Лента 2. Человек с киноаппаратом.

Пролог.

Железная дверь камеры отворилась.

Темница была уютной настолько, насколько таковым вообще может быть узилище. На одной из толстых стен древнего шато висело несколько ковров и гобеленов. Здесь же стояла кушетка с тонким матрасом и постеленным чистым бельем. Рядом – низкий прикроватный столик и даже книжная этажерка. На противоположной стене имелся небольшой камин. Березовые поленья не переводились в корзине, а ароматный дым уходил куда-то далеко вверх по узкому дымоходу. Чуть в стороне от камина из стены выходил медный кран, а из крана, если отвернуть вентиль, текла вода в раковину. Узник не привык к подобным изыскам, и пленителям пришлось обучать его открывать и закрывать вентиль. Что касается отхожего места в углу, то странная белая ваза, что шумно проливала воду, поначалу и вовсе испугала пленника – тот уже порядком забыл, когда так сильно боялся в последний раз.

А еще на третьей стене камеры находилось странное окно. Между прочим, довольно большое, пропускающее в комнату много света. Только вместо цельной картины в окне отображалось происходящее в разных местах города, словно это был удивительный витраж из видов множества парижских улиц.

Узник давно уже не видел Парижа и в первый день пристально разглядывал каждый из элементов городской мозаики. Иногда там появлялось нечто совсем потрясающее. Огромные здания, загадочная высокая башня, целиком сделанная из железа. Экипажи без лошадей, извергающие пар… Какие-то невероятные ворота на площади. А еще люди в странных шляпах, похожих на перевернутые черные ведерки с полями. Можно было даже открыть форточку, но звуки, что врывались в темницу, представляли собой какофонию обрывков уличного шума из тех же самых мест, разбросанных по городу. Узник был совершенно уверен, что, вздумай он громко звать на помощь, его крик распался бы на множество осколков, и до каждой улицы, показанной в окне, долетело бы всего несколько нот.

Он знал, кто способен на подобные трюки. Когда-то наиболее способные боялись его как огня. Теперь же одна из таких стояла в дверях. И держала при этом поднос с кофе и корзинку с хрустящими булками, явно только что купленными у пекаря.

Узник привык, что ведьмы одеваются вызывающе, но этот наряд был провоцирующим сверх меры, особенно тончайшая белая блузка и узкая длинная юбка. Выпуклым женским прелестям было тесно в этом наряде, и если на утягивающие корсеты и глубокие декольте он в свое время насмотрелся, то отсутствие пышной юбки с кринолинами делало ведьму в глазах узника практически голой. Затворник высказал бы колдунье свое неодобрение, но рядом с ней с небольшим несессером в руках стоял Светлый. Он явно был главным в этой паре.

– Как вы себя чувствуете, месье де Маэ? – спросил вошедший.

– Лучше, месье Аноним, благодарю вас, – наклонил голову узник.

Все же он был слишком слаб и чаще лежал на кушетке, чем двигался. В темнице было слишком мало волшебства. На него надели несколько лекарских браслетов, которые каждый день меняли. Но силы восстанавливались очень медленно.

– Я принес вам новый амулет. – Светлый показал камею на цепочке. – Кроме того, Селин должна сделать вам инъекцию. Это поможет оздоровиться быстрее. Человеческая медицина многого достигла за время вашего заточения.

Бриану была неприятна мысль, что ведьма будет прикасаться к нему. Тем более он привык, что лекари должны быть мужчинами, хотя эта особа, как заверили его, имела университетское образование.

– Еще мы принесли свежие газеты. – Светлый передал Биану листки «Фигаро».

– Мне трудно понять… – Бриан сел на кушетке. – Словно меня не было в городе не сто, а тысячу лет. Язык вроде бы тот же. Но то, как изменились нравы… Не знаю, сумею ли к этому привыкнуть.

– Именно ради исправления теперешних нравов мы и предприняли ваше освобождение, – напомнил Светлый.

Бриан тем временем вытащил руку из роскошного халата, предоставленного ему хозяевами шато. Закатал рукав рубашки. Ведьма поставила поднос с булками и кофе на прикроватный столик, Светлый передал ей несессер.

Узник недовольно посмотрел на блестящий шприц. Он не боялся получить укол шпаги или штыка. Но когда ведьма делала инъекцию, ему всякий раз невольно мерещилась восковая кукла, в которую немилосердные сестры Темной втыкали совсем другие иглы.

Однако Бриан должен был признать, что каждый раз после того, как игла покидала его плоть, в голове наступало прояснение. Что это за снадобье такое, что нужно непременно сразу вводить в кровь? В его время, напротив, кровь старались отворить или же прикладывали пиявок, чтобы те высосали дурную.

– А книги… – Узник кивнул на этажерку, где лежали стопкой несколько томов. – Не могу понять словесность вашего века. Что месье де Бальзак, что этот русский граф Толстой… Где легкость и ясность мысли Вольтера? А что до трактатов, то с каких пор тон в философии задают немцы?

– С тех пор, как их земли помог объединить император Франции в начале столетия, – ответил Светлый, не желавший называть своего имени. – Кстати, вы его застали. Правда, к моменту Трибунала над вами он был всего лишь бригадным генералом.

– Свергнуть короля, чтобы получить императора! Пожалуй, и хорошо, что я не увидел этого.

– Теперь снова республика. А книги по истории, если хотите, мы вам тоже принесем.

– Было бы неплохо, – сказал Бриан безразличным тоном, словно это уже не имело значения.

– Осмелюсь спросить, обдумали ли вы наш вчерашний разговор?

– Мне больше ничего не остается, кроме как обдумывать…

– Для вашего же блага лучше здесь оставаться. Пока еще вы слишком слабы.

– Я мог бы стать намного сильнее, если бы вышел к людям.

– Думаю, ваш выход можно устроить в ближайшее время… если примете правильное решение.

– Правильно – это предать Свет и войти в шайку с ведьмами и кровопийцами?

Темная бросила на него презрительный взгляд. Она выглядела молодо, а с надменной гримасой была почему-то особенно хороша. Впрочем, Бриан знал, что физически молодых ведьм почти не бывает, хотя личину они могут надеть самую юную. А еще он помнил, что видел ее сестер и на баррикадах. Как ни странно, они тоже боролись за дело Света. Косвенно, ибо преследовали свои интересы.

– Месье, я могу быть свободна? – спросила ведьма у спутника.

– Идите, Селин. – Светлый подождал, когда шаги стихнут, потом сказал: – Не следует оскорблять делающих вам добро, месье де Маэ.

– Мне жаль, но моего согласия никто не спрашивал.

– Добро не бывает относительным. Как Светлый, тем более Великий, вы обязаны понимать. А что до предательства – это ложь. Ни вы, ни я не способны на такое, в противном случае Сумрак поглотит нас.

– Возможно, вы вспомните эти слова, когда осознаете весь обман, в какой загнали себя альянсом с Темными.

– Кому как не вам, Великий, знать толк в альянсах… – не удержался Аноним. – Но я все же попробую убедить вас еще раз.

Он прошел к этажерке, приподнял книгу и небрежно положил обратно.

– Вам не нравится современное искусство слова… Что же, вполне объяснимо. Я бы хотел показать вам искусство, какого вы еще никогда не видели. Оно появилось всего несколько лет назад.

Снова открылась дверь. Вошел молодой Иной, по счастью, Светлый. Он тащил странную треногу, на которой был укреплен некий артефакт. Так по крайней мере показалось Бриану. Затем вошел еще один, Темный, держа два табурета и сложенную простыню, которую повесил на стену. Юноша тем временем приделывал к своему механизму какие-то катушки с лентами. Аноним – хотя все тут были анонимы, кроме ведьмы, – пригласил Бриана сесть на табурет, занял место рядом, взмахнул рукой, и на окна упали шторы.

В наступившей темноте странное приспособление на треноге издало необычный стрекот, будто железный сверчок. Круглое стекло, укрепленное спереди, выбросило широкий луч, упавший на простыню.

И та, казалось, ожила.

Больше того, луч словно прорезал стену, открыв ход на неизвестный Бриану слой Сумрака. На этом слое время двигалось несколько быстрее, чем в привычном мире. Только почему-то там находилось очень много людей. Самых обычных мужчин и женщин в странных нарядах – хотя по костюмам своих пленителей и обрывкам картин из окна Бриан уже понял, что так нынче одевались все. Сходство с Сумраком усиливало то обстоятельство, что в сценах, показанных лучом, не было других цветов, кроме черного, белого и оттенков серого. Правда, Сумрак никогда так не мерцал.

Люди шли навстречу Бриану из широких ворот, разговаривали друг с другом, но голосов не было слышно. Потом началась совсем другая сцена. Человек в плоской шляпе поливал сад из гибкой трубы, что извивалась, как змея. Сзади подкрался мальчишка, наступил на трубу, и вода из маленького отверстия перестала течь. Когда поливальщик заглянул в отверстие, чтобы узнать, что случилось, мальчишка убрал ногу с трубы, и в лицо незадачливому садовнику ударила струя. Закончилась сцена градом тумаков сорванцу.

А в следующей огромная паровая повозка двигалась в комнату. Бриан даже слегка приподнялся, изготовившись защитить голову руками, когда полетят выбитые из стен камни.

– Не пугайтесь. – Аноним повернулся к нему. – Это всего лишь иллюзия.

На экране теперь светилось пятно. В его свете, казалось, прыгали какие-то насекомые. Тоже, надо думать, некий трюк.

– Здесь нет ни толики магии… – Узник напряженно всматривался в механизм, потом опять в светящееся пятно на стене.

Широкий луч погас. Пахло какими-то химикатами. Аноним взмахом руки поднял шторы. Калейдоскоп обрывков реальности заплясал по ту сторону стекла, как ярмарочный балаган, но впечатлял он куда меньше только что увиденного.

– Это называется «синема», – сообщил Аноним. – Модное развлечение. Нечто вроде фотографии и театра в одной упряжке.

Что такое «фотография», Бриан уже знал – ему продемонстрировали вчера.

– А та громадная машина – она существует? Я помню только повозку месье Кюньо…

– Я многократно на таких путешествовал. Она называется «локомотив» и везет цепочку вагонов.

– Мир чертовски изменился. – Де Маэ поднялся и, не удержавшись, плеснул себе вина из графина. На столике рядом с кушеткой ему любезно оставляли несколько бутылок, но до сего момента он пил умеренно.

– Вот именно, месье! – Светлый сделал знак ассистенту, и тот начал вытаскивать свой механизм из комнаты. – Похоже, теперь вы прочувствовали. Когда-то мы скрывали от людей свое могущество. Но за последний век могущество людей многократно превзошло наше. И это только начало! Коллективный человеческий разум способен на много большее, чем самый великий волшебник. И это далеко не все, что изменилось. Вы читали иностранные новости в газетах. Монархии Европы трещат по швам. Республиканская форма правления занимает все больше места. А социалисты мечтают уже о совершенно ином строе. – Собеседник надавил на «ином». – Строе, свободном от оков собственности, а значит, индивидуализма. Общественной формации, где либо совсем не будет места Тьме, либо его останется крайне мало.

– Если все идет как идет, да еще с помощью чудодейственных изобретений, то новый золотой век человечества не за горами, – пожав плечами, сказал Бриан. – К чему тогда ваши заговоры и альянсы с Темными?

– Неужели вам, Великому Бриану, которого называли Светочем Парижа, до сих пор не очевидно? Люди движутся вперед на локомотивах и машинах с бензиновыми моторами. Люди сами выбирают себе правителей. Президент Франции Лубе происходит из крестьян! А Иные продолжают жить по законам, придуманным в Средние века. Святая Инквизиция римско-католической церкви запрещена во Франции уже сто лет, но Инквизиция Иных по-прежнему в строю! Морис Французский по-прежнему следит за соблюдением Договора.

При упоминании Великого Инквизитора узника передернуло.

Собеседник не мог не заметить.

– Древний Договор безнадежно устарел. Его необходимо заключить заново. В этом, и только в этом, может быть наш альянс с Темными. Время уже решило за нас. Все решило, отбросив нас, и правых, и виноватых, в область суеверий. Но и наша старая борьба должна уступить место новой. Современные войны ведутся торговцами и промышленниками. И не на полях сражений, а в банках и цехах. Торговля и ремесло всего мира сейчас представлены в Париже, вы все это увидите, месье! Мы должны не биться насмерть с Темными, а конкурировать за человеческие умы.

– Воодушевляет, – проговорил Бриан. – Я помню весьма красноречивых. Дантон, Сен-Жюст… Где они все? Время тоже решило за них.

– Есть один нюанс, месье. Все-таки у Иных остались некоторые преимущества перед людьми. Магическое общественное устройство обладает весьма ценным качеством – простотой. Человеческие отношения сложны и многообразны, а у нас всего несколько фигур на доске. Свет, Тьма, Инквизиция. Чтобы выиграть такую партию, требуется не так много ходов. Подчас, когда складываются обстоятельства, достаточно одного красивого хода. Теперь обстоятельства сложились именно так. Можно победить в один ход. А вы нужны Свету. Как символ сопротивления и добровольной жертвы. Как Прометей, прикованный, но освобожденный.

– Один ход… – сказал Бриан. – Он у вас был в руках, этот ход. Вы его упустили, а я был еще не в себе, чтобы помешать. Друза… Зачем вы ее оставили?

– Если пропадет ценный предмет, выставку и конгресс Иных могут перенести. Нам этого не нужно. А кроме того, смарагд Брюса уже сыграл свою роль: помог вас вызволить. Не хотите же вы вернуться обратно? Тогда зачем вам горсть камешков?

– Друза теперь смысл моего существования. Моя связь с Сумраком и с изначальными Силами. Большего мне вам не объяснить.

– И все же – что вы мне скажете сегодня?

– Я задам вам тот же вопрос, который задал вчера. От этого вопроса будет зависеть мое решение. Вы можете принести мне кристаллы?

– Пока нет, Великий. Они надежно охраняются. Но совсем скоро…

– Не продолжайте. Я так и думал. Позвольте, я кое-что покажу вам. Я почти лишен сил, но не разума и опыта.

Бриан вытащил из-под халата странный на первый взгляд предмет: несколько сложенных друг с другом бумажных кругов разного диаметра.

– Вещь, с помощью которой вы перенесли нас из Нотр-Дам, называется, если не ошибаюсь, Минойской Сферой?

– Именно, – ответил Аноним.

– Не буду спрашивать, как она к вам попала. Я не смог бы изготовить подобную. Но принцип ее мне известен. Перед вами – что-то вроде логической машины Раймундуса Луллия.

Бриан положил круги на ладонь и стал поворачивать их, словно переводил стрелки на часах.

– Я сделал эту вещь из газет и книг, которые вы мне доставляли. Ножниц и клея у меня нет, но такую безделицу мои волшебные силы вполне позволяют. А ваши следящие чары не сумели отыскать тут ничего опасного. В общем-то они и правы…

Бриан вытянул руку перед собой. Его собеседник приподнялся с табурета, увидел, что символы на бумажных кругах выстроились в определенном порядке, и быстро взглянул на самодельный артефакт через Сумрак.

– Месье, в вашем изделии недостаточно магии, если вы собирались открыть портал, – холодно сказал Светлый, опускаясь обратно и скрещивая руки на груди.

– Не собирался, – ответил Бриан. – Однако магии здесь вполне достаточно, чтобы меня отыскать.

Аноним ничего предпринять не успел.

С хлопком, точно открыли бутылку игристого, в воздухе открылся проход.

Оттуда выскочил неизвестный. Лицо скрывала темная повязка, как у ночных грабителей-апашей, а голову – платок, словно у морских разбойников. Вслед за ним в портале показался другой силуэт.

Тот, кого узник именовал Анонимом, был относительно молод по меркам Иных. Он пропустил момент открытия портала, но очутился на ногах уже в тот миг, когда первый участник вторжения ступил на каменный пол Бриановой тюрьмы. Выброшенная вперед рука немедленно вырастила «белый меч»; очертаниями тот более напоминал шпагу.

Сверкающее лезвие чистого Света скрестилось с таким же, выпущенным из руки человека в маске. Аноним, хотя и был прекрасным фехтовальщиком, еще никогда, кроме как на учебных поединках, не вступал в бой с другими Светлыми.

В следующий миг в схватку ввязался новый участник – второй пришелец из сумеречного коридора появился не с пустыми руками, а сразу с двумя «белыми мечами». Мечом, правда, можно было назвать только один – второй длиной был с короткий кинжал.

Аноним видел подобное, но очень давно. Фехтование одновременно рапирой и кинжалом ушло в прошлое, а Иные перешли на все более дальние способы поражения противников. Так же как и люди, отдавшие предпочтение сначала пистолям, затем револьверам. Пожалуй, только Инквизиторы с их любовью к седой архаике еще практиковали такие приемы ближнего боя.

Однако нашлись и среди Светлых ревнители традиций.

Первый из нападающих также вырастил из левой ладони еще одно, короткое лезвие Света. Имея теперь преимущество в четыре клинка против одного, незнакомцы в масках подавили сопротивление за пару секунд. Аноним оказался прижатым к стене и лишенным способности двигаться, ибо у его горла и запястий находились грани более острые, чем у любого материального оружия.

Свет не причинит вреда своему хранителю – но только если бы в нем не было ни капли Тьмы. Своя тень есть даже у Пресветлого. Про отступника, вступившего в сговор с ведьмами и другими порождениями ночи, и говорить нечего. Белые Лезвия жгли его, но не физически. Все сделки с собой, на какие он шел, теперь кололи его сильнее, чем любые иглы палачей, и Светлый опасно приблизился к грани, за которой оставался только добровольный уход в вечный Сумрак.

В стене внезапно открылся потайной ход. Выпрыгнувший оттуда вампир двигался куда быстрее Светлых. Отступивший во время схватки в дальний угол Бриан был слишком слаб, чтобы его остановить. Но из портала ударил еще один «белый меч» и разрезал вампира напополам. Останки сгорели, не достигнув пола.

– Месье не будет вмешиваться и останется в живых, – сказал побежденному Анониму первый из нападавших. – Но то, что вы связались с ламией…

Он покачал головой. Маска открывала только полоску незащищенной кожи на его лице, и Аноним заметил, что она необычайно бледная. Словно пришелец сам много лет провел в тюрьме.

– Они раскаялись, ищут средства, чтобы избавиться от проклятия…

Аноним нахмурился и смолк. Нет, он не станет оправдываться перед нападавшими и объяснять, почему кровопийцы и Темные колдуньи примкнули к Светлым заговорщикам.

К ним подошел Бриан.

– Прощайте, месье, – сказал бывший узник, глядя в глаза Анониму. – Не желаю вам удачи, но… благодарен.

Он скрылся в сумеречном коридоре вместе с убийцей вампира. Мягко, словно маги-перевертыши в зверином облике, отступили туда же двое фехтовальщиков.

Портал уже закрывался, когда в камеру ворвалась подмога.

– Хитрый лис… – произнес Аноним.

– Как все это понимать? – спросил молодой Темный маг.

– Так, что не стоит плакать по убежавшему молоку, – сказал пришедший с ним Светлый, глядя на пепел, оставшийся от вампира.

Несколько хлопьев продолжали кружить в воздухе, падая на раскрытую книгу и на «Фигаро».

Будь это хлопья от поленьев, стоило бы опасаться, что бумага загорится. Но пепел тех, кого называли когда-то ламиями, ничего не способен воспламенить.

– Объяснитесь!

– Старик бесполезен. – Аноним наконец-то отделился от стены. – Ему нужны камни и ничего больше. Он даже слушать не захотел о реликвиях Мерлина.

– Мы должны выследить их всех. Я принесу свой кристалл.

– Не нужно! Где бы он ни был со своими пещерными людьми, они сами должны теперь скрываться от Инквизиции. А Бриан пока еще не вошел в силу и не войдет в нее долго. Мы успеем.

– «Магический вестник» написал, сегодня огласят особое распоряжение Европейского Бюро.

– Значит, момент близок. Идемте, господа!

Небольшой поток воздуха от захлопнутой двери поднял и заставил сделать прощальный круг несколько последних хлопьев вампирского пепла. В окне менялась разноцветная мозаика парижских улиц. Особенно многолюдно было у башни Эйфеля и у входных ворот на выставку на площади Согласия.

Глава 1.

Леонид снимал.

Ввиду особой услуги, оказанной Дозорам, коннетабль велел немедленно выписать ему средства на покупку нового киноаппарата. Русский дозорный не мог нарадоваться на блестящий «Патэ».

Во дворце Трокадеро их работало трое. У Ночного и Дневного Дозоров Парижа оказались свои синематографисты, Светлый Жюльен и Темный Альбер. Эти двое относились друг к другу даже как-то по-приятельски. Еще были сотрудники национальных Дозоров, на которых наложили обязанность фотокорреспонденции. Особенно выделялся рослый Смит из английского Дневного. Он часто фотографировал тамошнего главу делегации Артура на фоне различных экспонатов.

Вообще английские дозорные были словно на особом положении. Конечно, и Британия занимала вовсе не маленькое место на выставке, она участвовала в пятнадцати отделах, как и Россия. Но англичане все же привезли несколько вещей, принадлежащих самому Мерлину, величайшему магу всех времен. Деликатность ситуации заключалась в том, что Великий Мерлин успел побывать и Светлым, и Темным. Леонид узнал, что начинал волшебник на стороне Света, но однажды из политических соображений пошел на злодеяние. Это переместило его на сторону Тьмы. Так что вещи Мерлина на выставку доставили оба Дозора – и Ночной, и Дневной. Перерождение мага состоялось до Великого Договора, когда еще Иные не следили друг за другом, а враждовали от случая к случаю. Потому ни один из Дозоров не мог претендовать на все наследство Мерлина: каждый владел тем, что успел найти.

Злые языки поговаривали, что часть обеих экспозиций – подделки с фальшивой аурой. Но никто не мог сказать, что же именно здесь поддельное: легендарный посох, нож, малый котел или пряжка от плаща.

Мерлиновская экспозиция Темных, нужно заметить, все же выглядела богаче и привлекала больше зрителей. Собственно, настоящих магических вещей там было немного. Главная из них – небольшой обруч всего с парочкой полудрагоценных камушков, некогда надеваемый на голову. Причем у этой своеобразной короны даже не было никакой таблички, но как-то сам собой разнесся слух, что это главная реликвия Мерлина, известная как Венец Всего. Говорили, она непостижимым образом связывает самый глубокий Сумрак с человеческим миром, едва ли не позволяет общаться с мертвыми. Но официальный комиссариат лондонского Дневного Дозора на этот счет хранил молчание. Про друзу Сен-Жермена, выставленную на всеобщее обозрение, слухов не ходило – при том, что табличка наличествовала. Только Ночной Дозор Парижа также предпочитал излишне не распространяться о ее природе.

Но все же экспозиция англичан брала за живое не столько реликвиями, сколько декорациями. Там в изобилии выставлялись подлинные предметы мерлиновской эпохи, заботливо сохраненные в подвалах с помощью издавна знакомого тамошним друидам, а ныне доработанного заклятия остановки времени, названного «заморозкой». Британцы даже построили небольшой макет парусника, на который Мерлин поместил угрожающих короне младенцев, прежде чем направить его на скалы. Так Великий стал царем Иродом среди Иных, что и привело его во Тьму. Более всего посетители, что Светлые, что Темные, задерживались именно у этого кораблика.

Перед ним меркли даже экспонаты Инквизиции. А ведь Серые тоже проявили смелость воображения. Они построили в натуральную величину макет самой страшной кары Инквизиции – Саркофага Времен и выставили его в разрезе. Любой желающий мог зайти, потрогать стены и ужаснуться двум восковым фигурам. Заросший бородой до пола безумный Иной-преступник, в разодранной одежде, с ногтями столь длинными, что каждый завился в спираль, – его вид напомнил Леониду мертвецов из «Страшной мести» Гоголя. А напротив пленника – безучастный Инквизитор, пошедший вместе со своей жертвой в добровольное заключение до скончания времен и напоминающий восточного божка. Он даже сидел на полу, скрестив ноги, как любят в Азии, и сложив пальцы в хитроумные мудры, очевидно, намереваясь вечно пребывать в созерцании каких-то внутренних материй.

Концертный зал дворца Трокадеро был выделен под торжественные заседания и прочие мероприятия подобного рода. Леонид уже отснял открытие выставки. Он вообще многое успел захватить в объектив за минувшие две недели. Его задачей было запечатлеть события, главным образом – через Сумрак. Леонид даже испросил разрешения лично у Пресветлого коннетабля Парижа, поднялся со своей камерой на галерею Нотр-Дам и произвел съемку горгулий и химер. В первую очередь, разумеется, снял ту, что долгое время была пристанищем Бриана де Маэ, а теперь заключила в себе Мари.

Мари… Леониду подчас становилось совестно за свою кипучую деятельность на благо Дозоров. Как может он думать о другом, как смеет ощущать себя почти счастливым, когда она томится в своем неправдоподобном, чудовищном узилище?! Он пытался объяснить самому себе, что виной подобному легкомыслию не только постоянная занятость обязанностями дозорного кинематографиста, но и слишком уж кратковременное знакомство с мадемуазель Турнье. Разве может возникнуть что-то немимолетное за пару дней? И тут перед внутренним взором вставал Бюсси из романа господина Дюма – да, Леонид, помня мечтательное выражение на прелестном личике Мари, даже приобрел «La dame de Monsoreau» в парижском магазинчике «Галиньяни» и успел прочесть несколько глав. И прочитанного оказалось достаточно, чтобы понять, чем этот герой смог пленить молодую современную парижанку. Бюсси хватило одного взгляда, чтобы полюбить незнакомку, а потом искать ее, и завоевывать расположение, и рисковать жизнью, добиваясь справедливости и спасая возлюбленную ото всех невзгод. А Леонид вместо этого созерцает Париж через окуляр.

Может быть, он просто охладел к Мари и сам того не понимает? Охладел потому, что она оказалась в числе заговорщиков? Оказалась недостойной светлого чувства? Такие мысли казались и вовсе уж малодушными, однако ничего с собой поделать он не мог. Д’Амбуаз и де Маэ совершили куда более серьезные проступки, а какое впечатление на Александрова произвело тем не менее их наказание, когда он впервые услышал от Мари их истории! Ведь он же хотел просить коннетабля, просить Инквизиторов через Якова Вилимовича о снисхождении к преступникам-Светлым! Почему же ничего не предпринимает сейчас? Отчего не добивается освобождения Мари? Почему, кроме двухнедельной давности беседы в кабинете парижского Пресветлого, ни разу ни с кем об этом даже не заговорил? Оттого что ставит долг выше чувств? Или оттого что совсем не Бюсси? Или единственное, на что он вообще способен, – это всего лишь съемки химер в Сумраке?..

Так или иначе, ничего сверхъестественного на пленке не отобразилось. Химеры выглядели более ветхими, словно источенными временем. Да, в них просматривалась слабенькая аура. Что-либо другое рассмотреть на экране было невозможно.

Зато после проявки лент с торжественного заседания под председательством обоих коннетаблей и Великого Инквизитора Франции выяснилось много любопытного. Особенно если сравнить с лентой, сделанной в человеческом измерении, чем неизменно занимался Жюльен. Сумеречная картина представляла собой живую иллюстрацию к поэме Данте Алигьери.

Иные собрались со всего света, и многие из них были уже сильно в годах. Хотя выглядели они, как правило, людьми средних лет, а дамы молодились и того больше, в Сумраке этого спрятать было нельзя. Но главное, Сумрак демонстрировал не столько внешнее, сколько внутреннее. Поэтому на пленке Леонида можно было видеть, как в зале редкие ангельски красивые фигуры соседствуют с живыми мертвецами-вампирами, демонами, змеелюдьми и другими созданиями, казалось, рожденными помутившимся разумом морфиниста или большого поклонника абсента.

Сейчас на трибуне выступал сам Морис. Как ни странно, он выглядел почти одинаково что в мире земном, что в Сумраке, только там походил на собственное скульптурное изваяние. Кожа, волосы, глаза приобретали мраморный оттенок, и Инквизитор превращался будто в искусно сработанную движущуюся статую. Сумеречный облик многих Серых выдавал сторону, принятую в прошлом. Нечеловеческая красота или демоническое уродство были красноречивее, чем сполохи ауры. Но некоторые Инквизиторы ухитрялись и тут оставлять лишь неопределенные догадки. Дункель и Морис были как раз из таких.

– …Великие деяния людей должны найти отражение в деяниях Иных. Мы не относим себя к роду человеческому, но мы соседствуем с ним. Мы берем и отдаем – и стараемся, чтобы и того и другого приходилось поровну. Соблюдение Великого Договора есть великая миссия Инквизиции…

– Прямо как поп с амвона вещает, – сказал кто-то по-русски прямо над ухом у Леонида. Отвыкший за это время от родной речи Александров вздрогнул.

Не прекращая съемки, он повернул голову. Рядом стоял, улыбаясь, Семен Павлович Колобов.

– Здравия желаю, Леонид Сергеич! – сказал он. – Наслышан про ваши с Яковом Вилимычем успехи.

– А как вы… – начал было Леонид, но русский сантинель… то есть, конечно, дозорный, его перехватил:

– Не поездом, нет. Через портал. Тут и Петр Афанасьич, и Борис Игнатьич. Событие-то, говорят, эпохальное. Вот всех и вызвали. Срочной телеграммой.

Леонид внезапно испытал такое облегчение, будто две недели таскал на себе пару цирковых пудовых гирь, а теперь вдруг сбросил их на землю. Он и не подозревал, что так сильно напряжен, пока подле него не возник вот этот кряжистый и простоватый на вид служащий московского Ночного Дозора. Проще говоря, родной человек в чужом краю! Иной, которому можно довериться, с кем можно поделиться страхами, переживаниями и тяготами.

– Ох, Семен Павлович, как же вы вовремя! Как я вам рад! – продолжая крутить рукоять привода, жарко зашептал он. – Мне бы поговорить с вами, совета спросить! И с Петром Афанасьевичем, по всему, тоже придется! А лучше бы и с Борисом Игнатьевичем – он-то, верно, сам в этом заинтересован будет, потому как спрашивал!

Подивившись на экспрессивное начало, Семен снова заулыбался и собрался было отпустить на сей счет шутку, да вдруг по глазам молодого дозорного понял: разговор предстоит такой, что шуточки неуместны. Мигом посерьезнев, он на правах старшего товарища положил Александрову на плечо широкую ладонь:

– Вижу, дело важное и не терпящее отлагательства?

Леонид задумался, как бы лучше сформулировать. Скажешь, что вопрос надобно решать незамедлительно, так боевой маг потом, пожалуй, еще и рассердится. В том, что дело важное, Леонид не сомневался, но срочности, чего греха таить, никакой не было. Какая уж тут срочность, коли две недели минуло…

Семен оказался настолько проницателен, что без труда прочитал на лице Александрова все его сомнения и сам пришел на выручку:

– Вот что, Леонид Сергеич: я вижу, инквизиторская прелюдия затянулась, а стало быть, несколькими минутами мы с тобой располагаем. Давай-ка отойдем в сторонку. Я тут неподалеку, в павильоне Русских Окраин, одно чудесное местечко приметил. Выпьем чаю, поговорим…

– Я не могу! – испугался кинематографист. – Я съемку веду! Прерываться никак нельзя!

– Мне это известно. – Семен, прищурившись, посмотрел на новенький «Патэ». – Скорость, с какой ты вертишь свое хитрое приспособление, я, положим, приметил. Надолго ли пленки хватит – вот вопрос!

Леня прикинул и решил, что несколько минут до замены бобины у него и впрямь есть. Если, конечно, найти того, кто сумеет равномерно крутить ручку аппарата. Жюльена, что ли, попросить? Он ведь тоже кинематографист, пусть и на обычную пленку снимает. Но тут Семен Павлович произвел указательным пальцем вращательное движение, и Александров вдруг почувствовал, что его ладонь больше не прикладывает вообще никаких усилий. Механизм работал без участия человека! Леонид взглянул сквозь Сумрак, и на миг из Мира Теней проступила престранная картинка: будто бы к ручке аппарата привязана веревочка, за которую тянет летающая по кругу радужная птаха. Вот еще новости!

– Ты только не обижайся и не ревнуй, Леонид Сергеич! – проговорил Семен, набрасывая на аппарат охранную сферу и жестом предлагая Александрову пройти к выходу. – Я сейчас магию использовал вовсе не для того, чтобы как-то ущемить тебя. Ручка, которая сама крутится, – это что! Рано или поздно к этому придет, ты ведь наверняка уже задумывался. Электричество теперь такие чудеса творит, что привести в движение пленку в аппарате сможет и подавно. Да хоть пружиной, как в часах! Но кинематографисты по-прежнему будут нужны, так что ревновать сейчас нет резону. Ну подумай: разве электричество сообразит, куда нужно направить твой аппарат, что именно снимать? Разве само проявит и склеит пленку? Вот то-то и оно, что нет! Так что не переживай, Леонид Сергеич, ценность твоей работы ничуть не снизилась от того, что сейчас ты не самолично у аппарата стоишь.

Александров не представлял, подмешивал ли московский дозорный к своим словам какие-нибудь успокаивающие флюиды, однако чувствовал он себя с каждым шагом спокойнее и увереннее. А может, тут еще и эффект родной речи свою роль сыграл. Так, слушая беззаботную болтовню Колобова, он и сам не заметил, как оказался под вывеской «Императорское Русское Общество акклиматизации животных и растений. Измайловская Опытная пасека». А еще через минуту они оба сидели за небольшим аккуратным столиком, перед ними стояли крохотные блюдца с разными сортами меда, а их лица щедро обдавал душистый пар из чайных чашек тонкого фарфора.

– Я, признаться, очень чай с медом люблю! – доверительно сообщил Семен Павлович. – Наверное, ежели кому рассказать, это будет анекдот: попасть из Москвы в Париж, чтобы тут, во французской стороне, расейского меда поесть! Но что поделаешь? Я царев пчельник в Проснянском саду издавна уважаю, даром что он теперь опытной пасекой зовется. – Семен попробовал мед из ближайшего к нему блюдечка, крякнул и расплылся в довольной улыбке. – Эдак, глядишь, за такой отменный продукт медаль получат на выставке-то! А то и гранд-прикс какой-нибудь. Ты, Леонид Сергеич, пей чай-то! Пей да излагай, что у тебя стряслось.

И Александров, всю короткую дорогу от Трокадеро до павильона собиравшийся с мыслями, теперь разом выложил старшему товарищу все: и про химер Нотр-Дам, и про Мари, и про заговор, и про схватку в галерее на колокольне, и про то, что уже две недели нет никакой весточки от его наставника… Если бы молодому дозорному кто-то намекнул, что столько событий можно уложить в трехминутный рассказ, он бы в жизни не поверил. Не поверил бы – тем не менее сам же и воплотил.

Семен слушал внимательно, хмурился, поглядывал по сторонам, усердно дул на чай, аккуратно пробовал разные сорта меда – и молчал. Затем, когда Леонид закончил свою историю и как раз задумался, не следует ли добавить каких-то подробностей, Колобов поднял руку ладонью вперед, призывая остановиться.

– Вот что я думаю, Леонид Сергеич, друг ты мой сердечный: покамест следует тебе обождать. Послушай совета, не привлекай до поры к этому делу ни Гэссара, ни Пресветлого. Им, положим, и впрямь будет любопытно узнать про все, что ты мне тут поведал, вот только помочь вряд ли смогут, да и другим они, по всему, после сегодняшних заявлений заняты будут. Не просто же так всех срочными телеграммами сюда вызвали?

Разочарованный ответом Александров нахохлился. Мыслимо ли?! Свои помочь не хотят!

– Ты только не обижайся, Леонид Сергеич, а коли уже обиделся, то перестань и послушай вот что: ежели ты сам верно ситуацию оценил да мне все правильно и без утайки рассказал, в скором времени заговорщики вновь себя проявят. Не для того они рисковали, не для того девицу в каменное идолище заключали, чтобы де Маэ воздухом свободы подышал.

– Почему вы так в этом уверены? – все еще досадуя, спросил Леонид.

– Сам посуди, друг сердечный! Как бы ни куролесил этот ихний Бриан в прошлом, а все ж таки он Светлый. Каково будет Светлому свободой наслаждаться, коли известно, за чей счет он землю топчет? Да он, чего доброго, развоплотится, о занявшей его место девице думая. Не-ет, Леонид Сергеич, его не просто так вызволили, а ради какой-то цели. Ради такой цели, которая все жертвы разом перекрывает! И предательство, и сговор Светлых с Темными в том числе. Стало быть, надобно дождаться, когда бывший узник свое предназначение выполнять начнет.

– Дождаться! – махнул рукой Леонид. – А коли вы к тому моменту обратно в Москву вернетесь?! Что я один против них? С подручными Бриана даже Яков Вилимыч не совладал!

– А кто сказал, что один? – хитро прищурился Семен. – Инквизиция, поди, того же ждет, да и здешний Пресветлый грандмастер тоже. Тебе только улучить момент нужно, чтобы в правильном месте вовремя оказаться.

– Только где оно, то место? – совсем поскучнел Александров. – Бриана давно уже могли в какой-нибудь Марсель увезти. Или в Неаполь.

– Да ты шуткуешь, что ли, Леонид Сергеич? – изумленно вздернул брови московский дозорный и широким жестом обвел открывающийся от их столика вид на выставочные павильоны. – Вот это оно и есть, то самое место! Недаром они все это именно сейчас затеяли, когда тут народу тьмы, и тьмы, и тьмы… – Он помолчал в задумчивости, а затем усмехнулся по-доброму: – А хороша, видать, мамзель, а? Такие страсти в тебе по ней бушуют!

– Я просто должен ее спасти!

– Ну-ну, не тушуйся! Должен – значит должен. Бог даст, выручишь ты свою парижаночку… А теперича, Леонид Сергеич, надо бы нам поторопиться обратно. Чую, время важных сообщений подходит.

Александров спохватился, вскочил: съемка же! А ну как пленка уже закончилась, и он самое главное заснять не успеет? Оставив далеко позади Семена Павловича, он во всю прыть припустил ко дворцу.

…Морис де Робино в это время, как оказалось, заканчивал свой велеречивый монолог.

– Мадам и месье, передаю слово хранителю нематериальных свидетельств. Дон Рауль, прошу!

На трибуне возникла еще одна фигура в сером балахоне. Инквизитор откинул капюшон. У него были высокий лоб, внимательные глаза, роскошные усы и эспаньолка. Но Леонид смотрел в окуляр камеры и увидел нечто намного более любопытное. Правая рука Инквизитора как будто была сделана из стали. Сначала даже могло показаться, что дон Рауль носит железную перчатку.

Но ни одна перчатка не была столь совершенна.

– Сеньоры, сеньориты, мое почтение, – начал испанец. – Меня представили вам как хранителя нематериальных свидетельств. Когда я заступал на службу, должность моя именовалась иначе и более просто – хранитель легенд. В моем ведении все хорошо забытое старое из мира Иных. То, что полустерто в древних манускриптах, и то, что передавалось изустно. Истинные происшествия и самые дикие небылицы.

Дон Рауль взмахнул рукой. Перед ним в воздухе появился полупрозрачный свиток со светящимися письменами.

– Сеньоры, вот образ, сделанный с оригинала Великого Договора. Все знают его наизусть и знают, сколько существует приложений.

Он взмахнул рукой еще раз: список исчез, зато рядом на полу появилась и начала расти стопка фолиантов, почти достигнув плеча невысокого испанца. Стопка тоже была полупрозрачной.

– Далеко не все из них применяются ныне. Многое отменено решениями Инквизиции в присутствии и при согласии обоих Дозоров. И все мы знаем правило: если пункт Договора или соглашение продолжают действовать, оно должно быть исполнено. Только после этого оно может быть отменено. Если человеческий преступник вдруг обнаружил себя ранее никому не известным Иным, то приговор человеческого суда подлежит исполнению в любом случае. Даже если это гильотина или гаррота. И даже если приговор несправедлив…

По залу пронесся шепот. Морис Французский выступал на языке галлов, а дон Рауль изъяснялся на принятой среди Инквизиторов латыни. Тем не менее говорил он через Сумрак, и все собравшиеся, включая магов Востока, шаманов Африки и жрецов Экуадора, его прекрасно понимали.

– Для чего я об этом рассказываю, сеньоры? Нам удалось найти еще одно забытое соглашение, которое давно пора отменить.

Рауль простер железную руку над стопкой призрачных книг. Исчезли все до единой, кроме самой первой, что даже в иллюзорном образе выглядела ветхой и разве что не покрытой синим мхом. Книга послушно взлетела вверх, опустилась на стальную ладонь и раскрылась сама собой. Кажется, было слышно, как зашелестели перелистываемые страницы, хотя это, конечно же, был обман слуха.

Здоровую руку испанец сунул за пазуху балахона, извлек совершенно неуместные круглые очки в тонкой серебристой оправе, водрузил их на горбатый нос и принялся зачитывать:

– В год создания Инквизиции решено… Дабы ценность, непреложность и неизбежность Великого Договора не оспаривались в веках… Один раз в пятьсот лет всего на один день в одном месте известного мира Великий Договор потеряет силу… Время и место сего да будет провозглашено собранием Великих Инквизиторов и услышано силами Тьмы и Света…

Рауль неторопливо снял очки и убрал за пазуху.

– Обычай ни разу не применялся, сеньоры. Заверяю это как хранитель нематериальных свидетельств Европейского Бюро Инквизиции. Мне больше нечего заявить. Слово переходит к председателю собрания сеньору Морису.

Испанец накинул капюшон. Полупрозрачная книга в его руке исчезла, а сам верховный архивариус, сделав шаг назад, мгновенно слился с общей массой безликих фигур в серых балахонах.

– Господа Иные! – На трибуне вновь оказался Морис. – Означенное соглашение Инквизиция признает устаревшим. Великий Договор нерушим, и отменить его может только само время. Но вначале мы должны исполнить это архаичное предписание согласно обычаю. День тридцатого апреля от полуночи до полуночи, дабы не ущемлять интересов сил Света и Тьмы, объявляется Днем без Договора. Великий Договор теряет силу на двадцать четыре часа только в Париже и только в границах Всемирной торгово-промышленной выставки. Инквизиция складывает полномочия и обеспечивает лишь безопасность экспонентов. Дозоры в течение указанных суток не могут предъявлять никаких претензий, связанных с нарушением Договора. При этом все решения и приговоры, вынесенные до указанного срока, остаются в силе и подлежат исполнению. Отбывающие наказание останутся в заключении, каким бы оно ни было. Лишенные права на применение магии не обретут его вновь. Преступления против Договора, совершенные от полуночи тридцатого апреля до полуночи первого мая, не считаются таковыми. Каждый Иной да поступает в это время, сообразуясь со своими разумом и совестью. Ровно в полночь на первое мая Договор снова обретает силу. Dixi[10].

В зале повисла тишина. Великий Инквизитор замер. Раздались вспышки магния: Мориса фотографировали уже привычным человеческим способом. Корреспонденты «Магического вестника» строчили, пользуясь заклинаниями скорописи.

Выдержав паузу, Морис поклонился и сошел с трибуны. Там немедленно оказался другой субъект в балахоне. Леонид не помнил, видел его ранее или нет: Инквизиторы, кроме Старших, умели выглядеть совершенно безликими, тем более в одинаковых нарядах.

– Мадам и месье, циркуляр Инквизиции со всеми подробностями будет предоставлен каждому из присутствующих. Главы Дозоров приглашаются на закрытое совещание особой коллегии Инквизиции, которая состоится сегодня. Благодарим за внимание. Время решит за нас!

Присутствующие, еще не получив циркуляра, зажужжали, как потревоженные осы.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – по-русски сказал над ухом у Леонида Семен Павлович.

* * *

Просторный холл особняка парижского Ночного вместил почти всех сантинель, кроме тех, кто сейчас нес службу на улицах. Вопреки названиям Дозоры работали всегда, и днем, и ночью, независимо от принадлежности к одной из Сил.

Леонид собирался запечатлеть на камеру и это совещание, но Градлон только покачал головой.

– У меня была встреча с Претемным коннетаблем, – начал Пресветлый. – Решение Инквизиции их, мягко говоря, обеспокоило. Не меньше, чем нас. Но, к счастью, на особой коллегии нам дали разъяснения. Дозоры теряют свои полномочия на двадцать четыре часа. Контроль над городом сохраняется. Нам не подвластна только площадь всей выставки. На земле, в небесах, под землей и на воде. Однако есть и кое-что обнадеживающее. Соблюдать Договор не запрещено. Можно всего лишь не соблюдать. Кроме того, не запрещаются частные соглашения между сторонами. Именно такое соглашение мы заключили с Темными только что. В день, указанный Инквизицией, Темные не будут следить за Светлыми, а Светлые за Темными. Каждая сторона будет следить только за своими приверженцами. Дневной Дозор и Ночной Дозор издадут специальный меморандум. Свету и Тьме будет предписано воздержаться от входа в Сумрак и вообще от применения магии…

Градлон замолчал, видимо, ожидая отклика.

– Позвольте! – сказал Фюмэ. – А разве это законно? Согласно циркуляру Бюро, в этот день Дозоры складывают полномочия на выставке. Мы не можем привлечь к суду никого, потому что нет Договора – нет преступления.

– Незаконно, – кивнул Градлон. – Но циркуляр гласит: приговоры и решения, вынесенные до Дня без Договора, остаются в силе. Каждый Светлый Иной, находящийся в Париже, обязан будет присоединиться к нашей временной конвенции и получить специальную печать. Это случится до Дня без Договора.

– А если месье не пожелает? – раздался голос из зала.

– Тогда Дозоры обладают властью выслать его из города до означенного срока. – Градлон сказал так, будто ударил судейским молотком.

– Все же это крайне уязвимо, – с сомнением в голосе произнес Фюмэ. – Иных сейчас в Париже слишком много. Наша часть экспозиции, собственно, для того и устроена, чтобы их прибыло как можно больше. Вряд ли мы сможем уследить за всеми. Вернее, нам, Светлым, это будет сделать хотя и нелегко, но возможно. По крайней мере в теории. А вот Темным… Сомнительно, месье. С их численным превосходством. Только если они позволят нам временно спровадить из города всех низших – от колдуньи до беспризорного волчонка. Но они ни за что на это не пойдут.

– Пардон, месье, – высказался с места полненький господин в клетчатом костюме, державший в руках котелок-дерби. Говорил он с акцентом, и Леонид узнал мистера Джаксона из английской делегации. – Разрешите мне, прайм… Я, конечно, обеими руками проголосую за эту конвенцию, подпишусь, получу печать. Одним словом, все, что захотите. Но мне непонятен такой страх перед этим злополучным днем. Наш английский Дозор не так боится ночи накануне Дня Всех Святых, как здесь – кануна Вальпургиевой… Договора не будет всего лишь на нескольких квадратных милях. Никто не устроит конец света! Никому это не нужно, ни нам, ни Темным, ни Инквизиции. Да, может быть, вампир исхитрится выпить крови без лицензии. Но ведь и Светлые смогут упокоить его безо всякого суда и следствия. Вот увидите, Темные просто затаятся.

– Такое возможно, месье Жаксон, – признал Градлон. – Но риск слишком велик. Дело вовсе не в том, что могут или не могут Темные. Инквизиция неспроста вытащила из своих архивов тот заплесневелый документ, о котором не вспоминали веками. Она хочет напомнить, кто главный. Поэтому, как ни странно, именно Инквизиторы более всех заинтересованы в том, чтобы нечто все же случилось. Мы – блюстители Договора, а они следят за блюстителями. И они хотят доказать, что Иные не могут без надзора. Парижские сантинель знают, что я принадлежу к противникам гильотины. Как покойный месье Гюго, с которым имел честь вести знакомство… Но смертную казнь не торопятся отменять. Полагают, что преступность резко вырастет, что людям нужен страх. Точно так же думают Инквизиторы. Ужас – их символ, их божество. Они хотят, чтобы Иные ужаснулись беззаконию. Я же считаю, и надеюсь, все присутствующие разделяют мое мнение, – Иные давно не живут в пещерах. Мы умеем распоряжаться своей жизнью без страха, но с полным сознанием ответственности. Иные – это цивилизация, как и люди.

Он сделал паузу, как стратег перед войском.

– Моя верить Светлый вождь… – раздался еще один голос.

Все невольно обернулись. Говорил чернокожий, одетый в безукоризненный европейский костюм. Лишь диковинная форма трости и браслеты на обеих руках, если не считать, конечно, цвета и черт лица, выдавали приезжего. Откуда он, из Сенегала или из Трансвааля, Леонид не мог определить. Так же как и ранг.

– И моя знать, как много зверей между Темные. С белая или черная кожа. Люди-гиены, люди-леопарды, люди-крокодилы. А еще шаманы. Они не цивилизация. Они опасно!

Его улыбка напоминала белоснежные клавиши рояля, над которыми подняли блестящую черным лаком крышку.

– На этот счет, уважаемый, у нас есть средство, – ответил Пресветлый. – Месье Леруа, прошу!

Он сделал жест, похожий на тот, каким сегодня Морис приглашал на трибуну испанца с железной рукой.

С места поднялся господин с бородкой и подкрученными усами, чем-то даже похожий на сеньора Рауля, только выглядевший несколько моложе. Впрочем, у Иных, как убедился Леонид, внешний возраст не играл никакой роли.

– Для наших гостей: месье Леруа – руководитель нашего научного отдела, – отрекомендовал Градлон.

– Прошу, называйте меня Огюст. – Французский коллега Вихрева поклонился собравшимся. – Мадам, месье, то, что я собираюсь вам продемонстрировать, до недавнего времени держалось в секрете. Хотя мы полагаем, данный эффект независимо от нас изучен исследовательскими отделами Дневного Дозора, не говоря уже об Инквизиции. И все же я прошу дать клятву Светом, что вы не расскажете о том, что здесь видели, до Дня без Договора. И не расскажете до специального разрешения парижского Ночного Дозора, если это средство не будет пущено в ход.

Градлон стал рядом. Собравшиеся поднялись. Вытянулись вперед руки. Сполох Света возник на мгновение и над ладонью Леонида. Ему прежде еще не приходилось прибегать к подобному.

– Теперь мне потребуется помощь моего ассистента Дидье.

Со стула поднялся молодой человек, примерно одних лет с Леонидом. Только он выглядел куда худощавее, до болезненности.

– Мадам и месье, Дидье – перевертыш. Сейчас он совершит трансформацию на ваших глазах.

Ассистент изящным движением скинул визитку и повесил на стул. Отстегнул галстук-бабочку. Снял ботинки. А затем…

Зал сдержанно ахнул.

Леонид ожидал, что Дидье обернется волком, медведем или хотя бы львом. Большинство Светлых магов-перевертышей – хищники. Они, по большому счету, отличаются от оборотней лишь тем, что не нуждаются в человеческой плоти и всегда перекидываются только по своей воле. Александрова учили, что превращения возможны разные, в том числе и в травоядных. Однако он впервые увидел, как превращаются в птицу.

И в какую!

– Додо! – выдохнул английский господин в клетчатом костюме, тот, что утверждал, будто в День без Договора не может случиться ничего страшного. – Будь я проклят! Додо!

Леонид вспомнил. Он видел в зоологической книге гравюру с этой птицей.

– Все верно, – подтвердил месье Леруа. – Маврикийский дронт, он же додо, он же рафус кукуллятус.

Птица, ростом ему по пояс, обладавшая мощным клювом, но лишенная крыльев, согласно кивнула.

– К сожалению, Дидье в зооморфном облике не блещет умом, хотя в антропоморфном защитил две диссертации!

– Простите, месье, – произнес кто-то из зрителей. – А на что он способен как птица?

– Ровно на то же самое, на что был способен настоящий додо. Это, увы, немного… Как известно, дронтов истребили всех до единого более ста лет назад. Они не умели ни летать, ни прятаться. У Дидье на этот счет даже есть своя гипотеза. Среди Иных редко, но появляются очень интересные оборотни… или перевертыши, если это Светлые. Встречаются допотопные зооморфы, даже такие, каких не застал человек. Мною лично описаны два ящера разных видов только на территории Франции. Дидье считает, что Сумрак помнит все живые формы на Земле. Если какая-то исчезает, он наделяет одного из Иных ее обликом. Точно так же, как мы помещаем последние экземпляры в зоосад. Или делаем чучело… Дидье – хранитель образа додо.

Птица кивнула, издав странное щелканье.

– Однако, мадам и месье, Дидье превратился не для того, чтобы показать вам свой экзотический облик. Сейчас не так важно, кто он – птица, зверь или рептилия. Строго говоря, даже не важно, что он маг-перевертыш. На его месте мог быть кто-то другой. Могу я попросить вас, месье… – Он протянул руку, указывая на английского господина с дерби.

– Меня? – англичанин заозирался.

– Да, вас! Встаньте, пожалуйста, рядом с Дидье. Для чистоты эксперимента.

Полненький господин неуклюже протиснулся между рядами и с некоторой опаской подошел к птице, словно боялся, как бы не клюнула в ногу.

– Прошу вас продемонстрировать какое-нибудь заклинание. Самое простое. Скажем, зажгите огонек на ладони.

– Хм… Пожалуйста!

На вытянутой руке англичанина блеснул сполох. Это напомнило всем о недавней клятве.

– Мерси! А сейчас я, с вашего позволения, заряжу вот этот предмет… – Леруа отошел на несколько шагов, взял свободный стул и поставил его рядом с дронтом и клетчатым господином. Леонид подумал было, что он собирается зарядить именно этот стул, но маг вытащил из кармана усыпанный драгоценными камнями кулон на цепочке и повесил его на спинку стула, чтобы все видели.

Затем поспешно отошел на несколько шагов и щелкнул пальцами.

Несколько минут, казалось, ничего не происходило. Только все интенсивнее посверкивали драгоценные камни.

– Прошу вас посмотреть через Сумрак, мадам и месье, – призвал Леруа. – Это самый обыкновенный амулет, просто он заряжается Силой быстрее и очень много ее потребляет. Вы видите, ничего вроде бы не происходит…

Клетчатый господин, при взгляде на него через первый слой Сумрака, ничуть не изменился. Дронт остался дронтом.

– А теперь я попрошу месье… Пардон, как вас?..

– Джаксон, – буркнул клетчатый.

– Месье Жаксон, будьте любезны повторить ваши манипуляции с огоньком.

– Пожа… – Англичанин вытянул руку и вдруг замер в недоумении.

На этот раз никакого сполоха не возникло.

– Дидье! – провозгласил Леруа. – Время стать человеком!

Птица затопталась на месте, открыла и закрыла клюв, забила рудиментами крыльев, щелкнула. Но все же осталась додо.

– Ничего не понимаю! – Клетчатый вытянул перед собой другую руку. Его лысеющая голова заблестела.

– Месье Жаксон, ваши усилия ждет блестящий успех, как только вы отойдете на несколько шагов от этого стула. Дидье, а тебе – в другую сторону!

Дронт послушно засеменил вправо, а Джаксон отошел влево, подойдя к большой изящной вазе с цветами. Над его ладонью появился сполох огня. Англичанин вздрогнул, неуклюже задев вазу локтем. Та зашаталась, но не упала – наверняка постарался кто-то из сидящих неподалеку магов.

Трюк с вазой отвлек от того момента, как с противоположной стороны зала вымершая птица превратилась в ассистента месье Леруа.

Честно говоря, Леонида всегда интересовало, где перевертыши прячут одежду во время обращения и как ее потом возвращают назад. Оборотни-Темные, если перекидывались в одежде, становились животными в человеческих костюмах, какими их изображают на картинках к басням.

– У того, что вы видели, господа, есть вполне рациональное объяснение. В некотором роде оно было найдено нашим соотечественником Лавуазье, который, конечно же, не знал о Сумраке. Но это, видимо, относится к самым глобальным законам мироздания. Даже энергия Сумрака, даже магическая Сила не берется из ничего. Сумрак – не бездонный колодец. Если мы нечто вычерпываем, нужно время, чтобы он наполнился вновь. Более того, можно утверждать, что магическая Сила – это своего рода материя Сумрака. При активном использовании материя, даже если это материя от платья, изнашивается. В ней появляются дыры. Точно так же и с поля нельзя бесконечно собирать урожай. Рано или поздно ему нужно восстановить природные соки. Мой амулет выпил всю Силу в радиусе трех шагов. В Сумраке образовалось нечто вроде прорехи. Кстати, ее нельзя увидеть при взгляде через тень. Ее существование доказывает только невозможность творить волшебство. Но уже через некоторое время прореха затянется. Дидье сможет снова принять свой птичий облик рядом с этим стулом. А месье Жаксон – совершать чудеса. Да, разумеется, я могу разрядить амулет, как лейденскую банку. Поставить заплатку на Сумрак…

По рядам собравшихся пронесся шепоток. Леонид своими глазами увидел, как кое-кто из гостей, сидевших поблизости, повинуясь рефлексу, ощупал собственный стул. Просто на всякий случай.

– Месье Леруа, месье Дидье! Благодарю за превосходную демонстрацию, – вновь поднялся коннетабль.

Научные сотрудники старомодно поклонились и отошли. Мистер Джаксон бочком-бочком протиснулся обратно на свое место. Он, казалось, тоже заполнил своим упитанным телом прореху в сумеречных гостях.

– Господа, вы только что видели наше секретное оружие, – сказал Градлон. – Ко Дню без Договора подобные вещи мы разместим по всей территории выставки. Если положение станет угрожающим, то мы просто заставим их поглощать всю Силу. За границами выставки Договор остается, а в границах – никто не сможет войти в Сумрак или воспользоваться им. Потому что Сумрака не будет…

Глава 2.

Билет на подвижный тротуар стоил пятьдесят сантимов. Отдельно за багаж доплата не взималась. Леонид со своим аппаратом сначала шагнул на полотно, что двигалось со скоростью примерно четыре версты в час. Затем, придерживаясь за стальную опору, похожую на трость с круглым стальным набалдашником, переместился на другое полотно. Это за час должно было пробегать уже восемь верст.

Честно говоря, Александров так и не привык, что мостовая едет сама по себе. Хотя путешествовал таким образом уже не впервые.

Другие пассажиры… хотя звучало это глупо, «пассажиры тротуара», но и прохожими они формально тоже не являлись… В общем, другие любители прокатиться тоже ступали на диковинное средство передвижения со смесью восторга и опасений.

Леонид даже захотел снять несколько сценок. Но пленка у него была только лишь для запечатления Сумрака, никак не реальной жизни. В Сумраке же тротуар был безлюден. Только синий мох обвил стальные поручни. Впрочем, какие же они тут стальные… Столбики сделались деревянными. А сам тротуар превратился в каменный виадук, по которому на хитрой системе блоков передвигались платформы из деревянных щитов.

Скоро Леонид миновал Эспланаду Инвалидов и вместе с камерой продолжил движение вдоль авеню Фабер до набережной Орсэ, а по набережной – к Альмскому мосту.

Город, каким его видел объектив, превратился в нескончаемую экспозицию старого Парижа из романа Гюго. Того Парижа, с которого началась печальная история выставки для Иных. Жаль, что ни один человек не был в состоянии это лицезреть.

В некотором роде казалось, что это один большой собор Нотр-Дам, разросшийся до непомерной величины, только лишенный своих знаменитых красочных витражей. Лишенный всего божественного, что в нем было. Леонид давно уже считал себя материалистом, но вдруг ему показалось, что Париж, который сейчас перетекал на пленку сквозь объектив, похож на мир, оставленный всем лучшим, что было подарено человеку, когда в него вдохнули жизнь.

Впрочем, его миссия заключалась отнюдь не в праздной съемке сумеречных картин. Сегодня он был сантинель. В День без Договора все Светлые Иные выставки, подписавшие соглашение, временно и добровольно становились дозорными.

Леонида ждали Жан и Бернар. А причина, по которой они не поехали все втроем, скоро обнаружила себя сама. На самоходный тротуар ступила фигура, похожая на католического монаха из древнего ордена – серые ниспадающие одежды, надвинутый капюшон.

Леонид приподнял шляпу. Головной убор ему, кстати, выбирал сам Жан в модном магазине, где одевался весь их Дозор. С привычной кепкой расставаться было нелегко, но – Париж…

Инквизитор лишь посмотрел в сторону кинематографиста и двинулся вперед по платформе, словно куда-то спешил и скорости самодвижущейся дороги ему не хватало.

А Леонид скоро сошел.

Камера весила немало, но он позволил себе небольшое магическое жульничество. На это и в самый обычный день не требовалось никакого особого разрешения, а сегодня – и подавно. Леонид с помощью толики волшебства изменил вес аппарата, так что «Патэ» сделался не тяжелее, чем его канотье. Разновидностей этого трюка было известно множество; тот, которым воспользовался русский дозорный, именовался «ньютоновым яблоком». С помощью него можно было проделывать совершенно удивительные вещи, главное, не раскрываясь для непосвященных. У себя в научном отделе Александров видел, как кто-то вставал на доску и летал на ней в паре дюймов от пола. Сам Леонид тогда подумал, что о такой доске и киноленту стоило бы снять, но ему велели зря не переводить пленку.

Другое простенькое заклинание предохраняло объектив от пыли и случайных повреждений.

Леонид заспешил по мосту Альма к месту встречи. Он видел на той стороне экспозицию Старого Парижа. Его напарники сохранили за собой район, над которым надзирали, с той лишь разницей, что сегодня они делали это средь бела дня, а не ночью, как привыкли.

Впрочем, начиная с полуночи они уже были на ногах и совершали негласное патрулирование. Леонид же снимал вокруг Трокадеро с помощью сумеречного фонаря и лишь сейчас, когда наступил рассвет, должен был присоединиться к двоим сантинель.

«Леон! – внезапно раздалось в голове, и Александров узнал сумеречный вызов Жана. – Где ты?».

Он немедленно откликнулся.

«Поспеши! – резко бросил через пространство Жан. – Мы в доме Фламеля. Дело плохо».

Московскому дозорному не следовало объяснять, где это. Он ускорил шаг, держа легкую как перо камеру на плече. Со стороны могло показаться странным, что молодой человек со столь увесистым грузом движется так споро, но посетителям было не до него. Они любовались диковинами выставки. Впрочем, не обошлось и без спешно натянутых на себя чар, отводящих глаза. Они же помогли Леониду пройти сквозь ворота шателета.

Посетителей в этот ранний час было еще мало, а вот многочисленные артисты в костюмах уже рассеялись по старинным улочкам, так что редкий гость мог и взаправду почувствовать себя совершившим путешествие в прошлое на машине мистера Уэллса. Открывали лавки мнимые средневековые купцы, прогуливались цветочницы с полными корзинами, у дверей кабачков в квартале школ отирались столь же мнимые средневековые студенты. Кое-кто даже курил папироску, немыслимую во времена Квазимодо.

Пестрый люд вдруг напомнил Александрову недавно увиденную в Фоно-Синема-Театре раскрашенную картину. Коротенькая лента «Сирано де Бержерак» совершенно потрясла его. Не меньше, чем спектакль в театре Суворина два года назад. Леонид тогда уже был Иным, но почему-то оттого ему все больше хотелось находиться в гуще людей, особенно со Светлыми чувствами. Этих чувств после спектакля было предостаточно. Вновь ощущая себя студентом Леней, Александров выучил пьесу едва ли не наизусть. Он и теперь поймал себя на том, что напевает гимн:

Дорогу гвардейцам гасконским! Мы юга родного сыны. Мы все под полуденным солнцем И с солнцем в крови рождены![11]

Леонид быстро отыскал дом Николаса Фламеля – самый старый каменный дом Парижа. Он так и не успел еще увидеть оригинал этого строения. Произведение же по планам Робида и Бенувиля с барельефом над входной дверью располагалось по соседству с двумя другими – домом основателя «La Gazette» Теофраста Ренодо, больше похожим на башню, и домом, где родился сам Мольер.

Леонид как-то не успел выспросить у новых французских приятелей, был ли Фламель Иным или же нет.

Вокруг копии дома знаменитого алхимика было пусто. Скорее всего постарались Жан с Бернаром.

Леонид распахнул дверь и готов был уже бежать на второй этаж, когда из-под лестницы выглянул Жан.

– Леон! Мы здесь!

А затем Александров увидел и причину взволнованных ноток в его голосе.

В углу лежали двое, причем в старинных одеждах. Леонид даже сначала не поверил своим глазам. Тем более в них пестрело от красного: платья несчастных были покрыты множеством пятен крови. Затем Александров понял, что лежащий у его ног молодой человек одет в костюм студента Латинского квартала, а столь же молодая девушка одета как местная цветочница. В другом углу нашлась и перевернутая корзинка, пол вокруг нее усеивали лепестки.

У юноши отсутствовал палец на правой руке и еще один едва держался на лоскутке кожи. У девушки было множество царапин на лице, волосы были растрепаны и спутаны.

Рядом Леонид увидел изодранный белый чепец, который словно расстригли в исступлении дамскими ножницами.

Над телами склонился Бернар.

– Дышат, – оповестил сантинель и вытащил из кармана простенький лекарский амулет. – Уже второй трачу… Хорошо, никто не придерется.

– Леон, – распорядился Жан, – ты побудешь с ранеными, а мы устроим помощь. Нужно как-то вынести их отсюда, и чтобы паники никакой не было. А вот, кстати, и подмога.

В двери обрисовалась невысокая фигура. В дом Фламеля шагнул широкоплечий месье с седыми волосами и бородкой. Леонид почему-то обратил особое внимание на его трость с набалдашником в виде волчьей головы.

– Лелю, Темный, – представился вошедший. – Дневной…

– Старая привычка покоя не дает, уважаемый? – обернулся Бернар. – Оставь это на сегодня. Кто-то из ваших поработал?

– За округой сегодня слежу я. – Лелю подошел к жертвам. – Никого подозрительного не чуял. А нюх у меня – тебе ли не знать, Светлый Бернар?

Он склонился над девушкой.

– Призрак Рода свидетель – это не волк! – Темный поднял голову. – Раны не от волчьих зубов.

– Все потом! – быстро сказал Жан. – Что ты можешь сделать?

– Они протянут недолго. Но я могу их укусить, и тогда…

– Нет!

– Я знал, что ты так ответишь, Светлый.

Что еще собирался сказать Жан, ни Леонид, ни прочие Иные так никогда и не узнали. Потому что в доме Фламеля возникло новое лицо. Как будто бы прямо из воздуха, даром что этого момента никто не заметил.

Инквизиторы так умеют.

– Что здесь происходит? – ровным голосом спросила фигура в сером.

Это прозвучало как издевательство: обладатель балахона наверняка сначала подробно рассмотрел все через Сумрак и только затем явил себя присутствующим.

– Пострадавшие, месье, – ответил Жан. – Мы полагаем, оборотень.

– Не гару! – прорычал Лелю.

– Нужно срочно доставить в лазарет Дозора, – сказал Жан. Посмотрел на Темного и добавил: – Дневного.

– Исключено, месье, – спокойно ответил Инквизитор. – Дозоры закрыты до полуночи. Кстати, а что вы здесь делаете?

– Уважаемый, – вмешался Бернар, – вы что же, подозреваете нас в незаконном патрулировании? Но сейчас вообще время работы Дневного.

Темный, услышав это, кажется, слегка выпустил клыки.

– А вы, месье? – холодно осведомился Инквизитор, повернувшись к нему.

– Пользуюсь Днем, дарованным Инквизицией, – усмехнулся волкулак. – Хожу где вздумается, бесплатно беру что хочу. Решил начать с этого павильона, потом податься в колониальные. В индийском, говорят, такие баядерочки! А тут… хм… Светлые на помощь позвали. Договора нет, вражды вроде как тоже, отчего бы и не подсобить брату-Иному…

– Как вы нашли тела? – Серый вновь посмотрел на Жана с Бернаром.

– Мы… – Жан скосил глаза на русского коллегу. – Месье Александрофф пообещал нам дать урок синематографии. В Старом Париже особая аура, к тому же недавние события тоже еще не потеряли своего следа. Вот мы и решили… Видите камеру? Решили начать со старейшего здания города. Но месье Александрофф задержался, а мы вот…

Леонид вдруг отчетливо понял, что перед ними стоит именно тот самый Инквизитор, которого он сегодня встретил на движущемся тротуаре.

Следующая мысль напрашивалась сама собой: этот субъект за ним следил. Неужели Инквизиция подсылает шпиков, словно какая-нибудь обыкновенная охранка?

– Уважаемый! – встрял в разговор своим обыкновенным способом Бернар. – У нас пока еще не тела! У нас двое людей. Если в лазарет Дозоров нельзя, предлагаю немедленно к целителю. Скажем, к Бизьену. У Тем… у досточтимого Лелю нет возражений?

Инквизитор собрался было что-то сказать, но оборотень вставил реплику раньше:

– Нету. Какие сегодня возражения?

– В таком случае, месье Инквизитор, не соблаговолите ли устроить портал в дом Бизьена? Мы бы провесили сами, благо, разрешения не требуется. Только вот уровень не позволяет. Одним словом, месье?..

Лицо Инквизитора меняло цвет, как кожа тропической ящерицы хамелеона, которого Леониду однажды довелось видеть в зоосаде.

– Кому как не доблестной парижской Инквизиции в столь важный для Иных день проявить лучшие стороны Франции перед лицом иностранных гостей?! – почти что запел Жан и сделал широкий жест в сторону русского дозорного.

Инквизитор пристально посмотрел на Александрова. Затем перевел взгляд ему за спину, на два распростертых в углу тела.

– Мы доставим их в Трокадеро, – проговорил обладатель серого балахона. – Я проложу портал туда. Но… долго я его не удержу. Силы не хватит. Потому действуйте скорее.

– Одна нога здесь, другая там! – отозвался Бернар. – Полагаю, достопочтенный Лелю, мы с вами поднимем юношу, а наши молодые друзья займутся девицей. Месье Инквизитор, мы будем готовы через несколько секунд.

Серый балахон начал что-то сосредоточенно бормотать. Леонид узнал несколько слов на латыни. Видимо, на роль шпика отрядили Инквизитора низшего разряда – ведь, скажем, Пресветлый открывал сумеречный коридор безо всяких видимых усилий. Но размышлять было некогда. Они с Жаном подхватили девушку.

Под лестницей как будто открылась еще одна дверь. Первыми в сумеречный проход вошли Бернар и Лелю со своим грузом и только потом – Леонид и Жан.

Открыватель портала шагнул вслед за ними.

Леонид запоздало подумал, что его камера остается в доме Фламеля. Вряд ли ему позволят вернуться за ней тем же способом, каким он теперь переносится во дворец Трокадеро.

Впрочем, что бы ни случилось с аппаратом, День без Договора все еще развязывал его владельцу руки по исправлению этого.

* * *

Оказывать помощь пострадавшим, конечно же, не запрещалось и в это особенное время накануне Вальпургиевой ночи. Однако временные конторы обеих служб Иных на выставке были закрыты. И все же Инквизиторы оборудовали нечто вроде военно-полевого госпиталя. Предполагалось, что если будут жертвы среди людей или Иных, то их временно доставят сюда, а по истечении срока каждый Дозор разберет своих раненых по Темным и Светлым лазаретам.

К тому же и целители у Инквизиции были весьма опытные. Леонид, впрочем, подумал, что все это напускное: делать вид, что заботишься о раненых, в то время как самолично развязал войну.

Лазарет, однако, пустовал. Война еще не началась. По всему, Темные, пользуясь численным превосходством, неплохо следили за своими. Вероятно, они пошли по самому легкому пути и просто вычистили все неблагонадежные элементы вроде не состоявших в Дозоре ведьм, оборотней и вампиров. Предписали им в этот день не появляться ни на одной улице, ведущей к Марсову полю, Эспланаде Инвалидов или Орсейской набережной. Светлые же не торопились устраивать охоту на Темных, памятуя о временном соглашении. Некий целитель, если бы он решил заняться нелицензированным врачеванием или снятием воронок проклятия, тем более не способствовал бы заполнению коек.

Вероятно, свою роль играл и относительно ранний час. Если бы Договор оставался в силе, то ночные сантинель в это время должны были бы уступить свое место на улицах дневным.

Трое дежурных лекарей, Темный Лакомб, Светлый Томази и Инквизитор Шарлемань, были вполне свободны и немедленно занялись пациентами. За их жизнь уже можно было не опасаться.

Александров, Лелю и дозорные сидели в приемном покое, наблюдая, как за белым пологом возятся фигуры. Инквизитор из дома Фламеля тоже был там.

Наконец полог откинулся, и четверо вышли. Леонид заметил, что кто-то остался с ранеными, женская фигура в белом. Однако невозможно было отсюда рассмотреть, кто это: ведьма – сестра милосердия или же некто из Светлых целительниц. А смотреть через Сумрак почему-то было неудобно.

– Выживут, – уверенно сказал Шарлемань. По неким оттенкам чувствовалось, что он устал, хотя Инквизитор и выглядел безучастным, как все остальные подобные магические жандармы.

– Это оборотень? – с ходу начал допытываться Жан.

– Очень похоже… – ответил Томази.

– Вранье! – рыкнул Лелю и даже поднялся.

– Полегче! – миролюбиво сказал Лакомб. – Коллега не договорил…

– Судя по характеру укусов и пробоинам в ауре, это был низший Темный, – продолжил Томази. – Точно не вампир, кровь не выпита. Но следы зубов не похожи на оставленные крупным… животным.

Лелю засопел.

– Коллега хочет сказать, – лощеный Лакомб допустил ироническую улыбку, – что животное не было хищником.

– А кем же? – нетерпеливо спросил оборотень.

– Грызуном. Если точнее – крысой.

– Что? – изумился Бернар.

– Это не все, – со значением качнув головой в ответ на восклицание, добавил Шарлемань. – Грызун был, разумеется, не один. Вряд ли одна крыса способна сотворить такое с двумя смертными. Тем более нет следов, что их разум подвергли какому-либо воздействию. Просто напали. Кстати, расскажите-ка теперь вы, как нашли эту пару…

Жан и Бернар переглянулись. Потом Жан снова изложил версию, как они зашли в выставочный дом Фламеля, чтобы дождаться господина Александрова с его новеньким аппаратом, и обнаружили окровавленных и бесчувственных юношу и девушку под лестницей.

Инквизитор, преследовавший Леонида, застыл, как статуя Фемиды, у которой некие мошенники все же ухитрились стащить и меч, и весы.

– Камера, между прочим, осталась в доме, – вмешался Леонид. Он вспомнил, что во времена студенческих политических увлечений получил несколько советов, как вести себя на допросе в полиции. – Когда я шел к месье сантинель… к моим друзьям, то видел много молодых людей в таких же костюмах. Очевидно, это была парочка нанятых актеров или кого-то вроде. Пока было мало посетителей, эти влюбленные скрылись в укромном месте, чтобы… хм…

Он замялся.

– Чтобы целоваться до белого каления! – рявкнул Бернар. – А тут их и того… Кто-то напустил стаю крыс.

– Довольно больших крыс, – заметил Томази, – вдвое или втрое больше, чем обыкновенная особь.

Казалось, он противоречит сам себе, ведь еще минуту назад говорил, что следы зубов – не от крупного животного.

– А не мог завезти этих тварей кто-то из колониальных Иных? – поинтересовался Бернар. – В павильонах жарких стран Иные заклинают змей. Мало ли кого еще могли с собой прихватить. Скажем, из Индии или Камбоджи.

– Старый Париж далеко от павильонов колоний… – задумчиво произнес Инквизитор из дома Фламеля.

– Простите, месье, – вставил Леонид. – А не мог ли кто-то из Иных превратиться в большую крысу? Оборотни… тысяча извинений, уважаемый Лелю!.. могут преобразовывать материю Сумрака в дополнительную массу тела и становиться больше. А возможно ли наоборот? Вдруг кто-то сбрасывает массу и становится грызуном? Пусть и размером с хорошего бобра.

Вопреки ожиданиям волкулак не рыкнул. Совсем даже наоборот.

– А парень дело говорит, – кивнул Лелю. – Только сам не разбирается. Это все слишком сложно: куча тварей, которых привезли откуда-то из Индии. Клянусь Праматерью волков, есть объяснение куда проще!

– Опять катакомбы? – спросил Томази.

– Исключено, месье, – ответил Шарлемань. – Насколько мне известно, все входы и выходы катакомб поблизости от выставки были запечатаны. Низший Иной не проникнет через них. Даже маг вне рангов изрядно пострадает.

– Похоже, я догадываюсь, что имеет в виду любезный Лелю, – высказался Лакомб.

– Я тоже припоминаю нечто подобное, – сдвинув брови, проговорил Шарлемань.

– Так в чем же, по-вашему, дело, месье? – поторопил Томази.

– Крысиный Король. – Слова Лелю были похожи на плевок под ноги.

– О них очень давно ничего не было слышно, – с сомнением произнес Светлый целитель.

– Я давно в Дозоре, – сказал Бернар, – но тоже не припомню. Ни одного живого не видел. Вообще считал, что это все выдумки колдуний, детей только пугать.

– А я намного дольше вашего, уважаемый, – по-волчьи усмехнулся Лелю. – Крысиный Король – не выдумка. Наш вожак, помню, одного прикончил незадолго до взятия Бастилии… Король всегда один. Значит, новый выискался.

– В этом есть смысл, – проронил Шарлемань. – Момент он выбрал очень подходящий. Более чем…

– Но почему он не убил свои жертвы? – спросил Томази.

– Мы его спугнули! – предположил Жан.

– Вряд ли, юноша, – осклабился Лелю. – Хотя он ненавидит открытые схватки, двух сантинель он не побоится.

– А тогда почему?

– Потому что он не волк, не лев и не пантера! В Дагомее, мне говорили, и оборотни-крокодилы попадаются. Но даже они не столь противны…

– Любезный Лелю хочет сказать, – снова выступил переводчиком Лакомб, – что это не обычный оборотень…

– Он вообще не оборотень! – развернувшись всем телом, рявкнул волкулак. – Клянусь Праматерью волков – крыса недостойна носить это звание!

– Скажем так: не обычный низший Темный, – невозмутимо поправился Лакомб.

Леонид не мог понять, как тот относится к Лелю. Волкулак явно был очень стар. Александров знал еще по российскому Дозору, что образ жизни оборотней, как правило, не дает им узнать глубокую старость. Темный колдун-эскулап во внутренней табели о рангах должен был стоять много выше оборотня, но тот самим фактом своего долгожительства не мог не внушать известного почтения.

А Лакомб между тем продолжил:

– Это изгои даже среди низших. В Индии, говорят, есть каста париев, самых презренных. А здесь, выходит, парии среди… перевертышей. – Темный покосился на Томази, видимо, ожидая и от него услышать отповедь. Однако Томази промолчал. – Но, видите ли, крысы всеядны. А гран-крыса – и подавно. Может, именно потому ее и презирают, что втайне завидуют, про такое у людей пишет один австрийский психиатр… Крысиный Король способен питаться Силой как угодно и через что угодно – через кровь, через плоть, через ведьминские способы и даже в некотором роде через методы высокой магии. Только эти методы он применяет, не отдавая себе в том отчета, посредством инстинктов. А кроме того, Король основное время проводит в некоем сонном состоянии, и ему достаточно пробуждаться раз в столетие, чтобы насытиться. Ему вовсе не нужны человеческие смерти… по крайней мере сначала. Он получил все, что хотел, от этих двух несчастных. И если это все-таки был он, то незамедлительно последуют новые жертвы. Он выбрал чертовски удачный день для своего пробуждения.

– А как он должен выглядеть? – с тревогой спросил Леонид. – Как его опознать?

– В человеческом облике ты, парень, его не узнаешь, – грубовато отозвался Лелю. – А в сумеречном он может быть разным. Чаще всего он предстает как некая тварь, у которой много крысиных голов и лап. Клянусь зверем внутри меня – отвратное зрелище! Но также он может распадаться на множество отдельных крыс или соединяться вновь. Я думаю, не стоит дожидаться, когда у вас заполнятся новые койки, почтенные месье доктора. Время объявить этого самозванца в розыск.

– Дозоры не работают на выставке до полуночи! – вскинулся Инквизитор из дома Фламеля.

– Призрак Рода свидетель – я чту Договор, равно как и его запрет, – усмехнулся оборотень. – Но в такой день мы ничем не связаны. Мы вольны открыть свободную охоту.

Не говоря больше ни слова, он поклонился и направился к выходу, надевая шляпу.

– Оборотни не любят Крысиных Королей, – вполголоса заметил ему вслед Лакомб.

– Виноват? – не понял Леонид.

– Волки – санитары леса. А гару – санитары города. Крысиный Король может повелевать обыкновенными коричневыми или черными крысами. Собственно, потому он и получил свое прозвище. И крысы делают часть его темной работы. Есть предание, что именно Крысиный Король наслал чуму на Лондон… А потом собрал все горе, страх и прочие духовные отбросы и ушел на сто лет. Впрочем, это лишь домыслы.

– Но послушайте, – заволновался Леонид. – Это же ненаучно! У нас нет никаких доказательств, что Король в городе. Вы же не смогли еще ни о чем расспросить этих двоих несчастных, правильно?

– Молодой человек, – сказал с присущей ему иронией Лакомб, – не забывайте, что вы живете в мире, где существуют колдовство и вампиры, и не все медиумы являются шарлатанами. Более того, вы сами – часть этого мира. Оборотни лучше всех знают своего самого заклятого врага. А месье Лелю – возможно, самый старый гару Парижа.

– И он абсолютно бесстрашен – пятьдесят лет назад он фактически в одиночку выманил беглого преступника, обладавшего Высшим рангом, – с неохотой добавил Томази.

– Уж не о Пресветлом ли д’Амбуазе вы вспомнили, коллега? – усмехнулся Темный знахарь, и Леонид моментально сообразил, где уже слышал это имя – в галерее химер на колокольне Нотр-Дам. Холодный камень, облик страшной хищной птицы и рассказ Мари о реальном родственнике книжного персонажа – сеньоре де Бюсси. Именно д’Амбуаз исподтишка руководил действиями кардинала Ришелье, за что и был впоследствии заключен в неживое.

– Месье Лелю смог арестовать Высшего мага, бывшего Пресветлого коннетабля Франции?! – не поверил он.

– Ну, не сам, не сам, – снисходительно махнул Лакомб ухоженной рукой. – Но выманить из тайного логова Иного, который весьма удачно скрывался от правосудия больше двухсот лет, – это, согласитесь, заслуга более чем значительная. Так что в талантах месье Лелю мы можем быть уверены. Его чутье подскажет ему, что делать.

– Но ведь оборотни, если соберутся здесь стаей, могут задрать невиновных!

– Могут… – Лакомб извлек из жилетного кармана золотой брегет, украшенный бриллиантами, – еще шестнадцать часов. А по истечении этого срока наши доблестные оппоненты, коллеги месье Томази, возымеют полное право призвать их к ответу. До полуночи же Светлые имеют право устроить охоту на волков без суда и следствия. Полагаю, месье Лелю тоже отлично это понимает, и его клан и все семьи, что он призовет, будут осторожны. Кстати, а куда подевался мой коллега?

Светлый целитель действительно удалился на несколько шагов, пока они обсуждали Лелю. Сейчас Томази занимался любопытным делом: кажется, разговаривал с собственным перстнем. Тот мерцал большим синим драгоценным камнем. Мерцание становилось то ярче, то тише в таком порядке и ритме, что у Леонида не возникло никаких сомнений: это происходило в такт французской речи, явно передаваемой через Сумрак. Он сам говорил и слушал через Сумрак весьма неуверенно из-за своего низкого ранга – подобно тому, как с трудом различает тональности и ноты человек с плохим музыкальным слухом. А ночные дозорные Парижа, очевидно, сумели найти приспособление, чтобы усилить сумеречный голос.

– Возможно, мы и живем в мире суеверий, месье Лакомб, – медленно сказал Леонид. – Когда-то и атмосферное электричество считалось карой богов, а теперь мы сами освещаем электричеством вот этот дворец и улицы. То же самое постигнет Иных, месье. Однажды наука разберется в Сумраке так же, как разобралась в анатомии. А может, и отбросит нас, как отбросила алхимию. Телефонный аппарат можно будет безо всякой магии уместить в ваших часах или в перстне…

Томази закончил свои переговоры и в несколько шагов приблизился к ним.

– Месье, к нам везут раненых.

– Крысы? – хмуро поинтересовался Лакомб.

– Нет. Человек решил наложить на себя руки и бросился с моста.

– А при чем здесь Иные?

– Полагаю, это их рук дело, – проронил молчаливый Шарлемань, до того безучастно слушавший спор.

– Вы правы, месье. – Чувствовалось, что Томази нелегко произносить слова. – Кто-то из Светлых решил воззвать к совести весьма порочного господина. Но перестарался.

– Браво! – Лакомб поднял руки и делано поаплодировал.

– Стойте, – вдруг спохватился Леонид. – А эти юноша с девушкой… – Он указал на полог, отделяющий койки с ранеными от них. – Крысиный Король мог их посвятить… сделать подобными себе?

– Молодой человек, – низкорослый Лакомб ухитрился посмотреть на него свысока, – вам пора бы уже знать: не всякое прикосновение клыков вампира делает вампиром, не каждая царапина от зубов оборотня делает оборотнем. У ликантропов нужна целая гамма условий, чтобы жертва стала подобной хищнику. Иначе это передавалось бы даже через комариные укусы, как малярия. А кроме того… Чем экзотичнее сумеречный облик низшего Иного, тем сложнее пересотворить его. Скажем, травоядные рептилии совершенно не инициируются через укус. А Крысиный Король – уникальная тварь. Совершенно уникальная! Он всего один на каждую эпоху. Вероятнее всего, один в мире.

– Откуда же тогда берется новый?

– Это знает только Сумрак. Зачем ему вообще Иные-полузвери?

Разговор прервали голоса. Двери временного лазарета распахнулись. Леонид увидел нескольких знакомых уже ночных сантинель, которые тащили на носилках тело. Где они взяли носилки – неизвестно. Впрочем, от аккуратных дозорных образцовой службы Света вполне можно было ожидать, что они многое приберегали на подобный случай в своем экипаже.

Томази и Бернар уже сопровождали процессию. Шарлемань и Лакомб направились туда же. Леонид увидел, как с носилок свесилась рука. На холеном пальце с ровно остриженным ногтем в свете ламп блеснул дорогой перстень. Он смотрелся еще более дорогим, чем тот, с помощью которого общался через Сумрак целитель.

Александров подумал, что ему почему-то совсем не жалко этого человека. Может быть, неизвестный Светлый и не так уж перестарался. Просто болезнь часто заходит слишком далеко.

Все скрылись за белым пологом, но скоро Бернар вынырнул обратно.

– Они его не нашли, – проинформировал старший патрульный.

– С какого моста бросился… вон тот? – спросил Жан.

– Александра III.

Название, сказанное по-французски, звучало непривычно.

Леонид уже был на этом мосту и даже снял немного через Сумрак. Честно говоря, он был горд, что его стране не просто есть что показать миру на этой выставке – нет, часть ее произведений останется здесь навсегда, когда разберут все остальные павильоны. Как остались дворец Трокадеро и башня Эйфеля. На сумеречных кадрах мост, конечно, выглядел по-другому. Никаких статуй, изваяний голов-маскаронов, пилястров и гирлянд из чугуна. Мост там и вовсе был деревянным: неужели Сумрак способен на тонкую издевку?

Леонид еще в России читал о закладке этого сооружения пять лет назад. Его, помнится, возмутило описание того, что и лопатка, и молоток, употребляемые при церемонии императором всероссийским, были сделаны из золота известнейшим парижским ювелиром Фализом. При всем уважении к франко-русскому сближению золото, казалось Александрову, можно было потратить на нечто более важное.

И вот надо же было случиться: при каких обстоятельствах он теперь вдруг вспомнил о богатствах земных!

– Пока вылавливали, того и след простыл, – сказал Бернар. – Я связался кое с кем – решили усилить присутствие на Эспланаде Инвалидов.

– Может быть, это кто-то из наших же? – предположил Жан. – Проверил человека и не удержался.

– Быть не может! – отрезал Бернар. – Он первый пришел бы каяться. Нет, это гастролер. Светлый анархист. Видно, услышал о Дне без Договора и решил навестить.

Леонид подумал, что Сумрак не терпит неравновесия. Если в городе объявился Крысиный Король, то должен появиться и некий его Светлый оппонент.

– Мы с Жаном идем на Эспланаду, – продолжил Бернар, обращаясь уже исключительно к русскому дозорному. – Ты с нами.

– Я оставил аппарат в Старом Париже, – напомнил Леонид.

– А чары невнимания наложил?

– Нет. Не подумал…

– Эх, безумный день! – вдруг воскликнул Бернар. – Там же еще весь угол в крови. Люди что подумают? Паника будет, ажаны понабегут. Леон, срочно отправляйся туда. Будем надеяться, камера на месте. Наложишь чары, а как контору разрешат открыть – мы пришлем чистильщиков. Хотя это забота Инквизиции…

Леонид уже успел неплохо изучить окрестности. Он подумал, что на сей раз идти нужно самым коротким путем и не переходить на другую сторону Сены.

– Возьми фиакр, – посоветовал Бернар. – Встретимся на Эспланаде.

Никто из них не знал, что в этот день не суждено было сбыться никаким планам.

* * *

Как ни странно, то, о чем в суматохе забыли прославленные ночные сантинель Парижа, не ускользнуло от внимания куда менее прославленных дневных. Когда Леонид быстрым шагом, едва не переходя на бег, приблизился к дому Фламеля, он все же заметил, что остальные посетители предпочитают обходить тот стороной.

Из двери, однако, вышли двое господ и остановились на пороге. Один показался Леониду знакомым, но лишь подойдя вплотную, он узнал своего железнодорожного попутчика.

– Мое почтение, – несколько небрежно приветствовал Темный.

– Евгений Спиридонович!.. – Леонид приподнял шляпу.

Было видно, что носивший сумеречное имя Шагрон, столь легко раскрытое Брюсом, тоже успел побывать в модном парижском магазине мужского платья. Вероятно даже – времени было предостаточно, – заказал себе костюм у лучшего портного. Леониду бросился в глаза драгоценный браслет. Просто камни, безо всякого волшебного свойства. Но этого браслета и в помине не было, когда они делили купе в вагоне поезда. Александров отчего-то подумал, что Темный мог просто зайти сегодня в ювелирную лавку и взять, что понравится, отведя глаза всем, кто там находился. И никто ему не мог бы поставить это в вину. Светлые руководствуются совестью, Темные – чистым прагматизмом.

– Как здоровье почтенного графа Якова Вилимовича? – полюбопытствовал Шагрон.

– Яков Вилимович пребывает в незримых материях, – ответил Леонид, не вдаваясь в подробности и тут же обратив внимание на другого Темного: – Месье?..

– Кольбер, – учтиво представился тот, явно подавив привычку отрекомендоваться по протоколу.

– Наследили тут, Светлый, – вновь перехватил Шагрон. – Впрочем, наследили, можно сказать, с нашей стороны, нам следы и заметать.

– Не вы ли, месье, оставили некий прибор? – осведомился второй.

– Не просто прибор, – усмехнулся Шагрон, – а весьма полезное изобретение. В некотором роде вы мой должник, Леонид Сергеевич…

Должник прекрасно знал, чем оборачиваются подобные слова. Особенный день закончится, а платежи никто не отменит.

– Но воспринимайте это как дружескую услугу. И даже не вам, а вашему наставнику. Договора нет, а потому и делить нам сегодня вроде как нечего. Прошу, любезный, вот ваше имущество. – Шагрон толкнул дверь.

Леонид торопливо прошел внутрь. Камера стояла там же, где он ее оставил.

Никаких следов крови под лестницей не просматривалось.

– Взгляните внимательнее, – неожиданно предложил Кольбер. – Мы не притрагивались к вашему аппарату, месье. На нем только Светлая магия.

Леонид тщательно осмотрел «Патэ». Не полагаясь на свои невысокие способности, он даже достал из кармана брелок, подвешенный на один шатлен с выставочным жетоном. Брелок при должном нажатии подавал владельцу сигнал о том, что применены Темные заклинания. Конечно же, он не мог бы распознать все, однако настройка была куда тоньше, чем ощущения слабого Иного. Тем не менее и брелок, и собственный осмотр сумеречным зрением показали, что ничего Темного в камере не было.

– Мы вовремя подоспели, – сообщил Шагрон.

– А вы, Евгений Спиридонович, надо полагать, сегодня стали добровольным помощником тех, кто официально сложил полномочия… – К Леониду возвращалась уверенность, да не одна, а с толикой нахальства.

– Как и вы, Леонид Сергеевич, – улыбнулся Шагрон. – Хотя на выставке сегодня столько Инквизиторов, что нам впору дать себе послабление.

– То, что здесь произошло, говорит об обратном. – Леонид подхватил камеру.

– Это можно оставить волкулакам, – отмахнулся Шагрон. – Все Темные уже прослышали о каком-то Крысином Короле.

– Гару объявили о добровольном отказе от охоты на этот день и ночь, месье… – сказал Кольбер.

Он сделал многозначительную паузу, и Леонид неожиданно его прекрасно понял. Оборотни Парижа наверняка рассчитывали нечто выиграть для себя, когда День закончится. А может, надеялись на списание каких-то старых долгов.

Опять эти долги…

– Господа, искренне благодарю за помощь, – заторопился Леонид. – Евгений Спиридонович, мой наставник тоже был бы сейчас не менее благодарен. Но мне следует идти. Я собираюсь запечатлеть самую правдивую хронику сегодняшнего дня.

– Не смеем задерживать, месье, – приподнял котелок Кольбер. – И оставляем право воззвать к нам через Сумрак, если вы захотите узнать, нет ли поблизости от нас какой-нибудь любопытной уличной сцены.

– Знаете, любезный, без Договора чрезвычайно скучно. – Шагрон достал золотой портсигар; Александрову снова почудилось, что и этот предмет Темный приобрел сегодня, не заплатив ни сантима и ни капли не опасаясь претензий.

– Следить за собой, Евгений Спиридонович, тоже весьма увлекательное занятие, – неожиданно для себя ответил Александров.

– Вот только заснять вы сами себя пока не можете. – Шагрон закурил. – Я думаю, когда изобретут хотя бы фотографический аппарат, который позволит заснять самого себя на месте, без выдержки, это приобретет огромную популярность.

– Вероятно, вы правы, – подхватил Леонид. – Но не забывайте, Светлым всегда интересны не они сами. Всего наилучшего, господа. Удачного… – Он проглотил слово «дежурства». – Хм… променада.

Леонид двинулся в обратную дорогу к выходу из Старого Парижа. Сейчас тут было куда многолюднее. Посетители в современной одежде резко выделялись среди тех, кто, словно на маскарад, был обряжен в костюмы жителей 1440 года. Прохожие часто останавливались, запрокидывали головы, глазея на высокие здания, соединенные между собой множеством переходов. Этот павильон, наверное, можно было бы пройти из конца в конец, ни разу не спустившись на мостовую.

Александров и сам невольно посматривал на верхние ярусы и балконы этого замкнутого средневекового мирка. А когда в очередной раз спустил взгляд на землю, то увидел недалеко от дворца Пре-о-Клер невысокого мужчину в черном пальто и цилиндре. Тот неторопливо шел, опираясь на трость, к выходу. Сначала Леониду показалось, что человек привлек его внимание своим нарочито чопорным видом среди цветочниц и мушкетеров. По всему, господин только что покинул один из ресторанов. А может, посещал местный театр, где все было обставлено, как в бургундском отеле во времена Мольера.

Но потом русский сантинель решил, что господин ему чем-то знаком. Только забежать вперед и прямо заглянуть в лицо было неудобно, и оставалось рассматривать спину, затылок и часть щеки. Пока Леонид не догадался посмотреть на уходящего через Сумрак…

Увиденное его обескуражило. Месье, как он и предполагал, оказался Иным. Только – поразительно! – непосвященным. Вместе с тем Леонид обычным зрением отчетливо замечал седые пряди, выбивающиеся из-под цилиндра, и седую бородку. Господин не был молод. В Париже, городе необычайной активности Дозоров, никто не сумел опознать и инициировать Иного почти до самой старости?!

Впрочем, господин мог быть приезжим. Мало ли гостей прибыло посмотреть на выставку? Однако, судя по хорошему костюму, его владелец не был бедняком. Такие люди на виду. Даже если он жил в глубокой французской провинции, его должны были бы обнаружить. Да что там провинция! На каждом вокзале Парижа дежурят сантинель, они не дадут пройти мимо скрытому Иному. Даже если этот господин приехал сегодня. Вокзал находится за пределами выставки, там караулят и Светлые, и Темные дозорные. Если только этот субъект не прибыл на конном экипаже, хотя наверняка и на этот случай здесь нечто предусмотрено…

Леонид присмотрелся к ауре внимательнее. У необращенных она зачастую блистает всеми оттенками радуги. Однако чаще всего Иных распознают в детстве или юности. Кроме того, по странным и непонятным законам Сумрака бывает так, что Иной с самого начала испытывает склонность к определенной стороне. Существует не одна и не две теории, как происходит выбор Света или Тьмы, и среди них и такая, что никакого выбора нет вовсе. Просто при первом входе в Сумрак проявляется настоящая сущность Иного, незаметная до того в ауре. Как болезнь может с самого рождения жить в организме, а затем в несколько дней умертвить его при соответствующих условиях.

Александров не верил в эту теорию. Он полагал, что собственный выбор человека имеет значение, хотя и обусловлен многими обстоятельствами – средой, где тот вынужден был жить, умственным и нравственным развитием, воспитанием и прочим. В любом случае у Иного, прожившего изрядную жизнь, но ни разу не входившего в Сумрак, должны были накопиться впечатления, заранее склоняющие его в ту или другую сторону. В конце концов, не бывает и людей, абсолютно нравственно нейтральных. Невозможно быть свободным от окружающего общества.

В ауре неизвестного Иного преобладал Свет. И не просто преобладал, он искрил и переливался. Леониду даже показалось, что он ошибся, и незнакомец самый что ни на есть Светлый, давно уже инициированный. Он перепроверил и осознал, что все же был прав. Нет, перед ним идет еще никем не выявленный Иной с мощной склонностью к Свету. Настолько мощной, что можно было бы поспорить с любым дневным сантинель на исход посвящений, предложив тому лично ввести этого господина в Сумрак.

Леониду пришла запоздалая мысль, что, может, в том и кроется разгадка незнакомца. Его давно уже нашли Темные, но, поняв, кем он станет, сделали все возможное, чтобы этого не произошло. К тому же, насколько Александрову хватало умений, он определил, что незнакомец – будущий Иной высокого ранга. Куда более высокого, чем его собственный.

Господин тем временем миновал ворота Сен-Мишель, ни разу не обернувшись и, казалось, не замечая, что его преследует молодой человек с необычной поклажей в руках. Человек в цилиндре свернул не налево, к набережной Дебийи, а направо. Но направился он не к Альмскому мосту, а к расположенному тут же причалу, где как раз стояло прогулочное судно – таких по Сене сновало огромное количество.

Леонид двинулся за ним. Когда господин поворачивал, он успел разглядеть его лицо несколько лучше и снова убедился, что уже где-то встречал этого человека. Но по-прежнему не мог вспомнить, когда и где, разве что отчетливо понимал, что это произошло именно здесь, в Париже, на выставке.

Человек в цилиндре купил билет. Помедлив немного и сделав вид, что собирался снять вид Старого Парижа, а затем внезапно передумал, Леонид тоже взошел на борт суденышка. Господин поднялся на верхнюю палубу. Леонид прошел следом. Под мимолетными взглядами других пассажиров он наконец-то обогнал того, кого преследовал, и продвинулся ближе к носовой части. Парижане уже привыкли к фотографам, да и синематографист не вызывал у них особенного любопытства. Леонид поставил камеру на треногу, направил объектив на средневековый павильон и стал ждать отправления судна. Краем глаза он следил за господином в цилиндре, а еще на всякий случай проверил окружающих.

Нет, на судне сейчас были всего двое Иных, и единственный инициированный – он сам.

Пароходик издал гудок и отошел от берега, направляясь в сторону Йенского моста с башней Эйфеля.

Леонид подумал, что нужно предупредить Жана и Бернара, ожидающих его на Эспланаде. Но неожиданно сам испугался – его зов через Сумрак мог отследить любой Темный. А сегодня им можно все.

Он еще раз покосился на господина в цилиндре, который занял место у борта ближе к корме. Леониду по-прежнему не удавалось разглядеть его лицо анфас, зато профиль был вполне наблюдаем. Александров подумал, что нужно бы подойти и попытаться заговорить, ведь неинициированный месье не способен опознать в нем Иного. Но смутная знакомость лица не давала покоя. Неужели он видел его просто в толпе, на выставке? На подвижном тротуаре? Вблизи павильона Русских Окраин? Где-то в городе, в Булонском лесу или на острове Ситэ?

Леониду показалось, что он уронил камеру в Сену, хотя она продолжала стоять на штативе, а он сам и не начинал вращать ручку привода.

Он вспомнил, где видел этого господина. Правда, тогда тот не был столь хорошо одет. Вернее даже, совсем не одет. Потому что он только что появился из статуи-химеры, в которую был заключен сто лет.

Леонид не мог и не вспомнить имени.

Бриан де Маэ. Самый великий из ныне живущих заговорщиков. Сбежавший от кары Инквизиции с помощью добровольной жертвы Мари. Тот самый, чья поимка является обязательным условием для освобождения девушки из заключения в неживое.

И теперь он спокойно разгуливает по городу. Впрочем, сегодня его никто не имеет права арестовать. Или же нет? Великий Инквизитор Франции провозгласил с трибуны в Трокадеро, что преступления против Договора, совершенные ранее, остаются преступлениями. Наказания не отменяются.

Как после всего этого Бриан может спокойно ходить вблизи того же дворца Трокадеро? Да еще явиться в Старый Париж, в то место, с которого началась история его трагичного освобождения?

Но нет, Леонид противоречит сам себе. Бриан – Великий Светлый вне всяческих рангов. Да, он был лишен почти всех способностей и жестоко ослаблен заключением. Но даже если у него просто отобрать все силы – он не превратится обратно в человека. Никому, насколько знал Леонид, не известен пока способ обернуть посвящение вспять. Иные знают методы обмана биологического времени. Потому древние маги способны выглядеть и действовать не как дряхлые старцы, а как зрелые, пускай и убеленные сединами мужи. Иного можно сделать почти вечно молодым, как Дориана Грея. Но его нельзя вернуть к младенческому состоянию. Точно так же нельзя отменить первый вход в Сумрак.

С другой стороны, вспомнил Леонид, по-настоящему сильные волшебники способны вводить в заблуждение. Великий смог бы притвориться обычным человеком. Но зачем притворяться непосвященным Иным?

А если этот спектакль был предназначен не для Леонида? Его собственное появление в Старом Париже – случайность. Если бы он не оставил здесь камеры, то сейчас снимал бы ленту на Эспланаде Инвалидов и пытался выловить особо рьяного Светлого поборника морали.

Или все же случайностей в такой день быть не могло? Нападение Крысиного Короля (а был ли он, этот Король?), происшествие на мосту Александра III, появление никем не замеченного «девственного» Иного с лицом беглого Бриана… Не звенья ли все это одной цепи? Не об этом ли говорил ему Семен Павлович Колобов, не это ли предвещал, советуя обождать? Не началось ли сию минуту то, ради чего узник был спасен заговорщиками?

Леонид снова решил воззвать к Бернару с Жаном, но осекся. Еще недавно он опасался, что его попытки говорить через Сумрак услышат Темные. А если рядом Светлый вне всяческих рангов, он услышит и подавно.

Наконец еще одна мысль окончательно выбила из колеи. Если он сам узнал Бриана, то и беглец знает, кто путешествует с ним на одном пароходе? Оставалось только надеяться, что ослабевший Бриан не разглядывал его после обряда в Нотр-Дам. Его тогда, кажется, больше заботили изумруды.

Для порядка Леонид немного покрутил рукоять привода, чтобы сыграть роль до конца. В этом сейчас было даже что-то абсурдное: синематографист изображал синематографиста.

В объектив уже попали выставочные постройки близ Йенского моста и дворец Трокадеро вдали. Пассажиры, однако, по большей части переместились к левому борту, с той стороны высилась башня Эйфеля и павильон коммерческой навигации. Леонид тоже перенес свой аппарат, заметив, что и тот, за кем он следил, не отстает от других.

Судно прошло под мостом и скоро достигло причала на все той же набережной Дебийи, уже за пределами выставки. На противоположном берегу красовался последний из ее форпостов – Небесный Глобус. Леонид обратил внимание, что господин с внешностью Бриана неторопливо поднялся. Он сам сделал вид, что замешкался, а потом подхватил камеру и тоже направился к выходу. Со стороны это должно было выглядеть самым убедительным образом: человек с камерой снимал экспозиции с воды, панорама закончилась, он возвращается на сушу.

Господин в цилиндре ступил на берег и солидно двинулся по набережной в обратном направлении, к павильонам колоний. Леонид осторожно направился за ним, не забывая по пути останавливаться и демонстративно припадать к окуляру. Так они прошли мимо павильонов Андалусии и Сенегала. Следующим был большой павильон Алжира, вместивший в себя целую деревню; от него уже начинался прямой путь до Трокадеро.

Леонид решил, что если господин в цилиндре повернет туда, то подтвердятся все его подозрения.

Но от алжирской экспозиции незнакомец, похожий на Бриана, решительно повернул в сторону Йенского моста. Здесь уже была изряднейшая толпа, и не потерять в ней свою мишень стало крайне сложно. Леониду помогало лишь то обстоятельство, что увесистый аппарат на треножнике в его руках понуждал зевак инстинктивно держаться на небольшом отдалении. Тем не менее в толпе было немало мужчин в цилиндрах и черных пальто. Следовать за незнакомцем становилось труднее с каждым шагом.

Все же Леониду удалось перейти по мосту через Сену, держа нужную фигуру в фокусе. Семен рекомендовал ему быть рядом с эпицентром событий – тогда действительно может появиться шанс своим вмешательством поучаствовать в судьбе несчастной Мари. Где тот эпицентр – пока не ясно, но Леонид надеялся, что преследуемый приведет его куда надо. Незнакомец вновь свернул направо. На этой стороне реки, у подножия башни, располагались павильоны, демонстрирующие чудеса техники, и увеселительные зрелища, на этих чудесах основанные. Господин в цилиндре шел в сторону мареорамы и заметно выделявшегося своими размерами Небесного Глобуса. Александров осторожно продолжил свою медленную погоню.

Лишь сейчас он признался себе, что играет роль шпика. Наверное, агенты будущего станут тоже носить с собой камеры, только те уместятся в коробке из-под сигар.

– Герр Александрофф?

Леонид вздрогнул.

Его окликнул пожилой человек… вернее, конечно же, Темный Иной, стоило только взглянуть на ауру. Лицо, немецкий акцент и сам голос были знакомы. Впрочем, сегодня был особенный день, и особенный в том числе многочисленными встречами с такими персонами, на рандеву с которыми в другой обстановке не приходилось рассчитывать.

– Имел честь видеть демонстрацию ваших картин о Сумраке в Трокадеро. Впечатлен! – Немец протянул руку.

– Конечно же, помню вас, месье… герр Фрилинг! – Леонид обменялся с ним рукопожатием.

– У вас было немало зрителей, герр Александрофф, но вы запомнили старого доктора! Это лестно!

Леонид не стал разубеждать Темного. Он запомнил Фрилинга вовсе не на демонстрации своего фильма. Он помнил старого немца по совещанию в комиссариате Инквизиторов. Тот высказал догадку, что чудовище из катакомб занесло синий мох в раны убитых. Но сам Фрилинг не мог тогда узнать молодого русского дозорного, ведь тот уступил телесную оболочку своему наставнику Якову Вилимовичу.

Однако от Темного нужно было как можно быстрее отделаться.

– Простите, герр Фрилинг… – начал было Леонид. – Я спешу… В такой день… сами понимаете…

– Хотел всего лишь засвидетельствовать свой восторг вашим изобретением, – учтиво склонил голову немец. – А господин, которого вы преследуете, сейчас примерно в ста шагах.

– Виноват? – Александров второй раз за последний час едва не выронил камеру.

– Я же врач, герр Александрофф, а не только Иной. И неплохой врач, замечу, даже если не буду прибегать к услугам Сумрака. Вы следуете за пожилым господином со странной аурой Светлого.

– Непосвященный… – Леонид мысленно обругал себя, но его карта уже была бита, и таиться не имело никакого смысла.

– Похоже… но не очень. Я много видел аур за свою жизнь. Эта и правда была любопытна. Как будто аура непосвященного с явной склонностью к Свету. А еще она выглядела немного фальшиво. От вас это вполне можно было спрятать, прошу меня извинить. Но не от старого Темного шарлатана!

– Это… многое объясняет, – поразмыслив, признал Леонид. – Хотя, черт побери, ничего не объясняет!

– Сегодня особенный день, герр Александрофф. Темные и Светлые впервые за века не следят друг за другом. Правда, они договорились, что будут следить сами за собой. Но до полуночи нам делить нечего. Почему бы мне не помочь вам?

– Чем помочь? – с глупым подозрением спросил «герр Александрофф».

– Вы не знаете этого господина, однако следите за ним. Полагаю, вы решили снять очередную сумеречную картину – и увидели нечто феноменальное. Но вас что-то насторожило, и вы не стали… открываться, а захотели проследить за этим человеком. Тем не менее совсем скоро, примерно через пятнадцать секунд, вы окончательно потеряете такую возможность. По крайней мере так мне говорят линии вероятности.

Леонид был в замешательстве. А Фрилинг не прекращал:

– В конце концов, мы все сегодня ди вэхтэр… Даже те, кто не состоял. Мне доверены окрестности павильона оптики. Я сам крайне заинтересован, чтобы до полуночи здесь ничего не случилось. Если вас что-то насторожило, мой долг помочь. И пусть вас не смущает, что этот господин может оказаться никем не определенным Иным. Скорее всего кто-то пытается водить Иных за нос. А это тем более подозрительно, что за нос сегодня водить кого бы то ни было нет никакой надобности.

Александров почувствовал, что сдается.

– Как мы будем следить за ним?

– С помощью собачьего нюха! Майн кляйн фройнд…

Фрилинг отвинтил набалдашник своей трости. Лишь сейчас Леонид понял, что тот представляет собой фигурную собачью голову. Кажется, она была сделана из чистого серебра. Фрилинг что-то прошептал по-немецки и положил голову прямо на мостовую.

От того, что случилось потом, Леонид даже отступил на шаг. А ведь он убеждал себя, что привык ко всему.

Фигурка из серебра поменяла форму, затем увеличилась в размерах, как будто распухая. Гладкая блестящая поверхность вдруг покрылась шерстью… Скоро на мостовой лежала, свернувшись калачиком, небольшая собака странной породы. Нет, ничего сверхъестественного помимо способа появления на свет не было, кроме того, Леонид уже видел подобных маленьких псин. Только в названиях собачьих пород он толком не разбирался, потому и не знал, как та называется. Существо было черным, лохматым, чем-то похожим на четвероногую кляксу.

– Познакомьтесь, это Хассо, – сказал Темный. – Моя личная ищейка.

Леонид поставил камеру на треногу и наклонился, чтобы погладить собачонку.

– Не советую, – предупредил Фрилинг.

Рука российского дозорного замерла на полпути.

– Это не живая тварь, – объяснил немец. – Будете разочарованы. Хассо – сумеречный фантом-ищейка. Он выглядит как настоящий, но его видим лишь я и вы. Лучше дайте ему что-нибудь вкусненькое.

– Что? – вопросительно посмотрел на Фрилинга Леонид.

– Слепок ауры вашей цели.

Леонид, наверное, густо покраснел. Он не догадался снять этот отпечаток. Он все же был не сыщиком, а только сотрудником научного отдела и немного фотографом и синематографистом.

Фрилинг посмотрел на него одновременно с немым укором и пониманием.

– Зато я сделал, герр Александрофф. Хассо, майн фройнд…

Немец протянул руку. Пес, виляя коротким хвостом, засеменил к хозяину. Леонид догадался взглянуть через Сумрак и увидел, как похожий на паутинку отпечаток отделился от руки Темного целителя и притянулся к блестящему черному собачьему носу.

Хассо тут же развернулся, тявкнул и побежал вдоль набережной.

– Скорее, герр Александрофф! – Фрилинг с неожиданной прытью заспешил вслед за своим питомцем.

Леониду ничего не оставалось, кроме как подхватить аппарат и пуститься следом сквозь толпу на набережной.

Фрилинга он нагнал в несколько шагов. К удивлению, черный маленький пес не затерялся под ногами у прохожих. Он упорно бежал вперед, не отрываясь и не медля, при этом уже не лаял. Все-таки он вел себя не как живая собака.

– Хассо жил у меня давно, – рассказывал на ходу Фрилинг. – Когда его не стало в физическом смысле, я решил придать его вид этому заклинанию. Мне кажется, получилось неплохо. Но я так редко им пользуюсь, что даже благодарен вам, герр Александрофф, за это маленькое приключение…

Собака промчалась вдоль целого ряда павильонов, в конце которого стояло большое здание мареорамы с двумя башнями по краям. На несколько секунд Леониду показалось, что сейчас собака забежит туда, потому что прямая, как шпага, линия движения Хассо ненадолго прервалась, и пес подбежал к ступеням. Но затем собака заливисто взлаяла и пустилась бежать дальше.

Леонид догадался о конечной точке ее маршрута. Впереди оставался единственный выставочный павильон.

Глоб Селест. Небесный Глобус.

Громадный зелено-голубой шар двадцати двух сажен в поперечнике, установленный на белом основании. Он чем-то напоминал рождественские игрушки, прозрачные шарики с водой, внутри которых, если встряхнуть, начинают кружиться снежинки. Конечно, на фоне башни Эйфеля то было не самое величественное строение выставки.

Леонид еще ни разу не был внутри этого творения архитектора Галерона. Он мельком подумал, что, будь несколько более проницательным, мог бы догадаться и без помощи Фрилинга с его сумеречным псом, куда именно направляется Бриан. Если, конечно, некто был все же Брианом. Единственное, что не смог бы Леонид без Фрилинга, так это понять, что аура незнакомца была фальшивой.

Когда они с немецким Темным уже подошли к подножию огромной сферы, их окликнули:

– Леон!

Александров испытал «вздрог». Так, наверное, сказал бы на его месте петербуржский поэт Андрей Белый.

Обернувшись, он увидел Жана.

– Что ты здесь делаешь с… – Жан посмотрел на Фрилинга и поменял концовку уже вылетающей фразы: – …с этим месье?

«Леон» оказался в тупике.

Он не мог и не хотел разговаривать о своих подозрениях при Темном. Но он уже втянул Темного в дело.

Тогда Светлый применил самый простой и действенный прием: набросился с обвинениями.

– А вы что тут делаете? Вы же должны быть на Эспланаде!

Он при этом отчаянно боялся, что товарищи увидят Хассо. Однако, похоже, сумеречного пса мог видеть только его хозяин и тот, кому он позволял.

Жан неожиданно пошел на попятную:

– Мы там и были. Пардон, но не сообщили тебе. Наш клиент переместился сюда. Судя по всему, он что-то задумал в этом шаре. Бернар уже внутри.

Молодой сантинель вдруг осекся и снова подозрительно взглянул на Фрилинга.

– Мне все известно, – просто сказал немец. – В самых общих чертах, герр вэхтэр. Сегодня Темные и Светлые делают общее дело. Впрочем, как и всегда, на мой взгляд, но по-особенному. Оборотни рыщут по всей выставке в поисках Крысиного Короля. Светлые ловят очередного бедолагу, возомнившего себя мессией. Обыкновенно все, конечно, бывает наоборот…

Леонид подумал, что его спутник, пожалуй, слишком хорошо обо всем осведомлен. И что он не случайно прогуливался по набережной.

– А все же, кого искали вы? – прямо спросил Жан.

Александров вдруг нашел способ уйти от прямой лжи и в то же время не говорить всей правды.

– Я отправился за камерой, как ты знаешь. А потом увидел одного Светлого. Весьма подозрительного.

– Подозрительного? – Брови Жана, кажется, превратились в вопросительные знаки.

– У него очень странная аура. – Леонид вспомнил слова Фрилинга. – Как будто фальшивая. Зачем кому-то в такой особенный день фальшивая аура?

Жан вынужден был согласиться: это выглядело и впрямь подозрительно.

– Вас я позвать не мог и решил проследить за этим субъектом, – вдохновенно продолжил Леонид. – А он привел меня сюда.

– Позвольте мне сделать умозаключение, майне геррен, – скромно сказал Темный. – Некий Светлый нарушает внутренние договоренности и старается повлиять на мораль людей на этой выставке. Сейчас он добрался до этого павильона. Другой Светлый ничего пока не нарушает, но для чего-то надел фальшивую ауру. И он столь же целеустремленно движется сюда. Мне кажется, вполне логично, что они собираются встретиться. Зачем – не знаю. Но факты налицо.

– Если это так, – заволновался Леонид, – нам нужно во что бы то ни стало помешать.

– Светлому с Эспланады помешать трудно, – возразил Жан. – Он растратил только малую часть всей Силы, которую собрал. Мы не сможем к нему даже подойти, если он не позволит. А он не позволит, уж поверьте мне.

– Вы уже знаете, кто он? – спросил Леонид.

– Пока еще нет. Мы сняли слепок ауры и отправили с посыльным в контору. Он пока еще не вернулся. В лицо пока никто не опознал. Печати приезжего у него нет. Значит, это парижанин…

Жан вдруг замолк и снова подозрительно взглянул на Фрилинга. Наверное, подумал, что слишком много уже наговорил при Темном, несмотря на предложенную им помощь.

Удивительно, если подумать. Беззаконие объединило Дозоры сильнее, чем Великий Договор.

Паузу нарушило появление Бернара из входных дверей.

– Леон, очень кстати! – провозгласил он, не обращая внимания на Темного иностранца. – Ты нам совершенно необходим! Точнее, ты и твоя камера!

– Камера?

– Идем, расскажу на ходу! – Бернар в буквальном смысле схватил Леонида… нет, не за рукав, а за самое ценное, что у него было, – за одну из ножек штатива кинематографического аппарата.

Леониду ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. К их паре немедленно присоединились Жан и Фрилинг.

– Он приезжий, – говорил Бернар. – Кто-то рассказал ему о правилах сегодняшнего дня, но он ничего не слышал о нашей конвенции.

– Откуда он?

– Из Эльзаса.

– Хм, мой… соотечественник? – раздался голос Фрилинга.

Бернар покосился на Темного.

– В некотором роде.

Громадная сфера Небесного Глобуса нависала над ними, словно упавшая на планету Луна. Сам шар был голубого цвета, а изображения созвездий на его боках отливали медью. Александров даже ненароком подумал, что самовар в виде такого глобуса пользовался бы спросом. Хотя, конечно, не в Париже. Тут не пользуются самоварами. Разве что на выставке, в павильоне Русских Окраин. Но россияне – приезжие… кстати, о приезжих…

– Постойте, – замедлил шаг Леонид. – Жан говорил, что у него нет печати. Откуда вы узнали, что он эльзасец?

– Сам и проговорился. Он хитер и осторожен, но ничто так не развязывает языки, как безнаказанность.

– А имя он заодно не сказал? – тут же поинтересовался Жан.

– Если бы… – хмыкнул Бернар. – Но дело не в этом. Он потребовал к себе фотографа. А наши сантинель… – Светлый покосился на Фрилинга. – Наши товарищи вспомнили про русского синематографиста. Синематография вместо обычных снимков пришлась ему еще более по душе…

– Майне геррен, – снова вмешался Фрилинг. – Если Светлый в некотором роде мой соотечественник, может быть, мне попробовать поговорить с ним?

Их небольшая компания уже вошла под своды творения Галерона. Небесный Глобус словно проглотил Иных.

Кругом неспешно прогуливались зрители, решившие посмотреть на панораму созвездий. Никто из них не подозревал, какая драма разыгрывается под сводами из электрических светил. Никому из них тем более не могло бы прийти в голову, что в этом царстве астрономии действуют существа из средневековых легенд и преданий, которые собираются воспользоваться самым настоящим волшебством. А под ногами снует невидимая собака, да и не собака вовсе, а морок с лапами и хвостом.

Между прочим, куда убежала эта бестия?

– Вы полагаете, герр Темный, что одержимый идеями всеобщего Света вас послушает? – осведомился Бернар.

– Видите ли, милейший, мне уже доводилось сталкиваться с подобными идеалистами.

– Вот как? – Теперь уже сантинель приостановился.

– В Дрездене. Почему-то у нас в Германии особенно много подобных… если сравнивать с другими европейскими странами. О Востоке и Америке ничего не скажу, господа. Наверное, это влияние нашей философии. Но среди немецких Светлых и правда не так редко попадаются такие, кто хотел бы исправить человечество без промедления. У нас про таких говорят, что у них особый тип ботинок. Из-за этого даже прозвище для них завелось – «шухарт»[12]. Они предпочитают людные места. Однажды я столкнулся с таким юношей-шухартом на дрезденской ярмарке. Этот юноша к тому же оказался прорицателем. Даже вроде бы настоящим пророком. Он нечто усмотрел в будущем Германии и хотел вмешаться.

Фрилинг вдруг замолчал.

– А вы ему не позволили? – не утерпел Жан.

– Я ничего не мог позволить или не позволить. Меня пригласили как врача на случай, если будут жертвы. Светлые обошлись своими силами. Почти.

– Как они это проделали? – спросил Бернар. – И что значит «почти»?

– Они позвали Темных, как ни странно. Чтобы те смогли показать, на что повлияют, если этот шухарт исполнит то, что собирался. В Дневном Дозоре города нашлись весьма опытные… иллюзионисты. Никакого Иного вмешательства не потребовалось.

– Он сдался? – снова не вытерпел Жан.

– Развоплотил себя. Он не мог найти выход из тупика. С любой стороны получалось не так, как хотел этот Светлый. Всю свою силу он потратил на то, чтобы загнать себя поглубже в Сумрак.

– Печально, – резюмировал Жан.

– Более, чем вы думаете, юноша. Перед тем как уйти навсегда, этот идеалист наслал на город проклятие. Он был очень силен в тот миг. Не настолько, конечно же, чтобы немедленно стереть Дрезден с лица земли… Но все же он запустил над городом приличную воронку инферно. Даже Светлый может это сделать. Вы знаете, что это такое?

Кивнул лишь один Бернар.

Леонид знал, что такое «адово проклятие», известное также как «инферно». Правда, он видел всего лишь небольшие – такое было не редкостью, скажем, на Невском проспекте. Результат простейших недобрых пожеланий: «Чтоб тебе!..» – какими могли наградить, вслух или чаще про себя, и жандарм с извозчиком, и студент с благовоспитанной дамой. Не нужно быть Иным, чтобы над головой появилась воронка размером с кулек семечек. Но у Иных черные воронки получаются лучше. И удерживаются намного, намного дольше.

– Самое прискорбное, майне геррен, что с дрезденским инферно ничего нельзя сделать. Я не знаю, что случится и когда случится. Но оно медленно растет. Снять его может лишь тот, кто наложил проклятие. А создатель канул в серой мгле…

– Чем ему город-то не угодил? – грубым тоном спросил Бернар.

– Не знаю. – Фрилинг пожал плечами. – Душа Светлого – потемки… Так как вы смотрите, господа, чтобы я поговорил с этим шухартом и рассказал ему пару грустных и даже трагических историй?

– Вот что, месье Темный, – сказал Бернар так, будто еще перекатывал на языке фразу про «душу Светлого», – у нас есть план. А ваше появление может быть как…

– Красная тряпка для быка на испанской корриде, – подхватил Жан.

– Вот именно! Этот анархист совершенно неуязвим для магии. А пулей его достать нельзя, кругом слишком много людей. Что ему придет в голову, если вы попытаетесь вести душеспасительные беседы, – даже оракул не скажет. Предоставьте все нам, глубокоуважаемый. И держитесь подальше.

– Не смею настаивать, – с сожалением развел руками Фрилинг. – Надеюсь, герр Александрофф не будет возражать, если мой Хассо продолжит слежку за неизвестным господином?

– Может быть, с вами пойдет Жан? – нашелся Леонид. – Герр Фрилинг, вы можете доверять месье… – он взглянул на соратника, – …месье Дюри настолько, насколько Темный может доверять Светлому. А вы, Жан, можете доверять месье Фрилингу ровно настолько, насколько Светлый может доверять Темному.

– Особенно в те часы, когда повода для недоверия вроде бы не существует, – заметил Фрилинг.

– Хорошо, разойдемся, – бросил старший из дозорных.

– Полагаю, вверх нам все равно по пути, – указал подбородком Фрилинг.

Спорить с ним никто не стал.

Глобус жил, будто огромный сферический улей, где каждая двуногая пчела играла свою роль. Впрочем, большинство из этих пчел двигались всего по двум направлениям: наверх, к чудесам и удовольствиям, или на выход, уже вкусив и того и другого. На самый-самый верх путь был неблизким: Небесный Глобус возвышался над землею на тридцать пять сажен.

Леонид с Бернаром поднялись по лестнице к верхнему поясу основания гигантской сферы. Здесь Александров не мог не повернуть голову в сторону зала, где показывали одно из самых любопытных зрелищ выставки. Оно называлось «волшебный фонарь стереоскоп». Он уже видел рельефные изображения в стереоскопах, но здесь они демонстрировались в натуральную величину. Неужели однажды и фильмы станут такими же?

Наверху пьедестала, державшего сорокашестиметровую Небесную сферу, была устроена громадная терраса. Сейчас на ней играл оркестр. Леонид узнал дирижера по снимку из газеты. Это был известный композитор Сен-Санс, а музыканты исполняли пьесу его сочинения. Однако слушать было некогда. Бернар потащил Леонида вместе с камерой в глубь сферы.

Александров полагал, что им нужно будет подняться на верхнюю смотровую площадку. К ней вела просторная крытая галерея, обвиваясь спиралью вокруг поверхности огромного шара, минуя фигуры звездных драконов и медведиц. Вот только Бернар упорно влек его к центру. Леонид спешил, и тем не менее вид главного аттракциона не мог не задерживать его шаг. Стереоскоп меркнул перед тем, что открывалось взгляду. Можно было легко догадаться, как много эманаций удивления и восторга сумел набрать месье анархист.

На внутренней поверхности сферы Галерон воссоздал едва ли не весь небесный свод. Каждое светило было подсвечено электричеством. Здесь были и Солнце, и Луна, и звезды, и планеты. Всякому придали тот цвет, каким награждает его человеческое зрение при взгляде через телескоп. И каждое небесное тело совершало движение по эклиптике с натуральной скоростью. Единственное отступление от естества было в том, что вопреки учению Коперника эта рукотворная вселенная оборачивалась вокруг Земли. Сама планета людей помещалась в центре всей конструкции в виде маленького глобуса около шести сажен в поперечнике. Этот глобус тоже не жил в покое, а совершал за сутки полный оборот вокруг своей оси. Луна, будучи в привилегированном положении над всеми светилами, тоже представляла собой маленький глобус, который обращался вокруг земного. На маленькой Земле же вполне можно было не только стоять, но и передвигаться по особым дорожкам и рассматривать не только карту небесного свода вверху, но и географические изображения под ногами. Несколько человек из публики, судя по всему, так и делали.

Бернар повлек Леонида именно к этому внутреннему глобусу. Подниматься туда нужно было по винтовой лестнице. Стараясь не задеть стальных конструкций камерой, Александров взобрался за ним.

И лишь стоя на поверхности малого глобуса, осознал истинное величие этой косморамы. Электрическое звездное небо было в восьми или девяти саженях над головой.

Всякое небесное тело обладало своей яркостью. Единственное волшебство, на какое оказалась не способна здешняя «фея электричества», – мерцание.

Леонид невольно залюбовался косморамой. По счастью, это продолжалось лишь секунду или две. Состояние поэтического восторга прервали слова Бернара, сказанные кому-то:

– Имею честь вам представить – месье Александрофф. Изобретатель из России. Большой знаток и практик Иного синематографа.

Удостоенный столь лестных эпитетов Леонид наконец-то увидел всю картину. На верхних мостках внутреннего глобуса собрались несколько зрителей. Все они были людьми… кроме одного. Иной разве что не светился изнутри. Даже Леониду не требовалось никаких приспособлений, чтобы понять – вот это и есть тот самый, с моста Александра III.

Поборник морали, так сказать.

– Если это провокация, то вы сами знаете… – слегка нервным тоном заявил анархист.

– Могу заверить, месье Александрофф – совершенно настоящий, – успокоил Бернар. – Вы можете, если пожелаете, применить к нему вашу магию. Месье Александрофф не станет возражать. Правда, Леон?

Русский сантинель кивнул, деловито устанавливая «Патэ» на штатив. Он не слишком вглядывался в неизвестного анархиста, но следил в некотором роде за окружающим космосом. Если взглянуть с малого глобуса вниз через тень от ресниц, можно было заметить, как много внизу скапливается фигур с разорванной аурой. В аурах по большей части преобладали светлые тона, но попадались и редкие темные.

Где-то там сейчас ходил неизвестный, похожий на Бриана как две капли воды, за ним по пятам шли Фрилинг и Жан, а под ногами сновал невидимый пес-фантом Хассо.

– Эта камера может запечатлеть Сумрак, месье. Ваши действия войдут в историю, – спокойно продолжал Бернар.

– Жаль, что нельзя сохранить и речь, – посетовал анархист.

– Картины со звуком демонстрирует месье Эдисон в другом павильоне, – неожиданно для себя заявил Леонид довольно строгим тоном. – Полагаю, не стоит вмешивать его в наше дело. Могу я начинать? Или вы должны подготовиться, месье?

Вопрос, кажется, поставил Светлого в тупик.

– Приступайте, – махнул тот наконец рукой. Было в этом махе что-то барское.

– Мы можем отпустить людей? – осторожно спросил Бернар.

Только сейчас Леонид догадался, что зрители на малом глобусе были заложниками. Вряд ли этот хлыщ угрожал им смертью. Но, по всему, примени он свое заклинание, едва ли не все добровольно бросились бы вниз.

И при этом шухарт оставался Светлым. Любопытно, что будет, если испробовать его чары на нем самом? Уйдет в Сумрак, как тот, из Дрездена, о котором рассказывал Фрилинг?

– Нет нужды, – подумав пару мгновений, решил шухарт. – Их все равно коснется.

– Вы можете гарантировать им жизнь, месье?

– Ровно настолько, насколько они могут гарантировать ее себе сами! По-вашему, это я столкнул того несчастного с моста?

– …И еще одного с эстакады. Впрочем, это, конечно, не вы лично. Так же как не вы толкнули воришку под омнибус. Или вызвали сердечный приступ у ажана.

– Ажан был взяточником. О воришке вы сказали сами. Их убили собственные пороки. Все, что я хочу сделать, – чтобы люди их осознали.

– Простите, может быть, вы все-таки назоветесь? Причинить вам ущерб магией не смогут ни Темные, ни Светлые.

– О да! – с некоторой долей самодовольства высказался тот, кто еще сам формально назывался Светлым. – Не только на этой выставке существуют изобретатели. Всего лишь несколько лет изучения старинных манускриптов и добавление к ним немногого из «Вестника научной магии»! Это новая совершенная защита, месье. Причинить мне вред не может ни один Иной! Ее нельзя пробить волшебством. Ровно так же, как нельзя поразить меня пулей, железом, тростью, электричеством или даже ударом боксера.

– Месье, как вас все же… – начал снова Бернар.

– Зовите меня Томá, – раздраженно бросил шухарт, который явно не любил, если его прерывали.

– Это имя или фамилия?

– Как пожелаете!

– Хорошо, месье Тома. Мы не в силах вас остановить. Но, может быть, мы сможем вас убедить. Светлые защищают всех, а Тьма защищает только сама себя. Толкнуть человека свести счеты с жизнью – это толкнуть его на бессмысленное бегство от своих бед. Пусть даже эти беды вызвал он сам! Вы толкаете их к отчаянию. Ко Тьме. И после этого вы говорите, что защищаете Свет?!

– Месье сантинель передергивает. Сегодня я применил средство не более десятка раз. Да, увы, три покойника на моей совести. Я обещаю применить то же самое к себе, когда сделаю дело. Если переживу это – значит Свет на моей стороне. Несколько человек вполне благополучно пережили встречу со своей совестью. Выставка подарила им то, что обещала. Просвещение.

– Всех их сейчас отпаивают настоем валерианы наши добровольные целители. Одного нашли вампиры раньше нас и привели к Темному лекарю. Сказали, в нем столько тоски и скорби, что они брезгуют его кровью даже в День, когда все позволено. Вы хотите взвалить на людей ношу не по их силам, месье.

– Я всего лишь проводник Света. Если их болезнь столь велика, что организм уже не приемлет лекарства, так тому и быть. Они хотя бы не смогут заразить никого больше. Люди привыкли прятаться от Света. Сначала в тени суеверий и страхов, чем и вскормили Темных. Теперь же они хотят спрятаться за машинами. Затмить робкий Свет истины электричеством. Заменить разбитую дорогу к совести передвижными тротуарами. Мой долг как Светлого этому помешать.

– Вы не сможете исправить мир, любезный.

– Как знать… любезный. Вот он, мир, у наших ног и над нашей головой. А сфера – идеальная форма, так считали еще древние греки. Через эту сферу чары «реморализации» распространятся значительно дальше, чем если бы я встал даже на самую вершину башни Эйфеля. Если ведьма может воткнуть иглу в тряпичную куклу и поразить жертву на расстоянии, почему бы не направить чары на земной глобус?

Леонид вращал ручку камеры. Он подумал, что в высшей степени самонадеянно для анархиста-шухарта раскрывать свои замыслы вот так, накануне их воплощения. По крайней мере в пьесе это смотрелось бы глупо. И в кинематографе такое вряд ли приживется.

– Что же, месье, – подытожил Бернар. – Мне остается только отойти в сторону и открыть дорогу виртуозу.

Он развел руки и попятился.

Леонид продолжал крутить ручку. Пленки еще должно было хватить.

Месье Тома несколько картинно развел руки. Он явно уже представлял себе эпохальные последствия своего шага.

Александров с трудом удержался от того, чтобы бросить съемку. Этот субъект чувствует свою полную безнаказанность. Сейчас он выльет всю набранную чужую Силу на глобус под ногами. Рукотворная планета для него – словно кукла для ведьмы. Только иголки втыкать не надо. Тысячи живых кукол сами воткнут в себя то, что окажется под рукой, когда осознают все мелкие торги со своей совестью и все обманы.

Этот Иной забыл, что подобное испытание – для Светлых. Для тех, кто уже единожды и навсегда сделал свой выбор. А испытание людей – в том, что их выбор между добром и злом совершается каждый день и час, каждый вздох.

Большего на них не стал возлагать и сам Творец, если, конечно, в него верить.

Мир из одних лишь Светлых, наверное, был бы лучше нашего. Может быть, когда-то он таким и станет. Но делать его таким сию минуту – все равно что светить мощной электрической лампой в глаза тому, кто всю жизнь провел в пещере.

Оставалось лишь надеяться, что расчеты шухарта не верны, и его «снаряд» далее не улетит.

Месье Тома что-то бормотал себе под нос. Наверное, Светлый анархист хотел сосредоточиться. Или проявить артистизм в столь эпохальный момент.

Как ни странно, сквозь окуляр камеры нельзя увидеть Сумрак. Леонид не сумел еще найти тут решения. Если затащить аппарат на первый слой, то он превращался в старинный телескоп на трех ногах. Такого рода фокусы были отлично известны научному отделу. А в обычном мире кинематографист не мог увидеть того, что снимает на первом слое. Даже если поглядеть в окуляр сквозь тень от ресниц. Приходилось вечно прицеливаться «на глазок», потом наводить объектив в нужное место.

Потому Леонид не мог сейчас увидеть, какие токи Силы проходят к глобусу. Зато он смог лицезреть великолепный момент иного свойства.

Один из людей, которых Тома держал вокруг себя в качестве заложников, быстро шагнул к своему пленителю.

А затем с изяществом танцора русского императорского балета сделал молниеносный удар ногой в голову. Пятка его ботинка угодила прямо в висок анархисту.

Месье Тома рухнул, словно пшеничный колос под острым серпом.

А совершивший пируэт столь же быстро вернул ногу на пол, как будто ничего и не случилось. Достал носовой платок из кармана пиджака в клеточку, вытер лоб. На лбу была заметна крупная шишка.

– Слишком долго, мой друг, – мягко упрекнул его Бернар.

– Зато наверняка, – обнажил зубы танцор.

– Кстати, я вас не представил, – спохватился Бернар. – Леон, это Жан-Клод, наш тренер по савату. Так мы называем французский бокс. А это…

– Месье Александрофф, изобретатель из России. – Жан-Клод шагнул навстречу и протянул руку. – Польщен!

Леонид перестал вращать ручку камеры и протянул свою.

– Месье, это я польщен. Жаль, что снимал через Сумрак. Великолепный удар. Правда, не уверен, что камера сумела бы его захватить. Но вы же… человек? Если не ошибаюсь…

– Именно, месье Александрофф! – тот улыбнулся еще шире.

– Наш моралист ожидал атаки от Иного, – прокомментировал Бернар. – И с помощью магии.

– Но ведь он сказал, что его нельзя поразить ни пулей, ни железом, ни тростью… ни кулаком…

– …И ничего не говорил про каблуки из каучука, – добавил Жан-Клод.

– Подобное следует лечить подобным, – воздев указательный палец, изрек Бернар. – Недаром германские Иные говорят, что у таких особый тип ботинок.

– А ведь я вас видел, кажется, – обратился Леонид к Жан-Клоду. – Когда мы только приехали в контору сантинель, вы упражняли кого-то в саду. Только бились на тростях.

– Скорость иногда может больше, чем волшебство, месье, – ответил мастер ноги и трости. – Ваш аппарат тоже просто очень быстро фотографирует, насколько понимаю.

– Как вы достигли такой скорости… без магии? – поинтересовался Александров.

– Меня учила баронская семья Лафонов, – пожал плечами Жан-Клод. – У них эти секреты передаются от отца к сыну. Но у меня есть личные заслуги перед семьей, еще с юности, вот меня и посвятили в это искусство. Тренировка, месье, исключительно тренировка!

– Парижские сантинель нанимают немало людей, – сказал Бернар. – Вам стоило бы перенять этот опыт…

Леонид, кажется, повинуясь рефлексу, как лягушка в опытах профессора Сеченова, вновь закрутил ручку. Он сделал это прежде, чем понял, что случилось.

За спиной Бернара месье Тома снова встал на ноги.

Собеседник Леонида, не поворачивая головы, мгновенно что-то метнул в сторону анархиста. Это выглядело как короткое движение, будто сантинель что-то стряхнул с пальцев. А Жан-Клод вдруг снова оказался стоящим всего лишь на одной ноге. Каблук другой с завидной точностью опять попал в висок супостата, только на этот раз не в левый, а в правый.

Неизвестно все же, что скорей отправило месье Тома на пол – удар саватье или заклинание сантинель. Однако даже Леонид сумел почувствовать: сейчас опоздали и тот, и другой.

Анархист тоже успел стряхнуть нечто с кончиков пальцев.

Внизу раздался крик.

Заклятие Тома не попало в малый глобус, а унеслось за его пределы, во вселенную. Но эта вселенная имела дно, и магический заряд поразил кого-то из его обитателей.

А еще Леониду послышался собачий лай.

– Черт возьми! – выругался Бернар.

Он сосредоточенно делал малозаметные пассы над телом, один за другим, будто паук, трудолюбиво выпускающий свои нити.

– Вот именно, милейший. – Жан-Клод снова вытер пот со лба, украшенного шишкой. – Черт возьми! Что это было? Кто здесь волшебник?

Леонид подумал, что, будь на месте галантного француза московский или петербуржский дозорный, он непременно упомянул бы и матушку Бернара.

– Этот подлец Тома догадался наложить на себя заклятие «эпилог»! – Бернар, не отвлекаясь, продолжал сумеречное плетение.

– Право, великолепное объяснение. Знать бы еще, что это такое! – саркастично заметил Жан-Клод. Потом огляделся. – Может быть, стоит отпустить честных малых вокруг нас. Они до сих пор под чарами этого оглушенного господина. Меня, по счастью, спас амулет.

– «Эпилог» позволяет выполнить последний задуманный шаг, даже если воля мага парализована. Похоже на кинжал, спрятанный в сапоге. Даже я, старый шулер, об этом не подумал, а он – подумал. Ничего, теперь наш друг растратил все козыри… Только почему он ударил не в глобус?

– Мне вот вашего Фому разуметь не по уму, – по-русски сказал себе под нос Леонид. А затем добавил уже для Жан-Клода на понятном ему языке: – А ваше искусство все-таки бесподобно, месье! Когда-нибудь картины о нем будут весьма популярны!

– Вряд ли надолго, – легкомысленно отмахнулся саватье. – Впрочем, и месье Люмьеры считали, что их изобретение – на пару сезонов.

На поверхности малого глобуса тем временем появились новые фигуры. Кое-кого Леонид даже вспомнил. Все это были Светлые.

– Доставьте месье в Трокадеро, – распорядился Бернар.

– Но ведь… Договор еще того… – ответил ближайший сантинель. – По закону он чист.

– И нам никто не запрещает наложить ему запретную печать на пользование магией сроком хоть до второго пришествия. Но сначала его надо допросить.

А в контору мы его пока отвезти не можем. Выполняйте!

– Там внизу пострадавший, – сказал еще один.

– Жив? – насторожился Бернар.

– Вполне. Только он какой-то странный…

– Простите? – Теперь уже насторожился Леонид.

Он вспомнил про собачий лай. Вряд ли на космораму пустили бы собаку. Разве что крохотную левретку на руках у богатой дамы. Но тот лай куда больше напоминал тявканье фрилинговского Хассо.

– Он Светлый… вроде бы. Но мы такого не знаем.

Александров торопливо подхватил на плечо камеру и заспешил вслед за Бернаром. Сантинель, кажется, еще дополнительно опутывали Тома магическими оковами. Зачарованные смертные зеваки с малого глобуса продолжали безучастно созерцать рукотворное небо.

Зрители внизу продолжали неторопливое движение. Одно место, впрочем, они обходили стороной. Здесь тоже собрались несколько человек, но их ауры выдавали Иное происхождение. Среди этих были и Светлые, и парочка Темных. Прежде чем Леонид увидел Жана и Фрилинга, его внимание привлек шмыгающий у всех под ногами и тявкающий сумеречный пес. Любопытно, видел ли его все же еще кто-нибудь, кроме Леонида и хозяина?

Иные расступились – непонятно, перед Бернаром ли, которого посчитали за старшего, или перед человеком с камерой.

На полу лежал Бриан. Рядом валялись его цилиндр и трость.

– Что с ним? – с ходу начал Бернар.

– Просто обморок, – сказал Жан.

– Я проверил, – вставил Фрилинг. – Сердцебиение, дыхание – все в полном порядке.

– Тысяча чертей! Сто тысяч! Миллион! – Бернар склонился над телом. – Его тоже нужно немедленно в Трокадеро. Позвоните Градлону!

– Что, что случилось? – непонимающе вздернул брови Жан. – Ты знаешь этого господина? Он же непосвященный!

– Я видел его, когда был моложе, чем ты, – поднял голову Бернар. – Тогда его звали Бриан де Маэ. Учитель нынешнего Пресветлого коннетабля Парижа.

Глава 3.

– Кто вы? – задал вопрос Градлон.

– Придет время – узнаете, – спокойно ответил некто, принятый за Бриана.

Он чинно сидел на венском стуле в кабинете, выделенном Пресветлому коннетаблю во дворце Трокадеро. Даже как будто вольготно расположился, хотя количество хитроумных невидимых цепей наверняка было впечатляющим.

– Где Бриан де Маэ?

– Он жив. Или мертв. То и другое.

Леонид впервые наблюдал бессилие могущественного волшебника. Пленить лже-Бриана оказалось довольно просто. Не сложнее, чем пленить любого непосвященного Иного. А вот разговорить…

Как всякий дозорный, тем более сотрудник научного отдела, Александров знал про чары, способные развязать язык смертному или Иному. Пресветлый коннетабль наверняка владел ими в совершенстве. Леонид не мог понять, что он применяет, но раз за разом Градлон лишь чертыхался.

– Подлец Тома все, что собрал, направил в этого субъекта, – негромко сообщил Бернар. – Полная «реморализация». А этот свято уверен в том, что делает. Потому и говорит, что думает. Его даже пытать бесполезно.

В последней фразе Александрову послышалось сожаление.

– Договора нет еще несколько часов, – устало вздохнул Градлон. – Я могу сделать с вами все, что захочу. Я буду вынужден развоплотить вас. Вы понимаете, что это такое?

– Вполне, – кивнул пойманный.

– Что мне помешает это сделать прямо сейчас?

– То, что вы – Пресветлый. И то, что вы помните своего наставника.

Градлон отошел к рабочему столу. Налил коньяку в бокал.

Пойманный не смотрел на Градлона. Он изучал камеру, которую направил в его сторону Леонид.

– Вы сможете показать все, что засняли, месье Александрофф? – спросил Градлон.

– Мне нужно проявить пленку… – встрепенулся Леонид, застигнутый врасплох вопросом коннетабля. – Потребуется какое-то время.

Пресветлый снова шагнул к мнимому Бриану.

– Я раскрою ваше сознание, месье. После этого вы будете долго приходить в себя. Очень долго. Годами. Вас придется поместить в лечебницу. Хотя я гарантирую, что вами займутся лучшие врачи из тех, что мы сможем привлечь. Но у меня нет другого выхода.

Он коснулся висков пленника. Тот безучастно смотрел перед собой. Что произошло дальше, было трудно описать. Хотя, по большому счету, ничего и не произошло. Градлон явно напрягся. Леонид никогда и Петра Афанасьевича не видел в подобном напряжении. И еще ему показалось, что лже-Бриан словно на миг засветился изнутри. Но потом свечение исчезло.

– Невозможно, – едва слышно произнес Градлон. Резко обернулся к немногочисленным собравшимся: – Бернар, останься здесь. А вас, месье, я попрошу со мной…

Они вышли в крохотную приемную.

– Это невозможно, – повторил Пресветлый. – Но… обстоятельства налицо. Я ничего не могу сделать с этим… человеком. Не могу проникнуть в его мысли и воспоминания. Не могу подчинить его. Не могу даже ввести его в Сумрак. Как будто кто-то не позволяет мне.

– Но кто может помешать Великому Светлому Парижа? – задал вопрос Фюмэ.

– Бриан де Маэ. Но этот господин – не Бриан. Я уверен в этом целиком и полностью.

Их прервали. Раздались многочисленные шаги. Подошвы стучали тяжело: свита Инквизиции любила старомодные подкованные сапоги.

В приемной стало еще более тесно, когда в нее вошли несколько Иных в серых балахонах.

Возглавлял процессию сам Морис Французский.

Начал он без обиняков:

– Пресветлый коннетабль Парижа, вы немедленно передадите в руки Инквизиции беглого мятежника Светлого мага Бриана де Маэ! Особый статус сегодняшнего дня до полуночи не отменяет приговоров, вынесенных ранее.

– Великий Инквизитор Франции, – спокойно ответил Градлон, – во-первых, спешу заметить, я не Пресветлый коннетабль Парижа. Ровно до указанного вами срока. Ночной Дозор сегодня не работает на выставке.

– Кто же вы тогда, осмелюсь спросить? – высокомерно и официально вопросил Морис.

– Частное лицо, избранное Светлыми предводителем на один день. Конвенции не запрещены указом Инквизиции. Но вы не слышали, что «во-вторых», почтенный.

– Что же? – недовольно осведомился Инквизитор.

– Я чту соглашения и без промедлений выдал бы вам заговорщика. Но никакого Бриана де Маэ здесь нет.

– Ты что хочешь сказать? – грубовато перебил его еще один Инквизитор, обладатель приметных густых бровей и немигающего взгляда, стоящий плечом к плечу с Морисом.

Леонид мгновенно вспомнил его прозвище – Совиная Голова. Трудно не вспомнить, когда так точно подходит.

– За этой дверью – всего лишь непосвященный Иной. Внешне похожий на Бриана де Маэ. Но и только. Могу заверить вас, я применил к нему все допустимые обстоятельствами заклятия правды. Если потребуется, то принесу клятву…

Он выставил вперед руку, явно собираясь призвать Свет.

– Не нужно, – поморщился Морис. – А как же выворот сознания?

– Иной зачарован столь искусно, что эти чары не действуют.

– А если попытается Инквизиция? – снова встрял Дункель Совиная Голова.

– Я не позволю этого! Сейчас человек в моем кабинете находится под защитой сил Света. Инквизиция не может предъявить ему никакого обвинения.

– Мы еще посмотрим, – холодно произнес Морис. – Для начала я обязан убедиться, что это действительно не Бриан. У нас есть для этого одно неопровержимое средство…

Он не делал никаких движений, но из-за спин Иных в одинаковых серых нарядах вышел еще один. Этот нес под мышкой деревянную шкатулку. Но привлекала внимание не она, а единственное отличие Инквизитора от товарищей. Его капюшон был откинут назад, а голову украшала модная шляпа. Чувствовалось, что форменный балахон только в последний момент был спешно накинут поверх современного костюма.

Леонид узнал и бородку, и элегантный пестрый платок на шее.

– Рауль, хорошо ли сохранилось? – уточнил Морис с некоторой долей беспокойства.

– Еще ничего не было утрачено, сеньор, пока я занимаю свою должность. – Испанец, провозгласивший не так давно условия Дня без Договора, отодвинул крючок-защелку и открыл свой ящичек.

На красноватом бархате лежал небольшой прямоугольник из картона. Похожий на почтовую карточку, надписанный уже выцветающими чернилами на латыни. Скорее всего его не держали вечно в шкатулке, а извлекли из какой-нибудь пыльной книги.

– Здесь прикреплен слепок ауры осужденного Бриана де Маэ, – объявил Морис. – Надлежит сравнить его с… аурой вашего.

– Не смею препятствовать. Месье, прошу вас остаться здесь. – Градлон посмотрел на всех присутствующих Светлых. – А вас, господа, прошу за мной.

В кабинет с ним удалились Морис, Дункель, Рауль и еще пара особо крупных Инквизиторов – крупных в самом прямом, физическом смысле.

Светлые и их надзиратели остались в тесном помещении с подозрением смотреть друг на друга. Светлые, чувствуя себя дома, расположились более свободно. Инквизиторы стояли неподвижно, как шахматные фигуры. Или как тридцать три богатыря, временно потерявшие своего батьку Черномора.

Вскоре массивная дверь снова отворилась, и ушедшие вернулись назад.

Морис выглядел обескураженным. Дункель хранил спокойствие. Испанец деловито защелкнул свой ящичек и смешался с Инквизиторами.

Даже шляпа его таинственным образом пропала.

– Что же… – сказал Морис.

Казалось, он подбирает достойные слова, но подобрать не может.

– Слепок ауры не совпадает… не вполне совпадает, – наконец признал Великий Инквизитор Франции. – Инквизиция забирает назад свои требования. Но хочу предупредить вас неофициально, месье Светлые…

О чем именно собирался предупредить Светлых Великий Инквизитор, осталось неизвестным для истории.

В приемную ворвался Жан. Вид у него был, нужно сказать, весьма расхристанный. От щегольства не осталось следа. Чувствовалось, что дозорному только что перепало.

– Пресветлый!

Жан как будто не видел всех остальных собравшихся.

– Оборотни устроили драку со Светлыми!

– Где? – подобрался Градлон.

– Павильон Русских Окраин.

У Леонида екнуло в груди.

– Что? Около дворца?

– Да! – выдохнул Жан.

Пресветлый взглянул на Мориса.

– Инквизиция не вмешивается, – веско сказал тот.

Градлон учтиво кивнул и моментально сорвался с места. Серые расступились. Александров поймал себя на том, что торопливо идет за всеми магами. Пока дверь приемной не захлопнулась за спиной, он слышал, как Великий Инквизитор отдает какие-то приказания на латыни. Вспомнил, что снова оставил свой аппарат, но сейчас уже было не до того. Он лихорадочно вспоминал известные ему боевые заклинания. Потом вспомнил наставления, что в бою лучше всего действуют самые обыденные. Все равно что кухонный нож, который для неумелого воина сподручнее штыка. Он взглянул через Сумрак. Руки Светлых искрили всеми цветами радуги.

Кабинет Градлона располагался позади экспозиции сил Света в Трокадеро. Группа ночных сантинель, лишенных в этот день и час своего звания, вышла в общий зал. Темные проводили их настороженными взглядами. Кое-где зажглись охранные заклятия, похожие на обрывки паутины, которую осветили вспышкой магния.

Фигуры в серых балахонах у большого прозрачного куба со сломанным мечом Роланда посмотрели безучастно.

– Как они посмели? – на ходу бросил Градлон.

Не нужно было особенно раздумывать, кого он имеет в виду: оборотней или же их противников.

– Кто-то сказал им, что Крысиный Король в павильоне. Оборотни ворвались туда еще не перекинутые, во главе с этим… Лелю. Русские попробовали их выставить. Те озверели, и пошла драка. Я был рядом с дворцом, увидел, как народ разбегается.

– Темные знают?

– Маги не вмешиваются. Это дело касается только гару.

– Это дело рушит конвенцию. Теперь любой вампир может… Чертов Лелю!

Светлые вырвались на ступени Трокадеро. Перед ними били знаменитые каскадные фонтаны, что напоминали Александрову более старинные из Петергофа. Впереди, казалось, на расстоянии вытянутой руки, вздымалась башня Эйфеля. А слева, на спуске вдоль фонтанов, высились белокаменные башни российского павильона-кремля.

Вид был совершенно мирный. По правую сторону от каскада, где размещалось здание Министерства колоний, а также чуть вдалеке за фонтаном, где была алжирская деревня, чинно и неспешно прогуливались господа и дамы. Однако на подступах к Русским Окраинам царило полное безлюдье.

Словно все добропорядочные посетители обходили стороной загадочную Сибирь.

Без воздействия тут явно не обошлось.

Светлые, рассыпаясь цепью, сбежали по ступеням и двинулись к центральным воротам павильона. Еще несколько шагов – и сантинель оказались на подворье кремля.

Оно выглядело странно, до неприличия безлюдным. Леонид бывал тут не раз и знал: в павильоне всегда много народу. Теперь же посетителей было всего двое. Один из господ даже выглядел знакомым, а когда Светлые подошли поближе, то и всякие сомнения развеялись.

– Беспокоиться не извольте, Константин Алексеевич! – увещевал Семен Павлович Колобов мужчину с высоким лбом, темными волосами и бородой клинышком, одетого в костюм-тройку. – Дело, конечно, важное, мы немедленно куда надо доложили. Вот уже и господа комиссары прибыли! – Семен махнул рукой в сторону пришедших. – Этих вандалов непременно разыщут ажаны и накажут. Студенты наверняка: они народ горячий, наших вспомните!

Собеседник кивал. Не нужно было заходить в Сумрак, чтобы понять: отвлекая разговором, русский дозорный со всем возможным тактом делает внушение на том уровне, какой не подвластен ни одному человеческому гипнотизеру.

– Большого пожара не было. А мелкие очаги огня мы сразу же потушили. Не пострадали ваше панно, будьте спокойны. Все уже в порядке, Константин Алексеевич! Помяните мое слово, вы еще медаль за ваши полотна тут получите. Даже две! У вас, кстати, новая идея. Великолепный парижский этюд… Нужно срочно писать!

Собеседник кивнул Семену Павловичу, затем пришедшим и, больше не тратя времени на разговоры, быстрым шагом направился к выходу.

Только сейчас Леонид его узнал. Это был знаменитый художник Коровин. Говорили, он специально объехал самые дальние уголки России, чтобы написать все панно для павильона. Леонид даже, помнится, отснял его полотна. Жаль, что эти пленки нельзя было продемонстрировать людям, а лишь Иным.

Русский дозорный с радушной улыбкой повернулся к гостям. Французский язык у него выходил слегка ломаным, что выглядело странно и весьма забавно.

– Мое почтение, господа сантинели! Долго же вы ходите! Господин живописец раньше вас явился, как только услышал о погроме!

– Где гару? – Отрывистый голос Пресветлого сам походил на волчий рык.

– Сбежали, волкулацкие морды! Удрали, хвосты поджав! Но не все…

– Вижу, что не все, – раздраженно бросил Градлон.

Леонид удивленно завертел головой. И только через пару секунд догадался посмотреть в Сумрак.

Разумеется, в мире отсутствия ярких красок подворье выглядело еще более древним. И напоминало уже не кремль, а скорее, некогда сильную крепость, в которую все же проникли басурмане. Не хватало разве что воткнутых повсюду стрел. Зато имелись распростертые тела. Правда, не человеческие. Как будто вместе с захватчиками пришла и свора их псов. Огромных, размером вдвое больше волкодава.

На шкурах у всех были заметны подпалины. Такие же подпалины бросались в глаза на деревянных стенах и крыльце с резным навесом.

– Лелю среди них нет, – хмыкнул Фюмэ.

Нельзя было разобрать, простая ли то констатация, или же в ней есть сожаление.

– Нет… – согласился Градлон.

– Мы ведь их сначала по-хорошему просили, – принялся объясняться Семен Павлович. – Я вообще собак люблю и этим всегда скидку делаю. Слабость у меня такая, что ли. Но ведь их не уговоришь! Они же, пока хвост не подпалишь, не понимают! Короля им подавай. Обшарить тут все сами захотели. Павильон-то, конечно, большой, чего говорить…

Действительно, размеры внушали – как и размеры страны, которую представляла экспозиция. Вполне можно было поверить, что там есть где спрятаться. Недаром в России издавна бежали за Урал.

– Только у нас с крысами строго. Так я им и сказал. А этот ихний, как бишь его, Люля… Люли…

– Лелю, – поправил дотошный Фюмэ.

– В общем, только оскалился. Да где же это видано, чтобы в Сибири волков испугались?! Волков бояться – и в Париж не ездить, как я погляжу. Короче, вместо Короля получили они как следует своих Люлев… Люлей…

Семен сплюнул, будто не в силах выговорить немудреное имя старого оборотня.

– Парижские гару такого не спустят, – предостерег Фюмэ. – Когда поймают Крысиного Короля, они вернутся. А до полуночи им все дозволено.

– А пущай только попробуют, – серьезно заявил Семен Павлович. – Наши сейчас все в порядок приводят, но к отпору мы завсегда готовы. До полуночи продержимся. И еще в наступление перейдем. Бонапарта в Москву пустили, было дело. Зато потом до Парижу гнали… вы уж извините…

Он несколько унял пыл.

– Бонапарт не был прожектом Светлых, – скривившись, произнес Градлон. – Впрочем, это пустое… Куда они направились?

– Куда-то к Трансваалю, – с охотой ответил Семен. – Я тут у одного вытянул из головы, как этот ихний Король должен выглядеть. Народ у нас все же мирный, что люди, что Иные. Можно было бы волкулацкое поголовье изрядно сократить. И Ночному Дозору, почитай, подсобили бы. Но я сотворил небольшой морок. Чай, волка заморочить проще, чем ведьму какую-нибудь. В общем, умчались они за этим мороком…

– …И теперь разнесут павильон Трансвааля, – мрачно закончил Градлон.

– Не разнесут, – усмехнулся Семен. – Рассеется морок-то. И быстро. Наверное, уже рассеялся. Пойдут они дальше своего Короля сами искать, подумают, след потеряли.

Он нашел взглядом Леонида и улучил момент, чтобы задорно подмигнуть: вишь, дескать, предупреждал я тебя – началось!

– Одно хорошо, – сказал Градлон. – От Трокадеро все это безобразие убралось подальше. Господа, наш план таков… Фюмэ, останьтесь здесь. Помогите русским коллегам, а если гару вернутся, будьте парламентером. Напомните о конвенции. Все же вы лучше знаете местных оборотней.

– Премного благодарны будем, месье Пресветлый коннетабль! – выпрямился Семен Павлович. – Опытный Светлый, знающий местные тонкости, будет весьма полезен!

– Остальные идут за мной к павильону Трансвааля. Пройдемся по окрестностям, посмотрим, все ли там спокойно. Беспорядки гасить в зародыше. Самим в драки не вступать, на провокации не поддаваться. Месье Александрофф!

– Пресветлый? – Леонид поймал себя на том, что резко подтянулся, как чуть ранее Семен.

– Вернитесь во дворец. Предупредите Бернара и остальных быть в готовности. А потом возьмите ваш аппарат и заснимите то, что здесь натворили оборотни. Думаю, это еще пригодится. Вы не возражаете, месье… Колобофф?

Леонид мысленно зааплодировал: Градлон, выходит, прекрасно знал, с кем имеет дело.

– Никак нет! – ответил Семен Павлович, и Лене показалось, будто он проглотил «…ваше благородие». – Тем более Леонида Сергеича я самолично в Париж отправлял.

* * *

Александров вышел из ворот павильона Русских Окраин. Перед ним безмятежно лился каскад. Справа возвышался Трокадеро. Оттуда за выставкой наблюдали его знаменитые статуи. Прохожие все еще старались обходить русскую экспозицию стороной.

Ничто иное не говорило о том, что в сердце Парижа, невидимое для людей, идет напряженное противостояние.

Впрочем, как и всегда.

Но было ли оно на самом деле, это противостояние? Есть Договор, нет его… Иные устраивают стычки, преследуют свои мелкие цели, жертвуют собой или приносят в жертву других. А тем временем вокруг кипит человеческая жизнь, к которой существа из древних сказок имеют все меньшее и меньшее отношение. Ведь не Иные построили стальную башню на Марсовом поле или Дворец электричества, не Иные проложили Транссибирскую железную дорогу…

В конце концов, все усилия Иных сводились только к тому, чтобы люди не смогли о них узнать. По крайней мере большинство людей.

Однако что-то Иные все же могли. Недаром и Светлые, и Темные стремились остановить несчастного Тома. А если Крысиный Король существует в действительности, если он принесет чуму в Париж, да еще в то время, когда здесь так много людей… История Европы может ознаменоваться еще одним печальным событием.

А Леонид всего лишь хроникер. Как кинематографист он обязан оставаться отстраненным и беспристрастным. Он – человек, стоящий за камерой, а стало быть – по другую сторону от событий, ибо только со стороны их можно запечатлеть, зафиксировать для будущего во всей полноте. Такое положение отчасти связывает руки и заставляет находиться как будто бы вне действа; тем не менее это не означает, что человек с киноаппаратом вовсе не способен на что-либо повлиять. Для объектива равно важны свет и тени, но недаром экран все-таки изначально белый, а квадрат на нем – светлый.

Подумав об этом, Александров куда бодрее зашагал по ступеням, поднимаясь к Трокадеро. До конца безумного дня оставалось куда меньше, чем уже было прожито.

Он быстрым шагом вошел во флигель дворца, где располагалась экспозиция Иных.

Что-то прожужжало над головой. Леонид мельком подумал, что, будь на голове шляпа, ее неминуемо бы сбило. И только эта мысль вдруг как будто сорвала покрывало со всех ощущений.

В Трокадеро шла перестрелка. Нечто, пролетевшее над головой, оказалось револьверной пулей. В нос ударил едкий запах порохового дыма.

Леонид пригнулся и перебежал к стене. В ней тут же появилось несколько отметин, а в лицо брызнула каменная крошка.

Чтобы попасть на территорию Светлых, нужно было пройти секции Темных и Инквизиции. Сделать это под огнем?

Леонид нырнул в нишу какого-то павильончика. Осторожно выглянул.

Невозможно было понять, кто в кого стреляет. Иные попрятались, и даже секция Инквизиторов выглядела безлюдной. Как еще недавно безлюдными выглядели Русские Окраины на выставке. Тем не менее треск выстрелов был плотным.

Александров нашел на полу свою тень и шагнул на первый слой.

Привычно серый мир здесь играл неожиданно богатыми красками. Более всего переливались волшебные «щиты». У павильончика каждой из стран, растянувшихся по анфиладе дворцового крыла, была своя защита. Это напоминало чем-то пестроту национальных флагов.

То, что в привычном мире скрыто от человеческих глаз, в Сумраке меняется местами с обыденным. Многие вещи сделались полупрозрачными. Похожей на ледяной чертог стала экспозиция Серых. Ощетинились зубцами, решетками и острыми углами павильоны Темных. Но самое главное – стали видны движения пуль. Каждая оставляла за собой след, подобно ракете для фейерверков.

Скорость пуль была несколько медленнее, чем в мире людей. Но уворачиваться от них было не легче, чем, наверное, от арбалетных стрел в прежние времена. Без волшебства – невозможно.

А еще Леонид помнил, что обыкновенная пуля не способна влететь в Сумрак. Серьезный взрыв динамита мог бы повлиять на первый слой, но никак не обычный револьверный выстрел.

Пули явно заговорил кто-то весьма умелый.

По крайней мере ни в какой из экспозиций таких вооружений не демонстрировалось. Может быть, и напрасно. Вот где наступал двадцатый век!

Вскоре Леонид рассмотрел и кое-кого из стрелявших. Впрочем, те выглядели как некие призрачные силуэты, бледность которых время от времени расцвечивалась яркими сполохами охранных заклятий.

Никто больше не пытался стрелять в Александрова. Скорее всего, внезапно заявившись, он лишь привлек к себе внимание. А теперь, забившийся в угол, как мышь, не представлял интереса.

Что по-настоящему заботило стрелков – английская экспозиция Темных, оформленная как миниатюрный замок. Иные Альбиона в своих вкусах оказались полностью солидарны с архитекторами человеческого представительства британцев на выставке.

Стрелки в основном укрылись в соседнем с англичанами небольшом павильоне бельгийских Темных. Хозяев они или взяли в плен, или перебили. Иногда нападающие постреливали в разные стороны, однако воротам главных противников доставалось многократно больше.

Только один раз Леонид заметил, как оттуда попытались выстрелить в ответ. Очевидно, у осажденных был всего один револьвер, и тот с простыми зарядами.

Правда, магические удары англичане посылали точно и скрупулезно. Часть бельгийского павильона обледенела, другая была словно изъедена кислотой. Синие молнии змеились то по полу, то по воздуху в сторону атакующих, неизменно отражаясь их «щитом».

Леонид запоздало понял, что неизвестные – может, Инквизиторы, а может, налетчики, – опустили на дворец полог тишины. Потому никто не слышал шума, творившегося внутри. Вероятно, и людей отваживало заклинание, а Леонид прошел, только будучи Иным.

«Пресветлый!» – догадался он сделать то, что нужно было сделать с самого начала.

Никакого ответа не последовало.

«Бернар!» – позвал тогда Леонид через Сумрак, ожидая встречного «Леон!».

Но и здесь ответом было только гнетущее безмолвие, прерываемое глухим треском револьверов.

Леонид повторил призыв еще дважды, убеждаясь, что сантинель либо не слышат его, либо случилось что-то худшее.

Он рванулся обратно к двери. Два следа от пуль, точно метеоры, преградили ему дорогу, а затем в дверь воткнулись три сверкающих, явно нерукотворных кинжала.

«Вход – копейка, выход – рубль», – Леонид вспомнил эту поговорку, растянувшись на полу и торопливо отползая в свое импровизированное укрытие.

Тогда он начал короткими бросками перебегать от постройки к постройке. Этот путь был намного дольше, чем прямой, зато куда более безопасный. Александров поспешно натянул на себя доступный «щит», понимая, что тот мог бы спасти, к примеру, от ножа или пули на излете, но не от боевого выстрела в упор.

Защита Инквизиторского павильона, воспроизводящего Саркофаг Времен, встретила его неприятным зудом. Леонид не мог проникнуть за охранный барьер и скользил по нему, как муха по стеклянному шару. К счастью, он делал это задворками, а не на виду у налетчиков.

К бутафорскому Саркофагу на одинаковом расстоянии прижимались мелкие будки с другими экспонатами. За такими будками Александров и укрывался.

До молчащей резиденции Светлых оставалось всего саженей пять. Плохо то, что пространство было совершенно открытым. Леонида можно было бы остановить не то что выстрелом, а простым хозяйственным колдовством. А оно, как известно, не менее опасно.

Леонид часто-часто задышал. Когда-то в дозорной школе его учили совершать очень быстрые пробежки, чтобы, к примеру, оторваться от шпиков-Темных. А тут – все равно что пересечь не очень широкий переулок.

Русский дозорный напружинился и уже готов был сорваться с места, когда на плечо ему легла рука.

Чрезвычайно тяжелая и словно не живая.

– Далеко собрались, сеньор? – услышал Леонид шепот над ухом.

Голос показался знакомым.

Стальная конечность жестким рывком потянула его назад. Александров оказался в нише за очередной будкой павильона Инквизиторов. Только на этот раз не один, а вместе с доном Раулем.

На первом слое испанец выглядел колоритно. Никакого серого балахона. Старинный костюм, кружевной воротник, высокие сапоги, плащ и рапира с кинжалом на перевязи.

– Там… – прошептал Леонид, кивая в сторону Светлой экспозиции.

– Не советую, – отрезал испанец, точно коротко взмахнул кинжалом.

– Но я…

Рауль аккуратно и быстро захлопнул ему рот, ловко надавив на нижнюю челюсть левой, живой рукой. Леонид едва не прикусил язык.

Испанец пошевелил пальцами. В воздухе появился наполовину прозрачный выгнутый овал, в котором отразилось удивленное и испуганное лицо россиянина. Изображение немедленно пропало, потому что овал развернулся и поплыл на открытое пространство.

А Рауль извлек из-под балахона нечто вроде небольшого дамского зеркальца в изящном, украшенном драгоценными камнями футляре. Открыл его – и Леонид увидел взамен своего отражения место перед резиденцией английских Темных. Увидел в Сумраке. Вспыхивал зелено-голубыми всполохами магический «щит», принимая в себя пули. Было даже заметно, как те отскакивают.

– Синематограф такого не умеет! – восхищенно прошептал Леонид.

– Есть многое на свете, друг Горацио… – продекламировал Инквизитор. – Взгляните!

Перед захваченным бельгийским форпостом раскрылась голубоватая призма портала. Из нее показались двое Иных, которые катили за собой какое-то орудие на лафете.

– Я их знаю! – выдавил Александров.

– И кто же это?

– Те, из собора Нотр-Дам. Безликие, с ними сражался Яков Вили… Брюс.

Только сейчас Леонид сообразил, что Рауль не знает всех подробностей боя на галерее химер, когда был освобожден Бриан де Маэ. Он не присутствовал, когда русский дозорный рассказывал об этом Инквизиторам в кабинете Пресветлого коннетабля.

Но в свете того, что случилось дальше, такие подробности растеряли всякий смысл.

Двое безликих развернули лафет. Один немедленно присел и занял позицию для стрельбы, второй торопливо завозился, помогая с какой-то лентой.

А затем орудие принялось стрелять с оглушительным грохотом. Пули-метеоры полетели в английский павильон таким плотным роем, будто их одновременно выпустил целый полк.

– Пулемет Максима?! – Леонид и не сообразил, что выпалил это по-русски.

– Хитро придумано. Английское против английского, – одобрительно произнес Рауль.

Заговоренные пули из ствола чудо-оружия строчили одна за другой, как сигналы телеграфа. «Щит» павильона тревожно мерцал. По всем «кукольным домикам» экспозиций пошла странная иллюминация. Как будто в тропические джунгли из книг Киплинга проник диковинный зверь и вызвал переполох.

– Вперед! – неожиданно скомандовал Рауль и абсолютно неделикатно выпихнул Леонида толчком в спину.

Тому ничего не оставалось, кроме как припустить в направлении Светлой экспозиции. Инквизитор догнал его, взмахнул плащом так, что вокруг них в воздухе соткался некий флер – явно защитный полог. И очень кстати: в беглецов немедленно выстрелили несколько раз. По счастью, не из пулемета Максима, продолжающего яростную атаку на Темный Тауэр. Заговоренные пули отскочили от полога, причем затейливо – как плоские камешки от поверхности воды.

А потом Рауль сам выхватил из-за пазухи револьвер с длинным стволом и сделал несколько выстрелов. Хотя шестизарядный пистолет не слишком подходил к его наряду, Инквизитор двигался с изяществом тореадора.

С территории Светлых вылетели несколько сгустков пламени размером с крокетный мяч и унеслись вслед за «посланиями» испанца.

Их прикрывали.

Рауль, точно странный ангел-хранитель с развевающимися темными крыльями, влетел на Светлую экспозицию за Леонидом. Одинокая пуля, как назойливый шмель, пролетела над его плечом и срикошетила от прозрачного колпака, прикрывавшего друзу Сен-Жермена. Александров же едва не наскочил на небольшую баррикаду, сооруженную Светлыми из столов, стульев и нескольких разобранных частей национальных экспозиций.

За баррикадой укрылась разношерстная компания. Тут были и упитанный мистер Джаксон, и темнокожий колдун, называвший Градлона не иначе как «Светлый вождь», и даже переминалась с ноги на ногу птица додо, будто извиняясь за свой нелепый и бесполезный сумеречный облик. Его начальник месье Леруа сейчас вместе с Градлоном и другими прочесывал окрестности выставочного Трансвааля.

Револьверов здесь не было ни у кого. Мистер Джаксон держал в руках короткую блестящую деревянную палочку – британские Светлые вообще любили такие вещицы. Негр, словно пистолет, держал темный рог, оправленный в драгоценные металлы. Еще у пары Иных над ладонями мерцали сполохи огня, готовые в любой момент сорваться и ринуться к мишени.

– Что стряслось? – выдохнул Леонид, сползая вниз по стенке и чувствуя колотье в боку.

Нестерпимо хотелось сладкого чаю. С пряниками. Он слишком долго уже находился в Сумраке.

– Выход! – резко дернул его Рауль. И вытащил за собой в реальный мир, не разделяя слов с делом.

Баррикада присутствовала и здесь, просто не была столь внушительной. Из воздуха соткался Дидье.

– Вот, месье! – Довольный тем, что может быть полезен в образе человека, он протянул Леониду початую плитку шоколада. – А эти появились несколько минут назад. Вышли из портала, обстреляли все кругом, загнали всех за «щиты», а сами пошли на штурм британцев.

– …И минуты через две-три достигнут цели, – дополнил Рауль.

– Простите, месье, но как? – В голосе Дидье сквозь тревогу проскользнул научный интерес. – Защита английских Темных едва ли не самая совершенная! Это и месье Жаксон подтвердил, а он служит в лондонском Ночном…

– Пулемет Максима расстреливает примерно шестьсот патронов в минуту. А пули у них не свинцовые. Сеньоры хорошо подготовились и чары наложили на совесть. Ни одна из таких пуль, конечно, не пробьет «щит». Но если шестьсот в минуту будут попадать в одну и ту же точку – их пробивная сила сложится. Вода камень точит.

– Физика и магия! – воскликнул Дидье.

– Почему Инквизиция не вмешается? – спросил Леонид.

– Всему свое время, – рассеянно изрек Рауль, и Александров тут же вспомнил несколько отрешенные ответы того, кого сам принимал за беглого де Маэ.

А испанец добавил:

– Дворец уже окружен, будьте спокойны!

На этот раз Леонид вспомнил деловитого и уверенного Семена Павловича.

– А я бы предпочел задать вопрос сеньору арестованному, – продолжил Рауль, делая шаг к приемной Градлона.

– Он под защитой сил Света! – поспешно выпалил Леонид.

– Согласно Пражскому соглашению, руководство всеми Иными в таких обстоятельствах принимает самый сильный маг. Независимо от его стороны. То есть временно теперь я решаю за силы Света, – сказал дон Рауль. А затем, пресекая возражения Леонида, как опытный фехтовальщик, нанес еще один удар: – Не действует только Договор, конвенции остаются в силе.

Леониду ничего не оставалось, как встать и пойти за широко шагающим Инквизитором.

Кто тут чем воспользовался? Александров – защитой от пуль в виде плаща и револьвера испанца? Или тот – правом входа за «щит» Светлых, чтобы объявить себя временным коннетаблем?

Они вошли в пустую приемную. Ничто не говорило здесь о разорении, только кресла были расставлены беспорядочно. Кажется, еще дымилась чья-то трубка на столе.

– Осторожно, сеньор! – Рауль остановился.

Сейчас, в мире людей, к нему вернулись модный костюм и шейный платок. От образа лихого дуэлянта не осталось и следа.

Но из-за пазухи Рауль вытянул уже знакомый револьвер.

– Думаю, вы уже все сами сообразили, юноша, – негромко сказал испанец, доставая патроны и отправляя их один за другим в барабан. – Они убрали всех сильных Светлых из дворца. Всего лишь натравили стаю оборотней на соседний павильон. И сразу же напали.

Рауль дозарядил пистолет, взял его в левую руку, а правой вытащил из ниоткуда (вернее, конечно же, из Сумрака!) рапиру.

– Но почему только Светлых?

– Потому что только Светлые могут прийти на помощь даже Темным, – нехорошо усмехнулся Рауль. – А сеньор за этой дверью наверняка знает больше, чем говорит.

– Почему они не пытаются его освободить? – высказал главное Леонид.

– Это мы и разузнаем. Слышите? – Рауль поднял дуло револьвера, как обычный смертный поднимает указательный палец: «Чу!» – Адская машинка замолкла. Наши десперадос уже внутри цитадели.

А затем без всякого перехода Серый коннетабль распахнул дверь кабинета и ворвался внутрь.

Леонид прыгнул следом, запнулся за порог и растянулся перед своей камерой «Патэ». Пронеслась мысль, что виноват на самом деле не порог, это испанец опрокинул его хитрым ударом по ноге. И неспроста – нечто просвистело сверху и ушло в стену. Не так быстро, как пуля, но все же.

А Инквизитор уже скрестил рапиру с «белым лезвием». Полетели искры, как будто в кабинете заработала электрическая дуговая сварка. Рапира мерцала серо-зеленым. Грохнул выстрел, и по полу покатилось тело.

Леонид, приподнявшись, увидел картину намного более поразительную и жестокую, чем даже стрельба из пулемета. Рауль фехтовал одновременно с пятью или шестью противниками. Лиц было не разглядеть, но не благодаря чарам «безликости», как у других налетчиков, – нет, то были всего лишь старомодные маски из ткани, оставляющие снаружи одни глаза. При этом все противники испанца оказались Светлыми. Никто из них не действовал стальным оружием, только «белыми мечами», принявшими форму узких клинков наподобие шпаг.

Рауль при этом стрелял – редко, но метко. Один из нападавших перелетел через стол Градлона, опрокидывая письменный прибор. А первая жертва револьверного огня, упавшая рядом с Александровым, оказалась женщиной.

Тем не менее, кроме Леонида, еще двое Иных в кабинете даже не попытались поучаствовать в схватке. Один из них – Бернар. Он словно превратился в статую, застывшую в какой-то весьма нелепой позе. Взгляд Бернара был устремлен в сторону объектива камеры.

Вторым был пойманный двойник Бриана де Маэ. Он продолжал сидеть на стуле и, казалось, тоже не интересовался боем, напряженно глядя в одну точку. Этот взгляд вызвал у Леонида воспоминание, мелькнувшее в памяти, как разряд молний в плазменной лампе.

Незадолго до открытия выставки, чтобы как-то развеять его тоску после случившегося с Мари, Жан повел Леона в парижское варьете. Там помимо прочего выступал иллюзионист. Не Иной, а самый обыкновенный фокусник. Этот артист освобождался от надетых на руки сразу нескольких пар наручников. Делал он это под наброшенной на плечи накидкой вроде тех, что используют цирюльники.

И взгляд во время манипуляций был такой же сосредоточенный, как сейчас у псевдо-Бриана.

А потом Александров заметил небольшой кулон с красным драгоценным камнем, зажатым у того в руке. Кулон пульсировал, точно маленькое сердце.

– Он хочет выр… – закричал Леонид, но его крик заглушил очередной выстрел Рауля.

Испанец расчетливо прострелил ногу одному из противников. Раненый упал недалеко от стула Бриана, но пленник даже не взглянул на того, продолжая свою невидимую работу.

Соперники кружились в странном танце, чем-то похожем на выступления американской артистки Лои Фуллер, которую парижские газеты сравнивали с мотыльком на сцене. В центре этого танца был дон Рауль, а его визави перемещались, словно многочисленные спутники вокруг планеты.

Испанец наносил удар за ударом, внезапно стреляя с левой руки. Он вроде бы совершенно не прицеливался, но пули часто попадали в мишень, хотя одна все же угодила в кресло, а другая разнесла хрустальный графин. Нападавшие помимо выпущенных прямо из ладони «белых лезвий» использовали и какие-то метательные заряды. Некоторые Рауль ухитрялся отбивать рапирой, от других просто уклонялся, как опытный приверженец бокса – английского ли, французского ли, а может, испанского, если таковой существовал.

На самом деле весь этот фехтовально-стрелковый менуэт занял едва ли с десяток секунд. Уже трое соперников, включая женщину, оказались на полу. Еще двое продолжали схватку с Инквизитором, стремительно превращаясь из атакующих в защищающихся. Вот один предпринял попытку захвата в кварте, но сам едва избежал хитрого финта и вынужден был отступить. Второй оказался на линии выстрела. Однако револьвер лишь красноречиво щелкнул, будто воскликнув: «Я пуст, сеньоры и месье!» Не раздумывая, испанец метнул бесполезный, зато увесистый пистолет в соперника, одновременно ударив его ногой в грудь. Первый сразу же попытался воспользоваться моментом и ударил в спину – но и эта атака обернулась только новым взрывом белоснежных искр.

А сбитый с ног что-то быстро выхватил из руки застреленной женщины и выпрямился.

Леонид не столько увидел, сколько догадался по началу жеста – он тоже будет стрелять.

Александрову нечем было драться. Но неожиданно для самого себя он вскочил, схватил «Патэ» и огрел Светлого треножником-штативом по затылку. Светлый повалился на пол. Из его руки выпал совсем маленький пистолетик, который все-таки успел выстрелить, но вреда никому не нанес.

– Благодарю! – Говоря это, Рауль ловким ударом эфеса нокаутировал последнего из нападавших.

И немедленно, выставив перед собой рапиру, повернулся в сторону лже-Бриана. Леонид шагнул с другой стороны, держа треножник наперевес.

Но было поздно.

Пленник встал со стула.

Кулон в его руке изрядно потускнел. Можно было бы подумать, что в него вделана электрическая лампочка накаливания, теперь же она погасла. Мнимый Бриан убрал магический предмет в карман.

А затем он взял с угла письменного стола Градлона вещицу, на которую ни Рауль, ни Леонид в пылу драки не обратили внимания. Вещица походила на веер или на странноватый кружок из картона. Вернее, сразу же понял Александров, это были несколько кругов из картона, нанизанных на единый стержень. Каждый из них покрывали какие-то символы.

Мнимый Бриан повернул два круга. Леонид понял смысл и этого действия. Догадался о нем и Рауль. Но оба снова опоздали. Инквизитор даже запустил в освобожденного бунтаря полупрозрачный сгусток, явно не суливший ничего хорошего. Но сгусток попал в стену. Бунтарь исчез.

– Ушел, каналья! – процедил фехтовальщик.

На полу стонали раненые.

Леонид уже был свидетелем, как легко другие жертвуют собой, чтобы вызволить Бриана де Маэ… или его двойника.

– Ими займемся позже. – Инквизитор бесцеремонно перешагнул через тело оглушенного Леонидом Светлого, мимоходом бросив вниз такой же сгусток, каким метил в беглеца. Эти жесты он повторил и для других распростертых на полу соперников…

От наметанного взгляда кинематографиста не уклонился и пасс над женщиной.

Александров лишь сейчас додумался посмотреть на нее сумеречным зрением. Аура однозначно указывала, что та была жива. У испанца не поднялась рука застрелить даму, пусть и вооруженную миниатюрным пистолетом. Леонид был уверен, что Рауль точно знал, куда попадет его пуля.

Инквизитор остановился у двери:

– Быстрее, юноша! Вы что, не слышите?!

Испанец распахнул дверь. От рапиры он уже избавился.

За стенами приемной царил шум. Там уже не стреляли – ни из револьверов, ни из пулемета. Но что-то трещало, кто-то кричал, нечто звенело и явно рушилось.

– Бернар! – вдруг спохватился Леонид.

– Он жив и здоров, – бросил Рауль. – Всего лишь «заморозка». Вас они тоже хотели вывести из игры, но я помешал. Сейчас вы ему не поможете, снять заклятие может лишь тот, кто наложил. Их заставят, будьте уверены. А нам пора!

Инквизитор и русский дозорный быстро вышли к импровизированной баррикаде Светлых. В привычном мире за рукотворным завалом теперь прятался один Дидье. Леонид заметил, что другие сантинель, в том числе лондонец Джаксон, ушли в секцию Темных. Вместе с фигурами в серых балахонах они все более плотным кольцом окружали британский павильон.

Там шла драка – и не менее ожесточенная, чем только что выигранная Раулем… условно выигранная.

Над бутафорским мини-Тауэром полыхали мертвенно-бледные молнии. По стенам пробегали светящиеся трещины, мгновенно зарастая. Проломив тонкую деревянную крышу и кувыркаясь в воздухе, вылетело чье-то тело. Описав дугу, оно врезалось в макет Саркофага Времен и сползло на пол. Сползло куда медленнее, чем можно было ожидать, не скорее одинокой капли дождя по оконному стеклу.

В этот момент в зале стало еще многолюднее. Двери распахнулись, и ворвались Инквизиторы. Впереди с проворством хищника двигался Дункель. Следом за ними, отстав всего лишь на пару секунд, шел Градлон со свитой. Опытному взгляду о многом говорило то, в каком положении каждый из них держал пальцы рук. А у Жана переливалась и мерцала целая батарея разных перстней, откуда только достал?

В воротах павильона Тьмы показался Иной. Леонид узнал его даже издали. Это был Артур, глава делегации. Он небрежно отряхивал серый костюм из добротной английской шерсти.

– Готово, – сообщил он окружившим цитадель.

– Прекрасная работа! – раздался голос Мориса.

Великий Инквизитор появился неизвестно откуда. Почему-то не было ощущения, что он вышел из Сумрака. Более всего было похоже на то, что он до поры скрывался и проявил себя, лишь когда опасность миновала.

– Мышеловка захлопнулась, господа. Все мыши – в распоряжении котов, – с усмешкой произнес Артур.

Совиная Голова сделал знак плечистым молодчикам в балахонах и вместе с ними вошел в английский павильон.

– Месье Иные! – объявил Морис. – Акция боевой группы заговорщиков сорвана. Дворец и магическая экспозиция снова под нашим полным контролем. Вам больше ничто не угрожает!

– Требую объяснений! – шагнул вперед Пресветлый коннетабль. – Инквизиция взяла на себя обязательства по защите дворца!

– Объяснений? – вместо Мориса вдруг заговорил Артур. Голос у него был усталый, Темный явно потратил очень много сил. – Господа поклонники террора пытались захватить реликвии Мерлина. Особенно их привлекала эта безделушка.

Жестом фокусника Артур вытащил из воздуха железную корону.

Все Иные вокруг невольно замерли. А Темный небрежно покрутил увесистый обруч на пальце.

– Так удобно верить, что можно все решить одним махом. Всего одним волшебным предметом. Особенно если он называется Венец Всего. Кому как не Иным верить в Светлые сказки. – Артур пристально посмотрел на Градлона. Тот промолчал. – Только правда – жестокая вещь, милорды. Венца Всего не существует. Это миф. Котел Мерлина – он настоящий, да. Однако никакого практического толку в нем нет. Котел и котел. И венец тоже – простая железка. Впрочем, как и любая корона…

Инквизиторы показались из павильона. По двое Серых «борцов» вели заговорщиков. Александров едва не ахнул – их вели в старомодных кандалах, звенящих при каждом шаге. Потом он догадался, что цепи – наверняка лишь материальные носители мощнейших конвойных заклятий. У одного из заговорщиков был странный воротник – словно серый пушистый кот обвился вокруг шеи, только не видать было отдельно ни головы, ни лап, ни хвоста. Еще одного Инквизиторы несли как бревно. Тело даже не сгибалось в сочленениях, хотя один из молодцев Дункеля тащил его, ухватив за голову. Нетрудно было понять, что этот Светлый попал под такие же чары «заморозки», как Бернар.

Тогда Леонид сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он навел камеру на арестованных и начал крутить рукоять.

Света ощутимо не хватало. Но для сумеречной съемки его и не требовалось.

– Ноэль, – вдруг сказал Градлон. – Ноэль Кастелен.

– Мое почтение, Пресветлый, – ответил заговорщик с причудливым воротником. – Жаль, не могу поклониться, как видишь…

Леонид вдруг узнал голос. Он принадлежал Безликому. Тому, кто заточил Мари в химеру и освободил Бриана. А вторым Безликим, похоже, была та «восковая фигура», что волокли Инквизиторы.

– Не думал, что в следующий раз увижу тебя вот таким, – покачал головой Градлон и провел подушечкой большого пальца по трепещущей на виске жилке.

– Смотри внимательнее, Пресветлый. Всего вероятнее, другой раз будет на Трибунале.

– Уведите, – приказал Морис.

Звеня цепями арестованных и подковами на сапогах Инквизиторов, процессия удалилась. Артур, все еще машинально крутя мнимый Венец на пальце, проводил их презрительным взглядом.

Леонид бросил снимать и обратился к Раулю:

– Куда их теперь?

– В подвал, юноша. – Невысокий испанец ухитрился посмотреть на него сверху вниз. – Вы что, плохо читали уложение? Сегодня никто из Иных участников выставки не покинет ее границ. А они, как ни крути, участники. Но оттуда они не вырвутся, могу вас уверить… – Он издал неприятный смешок.

Леониду представились подвалы той, человеческой инквизиции, где томились безвинно заподозренные в колдовстве и с ними же – настоящие мыслители вроде Галилея. Судя по бряцающим кандалам, подвалы своей «родной» Инквизиции, пусть и всего лишь переоборудованные из каких-нибудь дворцовых чуланов, не должны были сильно отличаться.

– Кстати, не поблагодарил вас. Отличный удар! – Рауль указал на ножку аппарата.

– Отличный удар, Завулон, – раздался еще один голос, принадлежащий на сей раз Претемному коннетаблю Парижа.

Возглас сопровождался небольшой вспышкой: тот как раз выходил из портала.

– И блестящая мысль, Вуивр! – заметил Пресветлый коннетабль.

– В чем ирония, Градлон? – осведомился Претемный.

– Должен поздравить! Выдающаяся стратегия. Привезти фальшивый венец Мерлина и распустить невинный слух, что он настоящий. Чья это была идея? Неужели наших английских гостей? Сомневаюсь. Но как удачно! Мышеловка для Светлых в единственный день без Договора.

– Более чем! – процедил Вуивр. – Твое упущение, Пресветлый коннетабль! Именно ты не приструнил Кастелена. Не разыскал его и позволил убивать Темных, в конце концов!

– Твои люди из низших были сыром в этой мышеловке.

– Не забывайся, Пресветлый! – с холодными нотками в голосе проговорил Морис. – Сегодня вам и Темным все разрешено, кроме посягательства на Трокадеро. Но Светлые пошли именно на это! Смеешь отрицать?

– Не смею. Как и то, что весь этот цирк с отменой Договора был нужен для того, чтобы выманить Кастелена. А он купился на реликвии Мерлина!

– Там были и Темные, – напомнил Артур. – Хотя бы эта французская ведьма…

– Селин Леклерк, – уточнил Вуивр. – Давно была на подозрении. Так что Дневной Дозор был в полном праве на эту операцию.

– Противоестественный альянс сил Тьмы и Света против Великого Договора! – повысил голос Морис Французский. – Вот чего нельзя было допустить! Это вина и недосмотр Дозоров. И если бы не вмешательство Инквизиции, неизвестно, чего было бы ожидать!

– Альянс неподкупной Инквизиции с одной из сторон Договора столь же противоестественен, – спокойно заметил Градлон.

– Никаких альянсов не было! – Морис ощутимо распалялся, что выглядело даже странным для его высокого положения. – Вся операция была от начала до конца санкционирована Инквизицией.

– При этом традиционно каштаны из огня вытаскивали чужие руки, – с легкой усмешкой сказал Артур.

– Я бы попросил, Завулон! – Морис гневно посмотрел на него, но англичанин выдержал этот взгляд и даже не убрал выражения иронии.

Он сегодня был героем дня.

– Пресветлый! – вдруг раздался истошный крик.

Слышалось в этом крике что-то птичье.

Расталкивая собравшихся, вперед прорвался Дидье.

– Павильон! – Додо-перевертыш изъяснялся отдельными выкриками, словно только что перекидывался в птицу. – Изумруды!

Леониду хватило и самого последнего слова. Он не стал слушать больше ничего, машинально схватил камеру и бросился к секции Светлых.

Место, где была выставлена друза, уже окружили все, кто мог. Тут оказались и мистер Джаксон, и большинство тех, кто строил баррикаду.

Под стеклянным колпаком рядом с друзой стоял Бриан де Маэ. Или его двойник, ускользнувший от Рауля.

На самом колпаке не было никаких трещин. При взгляде через Сумрак тоже не было заметно ничего странного. Охранные чары, которые должны были бы вызвать иллюминацию не хуже, чем во Дворце электричества, безмолвствовали.

Снаружи в колпак ударили сразу несколько заклинаний. Отскочил со звоном и рассыпался в прах набор ажурных кинжалов, растворилась в небытии пара «огненных шаров». Светлые впопыхах пошли в атаку против наложенных ими же самими защитных сфер – и те выдержали.

Бриан поднял руку – в ней блеснул металл.

Кровь залила кристаллы.

Нож упал на каменный пол, но никто не услышал звона.

Мятежный Иной пошатнулся и начал сползать вниз. Казалось, он еще пытается удержаться за друзу, ладони оставляли на пронзительной зелени темно-красные разводы.

Не сговариваясь, все свидетели посмотрели через Сумрак. Там царила дикая пляска Сил. Колпак существовал и здесь, только он выглядел намного мощнее, с железным каркасом, соединенным большими заклепками. На стекле также не замечалось ни единой трещины. Существовала и друза. А вот кровь вскрывшего себе вены оказалась неестественно светлой. В нее как будто добавили еще какое-то вещество. Красная жидкость сияла и переливалась, как если бы кто-то сумел расплавить рубин.

Сумрак с его вечным голодом на живое и теплое словно впал в состояние ажитации. Из ничего возникали серые клубы тумана, вытягиваясь в длинные рукава, похожие на щупальца спрута. Они тянулись к прозрачному светящемуся колпаку, как никогда теперь похожему на электрическую лампу накаливания, закручивались вокруг него вихрем, струились, проникали под стекло, но Свет прижигал их, заставляя отдергиваться. Прижигал – и одновременно влек. Сумрак равно принимает и его, и Тьму.

Кровь на друзе словно оказалась самостоятельным живым существом, обладающим собственной аурой. Она растекалась по изумрудам вопреки всем законам и земной, и потусторонней физики. А друза впитывала ее точно губка – и через несколько мгновений красного на зеленом не осталось совсем. Только сияние камней изменило свой оттенок.

А затем беззвучная вспышка озарила весь зал Трокадеро, словно некий сумеречный фотограф в один момент растратил полпуда магния.

Стекла колпака посыпались на пол, покрывая тело двойника Бриана. Удивительно, но его кровь не разлилась по полу. Неужели друза вытянула ее всю, как вытягивает обыкновенный голодный вампир?

Вспышка несколько потускнела, но не погасла. Она тоже будто бы зажила своей отдельной жизнью: ослепительный шар, похожий на маленькое солнце, поднялся к самому потолку, задержался там ненадолго – а потом исчез.

Леонид поймал себя на том, что отпустил ручку камеры. Все это время он бессознательно крутил ее, не глядя в объектив. Кинематографист начал побеждать в нем Светлого.

Вокруг зашумели, загомонили, засуетились.

Стеклянный колпак над друзой в человеческом мире попросту исчез, не оставив ни осколка. Все защитные сферы развеялись. Мимо Леонида спешным шагом прошел Градлон, ругаясь сквозь зубы. Александров уловил лишь обрывок его тирады, совершенно понятной через Сумрак, хотя и высказанной на французском языке эпохи Людовика XIII:

– Старый дурак своего…

Под ногами путалась птица додо – помощник главного ученого сантинель, видимо, перекинулся от волнения. Крепких деловитых фигур Инквизиторов становилось все больше и больше.

– Мизерикорд, – сказал над ухом голос дона Рауля.

Фехтовальщик оказался слева. Он будто старался защитить камеру Леонида, которую могли уронить, толкнув в суматохе.

– Простите? – повернул голову Александров.

– Кинжал. Тот, которым он вскрыл себе аорту. Мизерикорд. В прежние времена им наносили удар милосердия.

Леонид еще раз взглянул на друзу.

Градлон склонился над павшим заговорщиком, схватил того за голову, сдавил виски. Леонид сумел по ауре определить, что Бриан или его двойник – кем бы он ни был – еще жив. Как ни странно, потеряв столько крови, он еще дышал. Но жизни в нем сейчас было не больше, чем огня в гаснущей свече.

Руки Градлона окутало мертвенно-голубое сияние.

– Он пытается спасти? – невольно вырвалось у Леонида.

– Совсем нет, юноша, – ответил Рауль. – Он вскрыл ему сознание. Впрочем, с такой раной выжил бы только оборотень. Светлый не способен.

Аура заговорщика померкла окончательно.

Глава 4.

– Как все это понимать, коннетабль? – требовательно спросил Морис.

Комиссариат Инквизиторов в Трокадеро выглядел солидно. «Наверное, именно такова была обстановка и в кабинете князя Тенишева[13]», – подумал Леонид.

Светлых допустили в эту цитадель крайне малой компанией, и Александров оказался в числе этих сомнительных избранных опять благодаря своему аппарату.

Темных, впрочем, было не больше, чем их визави. Выделялся, разумеется, Вуивр. Заметен был и Артур из английской делегации. Так вышло, что он оказался напротив Пресветлого.

Плечистые фигуры снова замерли у массивных дверей, как янычары, охраняющие восточного султана. Приглашенные расселись вокруг овального стола. Алая обивка стульев и темный лак дерева контрастировали с форменными серыми балахонами. Таковых набралось большинство. Несколько второстепенных Инквизиторов стояли в углах комнаты, почти сливаясь с предметами мебели. Среди них был и дон Рауль. Леонид еще и поэтому чувствовал себя не в своей тарелке: его, слабенького Иного, усадили рядом с собой за стол, а опытные маги – других в Инквизиции, видимо, и не держали – вынуждены были занять место за спиной, точно половые в трактире.

Среди этих фигур замерли и два Инквизитора, недавно явившиеся с докладами. Их нетрудно было опознать по бурым кожаным папкам с серебряными уголками.

С нападения на Трокадеро не прошло и двух часов. Иные успели привести в порядок свои экспозиты. Уже ничто не свидетельствовало о недавней стычке, даже выбоины от пуль как будто затянулись сами, подобно ранам под магическими пассами. Колпак над друзой снова был поставлен. Коннетабли упраздненных на один день Дозоров закрылись в чертогах дворца Инквизиции и совещались с Морисом и приближенными. Пострадавших от рапиры дона Рауля – тех, кто остался в живых, – отнесли в хорошо охраняемый лазарет. Срочно вызванный Фюмэ, а с ним и целитель Томази колдовали над Бернаром. Трудность заключалась в том, что в отсутствие того, кто наложил подобные чары, их приходится взламывать, как хитроумный сейф. Привести же в сознание пособников Бриана тоже оказалось нелегкой задачей.

Дворец восстанавливался от потрясений.

Но вдруг быстро прошел, стуча металлическими набойками на башмаках, курьер в сером балахоне. Вновь заволновались на экспозициях Темных, причем на всех одновременно.

А затем и до Светлых экспонентов докатилось известие: разрушена башня в павильоне Дагомеи.

Леонид успел побывать в этом павильоне задолго до Дня без Договора. Он старался отснять как можно больше и не пропустить ничего любопытного. Но здесь любопытного оказалось крайне мало. Дагомейский городок притулился почти с самого краешка колониального отдела близ Трокадеро. Он был весьма невзрачен: убогие, крытые камышом туземные хижины, и только в одном месте высилась четырехгранная башня. Как потом узнал Леонид, это строение было точной копией башни для жертвоприношений. Дагомеи приносили в жертву людей гуртом, считая их гонцами на тот свет для связи с умершими правителями. Несчастных сбрасывали с башни вниз, прежде чем отрубить голову и собрать хлынувшую кровь. И вот теперь нечто разрушило единственную достопримечательность городка до основания. Из людей никто крупно не пострадал, хотя нескольких туземцев и зевак сильно ушибло летящими камнями.

Не успела затихнуть новость, как, стуча металлом на подошвах, стремительно прошел новый курьер.

Все замерли, подобрались.

А потом в Светлый отдел пришел церемонный посланник и, не снимая капюшона, пригласил на коллегию Инквизиторов «месье Александрофф».

Там Леонид смог только повторить слово в слово то, что произошло с ним утром в Старом Париже. А затем по отдельным репликам он сумел склеить для себя ленту недавно произошедшего.

После поимки шухарта Тома и ареста заговорщика Кастелена Темные продолжили умирать прямо за стенами Трокадеро.

Светящееся нечто, развалившее башню жертвоприношений, спалило на месте благонадежного вампира, который всего лишь зашел посмотреть на диораму.

Затем упал замертво сенегальский колдун в павильоне своей страны. Следом досталось Темному парижанину, зашедшему в павильон Туниса, – и он тоже не выжил.

А потом еще один Темный из Германии стал жертвой прямо на мосту Йена. Поблизости оказались добровольные дружинники из Дневных сантинель, которые увидели через Сумрак, как беднягу настиг большой сгусток Света. Дальше что ж? Дружинники немедленно принялись вести обстрел всеми боевыми чарами, что имелись у них в распоряжении. Но Светлый шар от этого, казалось, стал только больше и взялся преследовать атакующих. Те, разумеется, бросились наутек, не преминув послать «Караул!» Темным во все стороны.

И пока ничего не было известно о рыщущих в поисках Крысиного Короля оборотнях, уже и без того потрепанных в сибирском отделе.

– Как понимать? Извольте, – сказал Градлон и с силой провел подушечкой большого пальца по жилке на левом виске. – Инквизиция раскрыла ящик Пандоры.

– Инквизиция? Вы всерьез так полагаете?

– Увы, да. Последнее, что я успел забрать у того несчастного, подтвердило мои худшие опасения.

– Это был Бриан де Маэ?

– Нет. Он мертв. Теперь они оба мертвы.

– Оба?

– Бриан де Маэ, мой наставник и некогда претендент на место Пресветлого коннетабля Парижа, умел хранить секреты. Я знал его много лет, но даже мне не было известно, что у него есть брат-близнец. Альбер де Маэ. Он никогда не был посвящен в Иные. Тот, кто пролил свою кровь у нас на глазах, – это Альбер.

– Вы знаете смысл ритуала?

– Теперь уже да, месье. После того как прочел предсмертные мысли второго де Маэ. Впрочем, кое-что должны знать и вы. Хотя никто не верил в эту безумную фантазию, в миф наподобие венца Мерлина, который привезли эти господа… – Пресветлый кивнул на Артура.

– Что это за миф?

– Эмпириум, – коротко ответил Градлон и замолчал.

Морис и Дункель переглянулись.

– Эмпириум? – переспросил Вуивр. – Что это? Никогда не слышал.

– Не может быть… – проронил Морис. – Абсурд.

– Полагаю, господа, мы имеем право знать, – сказал Артур с обычной своей ноткой усталого сарказма.

– Это невозможно. – Морис, казалось, убеждает сам себя, а не только собравшихся. – Такая же чепуха, как философский камень. Алхимические бредни.

– А что нам скажет хранитель легенд? – осведомился Дункель.

Сзади на конторке сама собой перелистывалась книга, по которой бежало гусиное перо. Сделав запись этого вопроса, перо замерло. Почудилось, что и само оно выгнулось, как вопросительный знак.

Из угла комнаты к столу вышел дон Рауль.

– Непроверенные слухи, – начал испанец. – Мысль, которая приписывается графу Сен-Жермену…

– Который приложил руку к созданию друзы, если не ошибаюсь? – с прохладцей уточнил Дункель у Пресветлого, бесцеремонно прервав обладателя железной руки.

– Не ошибаетесь, месье, – учтиво склонил голову Градлон.

– Сеньоры? – Рауль убедился, что может продолжать. – Еще сто лет назад в ходу была теория, что горение вызывает некий флюид под названием «флогистон». Чем выше его концентрация в веществе, тем больше тепла оно выделяет. Точно так же Сен-Жермен полагал, что Свет и Тьма есть первоначала, которые циркулируют в душе, как кровь в организме. Под квинтэссенцией Тьмы он понимал инферно. Квинтэссенцию Света граф назвал Эмпириум. Он полагал, если можно выделить чистое инферно, что происходит весьма часто, то можно получить и чистый Эмпириум.

– Это лженаука! – вдруг сказал Претемный коннетабль. – Одно слово – шарлатан! Инферно не есть чистая Тьма. Это даже не магия Темных. Светлый тоже способен проклясть. Инферно выйдет ничуть не хуже.

– Все верно, сеньор. Инферно не есть чистая Тьма. Это концентрированное зло, присущее и Темным, и Светлым. Помимо прочего Сен-Жермен полагал, что Сумрак черпает Силу из чувств смертных. Ныне это предположение разделяется наиболее сведущими Иными. Но, по Сен-Жермену, важно не столько содержание чувства, как принято думать, сколько концентрация. Тьма преследует цель – совершенную и ничем не ограниченную свободу. Любое чувство имеет право быть, любое чувство получает выражение и оправдание. Никакого сдерживания, а потому – никакой концентрации. Тьма ничего не дает, только поглощает. И напротив – Свет. Вместо свободы – добровольно принятая на себя обязанность, подчиняющая чувство. Полная концентрация.

– Опустим метафизику, – нетерпеливо процедил Морис. – Время дорого.

– Эта первая догадка Сен-Жермена имеет самое прямое отношение ко второй, сеньор. Граф полагал, что Свет в душе Иного можно сконцентрировать до абсолюта. Все равно что получить флогистон.

– Ересь, – сказал Морис.

Леонид подумал, что странно подобное услышать от того, чье существование и само по себе являлось бы ересью с точки зрения инквизиции римско-католической церкви. Да и любой другой тоже.

– Это все, что я имею сообщить. – Испанец поклонился. – Мне неизвестно, предпринимал ли Сен-Жермен какие-либо практические опыты…

– Не предпринимал, – заговорил Градлон, устало потирая висок. – Но он рассказывал об этом своему ученику Бриану де Маэ, а тот рассказывал мне. Почтенный сеньор Рауль, очевидно, не знает, как именно Сен-Жермен надеялся выделить чистый Эмпириум. Он полагал, что Свет образуется при самопожертвовании. И что можно создать некий кристалл, который сконцентрирует Эмпириум так же, как хорошо отшлифованная линза собирает лучи солнца. Вот что я слышал. Но теперь, похоже, все встает на свои места. Смарагд месье Брюса – это и есть линза. Когда Сен-Жермен узнал о его самопожертвовании, то пустил в ход все свои уловки, чтобы заполучить эти кристаллы и должным образом на них воздействовать. Он был непревзойденным мастером в работе с камнями. Однако граф не решился поставить опыт на самом себе. Сен-Жермен оставил кристаллы в России и забыл о своих намерениях. А вот Бриан де Маэ, похоже, не забыл…

– И что же? – поторопил его Великий Инквизитор Франции.

– Я не все сумел извлечь из памяти Альбера. Он слишком быстро умер… как это ни жестоко… Судя по всему, для выделения Эмпириума помимо кристаллов требовалось заклинание, и Сен-Жермен открыл его Бриану. А тот уже за неимением друзы придумал хитрый план. Скорее всего когда разыскал своего брата-близнеца, с которым был разлучен еще в детстве, и убедился, что он тоже Иной. Бриан не стал вводить Альбера в Сумрак, но обратил в свою веру. По-видимому, концентрация Эмпириума происходит в крови. И де Маэ решил удвоить эффект за счет брата. Но требовалось самопожертвование, а тут как нельзя кстати случилась революция. Можно было бы добровольно пойти на гильотину, только для выделения Эмпириума подобного мало. Вероятно, Бриан все же не особенно доверял идеям графа. Он пытался изменить расклад сил в границах Великого Договора. Но скорее всего, предвидя, что будет, он действовал вполне расчетливо. Он ведь сам сдался Трибуналу?

– Верно, – кивнул Морис.

– Итак, Бриан де Маэ оказался запертым в химере, как Прометей, прикованный к скале во имя людей. Сто лет, глядя на Париж с собора, он не просто страдал, а растил в себе Эмпириум. А в это время еще живы были его единомышленники, и небывало долгий век для смертного коротал брат Альбер. Единомышленники не сидели сложа руки. Все это время они безуспешно пытались воссоздать друзу Сен-Жермена. А также инкогнито вдохновили молодого горячего Кастелена изменить миропорядок. Так продолжалось, пока вам, уважаемые, не пришло в голову организовать выставку Иных, чтобы поймать Кастелена. Его собрались ловить на реликвии Мерлина, однако Ноэлю требовалась друза. Он узнал о том, что ее привезут из России, от моей протеже мадемуазель Турнье. Самое любопытное началось дальше. Альбер с приспешниками отбили Бриана у заговорщиков, но упустили изумруды, ведь Ноэль не знал их истинной ценности. Тогда Бриан придумал новый план. Досточтимая Инквизиция дала ему в руки козырь еще раз, объявив День без Договора. О, и теперь они разыграли сложную партию! Недаром Бриан так любил когда-то шахматы. Сначала они подослали в Старый Париж Короля Крыс. В суматохе нужно было поставить метку на аппарат русского синематографиста. А он еще и облегчил им задачу, когда оставил свою камеру под лестницей. Затем они привели вас, месье Александрофф, в Небесный Глобус. Предварительно они туда же направили этого несчастного Тома, шухарта, как таких зовут немцы. Все, что от него требовалось, – это передать накопленные силы Альберу. А брат Бриана затем обнаружил себя окончательно, чтобы попасть в Трокадеро.

– Погоди, – взмахом руки прервал его Дункель. – Зачем Альберу было отдавать себя в ваши руки, если он и так мог бы переместиться к друзе?

– Бриан использовал нечто вроде так называемой Минойской Сферы. По сути, это логическая машинка Раймунда Луллия с нанесенными пространственными символами. Но чтобы ею воспользоваться, нужно точно представлять себе место, куда желаешь попасть. Совершенно необходимо было, чтобы Альбер воочию увидел, где именно находится друза. Потом соратники Бриана по метке на камере провесили портал…

– Пресветлый! – вырвалось у Леонида.

Все посмотрели на него, кроме, пожалуй, Мориса и Совиной Головы. Стало неловко, но Александров уже не мог остановиться:

– Темные вместе с Шагро… – Он осекся и тут же поправился: – …с Евгением из московского Дневного осмотрели камеру. Они сказали, что никакой магии там не было.

– Никакой Темной магии, юноша. А отличить незаметную Светлую метку заговорщиков от защитных чар против кражи, которые мы наложили… Вряд ли этот Евгений на такое способен, – Градлон посмотрел на Претемного, – хотя я и не сомневаюсь в талантах наших гостей.

– Где все это время был Бриан? – спросил Дункель. – И почему ты сказал, что теперь они оба мертвы, он и его брат?

– Вот это самое любопытное и печальное, господа, – сказал Градлон. – Бриан де Маэ все время находился рядом с нами. Только он был внутри своего брата.

– Что? Вы хотите сказать, сознание Бриана слилось с сознанием Альбера? – воскликнул Морис и невольно покосился на Леонида, который не раз впускал в себя Якова Вилимовича.

– Нет, их сознание было раздельно, иначе мы сумели бы увидеть это в ауре. Кроме всего прочего, нельзя проделать такой трюк с непосвященным Иным. Все было куда… физиологичнее, господа. Бриан – это была та светлая субстанция, что циркулировала в крови Альбера. Он перелил себя брату вместе с кровью. Он более ста лет растил в своей душе подобную возможность. Бриан двигал действиями Альбера, находясь у него в крови в виде Эмпириума. Бренная оболочка де Маэ, лишенная духа, покоится где-то в подвале их логова. А брату оставалось нанести последний штрих кровью на полотно Светлого Апокалипсиса. Он вскрыл себе вены и вместе с кровью дал возможность Бриану пройти сквозь друзу. Сен-Жермен гордился бы учеником, превзошедшим в смелости учителя. Эмпириум окончательно воплотился и теперь носится бесплотным духом Света над Парижем.

– Солнце в крови… – завороженно проговорил Леонид, вспоминая гимн гасконских гвардейцев. Когда он прочел «Сирано» на французском, то с удивлением обнаружил, что в оригинальной пьесе таких строчек нет.

Дункель недовольно покосился на русского дозорного, но заговорил опять с Градлоном:

– Выходит, де Маэ все-таки жив?

– Эмпириум – не Бриан. Точно так же инферно воплощает в себе зло над смертным или Иным, но не равняется ни их личности, ни личности того, кто их проклял. Эмпириум – воплощение Света. Однако он подобен «белому мечу». Смертный или Иной не способны вынести его прикосновение.

Леонид почему-то вспомнил теперь про Семена Павловича. Тот наверняка сказал бы какую-нибудь поговорку, навроде «И рад бы в Рай, да грехи не пускают».

– Свет, который убивает всех подряд, – высказался Претемный коннетабль. – Браво! Достойный апофеоз выставки!

– Оставь свою иронию, Вуивр, – спокойно потребовал Дункель. А затем снова обратился к Градлону: – Есть ли разум у этой… твари? Или, черт побери, субстанции! Можно ли с нею договориться?

– Вряд ли, – ответил Градлон.

– Но что он вообще хочет?

– А чего хочет свет? Не наш, Иной, сумеречный. Обычный, физический свет? Скажем, от солнца?

– Зачем эта метафизика? – зло бросил Морис. Похоже, слово было одним из его любимых. – Свет ничего не может хотеть. Это явление неживой природы.

– Хотеть он не может, здесь вы правы, – Градлон оставался невозмутимым, и только голубая жилка по-прежнему пульсировала на его виске, – но к чему он стремится?

– И к чему же, по-вашему? – ядовито осведомился Великий Инквизитор Франции.

– Занять как можно больше пространства. Проникнуть как можно дальше и глубже. Наше солнце однажды погаснет, но его лучи будут еще долго носиться в мировом эфире.

– Вот она, доктрина сил Света! – опять провозгласил Вуивр.

– Доктрина сил Света в ином, мой досточтимый противник, – возразил Градлон. – Но Свет не может светить лишь только для себя, такой факт виден невооруженным глазом.

– Что это говорит про Эмпириум? – Вопрос Дункеля снова напоминал взмах ланцета хирурга.

– Он будет стремиться туда, где нет Света. Тьма будет его словно притягивать. Жертвы как раз указывают на это. А всякая обращенная против него магия будет его только подпитывать.

– Но ведь у тебя есть план, Пресветлый? – В последнее слово Дункель вложил иронии, пожалуй, еще больше, чем Вуивр, которого он предостерегал от подобного.

– Пожалуй, что и есть… Разверните карту!

Леонид ожидал, что сейчас у стола появится очередная молчаливая фигура в сером балахоне и с тубусом под мышкой. Из тубуса появится большая старинная карта с разлохмаченными и даже где-то обгоревшими краями. Но такого рода фантазии не сбылись. Карта возникла над столом, развернулась и заиграла цветами, как иллюминация на Дворце электричества. Как будто огненный карандаш очертил контуры выставки.

«Нет, человеческая наука и печать еще не скоро достигнут такого», – подумал Александров. Не раньше, чем к Всемирной выставке примерно тысяча девятьсот двадцатого года.

Если Иные сумеют обуздать то, что выпустили сегодня.

– Вот места, где Эмпириум себя проявил. – На карте, повинуясь словам Градлона, засветились огоньки. – Как видим, все они где-то в границах выставки. Пока он еще хаотично мечется…

– То есть у него все же есть разум? – надавил тот, кого за немигающий взгляд прозвали Совиной Головой.

– Это уже не Бриан, Дункель. Если у него и есть какие-то мысли, нам их не понять. Как не понять нам тени ушедших. Возможно, Эмпириум желает одного – покоя. Или равновесия, как это ни странно… Только вокруг него постоянно возникают очаги Тьмы. Они сосредоточены именно здесь, в районе от Марсова поля до Эспланады Инвалидов. И его постоянно бросает от одного к другому. Может быть, со временем он сумел бы как-то обуздать себя. Но мы воспользуемся тем, что пока этого не случилось.

– Как ты собираешься это сделать? – вкрадчиво, но с ноткой нетерпения поинтересовался Дункель, захвативший главную роль в совещании.

– Сжечь Сумрак. Или временно выпить его до дна. Нет Сумрака – нет Света. Нет Света – нет Эмпириума.

* * *

Главные ворота, парадный вход на выставку с площади Согласия, были построены в модном стиле ар нуво.

Это чудо современной архитектуры официально называлось Порт Монументаль и целиком оправдывало свое название. Триумфальная арка, взметнувшаяся к небу на семнадцать саженей, представляла собой нечто вроде громадной сквозной беседки, открывающейся на три фасада широкими сводчатыми порталами. Спереди, со стороны площади Согласия, к арке были пристроены два полукружия-изгороди с высокими тонкими колоннами-«минаретами». Посетитель, входя снаружи, должен был очутиться под просторным ажурным куполом. Позади двух боковых арок открывалось целых пятьдесят восемь дверей на выставку, украшенных флагами. Они вполне могли пропустить все вместе до тысячи человек в минуту и около пятидесяти тысяч в час – и так, чтобы на входе еще успели проверить билеты.

Но сейчас ворота не пропускали никого. Нет, они вовсе не были закрыты.

Если стоять снаружи, можно было даже увидеть немало людей, прогуливающихся вдалеке за воротами: идущих по набережной Сены, переходящих по мосту Александра III, движущихся от Малого дворца к Большому и обратно.

Однако на самых подступах к воротам не было ни души. Как будто люди тщательно обходили это место. Случайный Иной не преминул бы отметить, что здесь наверняка потрудились его собратья.

Но случайных Иных близ ворот тоже не было, только неслучайные. Леониду снова выпала честь попасть в этот маленький круг избранных, и отнюдь не благодаря своим достоинствам, а всего лишь благодаря своей камере.

Почему-то сейчас, стоя за аппаратом и будучи готовым крутить рукоятку, он вспоминал ту страшную военную машину, которую сегодня в действии увидел в Трокадеро. Пулемет инженера Максима. Странным путем идет мысль у изобретателей. Кто-то думает, как запечатлеть движущиеся образы. Кто-то думает, как усовершенствовать орудие убийства – да, из самых лучших побуждений, на благо стране или даже всего мира, как мечталось господину Нобелю, открывшему динамит. Кто-то думает, как использовать это человеческое изобретение против магов, соединяя воедино древние легенды и передовые достижения технической мысли.

Это последнее сейчас и должно было явиться перед объективом.

Рядом с Леонидом перед воротами на выставку стояли Пресветлый и Претемный коннетабли Парижа, а кроме них – Великий Инквизитор Франции Морис де Робино, Дункель и еще несколько фигур в серых балахонах.

Вся их группа находилась недалеко от моста. С одной стороны, довольно близко от входной арки, с другой – на достаточно почтительном расстоянии. Морис вооружился биноклем. Градлон держал в руках небольшую подзорную трубу. Могло показаться, что они пристально рассматривают необыкновенное богатство и разнообразие украшений Порт Монументаль. Молодой архитектор Бинэ, создатель сего творения, едва ли не каждый квадратный дюйм покрыл каким-то зоологическим орнаментом: панцирями ящеров, чешуей рыб, оперением птиц. Но Леонид знал, на что в действительности направлены окуляры.

Под центральной аркой была установлена многострадальная друза Сен-Жермена.

Претемный коннетабль демонстративно приподнял котелок, вытер платком пот со лба, затем вытащил из жилетного кармана золотые часы Брегета. Откинулась крышка, прозвенела сладкозвучная мелодия.

– Месье… – одновременно проговорил Градлон.

Леонид, подчиняясь рефлексу, завертел рукоятку.

Нечто блеснуло в главных воротах. Почудилось, будто гигантский электрический карандаш вывел в воздухе геометрическую фигуру с острыми углами. Та распахнулась, подобно пространственному кошельку – именно такие странные сравнения приходили в голову Александрову.

Под аркой, над самой землей и неподалеку от друзы в раскрытом саквояже, открылся портал.

Из него вырвалась фигура неизвестного Иного. Видно было, что он только что бежал изо всех сил и стремглав прыгнул в сумеречный коридор, чтобы оказаться в этом месте.

Иной упал. Затем встал на ноги. Повернулся лицом к порталу и воздел руки.

В окуляр камеры Александрова были видны темные сполохи его ауры.

А из портала вырвался большой огненный шар. Субстанция походила на сгусток ослепительно-белого пламени, постоянно искрила, но при этом вела себя абсолютно бесшумно, не создавая никакого треска.

Темный держал руки перед собой, словно упирался в невидимую стену. По сути, он сам эту стену и создавал: напор чистой Силы, известный как «ля прессьон» или просто «пресс».

Ему пришли на подмогу. Из портала выскочил еще один Иной, за ним третий. Только в отличие от первого в Сумраке их ауры показывали Светлых.

Эти двое тоже подняли руки кверху. Нетрудно было догадаться, что странный отряд организовал ни много ни мало Круг Силы.

Через объектив своей камеры Леонид не мог видеть лиц. Впрочем, эти жесты он хорошо помнил: их использовали те двое, что боролись с Яковом Вилимовичем на галерее собора Парижской Богоматери. И тогда в ход шла невидимая стена. Теперь же круг втроем держали Ноэль Кастелен, он же Аноним из Нотр-Дам, его правая рука Дюран – второй Аноним, и Темный маг Бурдонэ.

– Господа, время! – Пресветлый коннетабль с хлопком закрыл подзорную трубу.

– Погоди! – велел стоящий рядом Дункель.

Идея принадлежала как раз ему: предложить схваченным заговорщикам в обмен на жизнь и прощение выступить наживкой для Эмпириума.

Разумеется, жизнь и прощение должны были наступить после Трибунала. Можно было также не особенно сомневаться, что и то и другое наступило бы исключительно в человеческом качестве, с лишением всех магических способностей и званий.

Что предложили участвующим в заговоре вампирам, которых лишить способностей и при этом оставить существовать априори невозможно, не разглашалось. Леонид не присутствовал при разговоре Великих Инквизиторов с Кастеленом в подвале Трокадеро. От Светлых туда допустили только самого Градлона. Какие слова там говорились – оставалось лишь гадать. Александров не сталкивался с Кастеленом нигде, кроме Нотр-Дам, да и в соборе, по чести, общение с ним имел лишь Брюс. Но он вполне мог себе представить несговорчивость Иного, многолетняя охота за которым привела к столь сложной комбинации, как организация Иной экспозиции на Всемирной выставке.

Тем не менее согласие было получено и договор скреплен. Кастелен в известной мере мог торжествовать: он добился каких-то условий от Инквизиции. Но цена была непомерно высока, и вовсе не для него самого.

Заговорщики, прежде всего Темные, должны были выступить живой мишенью. В повседневной службе Ночного Дозора отлавливать тех же вампиров, подсовывая «живца» – разумеется, под защитой и присмотром, – прием вполне обыденный и хорошо себя зарекомендовавший. А вот противники так откровенно действовать не привыкли, хотя провокации Светлых на добрые дела тоже применяли издревле.

Сейчас же Темные должны были вызвать на себя Эмпириум и, спасаясь от него, вести живой сгусток Света к условленному месту. Кастелен и его Светлые подручные обязаны были в этом помогать. Именно они открыли портал к площади Согласия.

Бурдонэ, который был немногим старше Леонида, оказался последним в цепочке «загонщиков». Увы, сомневаться уже не приходилось – он также оказался и последним выжившим из сторонников Тьмы.

Леониду трудно было представить еще некоторое время назад, что по такому поводу он скажет сам себе «увы».

Эмпириум под аркой окончательно превратился в крупный огненный шар, похожий на боевое заклинание Светлых, но только чудовищных размеров. Шар пульсировал, зажатый невидимым давлением Иных. Казалось, он даже немного сплющивается с боков.

Но потом с его поверхности сорвались и ударили разряды.

Несчастного Бурдонэ мгновенно испепелило. Он словно взорвался изнутри, и оставалось надеяться, что ничего не успел почувствовать. Как, наверное, любой на его месте, если бы в него попала молния силой в тысячу обыкновенных.

Светлых тоже расшвыряло в стороны, будто деревянные чурки, сметенные битой в игре «городки».

Рука Леонида сама по себе мерно вращала рукоятку камеры, не увеличивая и не снижая скорости.

– Вот теперь пора, – спокойно и взвешенно произнес Дункель, опуская бинокль.

На первый взгляд, ничего более не случилось.

Эмпириум все так же пульсировал под аркой Порт Монументаль. Никто из Высших магов не сделал ни одного движения.

Но в Сумраке царило форменное светопреставление. Он как будто таял. Серость истончалась и уходила, а сквозь нее проявлялись краски. Это очень напоминало повреждение кинематографической пленки.

Причем серость уходила не просто в никуда. Она как будто втягивалась во вполне определенную точку. Этой точкой служила эмблема электричества – огромная статуя в нише у главного входа. Статуя представляла собой женскую фигуру в дивном наряде, что опиралась на вольтовы столбы, а в руках держала цветы. Внутрь бутонов вставили электрические лампочки. Светлые Иные, вероятно, замечали странноватое мерцание на первом слое, но считали это обыкновенным заклинанием-оберегом. Темные наверняка с толикой ехидства подозревали тут замаскированный накопитель. Но только Градлон и еще несколько приближенных знали правду. Статуя была одним из орудий крайнего случая – не просто накопителем Силы, а уничтожителем Сумрака – и играла роль своеобразного заземления.

Подобные статуе предметы, замаскированные под архитектурные изыски, стояли по всему периметру выставки. Пресветлый коннетабль выделил неслыханные средства на их обустройство. Теперь они приводились в действие.

Из Сумрака выкачивали Силу – так вампир досуха выпивает кровь жертвы.

Следом замерцала зеленым друза. Идея принадлежала опять-таки Градлону. Эмпириум не может существовать вне Сумрака, подобно тому как аэростат не может летать в безвоздушном пространстве, а медуза – жить без воды. Когда дух мятежного Бриана, преобразованный в новую сущность, лишится опоры, он будет поглощен тем же волшебным предметом, какой дал ему такую мощь. Как восточный джинн, что вырвался из сосуда и обманом заточен туда снова.

Зеленое сияние становилось все мощнее по мере таяния Силы вокруг. Потом наступил вдруг такой момент, когда рассмотреть что-либо сквозь Сумрак стало почти невозможно. Стоило поймать тень от ресниц, как перед глазами мелькало что-то неопределенно-призрачное, и снова возвращался обыкновенный человеческий мир. Одновременно с этим пришла тоска. Пришла, наверное, сразу ко всем, Темным и Светлым, хотя переживалась ими по-разному. С такой тоской человек будет смотреть на закат, осознавая, что солнце опускается за горизонт в последний раз…

Яркий свет озарил пространство под аркой, словно разом вспыхнули все лампочки, вставленные в это архитектурное чудо. Но электричество на сей раз оказалось ни при чем: Эмпириум проявился в обычном мире. Проявился всего на несколько секунд – и пропал.

– Кажется, все, месье… – сказал Градлон и механическим жестом прикоснулся подушечкой большого пальца к виску.

– Мы победили? – осведомился Морис.

Ответ стал ясен немедленно и без слов – и ответ тот был отрицательным.

Леонида переполнили удивительные ощущения. Не сказать, чтобы они были сильно приятными – как будто он хватил два стакана чистого спирту подряд без передышки. Александров даже перестал вращать ручку «Патэ». А когда он снова попытался посмотреть на арку через Сумрак, та предстала во всем сказочном великолепии, как дворец из «Тысячи и одной ночи».

Зато статуя электричества здесь в отличие от человеческого мира оказалась разбитой на мелкие куски.

И никакого шара чистого Света не было и в помине.

– Проклятье, он все разрушил! – сквозь зубы высказался Морис.

– Он сильнее, чем мы думали… – Градлон вдруг сорвался с места и быстро, едва ли не бегом, зашагал к Порт Монументаль.

– Куда вы, коннетабль? – крикнул ему в спину Великий Инквизитор Франции.

– Кастелен еще жив, черт побери все ваше Бюро! – зло бросил через плечо Пресветлый.

Леониду стало совестно. Он заспешил вслед за Градлоном, не забыв подхватить аппарат.

Никто из наблюдателей к ним не присоединился.

Леонид услышал, как открывается портал.

– Мы ждем вас в Трокадеро! – проинформировал Морис.

– Я буду там. – Градлон не останавливался.

Леонид все же оглянулся. Это стоило увидеть: наблюдатели уходили через портал в сумеречном облике. Последними исчезли мраморный рыцарь Морис и Вуивр, превратившийся в крылатого змея с мерцающим камнем во лбу. Пара Инквизиторов все же осталась на месте. Небось старшие велели доглядывать.

Под аркой они с Градлоном нашли два тела и горсть пепла. Дюран, он же второй Аноним, не дышал. Но Кастелен был действительно жив. Хотя аура едва светилась.

Пресветлый, однако, вопреки ожиданиям Леонида не стал тратить много времени на бывшего заговорщика. Он на ходу сложил лечебное заклятие – кажется, известное под названием «Авиценна», – и запустил в мятежного Светлого. Затем снял с шеи амулет и надел Кастелену. Амулет засиял красным в такт сердцебиению нового обладателя.

Градлон постоял и помолчал несколько секунд. Леонид догадался, что маг кого-то зовет через Сумрак.

– Шарль… – раздался сдавленный голос.

Леонид не сразу понял, что это заговорил Кастелен.

– Шарль де Грийе… – повторил тот, и дозорный осознал, что впервые слышит человеческое имя Высшего мага.

– Ноэль? – Градлон опять склонился над приходящим в себя мятежником.

– Его не остановить… – Слова давались Кастелену с великим трудом. – Свет… не остановить. Он сожжет Париж.

– Это мы – Свет, Ноэль, – мягко сказал Градлон. – А он – адское пламя.

– Он твой учитель…

– Больше нет.

– Я… не могу больше. Не нужно Силы. Прощай, Шарль.

– Не вздумай!

Градлон схватил раненого за плечи, но было поздно. Ладони прошли сквозь тело Кастелена. Оно таяло, как недавно таял Сумрак под действием заклятий.

Александров не видывал такого прежде, хотя, конечно, был наслышан. Такое доступно лишь Светлым. Уйти в Сумрак добровольно, словно бы утопиться, если чувство вины ничем не утолить.

– Проклятье! – выругался Градлон и ударил кулаком в мостовую.

Над тем местом, где только что лежало распростертое тело, вдруг завихрилась маленькая черная воронка.

В следующий миг воронка испарилась – коннетабль развоплотил то, что сам и вызвал.

А затем он медленно поднял глаза на Леонида.

У того вдруг перехватило дух от собственной догадки.

– Пресветлый! Месье де Грийе… – Александров зачастил, впервые назвав человеческую фамилию Градлона. – Выслушайте! У нас есть еще надежда. Только… мы должны вызвать инферно. Очень большое!

– Что? – Градлон, казалось, смотрел куда-то сквозь русского дозорного, а жилка на виске готова была разорваться.

– Помните месье Фрилинга из немецкой делегации? Он рассказывал мне об огромной воронке инферно, которая растет над Дрезденом. Нам нужна такая же воронка над Парижем! Тогда концентрированные Свет и Тьма взаимно притянутся и уничтожат друг друга. Как равновеликие отрицательная и положительная величины в сумме дадут нуль!

Взгляд Градлона, кажется, прояснялся. Пульсация жилки на виске уменьшилась.

– Кто-то должен проклясть город. Самый сильный Иной. Может быть, это будете вы, месье, или тот бедняга Тома, шухарт, которого мы сегодня поймали…

– Он нам не поможет, – отозвался наконец Градлон. – А я не смогу тягаться с Брианом, когда он в полной Силе. Но, похоже, я знаю, кто мог бы…

Он поднялся, подхватил стоящий в сторонке саквояж, бережно поместил в него друзу. Щелкнул замок.

– Идите за мной!

Леонид, держа камеру на треножнике у плеча, будто винтовку на параде, встал у него за спиной. Краем глаза он увидел, как к ним спешат Инквизиторы, но Пресветлый не собирался объяснять им свои планы.

В воздухе в арке Порт Монументаль открылся портал. Только он вел не на выставку.

Леонид шагнул за Пресветлым – и ему показалось, что они вдвоем поднимаются в воздух. Потому что Париж вдруг ушел куда-то вниз. Уже не поражали воображение «минареты» архитектора Бинэ, что нависали над головой. Коннетабль и русский дозорный оказались если и не выше их, то, наверное, вровень.

А затем Леонид узнал место. Он уже был здесь в компании Брюса.

* * *

На галерее химер собора Нотр-Дам в этот вечерний час было пустынно. Ни посетителей, ни служащих при храме, ни сантинель. Закат заливал древние известняковые стены алым – солнце уже готово было коснуться краем парижских крыш.

На галерее трепетала сеть охранных заклинаний. Волшебство с невольным уважением хранило то, что его отрицало. Леонид вдруг некстати подумал, что все способности Иных – как тонкая пластинка между человеческим познанием средствами разума и сверхчеловеческим божественным промыслом, непознаваемым для мозга и нервной системы. Ему непривычно было так думать, тем более он не был крещен в католическую веру, но храм упорно действовал на впечатлительного гостя.

Особенно в такой день и час.

– Нас выследят очень скоро, – сообщил Градлон, раскрывая саквояж – изумруды в алых лучах переливались таинственными оттенками. – Я и не старался затаиться. Это все не займет много времени. Главное, что случится потом. Поставьте вашу камеру, месье. Вы должны снять то, что произойдет, а потом точно исполнить мои указания.

– Что вы собираетесь делать, Пресветлый? – Леонид установил аппарат, припал к окуляру.

Солнце словно медленно плавилось в красном мареве, закат угасал, бесконечный День без Договора уходил во тьму, но для сумеречных картин вовсе не требовался привычный глазу свет.

– Для начала я собираюсь сделать признание. Жаль, что вы еще не имеете с собой фонографа, месье Александрофф. Что же, я сделаю признание в письменном виде.

Градлон извлек из-за пазухи небольшую книжицу в переплете из кожи, украшенной надписью, что блеснула в Сумраке лиловым. В книжицу был вложен карандаш. Пресветлый раскрыл молескин, потянув за шелковую закладку, и положил его на парапет галереи. Карандаш послушно занял вертикальное положение над пустой страницей, будто его держала рука стенографиста.

Совершив эти манипуляции, Градлон снова занял место перед камерой.

– Готовы, месье Александрофф?

Леонид кивнул и начал вращать рукоятку.

– Я – Шарль де Грийе, известный в Сумраке как Градлон, Высший Иной вне всяких рангов, Пресветлый коннетабль Ночного Дозора Парижа и комиссар Светлых сил Французской республики. Да будет Свет моим свидетелем! – Градлон поднял руку, и над ладонью возник и тут же погас короткий сполох. – Я делаю признание, ибо того требуют чрезвычайные обстоятельства. Я должен исправить то, что сотворили мой учитель и мой ученик. Мой учитель Бриан де Маэ перевоплотился в сущность Эмпириума, которая представляет Свет настолько концентрированный, что он перестал быть таковым и обратился в то, чему еще нет названия. Мой ученик Ноэль Кастелен способствовал этому из лучших побуждений, но развоплотил себя, не вынеся мук раскаяния…

В этом месте Леонид едва не выпустил рукоятку. Он знал, что связывало Пресветлого и Бриана, но отношения Градлона с Кастеленом до сей поры были неизвестны.

– …Я никогда не пытался воспрепятствовать поискам Кастелена с тех пор, как он встал на свой путь заговоров. Но я закрывал на это глаза и не пытался найти его сам, до того, как отыщет Инквизиция или Дневной Дозор. Я не проявлял усердия, потому что должен был бы немедленно передать его в руки Трибунала. Но я и не старался его переубедить. Теперь Кастелен ушел, а Бриан де Маэ навсегда расстался с человеческим обликом и сущностью. А это значит, что никто не сможет освободить добровольно заключенную в неживое Мари Турнье…

Леонид поймал себя на том, что рука предательски дрожит – но продолжает вращать механизм.

Перо, не знающее человеческих сомнений, бежало по страницам записной книжки.

– Никто, кроме меня. В этом я и собираюсь признаться. Установления Дня без Договора не дают права отменить решения Инквизиции. Я иду на это по собственной воле. Когда-то я сам рассказал своему ученику о возможности поменяться местами с приговоренным. Ноэль Кастелен предпочел отослать вместо себя другого… другую. Я же займу это место сам и отбуду положенное наказание за своего учителя. Но я делаю это не во имя избавления от вины, а во имя спасения Парижа. Дело в том, что остановить Эмпириум может только Мари Турнье. Она сама не знает об этом. Никто не знает. Мари Турнье – будущая Великая. Я сам выявил ее еще в детстве и принял меры. Договор не запрещает подобных стратегических ходов. Я запечатал способности девочки и наложил фальшивую ауру слабой Иной. Я всегда держал ее подле себя, чтобы можно было все время поддерживать иллюзию. Это должно было стать нашим тайным оружием. Кроме того, я знал, сколь трудно было бы воспитать Великую, когда она еще дитя. А главное – на какие уступки пришлось бы идти перед Темными. Вуивр, мой старый противник, я рассчитываю, что ты спишешь этот долг Ночному Дозору. После того, на что пойду я, и особенно после того, что сделает Мари. Если ее попытка будет неудачной, списывать долги уже не понадобится, ибо будет некому. Морис, я не рассчитываю на снисхождение Инквизиции в отношении себя. Но твердо настаиваю на том, чтобы с Мари Турнье были сняты все обвинения после того, как она справится с Эмпириумом. Опять же, в том случае, если ее попытка будет удачной. Я могу принять на себя ее приговор. Трибунал волен не освобождать меня из неживого, даже когда выйдет срок Бриану, а увеличить вдвое, втрое – или сколько ему будет угодно. Своим преемником на посту главы Ночного Дозора Парижа я оставляю моего заместителя Фюмэ, Светлого первого ранга. Свидетелем, хроникером и поверенным моих слов является господин Леонид Александрофф из русского Ночного Дозора. Ему же я оставляю инструкции для мадемуазель Турнье. Времени мало. Да помогут нам Свет, Тьма и Сумрак.

Градлон махнул рукой, и Леонид прекратил снимать.

– Пресветлый!..

– Не стоит, месье Александрофф, все уже решено. Держите! – Коннетабль вытащил из кармана амулет и бросил его Леониду. – Это вы наденете мадемуазель Турнье, когда она получит свободу. Так она быстрее восстановит силы и придет в себя. Потом еще кулон… – Пресветлый отдал новое украшение. – А вот это, – теперь Градлон снял перстень с большим красным камнем, – нужно будет надеть ей на большой палец левой руки. Именно так! Перстень распечатает и снимет фальшивую ауру. Морис, Дункель и все прочие поймут, кто такая эта девушка. И еще, – он достал портсигар и тоже протянул кинематографисту, – вот это вы отдадите лично в руки Морису. Скажем, здесь напоминание о старом-старом долге.

– Пресветлый…

Коннетабль отмахнулся.

– Скоро нас отследят, так что не перечьте. Я не случайно выбрал вас, молодой человек. Я оказался настолько слепым, что не заметил, как Мари спуталась с Ноэлем. Но я не настолько слеп, чтобы не увидеть в ее ауре то, что она почувствовала к вам. Я воспитывал ее с детства и старательно оберегал от различных романтических настроений. Но то человеческое, что в нас есть, не обуздать.

– Месье…

Градлон снова поднял руку, останавливая слова Леонида.

– Кто бы мог подумать! Русский изобретатель… Впрочем, Иные изобретатели – не меньшая редкость, чем Великие волшебницы. Так что она знала, кого выбирать. А я плохо знал ее. Слушайте меня, молодой человек, потому что Мари должна будет послушаться вас. Именно для того вы мне и нужны. Вы должны будете ее убедить наслать проклятие на город. Кулон поможет, он что-то вроде увеличительного стекла, позволяет собрать всю мощь Иного. Он заменяет собой катастрофы и потрясения. Хотя потрясений для девушки и так предостаточно. Думаю, когда она придет в себя, то будет готова. Покажите ей вашу картину. А потом расскажите, что сначала Эмпириум уничтожит всех Темных. Этого будет достаточно, чтобы всколыхнуть Сумрак и вызвать такое, что не снилось Иным ни до эпохи Великого Договора, ни после. Потом он примется за Светлых, а ведь никто из нас не святой. Тьма есть даже в нас, хотя мы и выбрали другое. А затем, когда сожжет и Темных, и Светлых, он возьмется за людей. Я думаю, этого ей хватит для проклятия. Нам пора. Прощайте, месье Александрофф. Надеюсь, смогу увидеть вас, когда истечет срок всех моих приговоров. Не используйте сейчас ваш аппарат. Пусть этого никто не увидит. И да, совсем забыл…

Градлон напрягся и с полминуты как будто сосредоточенно думал о чем-то. Леонид боялся прерывать его раздумья. Затем на руках Пресветлого неизвестно откуда появился сверток. Впрочем, известно откуда – глаз и нервы даже у Иного не позволяют заметить, как другой уходит в Сумрак и тут же возвращается.

– Вот одежда для Мари.

Леонид вспомнил, в каком виде появился из химеры Бриан, и покраснел.

Пресветлый развернулся, оставляя сверток в руках единственного свидетеля его признания, и направился к друзе. Та засветилась.

Градлон стал напротив химеры, в которую добровольно заключила себя Мари. Изумруды засверкали сильнее, это было заметно и в обычном человеческом мире. А в нечеловеческом над друзой развернулась маленькая Аврора бореалис. Затем северное сияние превратилось в один-единственный зеленый луч, бьющий из верхушки самого высокого изумруда в химеру. Луч выписывал на ней символы, будто карандаш. Леонид не к месту подумал, что если человек когда-нибудь станет использовать такие лучи в качестве оружия, то Иным уже нечего будет делать на планете.

Ослепительная вспышка, казалось, прожгла все сумеречные слои, известные и неизвестные, и прервала его мысли. Вспомнив, что сейчас произойдет, Леонид бросился к подножию статуи.

Градлона уже не было на галерее. У постамента каменного чудовища скорчилась на плитах обнаженная девушка с растрепанными волосами. Разбрасывая ворох одежды, Леонид раскрыл длинную накидку и опустил ее на Мари. Затем надел ей на шею амулет, как учил коннетабль. За амулетом последовал кулон; наконец и перстень занял место на холодном, как смерть, пальце. Но Леонид, даже не читая ауры, видел, что Мари жива. Он обнял ее и вдруг пожалел, что не носит с собой фляжки с коньяком или водкой.

Но заряженные Пресветлым вещи делали свое дело лучше всякого спирта.

Мари приходила в себя. Открыла глаза.

Леонид вспомнил и то, чему его учили когда-то на первом курсе медицинского факультета, и то, что ему преподавали касательно лекарской магии в Дозоре. Он сотворил «Авиценну», заклинание, которое действует тем лучше, чем яснее представляет его создатель человеческую физиологию. Вот почему древние маги-целители рассекали трупы не хуже и не меньше, чем их собратья-анатомы.

Взгляд девушки сделался осмысленным. Она посмотрела на Леонида. Затем первое, что она сделала, – это запахнула плотнее накидку у себя на груди и плечах.

Дозорный обнимал ее и подыскивал слова. Градлон дал указания о том, чего необходимо добиться от его протеже, и ни одного совета – как же именно это сделать.

Явление посторонних избавило Леонида от мучительных поисков.

С хлопком открылся портал, и на галерею химер шагнул тяжелый инквизиторский сапог.

Еще хлопок, еще и еще. Светлые, да и Темные, все вместе пришли бы через один сумеречный коридор. Серые никогда не экономили.

– Именем Инквизиции! Выйти из Сумрака! Оставить всякое сопротивление! – прогремел голос, почему-то с едва заметным акцентом.

– Никто не сопротивляется, месье! – поднял голову Леонид. – У меня раненая. Мадемуазель нуждается в помощи.

– Это преступница, – из-за спин других обладателей балахонов, мгновенно заполнивших узкую галерею, вышел Инквизитор, откидывая капюшон. Но уже по интонациям можно было узнать Мориса Французского. – Ее ждет Трибунал.

– Ее ждет прощение, – дерзко ответил Леонид. – Согласно последней воле Пресветлого коннетабля Парижа. Вон там есть документ. – Он махнул рукой в ту сторону, где все еще висело в воздухе перо над записной книжкой Градлона. – А я, как только смогу, представлю вам кинематографическую ленту.

Другой Инквизитор, сбрасывая капюшон, завладел молескином. Это был тот, кого все за глаза называли Совиной Головой.

– А сам Градлон, надо полагать… – Морис перевел взгляд с Леонида на химеру.

Он не закончил. Он все понял.

– Градлон просил передать вот это лично вам. – Продолжая обнимать Мари одной рукой, другой Леонид извлек заветный портсигар.

Морис точно нехотя все же принял дар Пресветлого.

– Это многое объясняет… – Совиная Голова, прочитавший запись монолога, сделанную пером-самописцем, приблизился и указал на раскрытую страницу.

Он мельком взглянул на Мари и взмахнул рукой.

Раздался еще один хлопок, в воздухе раскрылся еще один коридор. К удивлению Леонида, оттуда показались сразу двое. Первой – одетая в строгий серый наряд женщина. О возрасте ничего нельзя было сказать определенно: она вполне могла быть и чуть старше Лени, а могла быть ровесницей его прабабки из Орловской губернии. Но почему-то не оставалось сомнений, что женщина – тоже Инквизитор. Александров и мысли не мог допустить ранее, что там служат и дамы, хотя… даже если раньше это и не было принято, эмансипация не могла не брать своего.

У женщины в руках был небольшой саквояж.

Вторым, кто показался из портала, был Темный целитель Фрилинг. Выходило, немец был связан с Инквизицией куда более тесно, чем сам утверждал.

Фрилинг кивнул Леониду. А затем эти двое решительно отстранили его от Мари и занялись ею сами. Женщина открыла саквояж, который оказался набит всевозможными склянками и множеством предметов, что традиционно использовали целители в своих манипуляциях.

Вдвоем с Фрилингом они даже развернули над собой нечто вроде шатра из сгустившегося тумана, за этим пологом ничего толком нельзя было разглядеть.

– Девчонку немедленно приведут в порядок, – сказал Дункель. – Но черт побери…

Великий Инквизитор Франции, внимательно читающий страницы записной книжки Градлона, поднял на него укоризненный взгляд, и Совиная Голова не стал продолжать. Выражаться в главной католической святыне страны – это было слишком.

– Проклятие? – теперь Морис обращался к Леониду.

– Совершенно верно. Мадемуазель Турнье должна наслать проклятие на город. И сделать это как можно скорее. До того, как закончится День без Договора.

День, впрочем, уже как таковой закончился. Инквизиторы своим появлением на галерее словно поставили точку, окончательно принеся с собой наступление ночи.

Но до полуночи еще оставалось время.

– На выставке почти не осталось Темных. Они бросились врассыпную. Спешно покидают город. Он успел убить еще несколько Иных.

– Явно высокого ранга?

– Да, – ответил Морис.

– Но только в центре Парижа?

– Что-то мешает ему покинуть территорию выставки. Видимо, только пока. Если необходимо проклятие, то мадемуазель должна наслать его как можно быстрее.

– Это не в моих силах, месье, – послышался уверенный голос Мари.

Леонид даже удивился: настолько тот был лишен тени всякой слабости. Бриан после освобождения говорил совсем иначе. Можно было поаплодировать эскулапам Инквизиции. Хотя наверняка и амулеты Градлона выполнили свою роль. А может, относительно небольшой срок, проведенный ею в камне.

Он повернул голову. Туманный полог исчез. Мари стояла полностью одетая в строгий наряд серых тонов, и даже волосы ее оказались убраны.

– Я не могу проклясть город, – сказала девушка. – Я знаю теперь, кто я, благодаря месье Дункелю. Но это ничего не меняет.

– Постой, – шагнул к ней Леонид, как будто этим своим шагом переходя на «ты». – Пресветлый сейчас занял твое место в этом чудовище. Тот, кого ты выпустила, переродился в живой огненный шар. Он убил всех твоих товарищей. Из-за него навсегда ушел в Сумрак Ноэль Кастелен. Ты осталась совсем одна, а эта тварь, ради которой ты всем пожертвовала, будет только крепнуть и убивать все новых и новых Иных. Когда не останется Темных, Эмпириум перейдет на Светлых, когда не останется Светлых – перейдет на людей. И ты не можешь его проклясть? Пожелать, чтобы у него закончилось топливо? Чтобы ему пусто было, в конце концов?

Последнюю фразу Леонид и сам не заметил, как произнес по-русски.

– Я знаю, что такое инферно, – спокойно ответила Мари. – Чтобы его вызвать, нужно очень сильно ненавидеть. А я… много всего чувствую. Мне горько, мне обидно, мне жаль. Но у меня нет ненависти. Даже к Бриану. Даже вот к этим господам, которые могут сотворить такое с живым существом, превратить его в статую, но оставить в сознании. Я не могу вызвать проклятие…

– Как же так, сударыня? – неожиданно вкрадчивым голосом осведомился Морис. – По вашей милости Бриан освободился и превратился в Светлую мерзость… Не думал, что вообще такие слова могут сочетаться… Ради вас Пресветлый коннетабль обрек себя на много веков пребывания в камне. Вы пробыли там отнюдь не год, но знаете, каково это. Что вы думаете на свой счет, мадемуазель Турнье?

Леонид понял, к чему клонит Великий Инквизитор. Он собрался было возразить, как бы это ни абсурдно звучало – спорить с тем, кто явно старше вот этого храма. Но Мари успела раньше:

– Трибунал может судить меня и приговорить, к чему сочтет нужным. Но я не собираюсь осуждать себя сама. Тем более за то, чем не обладаю.

– Пресветлый коннетабль настаивал на прощении для вас, только если вы исполните то, что он… велел. – Морис явно хотел сказать «завещал», но в последний момент передумал. Взглянул на портсигар Градлона, который все еще держал на ладони. – Но если вы откажетесь, то и его слова потеряют силу.

– Поступайте как знаете.

«Они ее убьют, – подумал Леонид. – Найдут для нее другую статую. А Эмпириум продолжит метаться по городу и будет только расти». При мысли о сущности, не так давно носившей имя Бриана, он почему-то испытал холод.

И не сразу осознал, что это за холод. Осознав же, сделал несколько шагов в сторону под недоуменными взглядами. Склонился над друзой. Прикоснулся к самому высокому изумруду.

Галерея исчезала. Вместо нее вокруг проявились различные химические приборы и запылал камин, не дающий тепла.

А за столом, беспорядочно заваленном свитками и раскрытыми книгами, сидел чародей Брюс.

– Яков Вилимович! – Леонид бросился к нему.

Ушедший маг тяжело поднялся навстречу. Его объятие было коротким – и столь же холодным, как и все в этой воображаемой Сухаревой башне. А еще – невероятно слабым.

– Слишком мало времени, юноша. Дозвольте перемолвиться с вами парой слов. Я вел бы разговор с Инквизицией сам, но больше не в силах занять ваше тело.

– Но как вы?..

– Мой проводник в мир живых – сии изумруды. Таинство, проведенное через них над сим истуканом, разрушило течение энергий. Все равно что дверь притворило сильным ветром, ежели угодно. А затем, когда Пресветлый таинство вдругорядь совершил, дверца и отворилась заново. Токмо не как ранее, а на малую щелку. Но хватить должно… Я все еще вижу вашими глазами и слышу вашими ушами. Девица не лжет. Не в ее силах проклинать, как не в моих – ожить.

– Но она – Великая!

– Я уразумел сие довольно скоро, а окончательно уверился здесь, в соборе. Токмо сообщить вам не успел, началась моя битва. Градлон мог долго прятать истину от живых, но не от теней.

– Как же тогда вызвать инферно?

– В городе еще остался большой мастер. Самый искусный в Старом Свете.

– Кто?

– А кто проклят сам от века и несет сие с собой, куда бы ни явился. Кого страшно не любят звери, а чтят только крысы.

– Король! – От выкрика Леонида, казалось, зазвенели все склянки в лаборатории.

– Я много узнал от теней, пока ждал, что мы снова увидимся. Тот Инквизитор, у которого шпага вместо магического жезла… Тот, что спасал вас, юноша… Он послал нескольких мятежников навечно в Сумрак. А я их встретил. Знание в уплату за знание. А знание – единственное, что ценно в Сумраке, запомните сие. Они прятали Крысиного Монарха в своих подземельях, а затем выпустили. Более молодые мятежники подарили им сию мысль, когда сотворили чудовище из синего мха. Король должен был отвести всем глаза – и отвел. Теперь надобно схватить его ранее, чем до него доберется исчадие Света.

– Но как, Яков Вилимыч? Оборотни искали его целый день – и бесполезно!

– Оборотни не терпят крыс, но вовсе не питаются ими. Лучший крысолов тот, кто готов их съесть.

– Кот-перевертыш?

– Или аспид.

– А разве есть в Париже такой… аспид?

– Есть. Из Санкт-Петербурга приехал. В одном экипаже с вами, юноша.

И тут Леонид вспомнил дневного дозорного Евгения. Сначала в купе поезда. Затем как увидел того в Старом Париже сегодня утром. Не чутье ли привело Темного туда, где Крысиный Король нашел свои первые жертвы?

– Мудрому достаточно, – сказал Брюс. – Еще свидимся, надеюсь. Сила уходит…

Лаборатория в Сухаревой башне начала таять. Леонид по-прежнему находился на террасе колокольни Нотр-Дам, держась рукой за самый высокий изумруд из друзы.

Сколько времени он говорил с ушедшим?

Вряд ли для остальных прошло дольше мгновения.

– Господа! – Леонид выпрямился. – Кажется, я получил важное известие…

– От кого же? – недоверчиво спросил Морис.

А Мари посмотрела на Леонида с надеждой. Она явно думала, что через друзу с ним разговаривал Градлон.

– От того, кому Европа стольким обязана…

Эпилог.

Самое величественное зрелище выставки разворачивалось над Марсовым полем, но, увы, никому из простых смертных не дано было его увидеть.

Впрочем, Иные тоже предпочли ретироваться подальше. Договор уже снова обрел силу на всей территории Парижа. Инквизиция наскоро состряпала циркуляр и довела до сведения всех Светлых и Темных Парижа, будь то приезжие или проживающие, строжайший приказ – покинуть выставку до особого распоряжения.

Потому сейчас почти все оставшиеся Иные собрались на башне Эйфеля.

Евгений-Шагрон стоял за спиной Крысиного Короля. Он принял свой довольно отталкивающий сумеречный облик змееподобного существа с двумя руками и двумя ногам, зато без хвоста, и следил за жертвой немигающим взглядом рептилии. Темный был страшно недоволен, что ему пришлось временно прекратить любимое занятие – езду на автомобиле, и это недовольство не сулило Королю ничего хорошего.

Сам Король выглядел совсем не так, как представлялось Леониду. В Сумраке он даже не умел превращаться в крысу, хотя руки его становились похожими на лапы грызуна, а резцы удлинялись. Кроме всего прочего, этот субъект вне человеческого мира был совершенно лыс. Но и вне мира, доступного лишь Иным, ничего крысиного в нем не проглядывалось. Напротив, Король больше всего напоминал откормленного и довольного кота.

Довольным ему надлежало быть хотя бы тем, что от имени Лелю и всех вервольфов Парижа ему были обещаны целые сутки, чтобы убраться из города и не быть преследуемым. Разумеется, в случае успеха предприятия. На случай неуспеха Лелю с несколькими соратниками окружили башню внизу.

Хотя, если бы план провалился, спасаться бегством пришлось бы им.

Из Инквизиторов за происходящим лично наблюдал только дон Рауль. Хранитель легенд обязан был засвидетельствовать правдивость еще одной. У него над плечом висел прозрачный хрустальный шар размером с голову. Морис, Дункель и прочие, надежно укрывшись где-то в хорошо укрепленном подвале, следили за всем через него: шар посылал картины на точно такой же, установленный в их логове.

Кроме прочего, сеньору Раулю надлежало забрать ленту, отснятую Александровым. Сам кинематографист не имел права ни проявить ее, ни просмотреть вне стен Инквизиции.

От Светлых на площадке находились бывший заместитель Градлона месье Фюмэ и Мари. Теперешний Пресветлый увешал себя магическими предметами, как рождественскую ель – игрушками. Но в человеческом мире разглядеть этого под его костюмом было невозможно. У Мари были только те артефакты, что оставил ей прежний коннетабль.

Претемный Вуивр своим присутствием не почтил.

Впереди, над Марсовым полем, крутилась огромная черная воронка размером, наверное, с жерло Везувия. По сравнению с ней и колесо обозрения позади Дворца электричества, и Небесный Глобус казались детскими рисунками.

Самое трудное было – спрятать воронку до того, как она наберет требуемую силу. И здесь, как ни странно, помогли Темные, у которых имелся большой опыт по этой части. Они погрузили воронку на второй слой Сумрака, в то время как Эмпириум если и проявлял себя, то либо на первом слое, либо в человеческом измерении.

Всем парижским Иным после сумасшедшего Дня без Договора пришлось пережить еще несколько весьма напряженных дней затишья. То, что когда-то было Брианом, тоже затаилось. Но все Светлые накопители, расставленные по приказу Градлона на периферии выставки, – Ночной Дозор это тщательно проверил, – были опустошены.

Однако теперь с проклятия были сняты все незримые оковы, словно у аэростата обрубили швартовочный канат и сбросили часть балласта. Воронка показалась на первом слое.

Марсово поле здесь выглядело не так, как мог узреть человеческий глаз при солнечном свете. Выставочные павильоны еще не успели толком прорасти сюда и смотрелись эфемерными, полупрозрачными, как мечты архитектора. Даже башня Эйфеля здесь оказалась сделанной не из железа, а похоже, из бронзы. Ее конструкции увивали длинные пряди синего мха, точно лозы винограда. Но тратить силы на его уничтожение никто не собирался.

Леонид занимался привычным делом – крутил рукоятку, однако ему было не по себе. Он много раз видел маленькие воронки проклятий, но никогда – столь исполинскую. Он представлял себе подобное над лондонским Тауэром перед тем, как на город обрушилась чума, и поеживался. Затем представил себе медленно растущую воронку над Дрезденом, о которой рассказывал Фрилинг. Неужели вот этот самодовольный Темный, похожий не на короля, а одновременно на буржуа и зажиточного пролетария, мог наслать чуму или нечто вроде того на Париж?

Леонид присутствовал и при сцене, когда Шагрон тащил этого субъекта на башню. Тот возмущался, апеллировал к Договору и заявлял, что поступает всего лишь сообразно его природе.

Всего лишь. Природе.

Александров чуть не огрел его камерой по голове, но сдержался в присутствии Мари. Он даже начал испытывать симпатию к Темному любителю авто Шагрону. Евгений к тому же оказался и великолепным сыщиком, найдя Крысиного Короля меньше чем за сутки и совершенно не опасаясь при этом перемещаться по городу, где за каждым углом мог поджидать Эмпириум.

Черная воронка медленно поворачивалась, поднимаясь все выше и обретая все большее сходство с гигантским воздушным шаром. Ее узкий хвост изогнулся и соединился с верхушкой башни. Аппарат уже не мог запечатлеть это во всей красе.

– А вот и их Светлость, – мрачно процедил Шагрон по-русски. Но через Сумрак его все поняли.

Эмпириум возник неподалеку от воронки. Сейчас он походил на огромную шаровую молнию, но размер не шел ни в какое сравнение с инферно. Сгусток Света начал медленно облетать воронку.

– А все говорят – Земля вертится вокруг Солнца. – Шагрон обнажил острые зубы и моргнул нижними веками.

Эмпириум продолжал свое путешествие, как будто не желая нападать.

– Сделай что-нибудь, твое крысейшество. – Шагрон толкнул Короля в плечо. – Или крысичество?

– Что я могу? – раздраженно повернулся к нему Король. В миру его, как выяснилось, звали ни много ни мало Франсуа Верлен, будто бы в честь сразу двух поэтов – не то издевка судьбы, не то прихоть Сумрака. – Я израсходовал почти все, что у меня было. Я же не закончил цикл…

– Не перегрыз сколько положено? – бросил Фюмэ.

Самым неприятным оказалось, что проклятие Король никогда не насылает со зла. Он вообще не желает никому ничего плохого. Даже в отличие от простых оборотней крайне редко кусает до смерти. А проклятие – нечто вроде отходов его сумеречной жизнедеятельности, отторжение продуктов распада Тьмы перед тем, как залечь в очередную вековую спячку.

По совести, время это еще не наступило.

– Хорошо, – продолжил Фюмэ. – Я с тобой поделюсь.

– Нет, – вдруг сказала Мари. – Я.

– Круг Силы, – изрек дон Рауль, до того, по обыкновению, незаметный. – Сеньорита передает, мы способствуем. Я взываю через Сумрак к Великим.

Леонид без объяснений понял, что они собираются предпринять. Получив неожиданную инъекцию, воронка резко вырастет. Она может даже прорваться – тут был риск. Но и Эмпириум не сможет не откликнуться. Они наконец-то сойдутся.

– Нам помогут, – после секундной паузы заявил Инквизитор.

Он взял Мари за руку. Та взяла за руку Короля. Она сделала это легко и просто, без тени отвращения. Впрочем, Франсуа Верлен никого от себя не отторгал даже в Ином облике, а в человеческом еще и благоухал великолепной туалетной водой «Убиган». Он вообще был щеголем.

К странному хороводу присоединился и Фюмэ.

– Не вздумайте, юноша, – остановил Ленин порыв Рауль. – Ваше дело – снимать.

Последним место в Круге занял Шагрон.

Александров представил себе, как где-то в подвале Трокадеро вокруг прозрачного шара так же взялись за руки Инквизиторы, будто на сеансе столоверчения. И отправляют Силы испанцу, точно электричество по бронированному кабелю для сильных токов.

Воронка шевельнулась. Ее мерное кручение нарушилось. Было похоже, что в глубине всколыхнулось нечто живое. Потом воронка немного распухла.

Эмпириум застыл на месте. Его повело в одну сторону, в другую…

– Чего же ты ждешь, Светляк-переросток? – произнес Шагрон и облизнулся длинным раздвоенным языком.

Лицо Крысиного Короля покрыла испарина.

Александров снимал инферно и Эмпириум. В объектив не попадало то, что творилось вокруг горстки Иных на ресторанной площадке Эйфелевой башни.

А гигантский огненный шар вдруг рванулся к ним.

– Что за… – Прежде чем Шагрон успел договорить, Круг распался.

Фюмэ простер руки над головой, будто собирался оттолкнуть Эмпириум. И действительно, движение чистого Света остановилось.

– Укройте Верлена! – выдавил Фюмэ, не поворачивая головы.

Шагрон схватил Короля и исчез – утащил на второй слой.

Бриан, хотя и переродился в энергетическую сущность, видимо, все же не растерял остатков разума и воли. Он легко определил, кто именно поддерживает инферно, и решил для начала уничтожить причину, а не следствие. Бывало такое, что проклятие рассеивалось вместе с гибелью того, кто его наложил. Бывало – но не всегда, особенно если накладывал опытный Иной.

Он вряд ли бы дотянулся до второго слоя – но и скрываться там можно было от силы несколько минут.

– Я не могу… слишком долго… – Фюмэ даже засветился. Он сосредоточился на том, чтобы выставить «щит» перед Эмпириумом, и перестал обращать внимание на прочее. Новый Пресветлый, еще не утвержденный Инквизицией, наконец обрел сумеречный облик – ослепительно-белая фигура в сверкающем плаще до самой земли и с волосами до плеч. Не хватало лишь нимба и крыльев за спиной.

К нему сзади скользнул Рауль, положил левую, живую руку на плечо. Правую, стальную, окутывало голубоватое сияние; мерцали, точно лампы Порт Монументаль, вделанные в этот шедевр магической инженерии кристаллы.

Леонид плавно развернул камеру в их сторону. И вовремя – рядом с Фюмэ встала Мари. Она положила ему руку на другое плечо.

Они простояли так минуту, а между ними и черным опрокинутым конусом инферно висело маленькое солнце.

Потом Леонид увидел, как Мари пошатнулась.

Можно сколько угодно называть проклюнувшийся из желудя росток дубом. Однако по-настоящему могучим деревом ростку суждено будет стать лишь через несколько лет, а то и десятилетий. Можно сколько угодно убеждать вчерашнюю слабенькую Иную в том, что она – Великая. Однако это не прибавит ей уверенности и умений. Мари следовало бы год за годом расти под присмотром мудрых наставников, постепенно набираться сил и навыков, а ее сразу кинули в самое пекло, даже не дав времени отойти от потрясений и привыкнуть к собственным возможностям, оценить их, научиться использовать…

Александров уже был свидетелем тому, как непринужденно Инквизиция берет паузы, когда дело касается жизни и здоровья Иных, запятнавших себя участием в заговоре: никто из Старших Инквизиторов даже не помыслил прийти на помощь несчастным Кастелену, Бурдонэ и Дюрану в их отчаянной попытке остановить Эмпириум перед входом на выставку. Мадемуазель Турнье, несмотря на свой новый статус, столь же небезупречна в их глазах. Великая Светлая – так что ж? Не будет Великой – не будет и проблем с нарушением баланса в пользу и без того самого сильного Ночного Дозора Европы. Инквизиторов это вполне устроит. С них станется пожертвовать Мари! А сама девушка слишком ответственна, чтобы повести себя как-то иначе, даже твердо зная, что может выступить в роли разменной фигуры.

Не раздумывая более, Александров бросил камеру, подбежал к Мари и схватил за свободную руку в тот самый момент, когда она уже готова была лишиться чувств. Пальцы девушки были холодны; скорее всего в таком состоянии она даже не почувствовала его прикосновения. Леонид занял место в новом Круге Силы. Дон Рауль через плечо покосился на него. Правда, дозорный не смог определить, с одобрением ли – совсем недавно Инквизитор наказал ему снимать и не вмешиваться. Неужели он тоже из тех, для кого судьба Мари – всего лишь судьба заговорщицы, которой надлежит искупить свою ошибку жизнью?

Так или иначе, вмешательство Александрова помогло удержать Круг. Почему-то некстати мелькнула в голове детская сказка про репку. В роли мышки, правда, должен был бы выступать Король, но места в их цепочке перераспределились несколько иным образом.

Совсем скоро дозорный ощутил тошноту и вызванную слабостью дрожь во всем теле – то же самое он испытывал, когда держал руку в огне камина, отдавая последние крохи Силы Брюсу. Вот только тогда нехватка дыхания, головокружение и прочие физические недомогания были иллюзорными; теперь же Леонид ясно сознавал, что грядущий обморок будет самым настоящим.

Обморок – а за ним и окончательное небытие.

Никто не придет, никто не выручит. Память услужливо подкинула пудовые кулаки городового и мягкий уверенный голос дознавателя – как символ отчаянной безысходности из той, еще человеческой жизни. А следом за этим образом – другой, не менее яркий: сияющая снежная равнина за окошком поезда, увозящего молоденького Леню из отчего дома. Безупречная целина, бесконечный чистый лист, в который так мечталось вписать свою историю… Не вписал. Не успел.

«Яков Вилимыч! – мысленно возопил Леонид, потому что взывать больше было не к кому. – Выручай!».

Странный холод ощутился где-то в самой глубине души. Брюс усиленно раздувал мехи над какой-то из жаровен в своей воображаемой башне. Пламя не давало тепла, но пересылало чуть-чуть Силы. Едва-едва. Но и за это Леонид был необыкновенно благодарен.

А затем краем глаза он увидал, как, разбрасывая ресторанные стулья, со второго слоя вырвались Шагрон с Верленом. Темный в образе двуногого аспида толкнул Крысиного Короля вперед, а тот размахнулся и что-то метнул. Что-то черное и крутящееся.

Леонид сумел разглядеть снаряд.

Верлен сотворил еще одно проклятие. На этот раз, видимо, он проклял все и всех совершенно искренне, а не просто потому лишь, что такова его природа. Этот черный вихрь еще не успел превратиться в воронку, а являл собой подобие диска.

Эмпириум сорвался с места и встретил диск. Раздался треск, какого, наверное, не слыхивал этот слой Сумрака. Сгусток Света перестал быть шаром, раскрывшись в громадный огненный цветок. Его лепестки теперь жалили большую воронку инферно, а та неожиданно пошла на попятную, отшатнулась.

Тьма боится Света, что бы она про себя ни думала.

В разные стороны летели молнии и нечто вроде огненных метеоров. Один такой все же поразил Верлена. Переворачивая столы, Крысиный Король пронесся через всю площадку и вылетел наружу с противоположной стороны. Свет наверняка убил его раньше, чем тело коснулось земли. Лелю с товарищами так и не получил своей добычи, а отсрочка, данная Инквизицией, пропала втуне.

Эмпириум пожирал воронку, но и сам таял. Его лепестки становились все меньше и меньше, и зрелище все больше напоминало маленькое солнечное затмение над Эйфелевой башней.

Леонид не видел последних сполохов и последних секунд жизни того, кто еще недавно был Брианом де Маэ. Он подхватил на руки Мари. Девушка была без сознания. Фюмэ тоже изрядно досталось, но его спасли многочисленные артефакты.

– Какую ленту вы упустили, юноша! – устало сказал дон Рауль.

«Зато я не упустил другого, – думал Леонид, пошатываясь под весом своей хрупкой ноши, – и Эмпириум меня задери, если я сделал неправильный выбор!».

Над башней уже не было ни Тьмы, ни Света. Только серое марево.

Они вышли из Сумрака все вместе. Шагрон и Фюмэ вернулись к привычному облику людей, Рауль снова как будто бы обрел две живые руки и сменил костюм, более подходящий Дону Джованни из оперы Моцарта. Он не забыл прихватить с собой камеру Леонида.

– Пусть господин Мельес снимет лучше… – с запозданием ответил испанцу Александров, усаживая бесчувственную Мари на ближайший целый стул.

Аура девушки была странной. Более сглаженной и тусклой, чем обычно.

Он сам едва не падал от усталости и мечтал почему-то о большом прянике или куске сахара… он даже готов был бы съесть целую сахарную голову. Но вместо сахарной головы перед глазами явилась плитка шоколада, протянутая заботливым Фюмэ. Рауль прихлебывал из небольшой фляги – видимо, там у него был припасен ликер.

– Я должен поблагодарить вас от имени Ночного Дозора, месье, – сказал Фюмэ Шагрону. – Еще немного, и мадемуазель Турнье лишилась бы жизни.

– …А так – всего лишь стала пустышкой. – Последнее слово Евгений произнес на русском.

Леонид понял его. В Ночном Дозоре, правда, работников, что полностью лишились Силы, называли выпитыми. Темные же в выражениях не церемонились.

– Это поправимо, – заметил Фюмэ.

– Я буду свидетельствовать об исключительной роли и даже героизме сеньориты, – сказал Рауль.

– Мне, право, неловко, господа, – сообщил Евгений. – Я, выходит, и здешнему Дневному на руку сыграл. Мадемуазель теперь к следующей выставке только в Сумрак войти сможет. Честно скажу – мне жалко, Тьма меня задави. Хотя она и Великая.

– Величие и магия женщины, любезный, – дон Рауль натягивал перчатку на искусственную руку, – от способностей Иной не зависят. Поверьте моему опыту.

* * *

Настоящий конец этой истории, однако, наступил не на Эйфелевой башне. И не весной, а осенью одна тысяча девятисотого года.

Самая большая торгово-промышленная выставка в истории человечества подошла к концу. Уже состоялось большое торжественное закрытие с участием президента и всех мэров Франции и грандиозный банкет в саду Тюильри. Еще ранее, 18 августа, прошло вручение наград, коих Россия получила более полутора тысяч, из них 212 – высших и 370 – золотых медалей. Публики в последние октябрьские дни выставки являлось, как ни странно, больше обычного. К тому же администрация снизила цену входных билетов до двух су в последний день, а к полудню и вовсе до одного су. Раздосадованные торговцы билетами, которые напоследок рассчитывали на крупные барыши, стали в пику администрации раздавать эти билеты даром.

Некоторые павильоны улицы Наций закрылись уже в четыре часа, и толпа не смогла туда попасть. Экспозиты Иных во дворце Трокадеро были закрыты и того раньше.

Иные тоже раздали все заслуженные награды, в том числе и тем, кто участвовал в событиях Дня без Договора и последующих дней. Евгений получил от Инквизиции право открыто пользоваться сумеречным именем Шагрон. Фюмэ утвердили на посту Пресветлого коннетабля Парижа, более того – битва с Эмпириумом намного подняла его силу.

Английская делегация за поимку мятежников удостоилась также множества преференций. Самым неожиданным известием стало то, что ее комиссара Артура направляют в Москву. Инквизиция, конечно же, не могла не пойти навстречу, учтя все его заслуги. Но главное объяснил Леониду Семен Павлович, с которым тот снова оказался рядом на церемонии закрытия.

– Слухи тут ходили, Претемный наш давно об отставке просил, – поведал Семен. – В Европу ему хотелось, на покой. Он же, почитай, еще при Петре на должность заступил, а сам из голландцев. Выходит, нашли ему замену. Только вот почему варяга? Не к добру это…

Леонид был согласен, что не к добру. Необычайно хитрый англичанин внушал ему безотчетную тревогу. Что такой комбинатор станет делать в Москве? А он явно отправляется туда неспроста. Доказал свои умения в Париже.

– А самое-то неприятное другое, – подумав, заговорил опять Семен Павлович. – Я в Дозоре ведь уже много лет. Примета есть такая, Леонид Сергеич: раз Претемный сменился, жди и Пресветлого нового. Или наоборот. Видел, как этот ихний коннетабль перед Инквизиторами стелется? Чует – скоро и его попросят.

Однако самое неожиданное случилось потом. С мадемуазель Мари Турнье были сняты все обвинения со стороны Инквизиции. Фюмэ, естественно, немедленно выхлопотал ей все необходимые разрешения на восстановление сил и способностей.

А Мари – отказалась.

Великая Светлая, не успевшая привыкнуть к своему рангу, предпочла остаться человеком, хотя испросила оставить ее на службе в Дозоре. Фюмэ был крайне разочарован, но – согласился и с этим. Он понимал Мари. Контрибуция Темным за право иметь в штате Великую должна была бы соответствовать ее рангу. А это значило – лицензии на жертвоприношения детей, наведение порчи и множество иных мерзостей.

Именно потому так тщательно скрывал правду Градлон.

Мари оказалась вполне достойной ученицей. А Леонид, похоже, только сейчас понял, почему же французский Ночной Дозор считается лучшим в Европе.

Сегодняшний вечер был особенным. В восемь часов в последний раз вспыхнули все светочи, которыми были унизаны выставочные постройки. Воды Сены трепетно отражали этот сонм огней. В десятом часу начался мелкий дождь, заставив полумиллионную толпу бежать в театры и кафе. У Порт Монументаль появились отряды республиканских гвардейцев и городовых, выстраиваясь вдоль ограды выставки.

Но Леонид и Мари были далеко и от Марсова поля, и от Эспланады Инвалидов, и от моста Александра III. Они снова поднялись на галерею химер Нотр-Дам.

В детали был посвящен лишь Фюмэ. Благодаря ему в этом районе сегодня не было Светлых патрулей, а Темные почему-то передумывали идти в сторону острова Ситэ, если вдруг им приходила в голову такая мысль. Наверняка Фюмэ растратил на такое наваждение давно хранимое право. Впрочем, Париж все еще толпился вокруг выставки, там же было усилено присутствие сантинель – и подозрений ни у кого не возникало.

Сложнее было с Инквизицией.

Однако накануне Леонид с запиской от Фюмэ и огромным чемоданом явился в приемную Европейского Бюро, все еще обретавшуюся в Трокадеро. Там он попросил встречи с сеньором Раулем. Леонид передал испанцу чемодан со всеми своими лентами, отснятыми на выставке. А в конце присовокупил одну просьбу и добавил, что просьба эта лично от мадемуазель Турнье.

Мастер клинка подкрутил ус и обещал сделать все, что будет в его силах.

Леонид не сомневался, что возможностей у отчаянного испанца немало. Потому он был уверен: следящие инквизиторские чары, опутавшие собор, будут сегодня следить за кем-то другим. По крайней мере смотреть в другую сторону.

Чтобы сделать конспирацию еще лучше, Леонид с Мари прошлись по дорогим магазинам готового платья. Купили костюм и новые ботинки, а девушке новую шляпку. На галерею они взошли, не расставаясь с коробками и свертками.

Но в главной шляпной коробке лежал все же не головной убор.

Оказавшись на галерее, Леонид огляделся. Здесь все было, как и в первый раз, разве что ветер не так нещадно трепал полы длинной юбки его спутницы. Невидящим взором смотрел на вечерний Париж Рауль д’Амбуаз, Пресветлый коннетабль из мушкетерских времен. А рядом с ним темным силуэтом на фоне далеких огней виднелась другая химера, успевшая за необычайно короткое время побывать узилищем сразу для нескольких Иных – для Бриана де Маэ, Мари Турнье и, наконец, Градлона.

Леонид поставил коробку на пол, снял крышку и сдернул ткань с друзы. По соглашению с Ночным Дозором Москвы эта реликвия отходила Дозору Парижа. Французы, в свою очередь, сделали русским коллегам щедрый подарок – его увез в Россию Семен Павлович. Шагрон, кстати, укатил домой не на поезде, а на новеньком автомобиле, совершая первый за время службы пробег.

– Мое почтение, барышня! – сказал Мари Яков Вилимович Брюс.

Леонид наблюдал это из его лаборатории через пузатую колбу. За несколько месяцев попыток сумеречный наставник все же смог опять поменяться с ним местами. Он же выдвинул план и преподал ученику все необходимое.

– Рада видеть вас, месье Брюс! – приветствовала мудрого старца Мари.

– Полагаю, мы видимся в последний раз, сударыня, – мягко сказал Яков Вилимович. – А перед тем, как мы расстанемся, хочу просветить вас о робости моего подопечного. Донести до вас то, что никак не решится сделать Леонид. Он уведомил вас о намерении повременить с отбытием из Парижа?

– Месье Александрофф получил разрешение от своего русского коннетабля, – сказала девушка. – Он собирается всесторонне изучить синематограф. Он даже уже познакомился с месье Огюстом Люмьером.

– Ах, если бы токмо сии обстоятельства! Напротив, он лелеет намеренья иного свойства. Шепну вам по секрету, наш нареченный именем царя спартанского давно уже носит при себе некий перстенек. И перстенек сей не предназначен ни для какого волшебства, кроме сугубой матримонии…

Леонид почувствовал, что краснеет. В этой холодной сумрачной лаборатории ему вдруг сделалось жарко.

Мари тоже смутилась.

– Отец и матушка у него вельми далеко, так уж вышло. А посему благословить вас двоих по русскому обычаю, кроме меня, стало быть, некому. Так что примите мое стариковское благословение. – Брюс перекрестил девушку. – И позвольте откланяться.

– Преклоняюсь перед вами, месье Брюс!

– Увольте, сударыня. В отличие от вас с господином Градлоном жертвы тут никакой нет. Все мои жертвы принесены были еще при жизни. Теперь же… – Брюс на мгновение словно задумался о чем-то беспредельно печальном. – Поверьте, барышня, смотреть отсюда на Париж всяко лучше, чем пребывать с тенями. Прощайте!

Брюс немедленно показался в лаборатории.

– Ступай, ученик! – приказал он. – Не трать попусту времени. Долгие прощания – лишние печали. Знаю, придете еще навестить старика Брюса. – Яков Вилимович положил руку на плечо Леонида. – А перстенек чтоб сегодня же ей преподнес! И чтоб далее все честь по чести.

Ученик, вмиг ощутивший себя гимназистом Леней, хотел на самом деле еще много сказать, но вдруг увидел перед собой Мари и посеревший от времени известняк галереи. Наставник как будто вытолкал его из своей башни.

Вздохнув, Леонид принялся читать заклинание, тщательно составленное наставником на латыни и затверженное многократными повторениями. Ошибиться нельзя было ни единым словом.

Он и не ошибся.

Изумруды засветились. Друза выбросила зеленый луч, заигравший на боках козлоголовой химеры.

В этот момент погасли все огни на башне Эйфеля, превратив ее в чудную металлическую корзину. Потом оттуда грянул первый пушечный выстрел, возвещая о закрытии выставки, – и в этот же миг Сумрак на колокольне Нотр-Дам озарила вспышка.

Под химерой возникла скорченная мужская фигура. Леонид немедленно склонился над ней, используя все средства, чтобы привести в чувство бывшего Пресветлого – от «Авиценны» из кулона Фюмэ до коньяка.

Мари, не смущаясь, приготовила одежду – в магазине Леонид примерял ее на себя, но урожденному Шарлю де Грийе должно было подойти.

Градлон закашлялся.

– Что? – проговорил он, не понимая. – Как?..

– Последняя афера, месье, – объяснил Леонид, помогая встать. – Ушедший меняется с пришедшим! Ваше место любезно вызвался занять господин Брюс. Теперь он неофициальный хранитель города и собора.

На левом виске бывшего коннетабля Ночного Дозора отчетливо запульсировала жилка.

– Я… не могу такое принять.

– Оставьте! – Леонид похлопал по каменному боку химеры. – Здесь разместится целая лаборатория. Жаль, мы не узнаем ее секретов.

Но Градлона уже отвлекло другое.

– Мари, вы… – Высший маг, конечно же, первым делом посмотрел на ауру девушки.

– Это долго объяснять, Пресве… месье Градлон, – снова вмешался Леонид. – Нужно как можно быстрее уйти отсюда. Завтра вы покинете город. А сегодня я снял для вас комнату на бульваре Капуцинов…

– Капуцинок, – поправил Градлон. – Бульвар Капуцинок.

– Вот видите! – Леонид поддерживал мага под руку, в другую сунув ему трость. Мари в этот момент закрывала коробку с друзой. – В Париже ничего без женщин не обходится!

С Эйфелевой башни прозвучал новый выстрел – последний отзвук выставки.

До нового века оставалось всего два месяца.