаницей, – я так и не понял, какой. Обсуждение ее продолжалось уже часов несколько, и иногда они говорили на неизвестном мне языке.

Меня они не замечали, я был как мебель. Представляются на Центре редко; если охота с кем-нибудь поговорить, говоришь: «Сам», потом ждешь. Если он не отвечает, отходишь. Если отвечает, обмениваетесь именами.

Ни один из них ничего не сказал, и черт бы меня побрал, если бы я начал первым. Начать, как гостям в моем доме, положено было им. Но они, судя по их поведению, вовсе не считали это МОИМ делом.

Я сидел, как Человек-Невидимка, постепенно зверея.

Они продолжали свой спор, а Стар сидела и слушала. Потом она позвала служанок, и те начали раздевать ее и расчесывать ей волосы. Центр – не Америка, причины чувствовать себя шокированным у меня не было. То, что делала она, было грубостью по отношению к ним, обращением с НИМИ, как с мебелью (от нее не укрылось, как они обошлись со мной).

Один раздраженно сказал:

– Ваша Мудрость, мне бы все-таки хотелось, чтобы вы нас выслушали, как мы условились. (Я передаю жаргон своими словами.) Стар холодно сказала:

– О своем поведении сужу я. Больше никто на это не имеет нрава.

Верно. Она могла разобраться в своем поведении. Они – нет. Да и я, понял я с горечью, тоже не мог. Я чувствовал, что сержусь на нее (хотя и знал, что это не имеет значения), за то что в присутствии этих болванов она позвала своих служанок и стала готовиться ко сну. Я намеревался внушить ей потом, чтобы этого больше не было. Теперь я решил не затрагивать этот вопрос.

Вскоре Стар оборвала их.

– Он прав. Вы – нет. Решить это так. Уходите. Но я все же вознамерился тишком поставить на своем, выступив против того, чтобы она приводила «торгашей» домой.

Стар оказалась проворнее меня. Как только мы остались наедине, она сказала:

– Прости меня, любовь моя. Я согласилась выслушать эту дурацкую белиберду, а она все тянулась и тянулась, потом я подумала, что смогу закончить быстрее, если вытащу их из кресел, поставлю их здесь и ясно дам понять, что мне надоело. Мне и в голову не приходило, что они проругаются целый час, прежде чем мне удастся выдавить из них суть вопроса. К тому же я знала, что если отложу все до завтра, они затянут дело на несколько часов. А проблема стояла важная, я не могла отбросить ее. – Она вздохнула.

– Нелепый этот человечек… И такие люди взбираются на высокие посты… Я было подумала, не случиться ли с ним несчастному случаю. А вместо этого я должна позволить ему исправить свою ошибку, иначе эта ситуация повторится.

Я не смог даже намекнуть, что к своему решению она пришла под влиянием раздражения; человек, которого она раскритиковала, был тем, в чью пользу она решила дело. Ну я и сказал:

– Давай-ка спать, ты устала, – и тут у меня не хватило ума удержаться от того, чтобы самому судить о ней.

Глава XIX.

МЫ ЛЕГЛИ спать. Немного погодя она сказала:

– Оскар, ты недоволен.

– Я этого не говорил.

– Я это чувствую. И не только из-за сегодняшнего вечера и этих надоедливых клоунов. Ты все время уходишь в себя, и вид у тебя несчастный.

– Пустяки.

– Оскар, все, что тебя тревожит, никогда не будет для меня «пустяком». Хотя я и могу не осознавать этого, пока не пойму, в чем дело.

– Хм, знаешь… я чувствую себя так дьявольски бесполезно!

Она положила свою мягкую, сильную руку мне на грудь.

– Ты не бесполезен для меня. Почему ты сам считаешь себя бесполезным?

– Ну… посмотри на эту кровать!

Кровать эта была такая, о которой американцу и мечтать нечего; она делала все, только не целовала при отходе ко сну – и, так же, как город, она была красива, все было скрыто внутри.

– Этот спальник, если бы его смогли построить дома, стоил бы больше, чем самый лучший дом, в котором живала моя мать. Она над этим подумала.

– Ты хотел бы послать матери денег?

Она знаком подозвала прикроватный коммуникатор.

– Адреса «База ВВС США в Элмендорфе» хватит? (Не помню, чтобы говорил ей, где живет мама).

– Нет, нет! – Я махнул на говоруна, отключая его. – Я НЕ хочу посылать ей деньги. О ней заботится ее муж. От меня он денег не возьмет. Дело не в этом.

– Тогда я не понимаю, в чем же дело. Кровати значения не имеют, а вот кто находится в кровати – это важно. Любимый мой если тебе не нравится эта кровать, мы можем сменить ее. Или спать на полу. Кровати значения не имеют.

– Да нормальная эта кровать. Плохо только то, что заплатил за нее не я. А ты. И за этот дом. И за мою одежду. За пищу, которую я ем. За мои… мои ИГРУШКИ! Черт возьми, все, что у меня есть, дала мне ты. Знаешь, Стар, кто я такой? Гиголо! Ты знаешь, кто такой Гиголо? Что-то вроде мужика-проститутки.

Одной из самых невыносимых привычек моей жены было то, что иногда она отказывалась огрызаться на меня, когда знала, что мне не терпится поругаться. Она задумчиво посмотрела на меня.

– Америка – страна деловая, верно? Люди, особенно мужчины, все время работают.

– Ммм… да.

– Это даже на Земле не везде в обычае. Француз, если у него есть свободное время, не чувствует себя несчастным; он заказывает еще одно cafe au lait [83] и копит себе блюдечки. Да и я не влюблена в работу. Оскар, вечер наш пропал из-за моей лени, стремления избежать завтра переделки тяжелого дела. Этой ошибки я не повторю.

– Стар, это неважно. С этим покончено.

– Я знаю. Первый раз редко бывает самым важным. Да и второй тоже. А иногда и двадцать второй. Оскар, ты не гиголо.

– А как же ты это назовешь? Когда что-то похоже на утку, крякает, как утка, и действует, как утка, я называю его уткой. Назови его букетом роз, все равно оно крякает.

– Нет. Вот это все кругом… – она повела рукой. – Кровать. Эта прекрасная комната, пища, что мы едим. Одежда моя и твоя. Прелестные наши бассейны. Дворецкий, дежурящий ночью на тот случай, если ты или я вдруг потребуем певчую птичку или спелую дыню. Наши пленительные сады. Все, что мы видим, чего касаемся, чем пользуемся, чего желаем, и в тысячу раз больше этого в дальних местах – все это ты заработал своими сильными руками; оно твое по праву.

Я фыркнул.

– Серьезно, – настаивала она. – Таково было наше соглашение. Я обещала тебе много приключений, еще больше наград и даже еще больше опасностей. Ты согласился. Ты сказал: «Принцесса, вы наняли себе слугу». – Она улыбнулась. – Такого замечательного слугу. Милый, я думаю, опасности были больше, чем тебе казалось… Так что мне, до последнего времени, доставляло удовольствие то, что и награды больше, чем ты мог бы догадываться. Пожалуйста, не стесняйся принимать их. Ты заслужил это и даже больше. Все, что только ты сможешь и захочешь принять.

– Ээ… Даже если ты права, это слишком. Я тону, как в трясине!

– Но, Оскар, ты не обязан принимать ничего, чего не хочешь. Мы можем жить скромно. В одной комнате со складывающейся в стену кроватью, если тебе этого хочется.

– Это не выход.

– Может, тебе подошла бы холостяцкая берлога где-нибудь в городе?

– «Выкидываем мои башмаки», да?

Ровным голосом она сказала:

– Муж мой, если ваши башмаки будут когда-нибудь выкинуты, то выкинуть их должны будете вы. Я перепрыгнула через вашу саблю. Обратно я не прыгну.

– Полегче! – сказал я. – Предложение-то было твое. Если я его неправильно понял, извини. Я знал, ты держишь собственное слово. Но может, ты о нем сожалеешь.

– Я не сожалею о нем. А ты?

– Нет, Стар, нет! Но…

– Что-то больно долгая пауза для такого короткого слова, – невесело сказала она. – Ты мне объяснишь?

– Хм… вот в этом-то и дело. Почему ты не объяснила мне?

– Что объяснила, Оскар? Объяснить можно так много всего.

– Ну, основное. Куда я попал. И в частности, что ты императрица всего этого… прежде чем позволять мне прыгать с тобой через саблю.

Выражение ее лица не изменилось, но по щекам покатились слезы. – Я могла бы ответить, но ты меня и не спрашивал…

– Я не знал, о чем спрашивать!

– Это верно. Я могла бы, не греша против истины, заявить, что, если бы ты спросил, я ответила бы. Я могла бы возразить, что не «позволяла» тебе прыгать через саблю, что ты отверг мои возражения насчет того, что необязательно оказывать мне честь вступления в брак по законам твоего народа… что я просто баба, которую можно опрокинуть, когда придет охота. Я могла бы заметить, что я не императрица, не королевских кровей, а работница, дело которой не позволяет ей даже роскоши побыть благородной. Это все справедливо. Но я не стану за этим прятаться: я прямо отвечу на твой вопрос. – Она перескочила на невианский. – Милорд Герой, я панически боялась, что если не покорюсь вашей воле, вы оставите меня!

– Миледи жена, неужели вы полагали всерьез что ваш рыцарь бросит вас в минуту опасности? – Я продолжил по-английски. Значит, вот где собака зарыта. Ты вышла за меня замуж потому, что Яйцо должно было быть снесено любым способом, а Ваша Мудрость подсказывала тебе, что для этой работы необходим я и что если ты за меня не выйдешь, я сломаюсь. Да, Ваша Мудрость тут дала маху; я не смываюсь. Глупо это с моей стороны, но я упрям. – Я стал вылезать из постели.

– Милорд любовь! – Она ревела в открытую.

– Извини. Надо найти пару ботинок. Посмотрим, далеко ли я смогу их зашвырнуть.

Я вел себя гнусно, как мог вести себя только мужик с раненой гордостью.

– Пожалуйста, Оскар, ну, пожалуйста! Выслушай меня сначала!

Я тяжело вздохнул.

– Говори.

Она схватила меня за руку, да так крепко, что если бы я попытался высвободиться, те потерял бы пальцы.

– Выслушай меня. Любимый мой, все было не так, Я знала, что ты не откажешься от нашего похода, пока он не кончится или пока мы не умрем. Я ЗНАЛА! У меня не только были сообщения за несколько лет до того, как я тебя вообще увидела, но мы ведь еще делили и радость, и опасность, и трудности; я знала тебе цену. Но если бы такое понадобилось, я опутала бы тебя сетью из слов, убедила бы согласиться лишь наполовину – пока не кончится поход. Ты романтик, ты согласился бы. Но милый, милый! Я ХОТЕЛА выйти за тебя замуж… связать тебя с собой по ТВОИМ правилам так, чтобы… – она остановилась сглотнуть слезы, – так, чтобы когда ты увидел все это – и это, и то, и все, что ты зовешь «своими игрушками», – ты ВСЕ РАВНО остался бы со мной. Это была не политика, это была любовь, любовь нерассуждающая и романтическая, любовь к самому тебе, милый.

Она уронила голову в сложенные ладони, и мне было едва ее слышно.

– Но я так мало знаю о любви. Любовь, как бабочка, что светит там, где сядет, и улетает, когда вздумается; цепями ее никогда не удержишь. Я согрешила, я попыталась удержать тебя. Знала я, что это нечестно, теперь я вижу, что это было грубо по отношению к тебе.

Стар с вымученной улыбкой на лице подняла взгляд.

– Даже у Ее Мудрости нет мудрости, когда в ней затронута женщина. Но, хоть я и глупая баба, я не настолько упряма, чтобы не понимать, что причинила вред любимому человеку, когда меня тычут в это носом. Пойди, пойди, принеси свою саблю; я перепрыгну через нее обратно, и рыцарь мой освободится из своей шелковой клети. Идите, милорд Герой, пока дух мой тверд.

– Сходи достань собственную шпагу, болтушка. Давно уже пора задать тебе трепку.

Внезапно она рассмеялась, как девчонка-сорванец.

– Но ведь моя шпага осталась в Карт-Хокеше, милый, Ты разве не помнишь?

– На этот раз ты не уйдешь!

Я сцапал ее. Стар увертлива, хоть и не малютка, и мускулы у нее на удивление. Но у меня преимущество в весе, да и боролась она не так упорно, как могла бы. Но все-таки я и кожу попортил, и синяков нахватался, прежде чем зажал ее ноги и завернул одну руку за спину. Я от души выдал ей пару шлепков, по силе как раз, чтобы каждый палец розово отпечатался, а потом интерес у меня пропал.

Вот и скажите мне эти слова вышли прямо из ее сердца или это была игра самой умной женщины Двадцати Вселенных?

Стар сказала:

– Я рада, мой прекрасный, что грудь у тебя не то что у некоторых, не собирает царапины, как полировка.

– Я еще ребенком был красив. Сколько грудей ты уже проверила?

– Так, вразброс, для примера. Милый, ты решил оставить меня?

– Пока да. Сама понимаешь, при условии хорошего поведения.

– Я бы предпочла, чтобы меня оставили при условии плохого поведения. Однако, пока ты в хорошем настроении – если я не ошибаюсь, – мне лучше рассказать тебе еще кое-что и принять порку, если она неизбежна.

– Ты слишком торопишься. Один раз в день – это максимум, ясно?

– Как вам угодно, сударь. Да, сэр, господин начальник. Я прикажу утром, чтобы привезли мою шпагу, и ты можешь лупить меня ею в любое свободное время, если уверен, что сможешь меня поймать. Но это я должна высказать и сбросить бремя со своей груди.

– Ничего на твоей груди нет. Если только не считать…

– Ну подожди! Ты ходишь к нашим врачам?

– Раз в неделю.

Самым первым, о чем распорядилась Стар, было исследование моей особы, настолько тщательное, что осмотр призывников в сравнении с ним стал казаться поверхностным.

– Главный мясник твердит, что у меня не залечены раны, но я ему не верю; никогда не чувствовал себя лучше.

– Он тянет время, Оскар, по моему приказу. Ты здоров, я работаю достаточно умело и лечила тебя со всей тщательностью. Однако, милый, я поступила так из эгоизма, и ты сейчас должен сказать мне, не обошлась ли я опять с тобой грубо и несправедливо. Я признаю, что действовала исподтишка. Но намерения у меня были добрые. Тем не менее, как первый урок моего ремесла, я знаю, что добрые намерения являются источником больших бед, чем все остальные причины, вместе взятые.

– Стар, о чем ты толкуешь? Источником всех бед являются женщины.

– Да, любимый. Потому что они постоянно полны добрых намерений и могут это доказать. Мужчины иногда поступают, исходя из рассудочно-эгоистических побуждений, а это безопаснее. Но не часто.

– Это потому, что половина их предков женского пола. Почему же я получал назначения на прием к врачам, если они мне не нужны?

– Я не говорила, что они тебе не нужны. Но ты можешь так не считать. Оскар, ты уже давно проходишь курс долгожизни. Она смотрела на меня, будто готовясь к защите или отступлению.

– Черт возьми, вот это да!

– Ты против? На этой стадии все еще можно поправить.

– Я об этом не думал.

Я знал, что на Центре можно пройти курс долгожизни, но знал и то, что он строго ограничен. Его мог получить любой – прямо перед эмиграцией на малонаселенную планету. Коренные жители должны стариться и умирать. Это было одним из немногих дел, в которых один из предшественников Стар вмешался в местное управление. Центр с практически побежденными болезнями и огромным достатком, как магнит, влекущий миллионы людей, становился уже перенаселенным, особенно когда среднестатистический возраст умирания подскочил от долгожизни до небес.

Строгое это постановление проредило толпы. Некоторые проходили курс долгожизни рано, переступали сквозь Врата и пытали счастья в диких местах. Большинство дожидалось того самого первого звонка, который доносит до сознания мысль о смерти, а потом решали, что они не слишком стары для перемен. А были и такие, что не сдавались и умирали, когда приходило их время.

Первый звонок был мне знаком; мне его прозвонил тот боло, в джунглях.

– Знаешь, у меня, кажется, возражений нет. Она с облегчением вздохнула.

– Я не была в этом уверена, но не надо было подмешивать его тебе в кофе. Я заслуживаю шлепка?

– Мы включим это в список того, что ты уже заработала, и выдадим тебе все сразу. Может, тебя и не покалечит. Стар, а какова продолжительность долгожизни?

– На это нелегко ответить. Очень немногие из тех, кто прошел ее, умерли в постели. Если ты будешь жить такой деятельной жизнью, в какой я – судя по твоему темпераменту – уверена, то очень маловероятно, что ты умрешь от старости. Или от болезни.

– И я никогда не состарюсь? К этому надо привыкнуть.

– Да нет, можно и состариться. Хуже того, старость пропорционально удлиняется. Если не сопротивляться. Если это позволят окружающие. Тем не менее… Милый, сколько ты мне дашь по виду? Отвечай не сердцем твоим, а только глазами. По земным нормам. Не скрывай правды, я знаю ответ.

Смотреть на Стар всегда было одно удовольствие, но я постарался посмотреть на нее свежим взглядом, поискать признаки осени – в наружных уголках глаз, ладонях, крохотных изменениях на коже. Черт, даже складочки нет. Однако я знал, что у нее и внук есть.

– Стар, когда я увидел тебя впервые, то дал тебе восемнадцать. Ты повернулась другой стороной, и я немного накинул. Сейчас, глядя в упор и без всяких скидок – не больше двадцати пяти. И это только потому, что у тебя зрелые черты лица. Когда ты смеешься, больше двадцати тебе не дать; когда подлизываешься, или чем-то поражена, или восторгаешься вдруг щенком, или котенком, или еще чем, тебе где-то около двенадцати. Я имею в виду выше подбородка; ниже подбородка младше восемнадцати тебе не прикинуться.

– Да, и для восемнадцати изрядно полногрудой, – добавила она. – Двадцать пять земных лет – по земным стандартам роста – это именно та цель, в которую я метила. Возраст, когда женщина перестает расти и начинает стареть. Оскар, при долгожизни видимый возраст – дело вкуса. Возьми моего дядю Джозефа – того, который иногда зовет себя «Граф Калиостро». Он остановился на тридцати пяти, потому что, как он говорит, все, кто помоложе, мальчишки. Руфо предпочитает выглядеть старше. Он говорит, что это приносит ему почтительное обращение, удерживает его от ссор с молодыми людьми – и одновременно позволяет ему подсунуть сюрприз мужику помоложе, если один из них все же нарвется на стычку, ибо, как ты знаешь, почтенный возраст Руфо проявляется в основном выше подбородка.

– Или сюрприз, который он может преподнести женщинам помоложе, – предположил я.

– С Руфо ни в чем нельзя быть уверенным. Любимый мой, я еще не кончила свой рассказ. Частично это умение научить тело излечивать самое себя. Вот здешние твои уроки языка – не было ни одного из них, чтобы гипнотерапевт не ловил случая дать твоему телу урок через спящий твой мозг, после собственно урока языка. Часть видимого возраста – это косметическая терапия (Руфо не обязательно быть лысым), но большая часть контролируется мозгом. Когда ты решишь, какой возраст тебе подходит, его можно начать отпечатывать.

– Я об этом подумаю. Не хочется мне выглядеть намного старше тебя.

Стар была восхищена.

– Спасибо, дорогой! Ты видишь, какой я была эгоисткой.

– Как это? Я что-то не заметил. Она положила свою руку на мою.

– Мне не хотелось, чтобы ты состарился и умер! Пока я остаюсь молодой.

Я захлопал на нее глазами.

– Слушайте, миледи, ну и эгоистично же это с вашей стороны, верно? Но ведь ты могла покрыть меня лаком и хранить в спальне, как твоя тетушка.

Она сделала гримаску.

– Противный. Она их не лакировала.

– Стар, я что-то не видал здесь ни одного их этих трупов-сувениров.

Она удивилась.

– Да ведь это на той планете, где я родилась. В этой же Вселенной, но у другой звезды. Разве я тебе не говорила?

– Стар, милая моя, ты, как правило, ничего не говоришь.

– Прости меня. Оскар, мне не хочется ошарашивать тебя сюрпризами. Спрашивай меня. Нынче ночью. Все что хочешь.

Я прикинул в уме. Интересно мне было насчет одной вещи, точнее отсутствия кое-чего. Но может, у женщин ее расового типа другой ритм? Но меня останавливал тот факт, что я женат на бабушке. Да и сколько ей лет?

– Стар, ты не беременна?

– Да что ты, нет, дорогой. Ой! Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы у нас были дети?

Я заспотыкался, пытаясь объяснить, что не уверен в том, что это возможно. Вдруг она и была беременна. Стар забеспокоилась.

– Я, наверное, снова тебя огорчу. Лучше мне рассказать все сразу. Оскар, я была воспитана для жизни в роскоши не больше, чем ты. Приятное детство, семья моя жила на ранчо. Я рано вышла замуж и была простым учителем математики, увлекаясь на досуге предположительной и вариантной геометриями. Я хочу сказать, магией. Трое детей. Мы неплохо ладили с мужем… пока меня не выбрали. Я была не отобрана, а просто названа для обследования и возможной подготовки. Он знал, когда женился на мне, что я кандидат по наследству – но ведь таких многие миллионы. Это казалось неважным. Он хотел, чтобы я отказалась. Я чуть так и не сделала. Но когда я дала согласие, он… в общем, он «выкинул мои башмаки». Там у нас это делается официально. Он поместил объявление в газете, что я больше ему не жена.

– Ах, вот как? Ты не против, если я разыщу его и переломаю ему руки?

– Лапушка ты моя! Это было много лет назад и очень далеко отсюда; он давно уже мертв. Это не имеет никакого значения.

– Ну, как бы то ни было, он мертв. А твои трое детей – один из них отец Руфо? Или мать?

– О, нет! Это было потом.

– Ну так?

Стар сделала глубокий вдох.

– Оскар, у меня около пятидесяти детей.

Это стало последней каплей. Слишком много потрясений, и это, видно, отразилось на моем лице, ибо лицо Стар выразило глубокую озабоченность. Она заторопилась с объяснением.

Когда ее выбрали в наследники, то произвели в ней кое-какие изменения, хирургические, биохимические и эндокринные. Ничего серьезного вроде удаления яичников не делали, и цели другие, да и методы потоньше, чем наши. Однако в результате около двухсот крошечных частиц Стар – яйцеклеток в живущем и латентном состоянии – были помещены на хранение при почти абсолютном нуле.

Около пятидесяти было приведено в действие, в основном императорами давно уже мертвыми, но «живущими» в хранимом своем семени – генетические рисковые ставки на получение одного или больше будущих императоров. Стар их не вынашивала; время наследника слишком драгоценно. Большинство из них она никогда не видела; отец Руфо был исключением. Она не говорила, но мне кажется. Стар нравилось, когда рядом ребенок, чтобы ласкать и играть с ним, пока трудные первые годы ее правления и Поход за Яйцом не отобрали у нее все свободное время.

У изменений этих была двойная цель: получить от одной матери несколько сот детей звездной магии и высвободить мать. С помощью каких-то ухищрений эндокринного контроля Стар оставалась нетронутой ритмом Евы, но во всех отношениях молодой – ни таблеток, ни гормонных инъекций: это было навсегда. Она была просто здоровой женщиной, у которой не бывало «плохих дней». Сделано это было не для ее удобства, а для гарантии, что ее суждения в качестве Великого Судьи не окажутся подорванными ее гландами.

– Это только разумно, – серьезно сказала она. – Я помню, что бывали дни, когда я без всякой причины могла голову оторвать самому близкому человеку, а потом удариться в рев. Во время такой бури невозможно рассуждать хладнокровно.

– Э-э-э, а это повлияло на твои склонности? Я имею в виду твое желание к…

Она от души рассмеялась.

– А как ТЫ считаешь? Она серьезно добавила:

– ЕДИНСТВЕННЫМ, что серьезно влияет на мое либидо – я имею в виду, ухудшает его, – является… (является? Крайне странная структура у английского является-являются эти разнесчастные отпечатки. Иной раз выше, иной ниже – да ты помнишь некую даму, чьего имени мы поминать не будем, которая так людоедски повлияла на меня, что я не осмеливалась близко подойти к тебе, пока не изгнала из себя черную ее душу! Светская отпечатка влияет также и на мои суждения, поэтому я никогда не слушаю дел до тех пор, пока не переварю самую последнюю. Ох, и рада же я буду, когда они кончатся!

– Я тоже.

– Не так, как Я. Но, не считая этого, милый, я не слишком сильно меняюсь как женщина, и ты это знаешь. Простая моя, обычная неприличная натура, которая кушает маленьких мальчиков за завтраком и сманивает их перепрыгивать через сабли.

– Сколько сабель?

Она пристально на меня посмотрела.

– С тех пор, как первый муж выкинул меня из дому, я не вступала в брак, пока не вышла замуж за ВАС, мистер Гордон. Если вы имели в виду нечто иное, то мне думается, что вы не вправе точить на меня зуб из-за того, что происходило еще до вашего рождения. Если вам нужны подробности происходившего за отчетный период, я готова удовлетворить ваше любопытство. Ваше, я бы сказала, нездоровое любопытство.

– Тебе охота похвастаться. Я не стану потакать этому, девчонка.

– Мне НЕохота хвастаться. Мало о чем я могу похвастать. Кризис Яйца практически не оставил мне времени побыть женщиной, черт его побери! Пока не явился Оскар-Петух. Благодарю вас, сэр.

– И не забывайте разговаривать вежливо.

– Да, сэр Петушок! Но ты завел нас далеко от наших баранов, дорогой. Если тебе нужны дети – ДА, милый. Осталось еще около двухсот тридцати яйцеклеток, и принадлежат они МНЕ. Не будущему. Не дражайшим людям, да будут благословенны жадные их сердчишки. Не тем играющим в богов манипуляторам наследственности. МНЕ! Это все, чем я владею. Все остальное – это ех officio [84]. Но эти – МОИ… и если они нужны тебе, то они и твои, мой единственный.

Мне бы надо сказать: «ДА!» – и поцеловать ее. А что я сказал?

– Ээ, давай не будем торопиться. Лицо ее вытянулось.

– Как будет милорду Герою-мужу угодно.

– Слушай, кончай со своей невианской формалистикой. Я хотел сказать, в общем, к этому надо привыкнуть. Шприцы и прочее, короче, возня со специалистами. И я хоть понимаю, что у тебя нет времени самой выносить ребенка…

Я пытался пролепетать, что с тех самых пор, как меня просветили насчет Аиста, я принимал за данное обычную организацию, а искусственное осеменение даже корове устраивать не очень-то красиво, и что это дело с субподрядчиками с обеих сторон приводило мне на память прорези в продукции «Хорн и Хардарт» или выписанный по почте костюм. Но пройдет какое-то время, и я приспособлюсь. Точно так же, как она приспособилась к чертовым своим отпечаткам…

Она сжала мне руки.

– Милый, да тебе же не нужно!

– Чего не нужно?

– Возиться со специалистами. И выносить твоего ребенка я НАЙДУ время. Если тебе не противно смотреть, как будет распухать и раздаваться мое тело – да, да, это так, я помню – тогда я с радостью пойду на это. Все, в том что касается тебя, будет, как у прочих люди. Никаких шприцов. Никаких специалистов. Ничего, что бы могло задеть твою гордость. Нет, надо мной придется поработать. Но я привыкла к обращению с собой, как с коровой-рекордисткой; для меня это все равно, что промыть шампунем волосы.

– Стар, ты готова пережить девять месяцев сплошных неудобств – и возможно умереть при родах, – чтобы избавить меня от минутного недовольства?

– Я не умру. Трое детей, ты помнишь? Они появились нормально, без хлопот.

– Но ведь, как ты сама сказала, это было «много лет назад».

– Неважно.

– Э-э, сколько лет? («Сколько лет тебе, жена моя?» – вопрос, который я все еще не осмеливался задать.) У нее, вроде, упало настроение.

– Разве это имеет значение, Оскар?

– Ммм, да, пожалуй, нет. Ты соображаешь в медицине куда больше моего…

Она медленно сказала:

– Ты ведь спросил, сколько мне лет, так?

Я ничего не сказал. Она немного подождала, затем продолжила:

– Одна из старых пословиц твоего мира гласит, что женщине столько лет, насколько она себя чувствует. А я чувствую себя молодо, и я действительно молода, и жизнь мне нравится, и я могу выносить ребенка – и даже не одного – в своем собственном животе. Но я знаю – ох, как знаю! – что беспокоишься ты не только из-за того, что я слишком богата и занимаю не стишком легкое для мужа положение. Да, эту сторону я знаю прекрасно; из-за этого меня отверг мой первый муж. Но он-то был моих лет. Самым грубым и несправедливым из всего, что я сказала, было то, что я знала, что мой возраст может иметь для тебя большое значение. И все же я молчала. Вот почему так разгневан был Руфо. После того, как ты уснул той ночью в пещере Леса Драконов, он мне так и сказал разящими словами. Он сказал, что знает, что я не упускаю случая увлечь молоденького парнишку, но никогда не думал, что я опущусь до таго, что склоню одного из них на брак, сначала не сказав ему всего. Он никогда не был особо высокого мнения о своей бабке, как он сказал, но на этот раз…

– Замолчи, Стар!

– Да, милорд.

– Это не значит ровным счетом ни черта! – Я так твердо это сказал, что сам в это поверил, и верю сейчас.

– Руфо неизвестно, о чем думаю я. Ты моложе, чем завтрашний рассвет, – и такой ты будешь всегда. Больше я ничего слушать не желаю!

– Хороша, милорд.

– Это ты тоже брось. Говори просто: «О'кей, Оскар».

– Да, Оскар, О'кей.

– Так-то лучше, если не хочешь нарваться на еще одну порку. А то я слишком устал. – Я сменил тему. – Насчет этого второго вопроса… Если под рукой есть другие способы, то не вижу причины растягивать твой милый животик. Я неотесанная деревенщина, вот и все; не привычен я ко столичному обхождению. Когда ты предлагала сделать все самой, ты хотела сказать, что тебя снова могут сделать такой, какой ты была?

– Нет, я просто стала бы как матерью по наследству, так и матерью-кормилицей. – Она улыбнулась, и я понял, что делаю успехи. – Но экономя при этом кругленькую сумму тех денег, которые ты не хочешь тратить. Те крепкие, здоровые женщины, которые вынашивают чужих детей, берут недешево. Четверо детей – и они могут уйти на покой, десяток делает их состоятельными.

– Да уж я думаю, они должны брать прилично! Стар, я не против траты денег. Я готов согласиться, если ты так считаешь, что заработал больше, чем трачу, своим трудом в качестве героя-профессионала. Эта работа тоже не из сладких.

– Ты свое заслужил.

– А при этом столичном способе рожать детей… Выбирать можно? Мальчика или девочку?

– Конечно. Мужские сперматозоиды движутся быстрее, их можно отсортировать. Вот почему Мудрейшества обычно бывают мужчинами – я была внеплановой избранницей. У тебя будет сын, Оскар.

– Могу и девочку выбрать. Слабость у меня к маленьким девочкам.

– Хоть мальчика, хоть девочку – или обоих сразу. Или столько, сколько нужно.

– Дай мне подготовиться, Стар. Вопросов тьма – а я думаю не так здорово, как ты.

– Ну да!

– Если ты думаешь не лучше меня, значит, клиентов безбожно обжуливают. Ммм, а мужское семя тоже можно отправить на хранение так же легко, как и яйцеклетки?

– Намного легче.

– Вот и весь ответ, который нам сейчас нужен. Я не слишком щепетилен насчет шприцов; в свое время я выстоял достаточно армейских очередей. Я схожу в клинику или там куда нужно, потом мы сможем не спеша все решить. А когда решим, – я пожал плечами, – отправим открытку и – ЩЁЛК! – мы уже родители. Или нечто вроде. Отсюда – делом пусть занимаются специалисты и те крепкие бабенки.

– Слушаюсь, мило… О'кей, милый!

Куда лучше. Выражение лица почти как у девчонки. В точности, как у шестнадцатилетки: новое вечернее платье и восхитительное, бросающее в дрожь смущение от мужских взглядов.

– Стар, ты вот сказала, что самым важным часто бывает не второй, а даже двадцать второй раз.

– Да.

– Я знаю, что со мной не так. Могу тебе рассказать, и, может, Ее Мудрейшество подскажет ответ. Она на секунду закрыла глаза.

– Если ты сможешь открыться мне, мой ласковый, Её Мудрейшество найдет решение, даже если мне придется вдребезги разнести все вокруг и собрать снова, но уже по-другому. Отсюда и до следующей галактики, или я уйду с работы Мудрейшества!

– Вот это уже больше похоже на мою Счастливую Звезду. Ну так вот, дело не в том, что я гиголо. Во ветром случае, на кофе с пирожным я себе заработал; Пожиратель Душ и в самом деле чуть не сожрал мою душу, форму ее он определил в точности – он… оно – оно знало такое, что я давно забыл. Мне туго пришлось, и плата должна быть высока. Дело не в твоем возрасте, милая. Кого волнует, сколько лет Елене Троянской? Возраст, нужный тебе, навеки с тобой – разве может мужчина быть участливее меня? Я не испытываю зависти к твоему положению – мне его и с шоколадным кремом не надо. Не ревную я и к бывшим в твоей жизни мужчинам – счастливчики! Или даже к теперешним, покуда я не начну спотыкаться об них, пробираясь в ванную.

– В моей жизни нет теперь других мужчин, милорд муж.

– У меня не было оснований так думать. Однако всегда наступает следующая неделя, и даже у тебя, любимая, об ЭТОМ не может появиться Видения. Ты научила меня, что брак не является разновидностью смерти. Да и ты, вертушка, явно не покойница.

– Ну, может, не Видение, – созналась она. – Но чувство есть.

– Я бы на него не полагался. Я читал «Доклад Кинси».

– Что за доклад?

– Он опроверг русалочью гипотезу. О замужних женщинах. Забудем это. Гипотетический вопрос: если бы на Центре появился Джоко, сохранилось бы у тебя это чувство? Нам следовало бы пригласить его остановиться у нас.

– Доралец никогда не покинет Невии.

– Нечего винить его, Невия прекрасна. Я сказал: «Если, если появится», ты предложишь ему «крышу, стол и постель»?

– Это, – твердо сказала она, – решать ВАМ, милорд.

– Скажем по-другому: «Хочешь ли ты, чтобы я унизил Джоко, не отплатив ему за гостеприимство? Старого, благородного Джоко, который оставил нас в живых, хотя мог вполне убить? Чей дар – стрелы и все прочее, включая новую санитарную сумку – поддерживал нашу жизнь и позволил нам отвоевать Яйцо?

– По невианским обычаям вопрос крыши, стола и постели, – не отступала она, – решает МУЖ, милорд муж.

– Мы же не в Невии, и здесь у жены есть свое мнение. Она озорно ухмыльнулась.

– А в это твое «если» входит Мьюри? Или Летва? Они его любимицы, без них он ни за что не станет путешествовать. И как насчет этой маленькой – как ее там? – нимфочки?

– Сдаюсь. Я просто пытался доказать, что прыжок через саблю не превращает бойкую девчонку в монашку.

– Я сознаю это, Герой мой, – ровным голосом сказала она. – Все, что я могу сказать, – это то, что я намерена, чтобы эта девчонка никогда не доставляла своему Герою беспокойства ни на минуту, а мои намерения обычно осуществляются. Я ведь выбрана «Ее Мудростью» не за красивые глаза.

– Вполне справедливо. Я никогда и не думал, что ты явишься причиной беспокойства такого сорта. Я хотел только показать, что загадка эта может оказаться не такой уж трудной. Черт возьми, мы отошли от темы. Главная моя забота вот в чем. Я ни на что не пригоден. Я никчемен.

– Что ты, миленький! Для меня ты вполне хорош.

– Но не для себя. Стар, я хоть и не гиголо, но не могу я быть комнатной собачкой. Даже твоей. Вот смотри, у тебя работа есть. Она дает тебе занятие, она важна. А я? Мне нечего делать, абсолютно нечего! – нечего, кроме разве изобретения плохих украшений. Ты знаешь, что я такое? Герой по профессии, так ты мне сказала; ты завербовала меня. А сейчас я в отставке! Тебе известно во всех Двадцати Вселенных что-нибудь бесполезнее Героя в отставке?

Она назвала парочку. Я сказал:

– Ты тянешь время. Они, во всяком случае, нарушают однообразие мужской груди. Я серьезно, Стар. Именно эта причина делает жизнь со мной невыносимой. Я прошу тебя, милая, обрати на нее весь ум, привлеки всех своих призрачных помощников. Подойди к ней, как к любой проблеме Империи. Забудь, что я твой муж. Продумай полностью мое положение, взвесь все, что ты знаешь обо мне, и скажи, что стоящего я могу сделать со своими руками, головой и жизнью. При том, каков я есть.

Несколько долгих минут она не шевелилась; на лице – профессиональная отрешенность, которую я наблюдал в те часы, когда следил за ее работой.

– Ты прав, – наконец сказала она. – На этой планете тебе не с чем померяться силами.

– Так что же мне делать? Безжизненным голосом она сказала:

– Ты должен уйти.

– Что?

– Муж мой, неужели ты думаешь, что мне легко это выговорить? Ты думаешь, что мне нравится большинство решений, которые я обязана принимать? Но ты просил меня подумать над этим по-деловому. Я подчинилась. Ответ таков: тебе нужно покинуть эту планету… и меня.

– Стало быть, мои башмаки все равно вылетают отсюда?

– Не терзай себя, милорд. Другого ответа нет. Я могу уклониться и прибегать к женским уловкам только в личной своей жизни; я не могу не думать, если соглашаюсь на это в качестве «Ее Мудрости». Ты должен покинуть меня. Но твои башмаки не вылетят отсюда. Нет, нет, нет! Да, ты уедешь, потому что иначе нельзя Не потому, что этого хочу я. – Ее лицо не изменило выражения, но слезы полились вновь. – Нельзя проехать верхом на кошке… поторопить улитку… или научить змею летать. Или сделать пуделя из Героя. Я знала об этом, но отказывалась это признавать. Ты будешь делать то, что должен… А башмаки твои всегда будут стоять у моей постели. Я тебя никуда не отсылаю! – Она сморгнула слезы. – Не хочу солгать тебе, даже молчанием. Не стану утверждать, что здесь не появится никаких других башмаков… если тебя не будет очень долго. Я была одинока. Слов нет, чтобы выразить, до какого одиночества доводит эта работа. Когда ты уйдешь… мне будет еще более одиноко, чем всегда. Но когда ты вернешься, башмаки свои ты найдешь здесь.

– Когда я вернусь? Это у тебя Видение?

– Нет, милорд Герой. У меня только чувство… что если вы будете живы… то вернетесь. Возможно, не однажды. Но герои не умирают в постели. Даже такие, как вы.

Она зажмурилась. Слезы высохли, и голос ее стал ровным.

– А теперь, милорд муж, если вам угодно, то не пора ли нам притушить свет и отдохнуть?

Мы так и сделали, и она положила мне голову на плечо и не стала плакать. Но мы не спали. После полной боли паузы я сказал:

– Стар, ты слышишь то, что слышу я? Она подняла голову.

– Я ничего не слышу.

– Город. Тебе не слышно его?. Люди. Машины. Даже мыслей так густо, что это чувствуется костями. Только ухом не слышно.

– Да, эти звуки я знаю.

– Стар, тебе здесь НРАВИТСЯ?

– Нет. От меня никогда не требовалось, чтобы мне здесь нравилось.

– Слушай, черт побери! Ты сказала, что я обязан уехать. ДАВАЙ СО МНОЙ!

– О, Оскар!

– Что тебя с ними связывает? Разве мало того, что Яйцо возвращено? Пусть они выберут новую жертву. Давай опять вместе пойдем по Дороге Славы! Где-нибудь да должна же быть работа по моей специальности.

– Дело для героев всегда найдется.

– Значит, так, мы организуем с тобой компанию. Геройство – неплохая работенка. Питаешься нерегулярно и оплата непостоянная – зато скучать не приходится. Напишем объявления: «Гордон и Гордон, Героизм за Умеренную Цену. Выполняются любые заказы. Истребление драконов согласно контракту, точность гарантирована; в противном случае оплата не взимается. По иным видам работы договорные соглашения. Странствия, спасение дев, отыскивание золотых рун круглосуточно!».

Я пытался пошутить над ней, но со Стар не пошутишь. Она ответила серьезно, честь по чести:

– Оскар, если уходить в отставку, то сначала мне необходимо подготовить наследника. Это верно, никто мне не может приказывать, но на мне лежит долг подготовить себе замену.

– И сколько на это потребуется?

– Немного. Лет тридцать примерно.

– ТРИДЦАТЬ ЛЕТ!

– Я, наверное, смогла бы сбавить срок до двадцати пяти. Я вздохнул.

– Стар, ты знаешь, сколько мне лет?

– Да. Нет еще и двадцати пяти. Но старше ты не станешь!

– Да ведь сейчас-то мне все еще двадцать пять. Больше-то я никогда еще и не жил. Прожить двадцать пять лет в качестве домашнего пуделя, и я уже не буду героем, да и ничем другим. У меня последний умишко пропадет.

Она подумала над этим.

– Да. Верно.

Она повернулась на другой бок, мы легли ложечкой и стали делать вид, что спим.

Спустя какое-то время я почувствовал, как вздрагивают ее плечи, и понял, что она рыдает.

– Стар?

Она не повернула головы. Я услышал лишь прерывистый голос:

– О, мой любимый, мой самый любимый! Если бы мне было хоть на СОТНЮ лет меньше!

Глава XX.

ДРАГОЦЕННЫЕ бесполезные камни просеялись сквозь мои пальцы; я равнодушно отпихнул их в сторону. Если бы мне было хоть на сотню лет больше…

Но Стар была права. Она не могла оставить позиции до прибытия смены. Смены, подлинной в ее смысле, не в моем и ни в чьем ином. А мне было больше невмоготу оставаться в этой раззолоченной тюрьме; я скоро начал бы биться головой об решетку.

Тем не менее мы оба хотели быть вместе.

Самой по-настоящему паршивой пакостью было то, что я знал – точно так же, как и она. – что каждый из нас забудет. По крайней мере, кое-что. Достаточное для того, чтобы появились другие башмаки, другие мужики и она снова бы стала смеяться.

И я тоже… Она предвидела это и спокойно, мягко, с тонким пониманием чувств другой стороны, косвенным образом дала мне понять, что мне незачем чувствовать себя виноватым, когда в следующий раз я начну ухаживать за другой девушкой, в другой стране, где-то далеко.

Так почему же я так гнусно чувствовал себя?

Как же я попал в такую ловушку, где никуда не повернуться, чтобы волей-неволей не выбирать между жестокостью к своей возлюбленной или полной деградацией?

– Читал я где-то о человеке, который жил на высокой горе, потому что у него была астма удушающего, убивающего вида, жена его жила прямо под ним, на побережье, из-за болезни сердца. Ей высота была противопоказана. По временам они смотрели друг на друга в телескопы.

Утром разговора об уходе Стар в отставку не заходило. Негласным quid pro quo было то, что если она намерена выйти в отставку, я проторчу до этих пор (ТРИДЦАТЬ ЛЕТ!) где-нибудь поблизости. Ее Мудрейшество пришла к выводу, что это не по силам, и не стала об этом говорить. Мы роскошно позавтракали, дерзка себя в приподнятом настроении и храня сокровенные мысли при себе.

О детях тоже не вспоминали. Да нет, я решил найти ту клинику и сделать то, что надо. Ведь ей захочется смешать свою звездную породу с моей обычной кровью, пожалуйста, хоть завтра или через сто лет. Или нежно улыбнуться и приказать выкинуть ее вместе с прочим мусором. Из моей семьи никто даже мэром городишка-то не был, а тягловую скотину не выставишь на скачки Ирландского Тотализатора. Если бы Стар скомпоновала из наших генов ребенка, он был бы сентиментальным «залогом любви», просто пуделем помоложе, с которым она могла бы забавляться, прежде чем позволить ему идти другим путем. Не больше чем сентиментальность, столь же слащавая, если не столь же патологическая, как у ее тетушки с мертвыми мужьями, ибо Империуму подозрительная моя кровь была не нужна.

Я поднял глаза на висящую напротив меня саблю. Я не притрагивался к ней с того вечера, когда Стар решила нарядиться в одеяние Дороги Славы. Я снял ее, нацепил и вынул из ножен – почувствовал знакомый прилив энергии и внезапно представил себе долгую дорогу и замок на холме.

Какие у рыцаря могут быть обязанности перед дамой сердца, когда поход окончен?

Кончай валять дурака, Гордон! Каковы обязанности МУЖА перед ЖЕНОЙ? Вот эта самая сабля: «Прыгайте, Жулик с Принцессой, во всю прыть, Моей женой должна ты ВЕЧНО быть…» «…в богатстве и в бедности, в доброте и во зле… люби и лелей до конца своих дней». Вот что я хотел скачать своей рифмовкой, и это понимала Стар, и я это понимал, – и тогда, и сейчас.

Когда мы давали клятву, похоже было на то, что смерть разделит нас в тот же день. Но это не принижало значения клятвы, ни той глубины чувства, с которой я давал ее. Я прыгал через саблю не для того, чтобы позабавиться перед смертью на травке; это мне могло и без того достаться. Нет, я ведь хотел «…хранить и заботиться, любить и лелеять до самого смертного часа»!

Стар сдержала свою клятву до последней буквы. Почему же у МЕНЯ чешутся пятки?

Колупни Героя поглубже, и обнаружится дерьмо.

Герой в ОТСТАВКЕ – глупость не меньшая, чем те безработные короли, которыми забита вся Европа.

Я выскочил из нашей «квартиры», не сняв сабли и не обращая внимания на изумленные взгляды, аппортировался к нашим врачам, выяснил, куда мне двигать, отправился туда, сделал то, что надо, сказал главному биотехнику, что он должен сообщить Ее Мудрости, и заткнул ему глотку, когда он полез с расспросами.

Потом вернулся к ближайшей будке аппортировки и заколебался – мне нужен был товарищ так же, как члену «Алкохоликс Анонимус» нужно, чтобы его держали за руку. Но близких друзей у меня не было, только сотни знакомых. Супругу императрицы нелегко обзавестись друзьями.

Оставался один только Руфо. Но за все те месяцы, что я жил в Центре, я ни разу не бывал у Руфо дома. Варварский обычай зайти повидать знакомых на Центре не практиковался, и с Руфо я встречался только в резиденции или на вечерах; он никогда не приглашал к себе домой. Нет, никакой охлажденности тут не было; мы часто виделись с ним, но всегда он приходил к нам.

Я поискал его в справочниках аппортировки – нет. Потом с тем же результатом прочел списки видеосвязи. Я вызвал Резиденцию, вышел на заведующего связью. Он сказал, что «Руфо» – это не фамилия, и попытался отделаться от меня. Я сказал:

– Ну-ка погоди, канцелярская крыса! Тебе, видно, слишком много платят. Если ты меня отключишь, то через час будешь, заведовать дымовыми сигналами в Тимбукту. А теперь слушай. Этот тип пожилого возраста, лысый, одно из его имен, как я считаю, «Руфо», и он видный специалист по сравнительной культурологии. И к тому же он внук Ее Мудрейшества. Я думаю, ты знаешь, кто он такой, и тянешь волокиту только из бюрократического высокомерия. Даю тебе пять минут. Потом вызываю Ее Мудрейшество и спрашиваю ее, а ты начинаешь укладывать вещи.

(«Стоп! Опасность! Еще один старый Руфо (?), ведущий срав. культурист. Яйцеклетка Мудрости – сперматозоид-зародыш. Пятиминутка. Лжец и/или дурак. Мудрости? Катастрофа!») Меньше чем через пять минут образ Руфо заполнил экран.

– Ого! – сказал он, – А я-то ломал голову, у кого хватило веса, чтобы пробить мой приказ о несоединении.

– Руфо, можно мне прийти к тебе?

Скальп его собрался морщинками.

– Мыши в кладовке, сынок? Твое лицо напоминает мне тот раз, когда мой дядя…

– Не надо, Руфо!

– Хорошо, сынок, – мягко сказал он. – Я отошлю танцовщиц домой. Или оставить их?

– Мне все равно. Как тебя найти?

Он сообщил мне, я выстукал его код, добавил номер своего счета и оказался там, в тысяче миль за горизонтом. Поместье Руфо было местом не менее роскошным, чем у Джоко, и на тысячу лет более совершенным. У меня создалось впечатление, что у Руфо самый большой штат прислуги на всем Центре и сплошь женский. Однако все служанки, гости, двоюродные сестры и дочки составили целый комитет по встрече – чтобы посмотреть на того, с кем спит Ее Мудрость. Руфо расшугал их и провел меня в свой кабинет. Какая-то танцовщица (очевидно, секретарь) суетилась над бумагами и пленками. Руфо шлепком по заду отослал ее, усадил меня в удобное кресло, сунул мне стакан, придвинул сигареты, сел сам и стал молчать.

Курение не пользуется популярностью на Центре по причине того, что они пользуются кое-чем вместо табака. Я взял одну сигарету.

– «Честерфилд»! Боже правый!

– Контрабанда, – сказал он. – Только и они не делают ничего похожего на «Свит Кэпс». Один уличный мусор и рубленое сено.

Я не курил уже несколько месяцев. Но Стар сказала мне, что я теперь могу забыть про рак и все прочее. Так что я закурил – и раскашлялся, как невианский дракон. Порок требует постоянной тренировки.

– Что нового на Риальто? – осведомился Руфо. Он мельком глянул на мою саблю.

– А, да ничего.

Прервав работу Руфо, я теперь стеснялся обнажить свои домашние проблемы.

Руфо сидел, курил и ждал. Мне надо было что-нибудь сказать, и американская сигарета напоминала мне об одном случае, том, который еще больше выбил меня из колеи. На одном из вечеров на предыдущей неделе я познакомился с человекам лет тридцати пяти на вид, холеным, вежливым, с тем видом собственного превосходства, который так и говорит: «У тебя расстегнута ширинка, старик, но я слишком воспитан, чтобы говорить об этом».

Однако я пришел в восторг от встречи с ним, он говорил по-английски!

Я раньше думал, что мы со Стар и Руфо были единственными на Центре, кто говорил по-английски. Мы часто им пользовались. Стар из-за меня, Руфо – потому что ему нравилось практиковаться. Он говорил на кокни [85], как уличный торговец, на бостонском, как житель Боксон-Хилла [86], на австралийском, как кенгуру; Руфо знал все английские языки.

Тот мужик говорил на хорошем среднеамериканском.

– Небби меня зовут, – сказал он, пожимая мне руку там, где рук не жмет никто, – а вы, я знаю, Гордон. Рад нашей встрече.

– Я тоже, – согласился я. – Неожиданно и приятно услышать свой родной язык.

– Профессия требует, мой дорогой. Сравнительный культуролог, лингво-историко-политическое направление. Вы американец, я убежден. Попробуем-ка поточнее – крайний Юг, но не уроженец. Возможно, из Новой Англии. Накладывается смещенный средне-западный, вероятно, Калифорния. Основной слой речи, класс ниже среднего, смешанный.

Холеный слух хорошо знал свое дело. Пока мой папочка отсутствовал в 1942 – 45, мы с мамой жили в Бостоне. Нипочем не забуду те зимы; с ноября до апреля я ходил в валенках. Жил я и на крайнем Юге, в Джорджии и Флориде, и в Калифорнии в Ла-Жолле во время корейской невойны и потом, в колледже. «Класс ниже среднего!» Мать так не считала.

– Довольно точно, – согласился я. – Я знаком с одним из ваших коллег.

– Знаю, кого вы имеете в виду, «ученого психа». Изумительно заумные теории. Но лучше скажите-ка мне: как обстояли дела до вашего отъезда? И особенно, как продвигается в Соединенных Штатах их Благородный Эксперимент?

– Благородный Эксперимент? – Мне пришлось задуматься: сухого закона не стало еще до моего рождения.

– Ах, так его отменили.

– Вот как? Надо мне съездить в экспедицию. Что у вас теперь? Король? Мне было заметно, что ваша страна направляется по этому пути, но я не ожидал, что это случится так скоро.

– О нет, – сказал я. – Я говорил про Сухой Закон.

– Ах, вон оно что. Симпатично, но главное не в этом. Я имел в виду эту забавную идею об управлении болтовней. «Демократию». Любопытное заблуждение – как будто от сложения нулей получится какая-нибудь сумма. Но опробовано оно было на землях вашего племени в гигантских масштабах. Еще до вашего рождения, несомненно. Я подумал, что вы хотите сказать, что даже с останками уже покончено. – Он улыбнулся. – Значит, все еще проводятся выборы и все прочее?

– В последний раз, когда я этим интересовался, – да.

– Изумительно! Фантастика, просто фантастика. Что ж, надо будет нам как-нибудь встретиться, мне хочется порасспросить вас. Я уже довольно долго изучаю вашу планету – самая невероятная патология во всем исследованном комплексе. Пока. Не давайте обвести себя вокруг пальца, как говорят ваши соплеменники.

Я рассказал об этом Руфо.

– Руфо, я знаю, что родился на варварской планете. Но разве это извинение его грубости? Или это была не грубость? Я здесь как-то не могу понять, что вежливо, что – нет.

Руфо нахмурился. – Насмехаться над местом рождения, племенем или обычаями невежливо везде. Поступающий так идет на риск. Если ты его убьешь, ничего с тобой не будет. Может, это немного озадачит Ее Мудрейшество. Ее можно озадачить.

– Не буду я его убивать, не настолько это важно.

– Тогда забудь. – Небби – сноб. Он не много знает, ничего не понимает и считает, что Вселенные были бы лучше, если бы их создал он. Плюнь на него.

– Плюну. Все просто… Слушай, Руфо, моя страна несовершенна. Но мне не нравится выслушивать это из уст чужого.

– А кому нравится? Мне твоя страна нравится, в ней есть сок. Только… Я не чужой, и это не насмешка. Небби был прав.

– Что?

– За исключением того, что он видит только поверхностное. Демократия недееспособна. Математики, крестьяне и животные, вот и все, что есть. Демократия – теория, основанная на допущении, что математики и крестьяне равны, она ни на что не годна. Мудрость не увеличивается от сложения; ее максимум – это величина самого мудрого человека данной группы.

Демократическая форма правления вполне годится до тех пор, пока она не начинает действовать. Вполне пригодна любая организация общества, если она не жесткая. Структура не имеет значения, покуда в ней хватает гибкости, чтобы этот единственный из множества человек мог проявить свой талант. Большинство так называемых социологов считают, кажется, что организация – это все. Это почти что ничего, за исключением тех случаев, когда она служит смирительной рубашкой. В счет идут лишь случаи правления героев, а не система нулей.

Он добавил:

– Система твоей страны достаточно свободна для того, чтобы ее герои занимались своим делом. Она должна продержаться – если ее гибкость не уничтожает изнутри.

– Надеюсь, что ты прав.

– Я прав. Эта тема мне знакома, и я не дурак, как считает Небби. Он прав насчет бесполезности «сложения нулей», но не понимает, что и сам он нуль.

Я усмехнулся.

– Не стоит позволять нулю выводить меня из себя.

– Совершенно не стоит. Особенно поскольку ты-то не нуль. Где бы ты ни оказался, твое присутствие будет ощутимо, ты не будешь частью стада. Я тебя уважаю, а я уважаю не многих. И никогда людей в целом. Я ни за что бы не смог стать демократом в душе. Чтобы кричать о том, что «уважаешь» и даже «любишь» огромную массу с хайлом на одном конце и вонючими ногами на другом, требуется дурацкое, некритическое, сахариновое, слепое, сентиментальное слюнтяйство, которое можно найти в некоторых воспитательницах детсадах, большинстве спаниелей и во всех миссионерах. Это не политическая система, а болезнь. Но не падай духом; твои американские политики невосприимчивы к этой заразе… а ваши дают ненулям свободу действий.

Руфо снова взглянул на мою саблю.

– Дружище, ты пришел сюда не затем, чтобы поплакаться на Небби.

– Да. – Я опустил глаза на знакомое острое лезвие. – Я принес ее, чтобы побрить тебя, Руфо.

– Как?

– Пообещал же я, что побрею твой труп. Я тебе задолжал за ту чистоту, с которой ты обработал меня. Ну вот я и пришел, чтобы побрить брадобрея.

Он медленно сказал:

– Но я еще не труп. – Он не двинулся с места. А вот глаза его шевельнулись, прикидывая расстояние между нами. Руфо не полагался только на то, что я буду вести себя «по-рыцарски»; слишком много он прожил.

– Ну, это можно уладить, – весело сказал я, – если только я не получу от тебя прямых ответов. Он чуточку расслабился.

– Постараюсь, Оскар.

– Пожалуйста, больше чем постарайся. Ты моя последняя надежда. Руфо, это должно остаться между нами. В тайне даже от Стар.

– Под Розой [87]. Даю слово.

– Без сомнения, со скрещенными пальцами. Но рисковать не пробуй, я серьезно. И отвечай прямо, мне это необходимо. Мне нужен совет насчет моего брака.

Он помрачнел.

– А я еще хотел пойти сегодня прогуляться. Сел зачем-то вместо этого за работу. Оскар, я бы скорее взялся критиковать у женщины ее первенца или даже ее выбор шляпок. Намного безопаснее учить акулу кусаться. Что, если я откажусь?

– Тогда я тебя побрею.

– С тебя станется, лапастый ты главарь! – Он нахмурился. – «Отвечай прямо»… Не это тебе нужно, а плечико, на котором можно поплакаться.

– Может, и это тоже. Но мне и правда нужны прямые ответы, а не те басни, которые ты и во сне можешь рассказывать.

– Значит, я в обоих случаях проигрываю. Говорить человеку правду о его браке – это самоубийство. Думаю, я лучше посижу и посмотрю, хватит ли у тебя духа хладнокровно меня зарезать.

– Ай да Руфо, если хочешь, я положу свою саблю под любые твои запоры. Ты знаешь, я никогда бы не обнажил ее против тебя.

– Ничего я такого не знаю, – брюзгливо сказал он. – Все всегда случается впервые. Поведение подлеца предсказать можно, но ты человек чести, и это меня пугает. Не могли бы мы это организовать по системе связи?

– Кончай, Руфо. Мне больше не к кому обратиться. Я хочу, чтобы ты говорил откровенно. Я знаю, что советующий в вопросах брака должен говорить начистоту, без недомолвок. Во имя той крови, что мы пролили вместе, я прошу тебя дать мне совет. И, само собой, откровенно!

– «Само собой», да? В последний раз, когда я на это потел, ты был за то, чтобы вырезать мне язык. – Он угрюмо посмотрел на меня. – Но я всегда вел себя по-дружески, когда дело касалось дружбы. Слушай, я поступлю благородно. Говори, а я буду слушать… Если случится, что ты будешь говорить так долго, что мои натруженные старые почки застонут и я буду вынужден оставить ненадолго приятное твое общество… что ж, тогда ты неправильно поймешь меня, уйдешь надутый, и больше мы об этом никогда разговаривать не будем. Как?

– Годится.

– Слово предоставляется тебе. Начинай.

Я начал говорить. Я подробно изложил свою дилемму и упадок духа, не щадя ни себя, ни Стар (это было и для ее блага, а говорить о наших самых интимных моментах необходимости не было; по крайней мере, здесь все было в ажуре). Но я рассказал и о наших ссорах, и о многом другом, что лучше не выносить из семьи, я ДОЛЖЕН был это сделать.

Руфо слушал. Спустя какое-то время он встал и начал ходить взад-вперед с озабоченным видом. Однажды он пощелкал языком из-за тех, которых Стар привела домой.

– Не стоило ей звать своих служанок. Но постарайся забыть об этом, парень. ОНА все время забывает, что у мужчин есть чувство стыда, в то время как у женщин – лишь обычаи. Прости Ей это.

Немного позже он сказал:

– Не нужно ревновать к Джоко, сынок. Он даже кнопку забивает кувалдой.

– Я не ревную.

– То же самое говорил Менелай. Но не забывай оставлять место для маневра. Это нужно в каждом браке.

Наконец я умолк, рассказав ему о предсказании Стар насчет моего отъезда.

– Я ни в чем Ее не виню, и разговор этот выправил мне мозги. Теперь я могу протерпеть сколько надо, вести себя прилично и быть достойным мужем. Ведь она жутко собою жертвует, чтобы делать свое дело, и самое меньшее, на что способен я, это облегчить ее душу. Она так мила, мягка и добра.

Руфо остановился немного в стороне от меня, спиной к столу.

– Ты так считаешь?

– Я в этом убежден.

– ОНА СТАРАЯ МЫМРА!

Я пулей вылетел из кресла и кинулся на него. Сабли я не обнажал. Не подумал об этом, да и вообще не стал бы. Мне хотелось своими руками добраться до него и наказать его за то, что он так говорит о моей возлюбленной.

Он, как мячик, перескочил через стол и к тому времени, когда я покрыл длину комнаты, уже стоял за ним, держа одну руку в ящике.

– Нехорошо, нехорошо, – сказал он. – Оскар, мне не хотелось бы выбривать тебя.

– Выходи и дерись, как мужчина.

– Ни за что, старый дружище. Еще один шаг, и тебя отвезут на консервы собакам. Вот все твои торжественные обещания, твои мольбы. Ты кричал: «Без недомолвок». Ты кричал: «Говорить начистоту». Ты кричал: «Скажи прямо». Сядь вон в то кресло.

– «Говорить начистоту» не означает оскорблять!

– А кто тут судья? Что мне, представлять свои замечания на одобрение до высказывания? Не добавляй к своим нарушенным обещаниям еще и детскую алогичность. Ты хочешь заставить меня купить новый ковер? Я не оставляю себе ни единого, на котором убивал друга; от пятен я впадаю в тоску. Сядь в то кресло.

– А теперь, – сказал Руфо, не трогаясь с места, – послушай ты, пока я буду говорить. Или, если хочешь, можешь встать и уйти. В этом случае я могу оказаться настолько доволен от того, что видел твою рожу в последний раз, что дело на этом и кончится. А могу и оказаться настолько раздражителен от того, что меня прерывают, что ты мертвым упадешь на пороге, потому что у меня давно все кипит и готово перелиться через край. Выбирай, что тебе по душе.

– Я сказал, – продолжил он, – что моя бабка – старая мымра. Я сказал об этом грубо, чтобы снять с тебя напряжение, и теперь ты вряд ли слишком уж окрысишься на меня за все то обидное, что мне еще нужно высказать. Она стара, ты это знаешь, хотя, несомненно, по большей части, легко забываешь об этом. Я чаще всего забываю об этом и сам, хотя Она была стара и тогда, когда я малюткой пускал лужи на пол и гулькал от радости при виде Ее Мымрости. Она это и есть, ты знаешь. Я мог бы сказать «много повидавшая женщина», но мне нужно было этим треснуть тебя по зубам; ты отворачиваешься от этого, даже когда говоришь мне, как хорошо ты это знаешь – и как тебе все равно. Бабуля – старая мымра, танцевать мы начинаем отсюда.

А почему Она должна быть чем-то иным? Подыщи для себя ответ. Ты не дурак; ты просто молод. В обычных случаях для Нее открыты только два вида удовольствия, причем вторым Она насладиться не может.

Какой это второй?

Выдавать неверные решения из садистских побуждений, вот то, чем Она не смеет наслаждаться. Так будем же благодарны за то, что в Ее теле стоит этот безвредный предохранительный клапан, иначе все мы жестоко страдали бы до тех пор, пока кому-нибудь не удалось бы убить Ее. Милый ты мой парниша, можешь ли ты вообразить, какую смертельную усталость Она должна чувствовать от большинства всего, что Ее окружает? Твой собственный пыл угас всего лишь за несколько месяцев. Представь себе, каково должно быть год за годом выслушивать все те же старые унылые ошибки, не надеяться ни на что, кроме умного убийцы. Представь и будь благодарен за то, что она все еще находит удовольствие в одном невинном развлечении. Итак, Она – старая мымра. Без всякого неуважения я отдаю честь благотворному балансу между тем, чем Она должна быть, чтобы хорошо делать свое дело.

Быть тем, чем Она была, Она не перестала, рассказав в один прекрасный день на вершине холма некий глупый стишок. Ты думаешь, что с тех пор Она как в отпуске от своих обязанностей, приклеиваясь только к тебе. Может, так оно и есть, если ты точно Ее процитировал, а я верно понимаю слова; Она всегда говорит правду.

Но никогда правду целиком – кто на это способен? – а Она самый искусный лжец, говорящий правду, из тех, кого ты можешь встретить. У меня нет сомнения в том, что твоя память пропустила какое-нибудь внешне невинное слово, дающее Ей выход и не ранящее твоих чувств.

А если и так, то почему Она должна делать больше, чем щадить свои чувства? Она увлечена тобой, это ясно – но не сходить же Ей с ума из-за этого? Все Ее обучение, Ее специальная подготовка направлены на то, чтобы всячески избегать фанатизма, находить практичные ответы. Хоть пока Она, может, и не смешивала башмаков, но если ты задержишься на неделю, год или двадцать лет и настанет время, когда Ей захочется. Она может найти способ, но не солгать тебе на словах – и совершенно не причинить неудобства своей совести, потому что у Нее ее нет. Только Мудрость, целиком и полностью прагматичная.

Руфо прокашлялся.

– А теперь опровержения, контрапункт и обратное. Мне нравится моя бабуля, и я люблю Ее, насколько позволяют мне мои скудные душевные силы, и уважаю Ее до самой Ее темной души – и готов убить тебя или любого, который встанет на Ее пути или причинит Ей страдания – и это только отчасти из-за того, что Она передала мне тень своей собственной личности, так, что я Ее понимаю. Если Она достаточно долго сумеет избегать ножа убийцы, выстрела или яда, то войдет в историю под именем «Великой». Но ты завел речь о ее «жутких жертвах». Ерунда! Ей нравится быть «Ее Мудрейшеством», тем Пупом, вокруг которого вертятся все миры. Да и в то, что Она могла бы бросить все из-за тебя или хоть пятидесятерых еще лучше, я не верю. И опять же, судя по тому, как ты рассказываешь. Она не солгала – Она сказала «если…», зная, что многое может случиться за тридцать лет или за двадцать пять, и среди прочего почти полная уверенность в том, что ты так долго не протерпишь. Надувательство.

Но это надувательство еще не самое большое из всех, которыми Она тебя оплела. Она водила тебя за нос с первой минуты нашей встречи и даже намного раньше. Она постоянно передергивала, давала тебе затравку, гоняла тебя как любого простака, ждущего чуда, охлаждала тебя, когда ты начинал подозревать, загоняла тебя опять на место к предназначенной тебе судьбе – и делала так, что тебе это нравилось. Она никогда не переживает из-за способов и могла бы одним духом надуть Деву Марию и заключить соглашение с Дьяволом, если бы это вело к Ее цели. Ну да, тебе заплатили, да и полной мерой в придачу; Она по маленькой не играет. Однако пора тебе знать, что тебя дурачили. Имей в виду, я Ее не критикую, я аплодирую – я тоже помогал… не считая одного мгновения слабости, когда я почувствовал жалость к жертве. Но ты был до того задурачен, что не стал слушать, благодарение всем слышавшим это святым. Я на какое-то время потерял самообладание, думая, что ты идешь на нехорошую смерть, широко раскрыв свои наивные глаза. Но Она оказалась умнее меня, как всегда.

Так вот! Она нравится мне. Я уважаю Ее. Я восхищаюсь Ею. Я даже немного люблю Ее не только за хорошие Ее качества, но и за все те прелести, от которых сталь Ее становится такой крепкой, как надо. А как насчет вас, сэр? Как вы себя теперь чувствуете по отношению к Ней… зная, что Она дурачила вас, зная, что Она такое?

Я все еще сидел. Стакан с выпивкой стоял рядом нетронутый за все время этой длинной речи.

Я взял его и встал.

– Выпьем за самую замечательную старую мымру Двадцати Вселенных!

Руфо снова перелетел через стол, схватил свой стакан.

– Говори это почаще и погромче! И Ей тоже, Ей это понравится! Да будет на Ней благословение Божье, кем бы он ни был, и да сохранит Он Ее. Никогда не встретить нам такой же, как Она, а так жаль! Они нужны нам оптом!

Мы залпом выпили и разбили свои стаканы. Руфо принес новые, налил, уселся в свое кресло и сказал:

– А теперь пьем по-серьезному. Рассказывал я тебе когда-нибудь о случае с моим…

– Рассказывал. Руфо, я хотел бы разобраться в этом обмане.

– А именно?

– Ну, мне уже многое ясно. Взять хотя бы тот первый наш полет…

Он передернулся.

– Лучше не надо.

– Тогда я ни над чем не задумывался. Но раз Стар способна на такое, мы могли бы проскочить мимо Игли, Рогатых Призраков, болота, не тратить попусту время, и Джоко…

– Попусту?

– Для Ее цели. И крыс, и хряков, а может, и драконов. Перелетели прямо бы от тех первых Врат до вторых. Верно? Он покачал головой.

– Неверно.

– Не понимаю.

– Допуская, что Она могла бы перенести нас так далеко, надеюсь, мне никогда не придется проверять этот вопрос, Она могла бы доставить нас к избранным Ею Вратам. Что бы ты тогда сделал? Почти прямиком перелетев из Ниццы в Карт-Хокеш? Выскочил бы и стал драться как росомаха, как это и было? Или сказал бы:

«Мисс, вы ошиблись. Покажите мне, где выход из этой комнаты Смеха – мне не смешно».

– Ну уж – я бы не смылся.

– Но победил ли бы ты? Был бы ты на том самом нужном острие готовности?

– Ясно. Те первые схватки были упражнениями, боевой подготовкой для моей закалки. А были ли они боевыми? Или вся та первая часть была обманом? Может, еще и гипноз, чтобы чувствовать все всерьез? Она в этом дока, Бог тому свидетель. Никакой опасности, пока мы не добрались до Черной Башни?

Его передернуло снова.

– Да нет же, нет! Оскар, нас могло убить в ЛЮБОЙ момент. Я в жизни своей не сражался отчаяннее, напуганное никогда не был. НИЧЕГО нельзя было проскочить. Всех Ее поводов для этого я не понимаю, я не Ее Мудрейшество. Но собой она никогда не стала бы рисковать без необходимости. Она бы, если нужно, отдала как более дешевую цену десять миллионов храбрецов. Она знает, чего Она стоит. И однако Она держалась рядом с нами изо всех сил – ты же видел! Потому что так было необходимо.

– Все же я до сих пор всего не понимаю.

– И не поймешь. И я не пойму. Она послала бы тебя внутрь одного, если бы это было возможно. А в тот самый опасный последний момент, с тем существом по имени «Пожиратель Душ», ибо так именно оно и поступило со многими смельчаками до тебя… если бы ты уступил ему, мы с Ней попытались бы пробиться наружу – я был готов к этому в любую секунду. Тебе говорить об этом было нельзя. Если бы нам удалось уйти, что маловероятно. Она не стала бы проливать по тебе слез. Ну, может, немного. А потом бы взялась за работу лет на двадцать, тридцать или еще сотню, чтобы найти, задурить и натренировать еще одного рыцаря – и точно так же стойко сражалась бы рядом с НИМ. В мужестве этой ягодке не откажешь. Она знала, насколько ничтожны наши шансы; ты – нет. Так вот, ОНА колебалась?

– Нет.

– Однако ключом ко всему был ты; надо было первым делом найти тебя, а потом подточить до нужных размеров. Ты ДЕЙСТВУЕШЬ сам, никогда не выступая в роли марионетки; иначе ты ни за что бы не победил. Она единственная была в состоянии подольститься к такому человеку, подтолкнуть его и поставить в такое положение, в котором он НАЧНЕТ действовать; человек, рангом ниже Ее, не подошел бы к масштабам нужного Ей героя. Вот почему Она и искала, покуда не нашла его… и не довела до кондиции. Скажи-ка, почему ты стал увлекаться фехтованием? В Америке это не так уж распространено.

– Что?

Мне пришлось задуматься. Из-за чтения «Короля Артура» и «Трех мушкетеров» и дивных марсианских рассказов Берроуза… Так ведь это же было у любого мальчишки.

– Когда мы переехали во Флориду, я был бойскаутом. Шеф скаутов был французом, преподавал в средней школе. Он начал занятия с некоторыми из наших ребят. Мне это понравилось, потому что получалось у меня неплохо. А потом в колледже…

– Ты никогда не задумывался, почему именно этот иммигрант получил именно эту работу, именно в этом городе? И вызвался работать с утятами? Или почему у вас в колледже сборная по фехтованию, в то время как у многих ее нет? Разницы нет, если бы поступил в любое другое место, там бы тоже было фехтование, в АМХ [88] или еще где. А не выпало ли на твою долю боев больше, чем большинству твоих сверстников?

– Это уж точно, черт возьми!

– При этом тебя могло убить в любое время, а Она обратилась бы к уже отлаживаемому другому кандидату. Сынок, я не знаю, ни как ты выбран, ни как тебя переделали из молоденького обормота в потенциально заложенного в тебе героя. Это не мое дело. Мое было проще – только поопаснее – быть твоим слугой и «глазами на затылке». Оглянись кругом. Не так уж и плохо для слуги, а?

– Ах да, я чуть не забыл, что ты был вроде бы у меня в слугах.

– Черта с два «вроде бы»! Я им и был. Я трижды ездил на Невию в качестве Ее слуги, для подготовки. Джоко и по сей день ничего не знает. Если бы я вернулся, меня, думаю, встретили бы с радостью. Но только на кухне.

– Но почему? Тут что-то, кажется, не так.

– Вот как? Когда мы тебя заловили, твое эго было в неважной форме; надо было его поднять – частично тем, что я звал тебя «босс» и стоя накрывал на стол, в то время как вы с Ней сидели.

Он укусил зубами костяшку пальца; на лице его отобразилась досада.

– Мне все-таки кажется, что она заворожила твои первые две стрелы. Хотелось бы мне когда-нибудь провести матч-реванш, чтобы Ее поблизости не было.

– Можешь остаться в дураках. Я понемногу тренируюсь.

– Ну да черт с вами. Яйцо наше, вот что важнее. И тут у нас бутылочка стоит, а это тоже важно. – Он разлил еще раз. – У вас все, «босс»?

– Черт тебя побери, Руфо! Да, старый ты славный подлец. Ты вправил мне мозги. Или еще раз надул, не пойму точно.

– Все честно, Оскар, клянусь пролитой нами кровью. Я сказал всю правду настолько, насколько она мне известна, хоть это было и больно. Не очень-то мне и хотелось, ты же мне друг. Этот наш поход по каменистой дороге я буду хранить, как сокровище, до конца моей жизни.

– Мм… да: Я тоже. Каждую мелочь.

– Тогда почему же ты хмуришься?

– Руфо, теперь я Ее понимаю – насколько это доступно обычному человеку – и целиком и полностью уважаю Ее… и люблю Ее еще больше, чем когда бы то ни было. Только не могу я состоять у кого-либо в любовниках. Даже у Нее.

– Рад, что мне не пришлось заводить разговор об этом. Да. Она права. Она всегда права, черт бы Ее взял! Тебе нельзя здесь оставаться. Из-за вас обоих. Да нет, Ей было бы не слишком приятно, но если бы ты остался, со временем ты бы пропал. Если упрям, погиб бы.

– Пора мне возвращаться, выкидывать свои башмаки. У меня полегчало на душе, как если бы я сказал хирургу: «НУ ВСЕ, АМПУТИРУЙТЕ».

– Не смей!

– Что?

– Зачем тебе это? Не надо крайностей. Если браку суждено длиться долго – а ваш, вполне вероятно, даже очень долго продлится, – тогда и отпуска тоже должны быть долгими. И не на привязи, сынок, без даты обратной явки и обещаний. Она знает, что странствующие рыцари ночи проводят тоже в известных приключениях. Она к этому готова. Это же всегда было именно так, un droit de lavokation [89]. И необходимо. Просто там, откуда ты, об этом не пишут в детских книжках. Поэтому просто съезди посмотри, что наклевывается по твоей линии в других местах, и не беспокойся. Вернешься ли ты через четыре года, или через сорок лет, или когда угодно, тебе всегда будут рады. Герои всегда сидят за первым столом, это их право. А приходят и уходят они, когда им заблагорассудится, и это тоже их право. В уменьшенном масштабе, ты немного похож на Нее.

– Вот это комплимент!

– Я сказал в «уменьшенном масштабе». Знаешь, Оскар, частично тебе не по себе от тоски по дому. По твоей родной Земле. Тебе нужно восстановить чувство перспективы и уточнить, кто же ты такой. Это знакомо всем предшественникам, временами я и сам так себя чувствую. И когда это чувство приходит, я уступаю ему.

– Мне и в голову не приходило, что меня тянет домой. Может, так оно и есть.

– Может, это поняла Она. Может, Она тебя подталкивала. Я лично взял себе за правило давать своей жене время отдохнуть от меня, как только лицо ее становится слишком примелькавшимся – ибо мое лицо должно еще больше надоесть ей, при моей-то внешности. А почему бы нет, парень? Вернуться на Землю не означает умереть. Скоро и я отправлюсь туда, потому-то я взялся за эту канцелярщину. Получается так, что мы можем оказаться там в одно и то же время… и встретиться за бутылочкой или десятком, поговорить-посмеяться. Ущипнем официантку и поглядим, что она скажет. Почему бы и нет?

Глава XXI.

ЧТО Ж, вот я и здесь.

Уехал я не на той неделе, но вскорости. Со Стар мы провели чудесную, полную слез ночь перед моим отбытием, и, целуя меня на «Au'voir» [90] (не на прощанье), она плакала. Однако я понимал, что слезы ее высохнут, как только я скроюсь из виду; она предполагала, что я это знаю, а я догадывался, что этого она и хочет, да и я и сам хотел того же. Хотя тоже всплакнул.

Коммерческие Врата работают почище «Пан Америкэн»; меня перекинули быстро, за три приема и без фокусов-покусов. Девичий голос: «Займите места, пожалуйста», а потом – бау!

Я вышел на Земле, одетый в лондонский костюм, паспорт и бумаги в кармане. Леди Вивамус в упаковке, на вид не содержавшей оружия, а в других карманах чеки, которые можно было обменять на порядочное количество золота, так как я обнаружил, что совсем не против принять причитающуюся герою плату. Место прибытия оказалось недалеко от Цюриха, адреса я не знаю; служба Врат такого не допускает. Вместо этого у меня были способы отправлять сообщения.

Вскоре все чеки превратились в номерные счета, в трех швейцарских банках, под управлением юриста, посетить которого мне рекомендовали. Я купил в нескольких местах аккредитивы и послал некоторые вперед по почте, а остальные повез с собой; я вовсе не намеревался уплачивать 91 процент Милому Дядюшке.

При разнице в календарях теряется чувство времени; оказалось, что еще остается неделя-другая времени для того бесплатного проезда домой, который санкционировали мои приказы. Я подумал, что будет умнее его использовать – не так бросалось в глаза. Так я и сделал – на старом четырехмоторном транспортнике Прествик – Гандер – Нью-Йорк.

Улицы оказались грязнее, здания не такими высокими, а заголовки хуже, чем обычно. Я бросил читать газеты, надолго задерживаться не стал; домом своим я считал Калифорнию. Позвонил маме; она упрекнула меня за то, что я не пишу, и я пообещал приехать на Аляску, как только смогу. Как там они все? (Я имел в виду, что моим сводным братьям и сестрам может как-нибудь понадобиться помощь для учебы в колледже).

У них все нормально. Мой отчим на полетном листе и получил постоянный класс. Я попросил ее переадресовать всю почту на тетю.

Калифорния смотрелась получше, чем Нью-Йорк. Но это была не Нивия. Даже не Центр. Как мне помнилось, тут было не так тесно. Все, что можно сказать в пользу городов Калифорнии, это то, что в них не так неудобно, как в других местах. Я навестил своих дядю с тетей, потому что они когда-то были добры ко мне, и я подумывал об использовании части своего золота в Швейцарии для того, чтобы он откупился от своей первой жены. Однако она умерла, и они поговаривали о плавательном бассейне.

В общем, я не стал выступать на свет. Слишком много денег меня чуть не погубило, и от этого я маленько повзрослел. Я последовал примеру Их Мудрейшеств: от добра добра не ищут.

Университетский городок стал как будто меньше, а студенты казались такими молоденькими. Очевидно, взаимное чувство. Я выходил из солодовой лавки напротив административного корпуса, когда туда свернули, отпихнув меня в сторону, два хмыря с литературного. Шедший вторым сказал:

– Осторожней, папаша!

Я оставил его в живых.

На футбол опять сделали упор, новый тренер, новые раздевалки, трибуны покрашены, слухи насчет стадиона. Тренеру я оказался известен; он следил за хроникой и намеревался заработать себе имя.

– Ты ведь вернешься, да?

Я сказал ему, что не собираюсь.

– Глупости! – сказал он. – Надо же тебе диплом свой получать! Было бы глупо допустить, чтоб тебе помешала твоя служба в армии. Слушай сюда… – Он понизил голос. – Никаких глупостей типа «уборки зала», такая дребедень не нравится конференции. Но можно же парню жить в семье – а семью можно найти. Если он будет расплачиваться наличными, кому какое дело? Все тихо, как в похоронном бюро… Таким образом, твои армейские льготы тебе на карманные расходы.

– У меня нет льгот.

– Парень, ты что, газет не читаешь?

Он сохранил в подшивках вырезку: покуда меня не было, ту войну признали подпадающей под армейские льготы.

Я пообещал ему подумать.

Но намерений таких у меня не было. Я и в самом деле решил закончить свое инженерное образование, мне нравится доводить все до конца. Но не в этом месте.

В тот же день к вечеру я получил весточку от Джоан, той девочки, которая так замечательно проводила меня, а потом послала мне письмо «с приветом». Я и сам собирался разыскать ее и навестить их с мужем; просто я еще не выяснил ее фамилии в замужестве. А она случайно встретилась с моей тетей где-то в магазине и позвонила мне.

– Спок! – сказала она с восторгом в голосе.

– Кто?.. Минуточку. ДЖОАН!

Сегодня же вечером я обязательно должен прийти к ней поужинать. Я сказал ей:

– Непременно, – и что с нетерпением жду встречи с тем счастливчиком, за которого она вышла.

Джоан, как всегда, выглядела очень мило и приветствовала меня сердечными объятиями с поцелуем типа «ну вот ты и дома», по-сестрински, но недурно. Потом я познакомился с ребятишками, один колыбельного возраста, а другой начинающий ходить.

Муж ее уехал в Лос-Анджелес.

Мне надо было бы взяться за шляпу. Но тут пошло: все в порядке пусть тебя это не волнует Джим позвонил после того как она поговорила со мной и сказал что должен задержаться еще на сутки и мне КОНЕЧНО можно свозить ее куда-нибудь поужинать он смотрел за моей игрой в футбол и может я не прочь поиграть в шары завтра вечером ей не удалось найти на этот вечер няню но ее сестра с зятем обещали заехать выпить чего-нибудь на ужин остаться не смогли были уже заняты в конце-то концов милый ведь мы не то чтобы долго не знали друг друга ах как ты тоже помнишь мою сестру а вот и они подъезжают к дому а у меня еще дети не уложены.

Ее сестра и зять остановились на разок выпить; Джоан с сестрой уложили детишек спать, а зять сидел со мной и расспрашивал, как идут дела в Европе и что в них нужно делать.

– Знаете, мистер Джордан, – говорил он, похлопывая меня по колену, – человек, занимающийся недвижимым имуществом, типа меня, становится довольно тонким знатоком человеческих нравов. Это неизбежно, и хотя я в общем-то не бывал в Европе – не то чтобы времени не было, кому-то же надо оставаться дома, платить налоги и вести дела, пока вы там, юные счастливчики, ездите повидать свет, – но ведь природа человеческая везде одинакова, и вот если бы мы сбросили хотя бы одну бомбочку на Минск или Пинск, в общем, туда куда-нибудь, они бы мигом прозрели и мы могли бы прекратить попусту тратить время на все это, а то всем деловым людям приходится туго. Вы не согласны?

Я сказал, что в этом что-то есть. Они собрались уезжать, и он сказал, что позвонит мне завтра и покажет несколько лучших участков, которые можно устроить практически за гроши наличными, а они наверняка поднимутся в цене: подумать только, ведь здесь скоро будет новый ракетный комплекс.

– Интересно было послушать о ваших впечатлениях, мистер Гордон, поистине приятно. Надо будет мне как-нибудь рассказать вам кое о чем, что со мной приключилось в Тихуане, только когда жены рядом не будет, ха-ха!

Джоан сказала мне:

– Не могу понять, зачем она за него вышла. Налей мне еще выпить, лапка, двойную, а то не могу. Я убавлю немного газ в духовке, ужин не остынет.

Мы оба приняли по двойной, потом еще раз, а поужинали около одиннадцати. Джоан ударилась в слезы, когда где-то около трех я стал настаивать на том, чтобы уехать домой. Она сказала мне, что я слабак, и я согласился; она сказала мне, что все могло бы случиться по-иному, если бы я не настоял на уходе в армию, и я опять согласился; она велела мне выйти с заднего крыльца и не включать света, и что она ни за что не захочет увидеться со мной еще раз, и Джим семнадцатого уезжает в Саусалито.

Я еще успел на самолет до Лос-Анджелеса на следующий день.

Только знаете – я НЕ виню во всем Джоан. Джоан мне нравится. Я уважаю ее и всегда буду ей благодарен. Она неплохой человек. Если бы у нее было больше возможностей на старте – скажем, на Невии – она стала бы высший класс! Даже так, она та еще девочка. Дома у нее было прибрано, дети чистые, здоровые и хорошо ухоженные. Сама она щедра, предусмотрительна и добродушна.

Да и я не чувствую за собой вины. Если мужчине есть хоть какое-то дело до чувств женщины, он не может отказать ей в одном: повторить еще раз, если ей того хочется. Да и не стану прикидываться, что мне самому этого не хотелось.

Однако всю дорогу до Лос-Анджелеса я чувствовал себя скверно. Не из-за ее мужа, тому я плохого не сделал. И не из-за Джоан, ее не сметало с ног порывом страсти, и угрызения совести она чувствовать стала бы вряд ли. Джоан – славная девочка и добилась хорошей приспособленности своего характера к такому невозможному обществу. И все-таки мне было скверно.

Мужчине не приличествует критиковать самые женственные качества женщины. Хочу, чтобы было ясно; малютка Джоан была не менее мила и душевна, чем та Джоан помоложе, от которой я ушел в армию в наилучшем настроении. Дело было во мне: я изменился.

Недовольство мое направлено против всей той культуры, в которой ни один индивидуум не несет ответственности более чем за каплю вины. Позвольте мне процитировать нашего широкообразованного культуролога и повесу доктора Руфо:

– Оскар, когда ты вернешься домой, не жди слишком многого от своих соотечественниц. Ты будешь наверняка разочарован, и милых бедняжек нельзя в этом винить. Женщин Америки отучили от половых инстинктов, и они стараются возместить это неуклонным интересом к ритуалам над мертвой оболочкой секса… причем каждая уверена, что «интуитивно» знает ритуал, необходимый для воскрешения трупа. Она ЗНАЕТ, и никто другого ей доказать не сможет… особенно мужчина, которому не повезло настолько, что он оказался с ней в одной постели. Так что и не пытайся. Ты или разозлишь ее, или подорвешь ее веру в себя. Ты пойдешь в наступление на самую святую из коров: на ту выдумку, что женщины знают о сексе все, просто потому что они женщины.

Руфо нахмурился.

– Типичная американка уверена, что гениальная, как coutupiere, как оформитель интерьера, как изготовительница лакомых блюд и, во всех случаях, как куртизанка. Чаще всего она ошибается в четырех отношениях. Но не пытайся ей это сказать.

Он добавил еще:

– Если только не сумеешь найти такую, которой еще нет двенадцати, и увести ее в сторону, особенно от матери. И даже это может быть слишком поздно. Однако не пойми меня превратно; так на так и приходится. Мужчина-американец тоже убежден, что он великий воин, великий политик и великий любовник. Выборочные проверки показывают, что он заблуждается так же, как и она. Или еще хуже. Говоря с историко-культурной точки зрения, есть веские доказательства тому, что секс в вашей стране был скорее уничтожен мужчинами, а не женщинами Америки.

– Ну и что же МНЕ в таком случае делать?

– Сматывайся время от времени во Францию. Француженки почти так же невежественны, но отнюдь не настолько самодовольны и часто поддаются обучению.

Когда мой самолет приземлился, я выкинул эту тему из головы, так как планировал некоторое время прожить анахоретом. Еще в армии я понял, что жить вовсе без секса лучше, чем на, голодном пайке. У меня были серьезные планы.

Я решил вести жизнь работяги, который заложен во мне от природы: вкалывать и иметь в жизни цель. На свои счета в швейцарских банках мне можно было бы вести жизнь богатого бездельника. Только бездельником я уже побывал, это оказалось не в моем вкусе.

Я участвовал в величайшем разгуле в истории, да так, что я сам бы тому не поверил, если бы мне от этого столько не привалило. Теперь пришла пора остепениться и вступить в «Герои-Анонимы». БЫТЬ героем – неплохо. А вот герой В ОТСТАВКЕ – сначала он становится занудой, а потом – лодырем.

Первой моей целью был Калтех [91]. Я уже мог позволить себе все самое лучшее, а у Калтеха только один соперник – там, где попытались объявить секс совсем вне закона. Вдоволь я уже насмотрелся на это унылое кладбище в 1942 – 45-м.

Декан приемной комиссии не очень меня приободрил.

– Мистер Гордон, знаете ли вы, что мы принимаем меньше, чем отвергаем? Да и полного зачета по этому переводному листу мы не могли бы вам предоставить. Это не недостаток вашего прежнего учебного заведения – и ведь к тому же мы рады помочь демобилизованным из армии, – однако у этого института более высокие стандарты. И еще одно, в Пасадине вам вряд ли удастся недорого устроиться.

Я сказал, что буду счастлив занять любое место, которое заслуживаю, и показал ему свой банковский счет (один из них), и предложил чек на оплату обучения за год. Он не стал его брать, но немного оттаял. Я ушел от него с впечатлением, что место для С.П. «Оскара» Гордона найтись может.

Я проехал к центру города и подал заявление, чтобы из «Сирила Поля» меня официально переделали на «Оскара». А потом начал поиски работы.

Нашел я ее за городом в Долине в качестве младшего чертежника в филиале дочерней компании одной из корпораций, изготовлявших покрышки, оборудование для пищевой промышленности и кое-что другое – а именно ракеты. Это явилось частью Плана Выздоровления Гордона. Через несколько, месяцев за кульманом я бы снова вошел в колею, а учиться я намеревался вечерами и вести себя примерно. Я нашел меблированную квартиру в Сотелле и приобрел для поездок подержанный «форд».

Тут я расслабился; «Милорд Герой» был похоронен. Все, что от него осталось, это висящая над телевизором Леди Вивамус. Только я сначала взвесил ее на руке и испытал знакомый прилив сил. Я решил найти оружейный зал и вступить в его клуб. К тому же в Долине я приметил поле для стрельбы из лука, и где-нибудь наверняка было место, где по воскресеньям члены Американской Ассоциации Стрелков палят из ружей. Не стоило терять форму…

На время я собирался забыть про швейцарские запасы. Оплачивались они золотом, а не дурацкими деньгами, и если бы я оставил их в покое, они могли бы принести больше – возможно, намного больше – от инфляции, чем от помещения их в какое-нибудь дело. Когда бы я открыл собственную фирму, они стали бы капиталом.

Вот на что был направлен мой прицел: стать боссом. Раб заработка, даже в тех скобках, где Милый Дядюшка забирает больше половины, все равно остается рабом. А я узнал от Ее Мудрости, что боссу надо учиться; золотом «босса» мне не купить.

Итак, я осел на место. Прошла перемена имени; Калтех подтвердил, что я могу готовиться к переезду в Пасадену – и до меня дошла адресованная мне почта.

Мать переслала ее моей тетке, та отправляла ее на адрес гостиницы, где я вначале остановился, и в конце концов она добралась до моей квартиры. Некоторые письма были отправлены из Штатов больше года назад, посланы в Юго-Восточную Азию, оттуда в Германию, затем на Аляску, а потом еще и еще, прежде чем я прочел их в, Сотелле.

Одно из них опять предлагало ту сделку по обслуживанию вкладов; на этот раз мне могло достаться на 10% больше. Другое было от тренера моего колледжа – на простой бумаге и вместо подписи – закорючка. Он писал, что определенные лица заинтересованы в том, чтобы сезон начался с большого успеха. Не изменит ли моего решения 250 долларов в месяц? Позвонить ему на дом, и деньги мои. Я порвал его.

Следующее было из управления по делам ветеранов войны, написанное чуть позже моего ухода, в котором мне сообщалось, что в результате слушания дела «Бартон против Соединенных Штатов» и др. было выяснено, что я официально являюсь «жертвой войны» и мне полагается 110 долларов в месяц для получения образования до истечения 23 лет.

Я досмеялся до того, что у меня стало колоть в животе. После кучи хлама мне попалось письмо от конгрессмена. Он имел честь сообщить мне, что совместно с «Ветеранами Заокеанских войн» он послал на рассмотрение несколько особых проектов для исправления несправедливостей, возникших по причине ошибок в правильной классификации лиц, являющихся «жертвой войны», что проекты эти получили одобрение и что он был счастлив, что касающийся меня проект позволял мне завершать свое образование до двадцать седьмого дня рождения, поскольку двадцать третий мой день рождения прошел прежде, чем ошибка была исправлена. Остаюсь, сэр, искренне и т. д.

Смеяться я не мог. Я подумал, сколько я съел бы грязи, или – сами догадывайтесь – в то лето, когда меня призвали, если бы мог положиться на 110 долларов в месяц. Я написал этому конгрессмену благодарственное письмо, какое только сумел.

Следующий экземпляр был похож на помойку. Исходил он от Больничного треста, ЛТД [92], следовательно, просьба о пожертвовании или реклама больничной страховки. Только я не мог понять, с какой стати кому-нибудь в Дублине заносить меня в свой список.

Больничный трест интересовался, нет ли у меня билета Тотализатора Ирландских больниц за номером таким-то, и положенной к нему квитанции? Этот был продан некоему Дж. Л. Уэзерби, эсквайру. Его номер был вытянут во втором розыгрыше и оказался билетом выигравшей лошади. Об этом сообщили Дж. Л. Уэзерби, и он уведомил Больничный трест, что от него билет перешел к С.П. Гордону, а по получении квитанции он выслал ее данному лицу по почте.

Не тот ли я «С. П. Гордон», есть ли у меня билет и есть ли у Меня квитанция? Больничный Трест ЛТД был бы рад получить ответ поскорее.

У последнего в кипе письма был обратный адрес американской почты. В нем лежала квитанция Ирландского Тотализатора и записка: «Это должно отучить меня играть в покер. Надеюсь, вы что-нибудь по нему выиграете. Дж. Л. Уэзерби». Штамп на конверте указывал дату больше года тому назад.

Я поглазел на все это, а потом достал бумаги, которые таскал с собой по всем Вселенным. Нашел соответствующий билет. Он был вымазан в крови, но номер было видно ясно.

Я посмотрел на письмо. Второй розыгрыш…

Я начал рассматривать билеты под ярким светом. Все остальные оказались поддельными. А вот на этом билете и этой квитанции гравировка была не хуже, чем на бумажных деньгах. Не знаю, где Уэзерби купил такой билет, но явно не у того мошенника, который продал мне мой.

Второй розыгрыш… Я и не знал, что их бывает больше одного. А розыгрыши зависят от количества проданных билетов, в сериях на 120.000 штук. Я же смотрел только результаты первого.

Уэзерби отправил квитанцию почтой на адрес матери, в Висбаден, и когда я торчал в Ницце, она, судя по всему, была в Элмендорфе, потому что Руфо оставил в «Америкэн Экспресс» адрес для пересылки; Руфо, естественно, знал обо мне все и предпринял несколько шагов для моего исчезновения.

В то утро, больше года назад, когда я сидел в одном из кафе Ниццы, в моей почте лежал выигрышный билет с квитанцией. Если бы я прочитал тот номер «Геральд-Трибюн» подальше, чем объявления раздела «Личное», то нашел бы результат розыгрыша второй серии и так бы и не откликнулся на то объявление.

Я получил бы 140.000 долларов и никогда больше не встретился бы со Стар…

Но разве стерпела бы Ее Мудрость такое вмешательство в свои планы?

Разве отказался бы я последовать за своей «Еленой Троянской» просто потому, что вместо подкладки у меня в карманах были бы деньги?

Я, как в суде, истолковал сомнение в свою пользу. Все равно бы я прошел по Дороге Славы!

По крайней мере, я на это надеялся.

На следующее утро я позвонил на работу, потом отправился в один из банков и прошел процедуру, которую дважды уже проходил в Ницце.

Да, билет был настоящий. Не требуются ли услуги банка по оформлению поручения? Я их поблагодарил и ушел.

У моего порога стоял какой-то человечек из Внутренних Сборов…

Почти у порога… Он позвонил снизу, когда я писал письмо в Больничный трест, ЛТД.

Немного погодя я объяснил ему, что черта с два я на это пойду. Я оставлю эти деньги в Европе, а они пусть облизываются! Он мягко посоветовал мне не занимать такой позиции, поскольку сейчас я просто спускаю пары, ибо СВС [93] не очень-то по душе платить доносчикам, но они пойдут на это, если мои действия покажут, что я стараюсь уклониться от уплаты налогов.

Я был загнан в угол. Получил я 140.000 долларов и уплатил 103.000 Милому Дядюшке. Мягкий человек подчеркнул, что так-то оно лучше, слишком часто люди, откладывая платежи, нарывались на неприятности.

Жил бы я в Европе, у меня было бы 140.000 долларов золотом – а теперь я имел 37.000 долларов бумажками – ибо свободным и независимым американцам золотом владеть нельзя. Вдруг они начнут войну, или перекинутся к коммунистам, или еще что. Нет, мне нельзя оставить эти 37.000 долларов в Европе в виде золота; это тоже незаконно. Они пели себя крайне вежливо.

Я отослал десять процентов, 3.700 долларов, сержанту Уэзерби и поведал ему всю историю. 33.000 долларов я взял и учредил фонд на обучение в колледже для своих отпрысков, управляемый таким образом, чтобы мои родственнички ни о чем не догадывались, покуда он не понадобится. Я сложил пальцы крестиком и вознадеялся, что известия об этом билете не дойдут до Аляски. В лос-анджелесских газетах об этом ничего не было, но слух все равно как-то пошел; я обнаружил, что включен в бесчисленные списки на пожертвования, и стал получать письма, предлагающие блистательные возможности, молящие о займах или требующие поднощений.

Прошел месяц, прежде чем до меня дошло, что я забыл о Подоходном Налоге Штата Калифорния. Так мне до конца и не удалось отделаться от всех платежей.

Глава XXII.

Я ВЕРНУЛСЯ к старому своему кульману, по вечерам корпел над книжками, иногда смотрел телевизор, по выходным много фехтовал. Но все время снился мне этот сон…

Впервые он мне приснился, как только я получил работу, и теперь снился он мне каждую ночь…

Я иду по знакомой длинной-длинной дороге, я вижу поворот и вижу впереди и выше себя замок. Он прекрасен, вымпелы вьются на башнях, а к подъемному мосту изгибами подбирается дорога. Но я знаю, что в темнице его томится пленная принцесса.

Эта часть всегда одна и та же. Меняются детали. В последнее время на дорогу выходит мягкий человечек из Службы Внутренних Сборов и говорит мне, что здесь взимается пошлина – на десять процентов больше всего, что у меня есть.

Иной раз это бывает полицейский, он прислоняется к моей лошади (иногда у нее четыре ноги, иногда восемь) и выписывает квитанцию на штраф за помехи уличному движению, езду с просроченными правами, пропуск знака обязательной остановки и открытое неповиновение. Он осведомляется, есть ли у меня разрешение на ношение этого копья, и предупреждает, что по охотничьим законам требуется, чтобы я к любым убитым драконам…

В другой раз сворачиваю я за этот поворот, и на меня сплошной стеной шириной в пять полос двигается волна шоссейного автотранспорта. Этот вариант хуже всего.

Эти записки я начал после того, как появились мои сны. Трудно было представить, как это я пойду к психиатру и скажу:

– Знаете, доктор, я по профессии герой, а моя жена – императрица в другой Вселенной…

Еще меньше желания было у меня лежать на его кушетке и повествовать, как мои родители плохо обращались со мной в детстве (такого не было) и как я выяснил разницу между мальчиками и девочками (это мое дело).

Я решил выговориться перед пишущей машинкой. Лучше мне от этого стало, но сны не прекратились. Зато я узнал новое слово: «аккультурация». Это то, что происходит с представителем одной культуры, когда он попадает в другую в тот начальный период, когда он не приспособлен. Взять хоть индейцев, которых можно увидеть в городах Аризоны: ничего не делают, глазеют на витрины или просто стоят. Аккультурация. Они не приспособлены.

Ехал я как-то на автобусе к своему врачу по ухо-горло-носу – Стар пообещала мне, что лечение у нее и на Центре избавит меня от обычных простуд, так и вышло; я ничем не заражаюсь. Но даже терапевтам, которые проводят курс долгожизни, не под силу защитить ткани человека от отравляющих веществ; лос-анджелесский смог на меня действовал. Глаза жжет, нос заложен – дважды в неделю я ездил в центр, чтобы над моим носом проводили всякие жуткие процедуры. Обычно я оставлял машину на стоянке и спускался по Уилширу на автобусе, так как ближе припарковаться было невозможно.

В автобусе я услышал разговор двух дам: «…как я их ни презираю, не пригласив Сильвестров, вечера с коктейлями дать НЕЛЬЗЯ». Впечатление было такое, что говорят на иностранном. Тогда Я прокрутил запись еще раз и понял все слова. Но ПОЧЕМУ ей приходится приглашать Сильвестров? Если она их презирает, то почему она не плюнет на них или не уронит кирпич им на головы?

Да зачем, во имя Господа, устраивать «вечер с коктейлями»? Стоят кругом (стульев никогда не хватает) люди, которые не особенно-то и нравятся друг другу, говорят о том, что никому не интересно, пьют то, чего не хотят (и зачем устанавливать время для того, чтобы выпить?), и напиваются для того, чтобы не замечать, что им вовсе не весело. ЗАЧЕМ? Я понял, что началась аккультурация. Я и не приспосабливался. С этих пор я избегал автобусов и получил пять квитанций штрафа и разбитый бампер. Учиться я тоже бросил. В книгах, казалось, не было смысла. Там, на добром старом Центре, я учился не тому и не так. Но своей работы чертежника я не бросал. У меня всегда были способности к черчению, и вскоре меня выдвинули на основную работу.

Однажды меня вызвал Главный Чертежник.

– Слушайте, Гордон, вот этот выполненный вами сборочный… Этой работой я гордился. Я вспомнил кое-что, виденное на Центре, и вставил его в разработку, уменьшив количество движущихся частей и улучшив неуклюжую компоновку до такой степени, что самому понравилось. Получилось непросто, и я добавил еще одну проекцию.

– Да?

Он вернул ее мне.

– Переделайте. Сделайте, как надо. Я объяснил улучшения и что я переделал чертеж, чтобы лучше было…

Он прервал меня.

– Мы не хотим, чтобы делали лучше; надо, чтобы делали по-нашему.

– Ваше право, – согласился я и уволился путем выхода на улицу.

Было время рабочего дня, и квартира выглядела как-то непривычно. Я уселся за изучение «Сопротивления материалов». Потом встал и поглядел на Леди Вивамус.

«ПОКА ЖИВЕМ, ДАВАЙТЕ ЖИТЬ!» Что-то насвистывая, я нацепил ее, вынул из ножен, почувствовал, как вверх по руке пробежала знакомая волна.

Я вложил саблю в ножны, собрал кое-какие вещички, в основном аккредитивы и наличные, и вышел из дому. Не собирался я никуда, просто подальше отсюда!

Провышагивал я этак минут двадцать, как вдруг к обочине подкатила патрульная машина и забрала меня в участок.

Почему на мне была эта штука? Я объяснил, что джентльмены носят оружие.

Если бы я потрудился сообщить им, в какой кинокомпании работаю, то все можно было бы выяснить телефонным звонком. Или я на телевидении? Департамент не препятствует, но любят, когда ставят в известность.

Есть ли у меня разрешение на скрытое оружие? Я сказал, что оно не скрытое. Они ответили, что скрытое – вот этими ножнами. Я заикнулся о Конституции; мне сказали, что, черт возьми, в Конституции наверняка не имелось в виду разгуливание по улицам города с таким вот лягушачьим прутиком. Какой-то полицейский нашептывал сержанту:

– Вот из-за чего мы его взяли, сержант. Клинок длиннее… Кажется, кой-чего дюйма три длиной. Когда они попытались отнять у меня Леди Вивамус, вышел шум. В конце концов меня заперли в камеру, вместе с саблей и прочим.

Спустя два часа мой адвокат добился перемены обвинения на «нарушение порядка», и меня выпустили, с намеками об исследовании на невменяемость.

Я заплатил ему, сказав спасибо, и сел в такси до аэропорта и самолет до Сан-Франциско. В порту я купил большой чемодан, такой, чтобы Леди Вивамус сгладила в нем свои углы. В Сан-Франциско в ту ночь я сходил на вечеринку. Встретил я, значит, этого парня в баре и купил ему чего-то выпить, потом он купил выпивку мне, а я заплатил за его ужин. Потом мы взяли галлон [94] вина и отправились на эту вечеринку. Я ему все время объяснял, что нет никакого смысла ходить в школу, чтобы хоть как-то чему-нибудь научиться, когда уже есть другие, лучшие способы. Это ж не менее глупо, чем индейцу изучать рев бизонов! Все бизоны в зоопарках! Аккультурация это, и все тут!

Чарли сказал, что он совершенно с этим согласен и что его друзьям понадобилось бы об этом послушать. Вот мы и отправились туда, и я заплатил водителю, чтобы он нас подождал, но чемодан свой захватил с собой.

Друзьям Чарли не хотелось слушать мои рассуждения, а вот вино пришлось кстати, и я уселся на пол и стал слушать народные песни. Мужики были все с бородами и нечесаными волосами. Бороды были совсем не помехой, с их помощью становилось легко отличить мужчин от женщин. Одна из бород встала и продекламировала какой-то стих. Старику Джоко удался бы стих получше, даже если б он был пьян в стельку, но я не стал говорить об этом.

Это не было похоже на вечеринку на Невии и уж, конечно, на Центре, за одним исключением: мне было сделано предложение. Я бы, может, его и рассмотрел, если бы девочка та не была обута в сандалии. Пальцы ее ног были грязны. Я вспомнил Жай-и-ван, ее изящный, чистый мех, и сказал ей: «Спасибо, но на мне лежит обет».

Борода, которая декламировала стих, подошла и встала передо мной.

– Слушай, мужик, где это ты подцепил такой шрам? Я сказал, что это случилось в Юго-Восточной Азии. Он презрительно посмотрел на меня.

– Наемник!

– Ну не всегда, – заявил я ему. – Иногда я дерусь бесплатно. Вот как сейчас.

Я кинул его на стенку, вынес свой чемодан на улицу и отправился в аэропорт. А там Сиэттл и Энкоридж, Аляска, и очутился в конце концов на базе ВВС в Элмендорфе, чистенький, трезвый, с Леди Вивамус, замаскированной под рыбацкую снасть.

Мама была рада, увидев меня, и детишки казались довольными – я накупил подарков во время пересадки в Сиэттле, а с отчимом мы перебросились анекдотами.

На Аляске мне удалось сделать кое-что важное; я слетал в Пойнт-Бэрроу. Там я нашел частицу того, что искал; ни спешки, ни давки, людей немного. Смотришь себе вдаль, на лед, и знаешь, что где-то в той стороне один только Северный полюс, а здесь, поближе, только немного эскимосов и еще меньше белых людей. Эскимосы во всех отношениях симпатичны, как их и изображают. Их дети никогда не плачут, взрослые, кажется, никогда не сердятся – только собаки, рассыпающиеся между хижинами, бывают в скверном настроении.

Но эскимосы сейчас «цивилизируются»; старый образ жизни уходит. В Бэрроу можно купить шоколадный коктейль, а по небу, в котором завтра могут повиснуть ракеты, ежедневно пролетают самолеты.

Однако они все-таки охотятся на тюленей среди ледяных полей; деревня богатеет, если удается добыть кита, или влачит полуголодное существование, если не удается. Они не ведут счет времени и, кажется, ни о чем не беспокоятся – спросишь человека, сколько ему лет, он отвечает: «О, мне уже порядочно исполнилось». Это в точности возраст Руфо. Вместо прощания они говорят: «Когда-нибудь снова!» В некий неопределенный день и час мы снова увидимся с вами.

Они разрешили мне станцевать с ними. Непременно надеваешь рукавицы (они не менее строго следят за соблюдением обычаев) и начинаешь притопывать ногами и петь под звуки барабанов. И вдруг я заплакал. Не знаю, отчего. Танец рассказывал о маленьком старичке, у которого не было жены, и вот он встречает тюленя…

Я сказал:

– Когда-нибудь снова, – и вернулся в Энкоридж, оттуда в Копенгаген. С высоты в 30.000 футов Северный полюс похож на прерию, покрытую снегом, только с черными полосками воды. Высматривать Северный полюс я не собирался.

Из Копенгагена я отправился в Стокгольм, Маджатта жила не с родителями, но переехала от них всего лишь через площадь. Она накормила меня обещанным обедом по-шведски, а ее муж – хороший парень. Из Стокгольма по телефону я заказал объявление в колонке «Личное» парижского издания «Геральд-Трибюн», а потом выехал в Париж.

Я помещал это объявление изо дня в день, сидел напротив «Двух Личинок», складывал блюдечки стопками и старался не мучиться. Разглядывал мамзелей и раздумывал над тем, что я мог бы сделать.

Если бы, скажем, человеку захотелось осесть на одном месте лет этак на сорок, то отчего бы ему не выбрать Невию? Ну хорошо, там водятся драконы. Зато там нет ни мух, ни комаров, ни смога. Ни проблем, где оставить автомобиль, ни дорожных развязок, которые похожи на схемы операций на брюшной полости. Нигде ни одного светофора.

Мьюри была бы рада увидеть меня. Я бы мог жениться на ней. А может быть, и на маленькой – как же ее зовут? – ее младшей сестре. Почему бы и нет? Система бракосочетания не везде такая же, какой пользуются в Падьюке. Стар была бы довольна; ей было бы приятно породниться с Джоко через посредство брака своего бывшего мужа. Но сначала, или во всяком случае не откладывая надолго, я бы отправился повидаться со Стар и выкинуть вон всю ту кучу чужих башмаков. Но я не остался бы там; все было бы по принципу «когда-нибудь снова»; это подошло бы Стар. Ведь это такое словосочетание, которое в точности переводится на центристский жаргон и обозначает в точности то же самое.

«Когда-нибудь снова», потому что еще где-то томятся иные девы, или приятные их аналоги, в тоске по спасению. Где-нибудь да есть. А мужчине необходимо оттачивать свое мастерство, о чем хорошо известно женам поумнее.

«Я не могу отдыхать поумнее; я выпью чашу жизни до дна».

Долгая дорога – ходьба по следу «Королевский Путь», где нет никакой уверенности в том, что и где удастся поесть и удастся ли вообще, в том, где уснешь или с кем. Но где-то же есть Елена Троянская и все ее многочисленные сестры, и не перевелись еще благородные дела, которые надо делать.

За месяц можно составить стопками уйму блюдечек, и вместо мечтаний я начал закипать. Какого черта не появляется Руфо? Из чистой нервозности я довел это повествование до самых последних дней. Может, Руфо вернулся назад? Или он погиб?

Или он был «рожденным никогда»? Может, меня только что выпустили из психбольницы; а что в этом чемодане, который я таскаю с собой, куда бы ни пошел? Сабля? Я боюсь посмотреть, правду говорю, боюсь. А теперь боюсь и спрашивать. Я как-то встретил старого сержанта, отбывшего тридцать лет, который был убежден, что владеет всеми алмазными копями Африки; по вечерам он вел на них документацию. Может, я точно так же счастливо заблуждаюсь? А эти франки – это все, что осталось от моего ежемесячного пенсионного пособия?

Удается ли кому-нибудь когда-нибудь получить второй шанс? Или Дверь в Стене всегда исчезает, когда отведешь от нее глаза? Где можно успеть на судно, идущее до Бридгадуна? Братцы, да ведь это как почта в Бруклине: отсюда туда не попасть!

Ну что ж, дам я Руфо еще пару недель…

Я получил весточку от Руфо! Вырезка с моим объявлением была ему отправлена, но у него возникли небольшие сложности. Он не хотел вдаваться в подробности по телефону, но насколько я понял, он связался с какой-то плотоядной фройляйн и перебрался через границу почти sans culottes [95]. Однако он будет здесь сегодня вечером. Он нисколько не против перемены планет и Вселенных и говорит, что у него есть в запасе кое-что интересное. Немного, может быть, рискованно, но не скучно. Уверен, что он в обоях случаях прав. Руфо может увести у вас сигареты и уж во всяком случае вашу девочку, но скуки рядом с ним не найдешь – и он готов умереть, прикрывая вас сзади.

Так что завтра мы отправляемся вдоль по той самой Дороге Славы, и да здравствуют пороги на ней и все остальное!

А у вас нет драконов, которых нужно перебить?

1.

Сражение американцев с англичанами в войне за независимость (1780-е гг.). (Здесь и далее прим. переводчика).

2.

Примерно 185 см.

3.

Американский праздник.

4.

Театр действий.

5.

Господин доктор Гордон со шрамами на лице.

6.

США.

7.

Полюбовно или из развлечения.

8.

Примерно 150 см.

9.

Носильщики (кит.).

10.

Английский бульвар (фр.).

11.

Нравов (лат.).

12.

Бюро обслуживания туристов.

13.

Плавки (фр.).

14.

Морской ветер (фр.).

15.

Пляж с гротами (фр.).

16.

Дешевое красное вино (фр.).

17.

До свидания (фр.).

18.

Пляж (фр.).

19.

Грудь (фр.).

20.

Эта крупная блондинка (фр.).

21.

Межконинтальная баллистическая ракета.

22.

Учительско – родительская ассоциация.

23.

Право первой ночи (фр.).

24.

Название Марса в романах Э. Р. Берроуза.

25.

Подделка (фр.).

26.

Такую великолепную, такую прекрасную, такую величавую (фр.).

27.

Омлет с приправами, специями.

28.

Примерно 76 кг.

29.

Вали! Быстрей! (фр.). Быстро (нем.).

30.

Звезда (англ.).

31.

Шрам.

32.

Боинг-707 – реактивный пассажирский самолет.

33.

Герои фантастических романов Э. Р. Берроуза.

34.

Запрет пользования огнестрельным оружием (амер.).

35.

Автоматическая винтовка.

36.

Драматический бас (итал.).

37.

Дальше следует отрывок из начала поэмы «Кубла Хан» Кольриджа.

38.

Усиками.

39.

Один из высочайших небоскребов Нью-Йорка.

40.

И так далее (лат.).

41.

Дешевое книжное издание.

42.

Альберт Великий – средневековый алхимик.

43.

Фантастический телесериал по сценарию известного писателя, Р. Серлинга.

44.

Героиня фантастических романов Э. Р. Берроуза.

45.

Степные волки (ю-афр.).

46.

Непристойный звук, издаваемый губами.

47.

Мера наказания в Америке: пойманных мошенников привязывали к шесту и проносили по улицам города.

48.

Марка дорогих американских автомобилей.

49.

Эпизод гражданской войны в США.

50.

Известный американский кинорежиссер, ставивший фильмы на библейские сюжеты.

51.

Тиффани – роскошный ювелирный магазин в Нью-Йорке.

52.

Премия в области искусств.

53.

"Искусство вечно» (лат.). Все клички «лошадей» вместе составляют известное латинское изречение.

54.

Извини, дорогой? Что ты сказал? (фр.).

55.

Театр «Метрополитен», ведущий оперный театр.

56.

Победитель конкурса знаменитых французских поваров.

57.

"Жизнь коротка» (лат).

58.

Вот так-то (фр.).

59.

Вещь в себе (нем.).

60.

Правильно?

61.

Американский писатель Амброз Бирс исчез при загадочных обстоятельствах во время революции в Мексике на рубеже 1913—1914 гг.

62.

Ко мне! На помощь! Коровы! (фр.).

63.

В. Шекспир. Макбет. Акт IV-сц. 1. Пер. Б. Пастернака.

64.

Свадебный обычай.

65.

Заповедник США.

66.

Положение (благородство) обязывает (фр.).

67.

Журнал мод.

68.

Марка зажигалки.

69.

Герои развлекательных комиксов.

70.

Способ завлечения неопытных, клиентов торговцами наркотиками.

71.

1 ярд = 91,44 см; 1 фут = 30,48 см.

72.

Э. Ростан «Сирано де Бержерак». Перевод с французского Т. Щепкиной-Куперник.

73.

Лицом к лицу (фр.).

74.

В оборонительном положении (фр).

75.

Задет (фр.).

76.

Логический принцип, введенный средневековым философом, отцом У. Окхэм-ским (Оккамом). Предостерегает от неоправданного введения в логические построения новых сущностей.

77.

Шуточный стишок.

78.

Глас народа, глас божий (лат.).

79.

Названия электротехнических и научно-исследовательских компании США.

80.

Оружейный зал (фр.).

81.

Супруг царствующей королевы.

82.

Или жиголо – наемный танцор в дансинге; платный любовник.

83.

Кофе со сливками.

84.

По должности (лат.).

85.

Диалект коренных жителей Лондона.

86.

Университетский район Бостона.

87.

От лат. выражения – совершенно секретно.

88.

Ассоциация молодых христиан.

89.

Право, привилегия профессий (фр.).

90.

До свидания (фр.).

91.

Калифорнийский технологический институт.

92.

Акционерная компания с ограниченной ответственностью.

93.

Служба Внутренних Сборов.

94.

3,785 литра.

95.

Без штанов (фр.).