ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОСТАНОВИТЬ ВЕТЕР.

Хотя сокол видит перед собой тысячи птиц, он не замечает ни одной из них, кроме той, что должна стать его добычей. Ямамото Цунэтомо. «Хагакурэ» Среди кромешной тьмы, когда врата чувств и окна переживаний плотно закрыты, человек вступает в царство свободы. Так происходит потому, что у человека после смерти нет формы. Такуан Сохо. «Ясное звучание самоцветов»

Карлос Гонсалес не встречал Джованни Скабиа без малого два десятка лет – с тех самых пор, как того изгнали с предпоследнего курса Боевой Семинарии при Главном магистрате. Карлос и Джованни четыре года учились в одной группе и проживали в соседних кельях, так что в те годы они знали друг друга неплохо. Кадет Скабиа считался одним из лучших воспитанников, но по совершенно необъяснимой причине за год до выпуска он удосужился провалить выпускные экзамены и вылететь из Семинарии, буквально в одночасье лишившись всех перспектив на службу в привилегированном Братстве Охотников. Сосед Джованни по келье говорил, что причиной апатии однокурсника к учебе стала молоденькая послушница ордена Сестер Услады Духа, в которую Джованни не посчастливилось по уши влюбиться и которая в итоге разбила ему сердце.

Единственное, что разузнал Матадор о несчастном влюбленном после того, как его отчислили, – Скабиа подался в братство Защитников Веры, поскольку там отчисленных семинаристов принимали с распростертыми объятиями. Несмотря на неоконченный курс, начальную боевую подготовку Джованни прошел, и пусть он не имел права служить в элитных подразделениях, стаптывать сапоги в воинских частях рангом пониже ему не возбранялось.

И вот спустя много лет дослужившийся до должности командира отряда Гонсалес узнал, что тот рябой кадет, с которым они вместе когда-то хлебали пресную семинаристскую кашу, также сумел достичь неплохих вершин служебной карьеры. Заместитель командира личной гвардии Пророка и Апостолов, так называемых Ангелов-Хранителей – звучало не менее впечатляюще, чем «командир Пятого отряда Охотников при Главном Магистрате».

– Карлос, ты ли это, дружище? – Уже изрядно поседевший Джованни Скабиа вышел из-за стола поприветствовать прибывшего к нему в кабинет Матадора. – Так вот каким стал наш гордый сарагосец! Да, время летит… А взгляд у тебя все тот же – до костей пробирает. Помнится, даже старшекурсники тебя задирать побаивались.

Бывшие однокурсники обнялись. Карлос тоже был рад встрече, хотя друзьями они с Джованни никогда не являлись и, чего греха таить, порой довольно крепко ссорились. Но сегодня о юношеских ссорах никто не вспоминал: встреча командиров была сугубо служебной, причем вызванной неприятными обстоятельствами…

Охотиться в Ватикане Карлосу пока не доводилось, и то, что его отряд сегодня работал внутри Божественной Цитадели, следовало считать редким, но, к сожалению, не почетным исключением. Затянувшееся дело с сарагосским чернокнижником-убийцей требовало, чтобы его непременно довели до конца. Поэтому как только Пятый отряд прибыл в Ватикан, Гонсалес и Легран были вызваны разгневанным Апостолом Инквизиции, который уже получил отправленную Жераром из Мадрида телеграмму. Оказалось, что после жестокого убийства Главного магистра Мадридской епархии к подобному предупреждению в столице отнеслись весьма серьезно.

Первым в апартаменты к Апостолу направился магистр. Пробыл он там недолго, но вышел оттуда красным, как перезрелый помидор; будто не выслушивал разнос, а парился в жарких термах. На Матадора Жерар даже не взглянул – едва ли не бегом скрылся с глаз, только Карлос его и видел. Гонсалес обреченно вздохнул и, гордо задрав подбородок, двинулся за своей порцией нагоняев.

Неизвестно, о чем Апостол говорил с магистром, но с Охотником он вел себя на удивление сдержанно и в какой-то степени даже приветливо. Впрочем, Карлос догадывался, что добродушие главы Ордена Инквизиции очень зыбкое и в любой момент может закончиться.

– Вы превосходный Охотник, брат Карлос, – заметил Апостол. – Я не обвиняю вас в том, что случилось в Мадриде. Магистр Жерар ознакомил меня с вашими отчетами – вы действовали согласно обстановке и давали своевременные советы. Жаль, что к ним не всегда прислушивались. Пять минут назад я освободил магистра Жерара от ведения этого дела, и раз уж сегодня ваша Охота привела ваш отряд на столичную территорию, я беру дело под свой личный контроль. Его Наисвятейшество крайне обеспокоен. Отныне вы подчиняетесь только мне и больше никому. Все рапорты должны идти на мое имя. Вам понятен приказ?

– Так точно, Ваше Святейшество.

– Вам наверняка известно, что согласно инструкциям на территории Ватикана имеют право вести Охоту только Первый или Второй отряды. Столица – особая зона, поэтому, исходя из правил, я должен забрать у вас дело и передать его либо брату Бернарду, либо брату Густаву. Однако я не собираюсь этого делать. Вы успели прекрасно изучить врага и лучше знаете, чего от него следует ожидать. Наоборот, я развязываю вам руки и не ограничиваю в применении средств. Через час у меня деловая встреча с Апостолом Защитников Веры, на которой я намерен настаивать на оказании вам всяческой поддержки со стороны его ведомства. Если потребуется, я даже готов по вашей просьбе ввести в столице чрезвычайное положение. Но надеюсь, что до крайних мер дело все-таки не дойдет. Итак, с этого момента вы наделены исключительными полномочиями. Вы осознаете, какова теперь степень вашей ответственности?

– Осознаю, Ваше Святейшество.

– И вы осознаете, что вас ожидает в случае, если убийца Главного магистра Мадридской епархии не будет схвачен в кратчайшие сроки?

– Полностью, Ваше Святейшество. – Об этом Матадору было излишне напоминать.

Таким образом, командир Пятого отряда на время превратился по сути в одного из самых влиятельных людей в Ватикане. Он мог беспрепятственно врываться с обысками в дома высокопоставленных горожан и устраивать поголовные проверки в любом столичном квартале. Во власти Гонсалеса было перекрывать городские ворота и все ватиканские мосты без какой-либо санкции сверху. По его приказу были готовы подняться по тревоге все силовые подразделения города – от не просыхающих в трактирах Добровольцев Креста до любого из свободных отрядов Охотников. Порой у Матадора начинала кружиться голова от могущества, которым наделил его Апостол Инквизиции. Однако Карлос ни на миг не забывал, что от подобного кружения голова его может легко слететь с плеч, а значит, пользоваться неограниченными возможностями Гонсалесу предстояло с оглядкой. Поэтому начинать исполнение апостольского приказа командир намеревался все же не с досконального прочесывания города. Карлос учел, что, несмотря на приметную внешность, Луис Морильо чертовски ловко избегает облавы. Так что в планировании сегодняшней Охоты Матадор отталкивался не от вероятного поведения преступника, а от его конечной цели – места, где неуловимый Морильо должен был так или иначе появиться…

Обменявшись с Карлосом дежурными вопросами о житье-бытье, Джованни Скабиа, уже знавший причину визита Охотника в казармы гвардейцев Гласа Господнего, отвел его к своему командиру. Командир Ангелов-Хранителей – угрюмый верзила-бельгиец Манфред Флиссинген – оказался немногословен. Он молча отсалютовал посетителям в ответ и так же молча указал на кресла, предлагая садиться. Представителю более влиятельного, нежели Защитники Веры, Братства он был явно не рад.

– Я уже в курсе ваших особых полномочий, брат Карлос, а также причины, которой они вызваны, – заговорил Флиссинген, не дожидаясь, пока Матадор перейдет к делу. – Однако прежде, чем я услышу ваши требования, вы должны уяснить: в вопросах безопасности Его Наисвятейшества и охраны «объекта номер один» мои люди гораздо компетентнее ваших. Так что от рекомендаций по данной теме можете воздержаться.

– Я ничуть не сомневаюсь в компетентности ваших гвардейцев и пришел не давать им рекомендации, – сверкнув глазами, столь же резко ответил Карлос. Ему не понравилась нота, с которой брат Манфред начал разговор. Беседа в подобном тоне вряд ли обещала быть конструктивной. – Я прибыл не учить вас чему бы то ни было, а ознакомить с повадками человека, с которым вашим Ангелам, возможно, в скором времени предстоит столкнуться. В Мадридской епархии его давно прозвали демоном, и надо сказать, не без оснований. Я и мои люди на собственном опыте убедились, на что этот Морильо способен. Иногда кажется, что он и впрямь дружит с нечистой силой. К счастью, это не так.

– Демон он или человек – в этом мы еще разберемся, – проворчал Манфред, но взгляд его несколько потеплел – Гонсалес вел себя открыто и не задирал перед ним нос, чем всегда грешили Охотники в отношениях с Защитниками Веры. – Но вы меня заинтриговали: если Охотник столь почтительно отзывается о жертве, значит, она действительно чего-то стоит. Что ж, я вас внимательно слушаю…

Карлос принес с собой копии своих мадридских отчетов, тех самых, что повлияли на отстранение от дела магистра Жерара. Он выложил бумаги на стол перед командиром Ангелов-Хранителей, после чего занялся устным инструктажем. По ходу повествования брат Манфред знакомился с бумагами и передавал их заместителю. Больше всего Матадор опасался, что Флиссинген и Скабиа тоже обзовут его предостережения «занятной историей», как это сделал покойный де Сесо, но гвардейцы, к их чести, оказались людьми здравомыслящими и трезво оценили степень угрозы.

– Хорошо, брат Карлос, мы приняли к сведению вашу информацию, – кивнул Флиссинген. – Хотя лично я не понимаю, почему вы так уверены, что Морильо направился в Ватикан. Сделать вывод лишь на основе нацарапанной преступником закорючки…

– Сегодня утром я получил донесение из Монпелье, – перебил его Карлос. – Есть такой городишко на юге Парижской епархии. Не так давно в его окрестностях были ограблена и избита группа торговцев. Так вот, они утверждают, что среди грабивших их байкеров присутствовал человек, схожий по описанию с Луисом Морильо. Согласитесь, ошибиться при опознании этого убийцы трудно. Отсюда следует, что я все-таки оказался прав: Морильо покинул Мадридскую епархию и движется на восток.

– Но это еще не доказывает, что он направляется в Ватикан, – возразил брат Манфред.

– Будет замечательно, если я ошибусь и мы схватим его на материке, – вздохнул Гонсалес. – Однако уповать на это я бы не стал.

– Здесь я с вами солидарен, брат Карлос, – согласился «архангел-хранитель». – Я принадлежу к тем людям, которые таскают с собой зонт даже при ясной погоде. Иначе, сами понимаете, я бы не сидел в этом кресле. Обещаю вам, что охрана объекта будет усилена, пропускной режим ужесточен, а на стены выставлены дополнительные прожекторы. Никто не приблизится к объекту ночью даже на сто метров. Также распоряжусь перекрывать движение лодок по Тибру возле стен дворца в ночное время. Вы уже контролируете мосты?

– Да, на городских мостах установлены пропускные пункты, – подтвердил Карлос, после чего уточнил: – На всех, кроме моста Санта-Катарина.

Через Тибр по мосту Санта-Катарина проходила закрытая дорога. Она вела от расположенного на левом берегу дворца Гласа Господнего к служебной резиденции Пророков, возвышающейся на правобережном холме под названием Ватикан, на котором в древности было расположено крохотное одноименное государство – прообраз современной Святой Европы. Целое самостоятельное государство внутри города, называвшегося тогда Римом. На заре образования Святой Европы Великий Пророк Витторио высочайшим указом переименовал Рим, «страшными пороками себя унизивший», в Ватикан – название, сохранившее святость даже во время тотальной смуты Века Хаоса, наступившего после Каменного Дождя. Разумеется, что священный холм стал центральной частью переименованного города, а прекрасные здания на холме – собор Святого Петра, музей, дворец, названный позже дворцом Апостолов, и Сикстинская капелла – отреставрированы. Мост Санта-Катарины, о коем упоминал Карлос, соединял их с дворцом Гласа Господнего и использовался только по служебным надобностям. Само собой, что Охотникам требовалось особое разрешение на размещение там пропускного пункта.

– Мост Санта-Катарина мы берем на себя, – сказал Флиссинген. – Хотя там и без того посты установлены.

– Скажите, брат Манфред, привлечение дополнительных сил на охрану дворца Гласа Господнего не повредит безопасности служебной резиденции Его Наисвятейшества? – осведомился Матадор. – У Морильо вполне хватит дерзости организовать покушение даже там – в святая святых…

– Нисколько не повредит, брат Карлос, – обнадежил Гонсалеса командир гвардейцев. – К тому же обстановка в столице играет нам на руку: все крупные праздники миновали, а до следующих еще довольно далеко. Его Наисвятейшеству нет нужды лишний раз появляться на людях, а работать он может и у себя во дворце. Так что меня не затруднит уговорить его воздержаться на какое-то время от выходов за пределы объекта номер один. Как скоро вы планируете окончательно разобраться с проблемой?

Наиболее честным ответом на поставленный вопрос был бы «дьявол ее знает», но права на такой ответ Охотник не имел. Отвечать следовало не правдиво, а как положено, что в данном случае были совершенно разные понятия.

– В самое ближайшее время, брат Манфред, – уверенно заявил Матадор. – К тому же, согласно принципам, по которым живет Морильо, затягивание мести – малодушный поступок, а малодушие для него – позор. Так что я просто обязан поторопиться. Но я убежден, мы возьмем его раньше, чем он приблизится к стенам дворца Гласа Господнего.

Однако в чем действительно был убежден Карлос, так это в том, что затянувшаяся Охота станет для него не меньшим позором, чем и затянувшаяся месть – для Морильо…

Это было непередаваемое ощущение. Будь Сото лет на десять моложе, он бы наверняка открыл рот и выпучил глаза от наплыва впечатлений. Но даже в свои годы, когда окружающий мир вроде бы давно не преподносил сюрпризов, каратель ощущал себя впечатлительным подростком, глядя на открывающееся перед ним великолепие Божественной Цитадели – «первого города Земли».

Мутные волны Тибра мерно бились о борт большой широкой лодки, на которой в данный момент прятался Сото. Он вплывал в речные ворота Ватикана так, словно это были врата Аида – повелителя подземного мира мертвых (в свое время Луис Морильо наслушался от Лоренцо много античных легенд – старшина Барселонской Особой знал их и любил пересказывать). Самое занятное заключалось в том, что подобное сравнение являлось чертовски подходящим: вместо Стикса – древний Тибр, вместо перевозчика Харона – торговец холстом Григорио, но главное – Мара и впрямь давным-давно считал себя мертвым. А роль монеты, что древние греки клали во рты своих покойников в уплату Харону за переправу через Стикс, сыграл верный Торо.

Григорио был давним компаньоном Аспида и других байкеров, реализовывая, помимо собственного товара, награбленные ими вещи по хорошим ценам, что в Ватиканской епархии всегда держались на порядок выше, чем в остальных. Отыскав во Флоренции лавку Григорио, Сото упомянул общих знакомых и изложил свою нетипичную просьбу. Торговец присвистнул и поинтересовался, а понимает ли узкоглазый байкер, чье лицо почему-то кажется Григорио знакомым, сколько будет стоить подобная услуга. Байкер понимал и, уже не имея за душой ничего ценного, кроме Торо, заранее смирился с его утратой. Бесспорно, расставаться со стальным товарищем было нелегко, но Мара утешал себя мыслью, что байк – последняя его тяжелая утрата в жизни.

Собственную жизнь каратель в расчет не брал.

Узнав, что предлагается в качестве оплаты, флорентиец снова присвистнул, но теперь в его удивлении сквозило сочувствие – ему не требовалось объяснять, что значит для Человека Свободы расставание со Стальным Жеребцом.

– Это достойное вознаграждение, – уважительно произнес торговец и даже не стал торговаться, хотя Аспид предупреждал: договориться с флорентийским скупщиком краденого тяжело – еще тот скряга. – Я переправлю тебя в эту проклятую Цитадель. И все же, бродяга, нелишне будет узнать, какого дьявола тебе так не терпится сунуть задницу в этот муравейник, раз ты готов ради такого «счастья» даже душу продать?

– Тебя устраивает оплата? – ответил вопросом на вопрос Мара.

– Вполне, – осклабился Григорио щербатым ртом. – Говоря начистоту, ты платишь даже больше, чем требуется.

– Тогда давай договоримся, что на это «больше» ты не будешь задавать вопросов! – отрезал каратель. Торговец хитро рассмеялся, капитулирующе поднял руки и кивнул, давая понять: отныне он нем как могила. И действительно, к данной теме Григорио больше не возвращался, хотя его говорливый рот не закрывался практически весь путь от Флоренции до Ватикана.

Байк Сото, без которого последние годы бывший тирадор себя и не мыслил, увели в гараж флорентийца, будто проданного жеребца в конюшню нового владельца. На прощание Мара провел рукой по хромированной поверхности бензобака и седлу, после чего проводил Торо потухшим взглядом и почтительно склоненной головой. На протяжении этой трогательной сцены Григорио, деликатно отвернувшись, молча глядел в окно…

Самый безопасный путь в Ватикан лежал по воде: лодки сновали в город и обратно не переставая. Проверяли их обычно внутри городских стен, после швартовки у пристани. Поэтому пассажир, не желающий попадаться на глаза представителям властей, обязан был сойти на берег до швартовки, что, впрочем, в любом из густонаселенных районов не представляло особой проблемы. Выполняя взятые обязательства, Григорио решил извлечь из поездки в столицу дополнительную выгоду и под завязку нагрузил арендованную им лодку рулонами холстов. Перегруженная лодка двигалась медленно, но в этом присутствовал и свой плюс: под холстами можно было надежно схорониться, когда торговец замечал прямо по курсу дымок парового катера речного патруля. Флорентиец все-таки припомнил, откуда ему знакома приметная физиономия пассажира, однако сделку не расторгнул – слишком щедрая оказалась оплата за два дня неторопливой водной прогулки.

Сото Мара пересекал свой Стикс. Вся прошлая жизнь карателя, попорченная грехами смертоубийств, как червивое яблоко гнилью, лежала позади, и возврата к ней теперь не было. И пусть оставшийся отрезок жизни Сото также не обещал быть праведным, зато сразу за ним уже отчетливо различались контуры Свободы. Подлинной Свободы: от страданий, от обязательств, от бесчестия, от страха… Мара знал: подлинная Свобода окончательно избавит его не только от всего вышеперечисленного, но даже от бренного тела. Свобода, а не смерть, ибо смерть он уже пережил. Цель обрести Подлинную Свободу возникла перед Сото не случайно – лишь она была способна поддержать в нем боевой дух, если вдруг в ответственный момент одного желания восстановить справедливость окажется недостаточно. Два стимула все лучше, чем один. Кто знает, а вдруг та «гангрена духа», от которой Мара вроде бы успешно излечился в Марселе, все же позволила ему непоправимо размякнуть?

Мадрид был и оставался единственным крупным городом, с которым Сото Мара мог сравнить Ватикан, хотя впоследствии каратель признал, что сравнивать их было просто смешно. Разве возникла бы у кого-нибудь мысль проводить параллели между видавшим виды рыболовецким баркасом и колоссальным кораблем Древних, который искатель Луис Морильо очищал когда-то от песка на восточном побережье Испании? И баркас, и корабль назывались судами, равно как Мадрид и Ватикан назывались городами, однако даже беглого взгляда хватало, чтобы увидеть разницу и уяснить, какой из них следует считать настоящим судном, а какой – настоящим городом.

Лодка Григорио, влекомая размеренным течением Тибра, неторопливо двигалась на юго-запад. Восходящее солнце грело путникам затылки, а небо на западе все еще оставалось подернутым ночной дымкой. Дымка рассеивалась медленно, будто бы состояла из ледяной крошки, что постепенно таяла под солнечными лучами. Однако внизу почти у самой линии горизонта на голубеющем небосклоне продолжало оставаться темное пятнышко, по какой-то неведомой причине не желавшее сливаться с окружающим его фоном. Пятнышко походило на маленькую тучку, портившую однотонную лазурь безоблачного неба.

То, что это не тучка, Сото догадался позднее, когда солнце взошло, а дымка окончательно растаяла. Таинственное пятнышко стало увеличиваться в размерах и обретать симметричную форму, с каждой минутой становясь все больше похожим на нательный крестик, надеваемый младенцам при крещении.

Вскоре Мара утратил все сомнения относительно природы загадочного явления, на самом деле не представляющего из себя загадки. Знаменитый Стальной Крест, габариты которого в действительности были чудовищными – двести метров в высоту и сто в размахе – возвышался в Ватикане на площади Святого Петра. У его подножия Пророки и Апостолы произносили свои церемониальные речи, а Орден Инквизиции устраивал публичные Очищения Огнем наиболее одиозных отступников. Не было в Святой Европе человека, не знающего об этом гигантском символе Единственно Правильной Веры – Стальной Крест давно по праву считался неотъемлемой частью столицы, наравне с уцелевшими при Каменном Дожде четырьмя из семи левобережных холмов.

Появление в чистом небе огромного распятия выглядело символически – святой крест навис над пока невидимым городом, словно указывал заблудившимся путникам месторасположение Центра Мира. Правда, заплутать в этой области мог только слепой – как и тысячи лет назад, сегодня все дороги так же вели в бывший Рим. Туда же нес свои воды и Тибр.

Ватикан предстал на пути Сото Мара с величественной степенностью. Не возник внезапно из-за поворота реки, как это случалось с прочими встречными городишками и деревеньками. Подобно все тем же Пиренеям, столица медленно материализовалась на горизонте и постепенно надвигалась, пока ее стены не перекрыли собой все впередилежащее пространство. В появлении крепкостенной Божественной Цитадели было нечто мистическое, отчего даже у такого скептика, как Сото, волосы начали шевелиться на загривке. Какой же тогда трепет должны были испытывать многочисленные паломники, стекающиеся к Центру Мира со всех уголков страны?

Стены Ватикана были сооружены во времена первого Пророка Витторио, сумевшего взять в свои руки власть над всей западной Европой. Основатель государства резонно опасался, что его благим инициативам в объединении народов будут рады далеко не все и наверняка найдутся те, кто захочет выбросить Великого Пророка со «святого места». Так что генеральная реконструкция городских стен стала первым грандиозным строительством, развернутым Витторио в Ватикане. В кратчайший срок стены выросли на не досягаемую для штурмовых башен пятидесятиметровую высоту, а толщина их была вполне достаточной, чтобы выдержать попадание тяжелого артиллерийского снаряда. С тех пор Божественная Цитадель именовалась крепкостенной не только в образных проповедях Гласа Господнего, но и стала таковой в действительности. И хоть ни во времена правления Великого Пророка, ни после, так и не нашлось желающего проверить ее неприступность на практике, тем не менее оборонительный периметр всегда поддерживался ватиканцами в боеготовности. Стены регулярно подвергались профилактическому ремонту, а механизм запирания ворот – настоящее произведение инженерного искусства – работал безупречнее хваленых швейцарских хронометров.

Устройство речных ворот города выглядело элементарно: когда требовалось по какой-либо причине перекрыть Тибр, в полуметре над водой лебедкой натягивалась толстая якорная цепь, закрепленная между двух сторожевых башен, стоящих на противоположных берегах. Несмотря на простоту заграждения, оно с успехом препятствовало проникновению в столицу как легких рыбацких лодок, так и более громоздких посудин. Возвращавшиеся с Ватиканской ярмарки на парусных лодках знакомые Григорио торговцы уже поведали ему, что начиная с прошлой недели заградительную цепь устанавливают над рекой каждую ночь.

– Что-то я даже не припомню, когда такое делалось в последний раз, – пробормотал он, хмуро покосившись на пассажира. – Не иначе, Большой Папочка кому-то войну объявил.

Огромные стены («Уж не с титанами ли собирался воевать Первый Пророк?» – подумал Сото, когда они подплыли к городу вплотную) загораживали собой всю панораму «первого города Земли», которая – каратель чувствовал – также обещала быть весьма впечатляющей. Из-за зубцов парапета выступали лишь шпили высоких соборов, да, разумеется, Стальной Крест, от взгляда на который вблизи у Сото закружилась голова, и он едва не перекувыркнулся через борт лодки. Ему не верилось, что люди способны сотворить подобного колосса, разве что сделали это при непосредственной помощи самого Всевышнего. Стаи птиц, кружившие у вершины Креста, лишний раз подчеркивали его монументальность. Мара пожалел, что небо сегодня как нарочно безоблачное, и потому нет возможности проверить россказни о том, что Ватиканский Колосс якобы огромен настолько, что задевает верхушкой облака. Впрочем, в это верилось и без наглядного примера.

Каратель жутко нервничал, когда их лодка наконец достигла северных речных ворот и очутилась в тени возвышающихся над рекой сторожевых башен. На всякий случай Сото затаился между штабелями рулонов ткани, однако любопытство терзало его. В конце концов он не вытерпел и высунул нос наружу, продолжив во все глаза пялиться по сторонам. Благо вокруг действительно было на что посмотреть.

Лодка выплыла из отбрасываемой стеной тени внутри Вечного города, оставив за кормой сторожевые башни и заградительную цепь, в данный момент покоившуюся на речном дне. Солнце снова ударило путникам в глаза, от чего окружающий их пейзаж засверкал красками. Точнее, красок наблюдалось немного, да и назвать их жизнерадостными было нельзя: серый гранит набережной, потемневший от времени известняк прибрежных зданий, коричневая черепица крыш, пыльная буро-зеленая листва деревьев… Правда, изредка промеж многоэтажных строений попадались ухоженные и выкрашенные в яркие цвета особняки крупных чиновников, но их аляповатый вид не разнообразил общей картины, скорее наоборот, подчеркивал ее блеклость. Унылую непривлекательность зданий не скрашивала даже добротная архитектура и сложная узорчатая лепнина на стенах. Над рекой витал тяжелый смрад клоак, сбрасывающих сточные воды прямо в Тибр. Покрытые черной слизью трубы торчали из гранитной набережной через каждую сотню метров. Поговаривали, что не пострадавшая при Каменном Дожде канализация древнего города измеряла свой возраст даже не веками, а тысячелетиями.

Теперь Стальной Крест предстал пред Сото во всем великолепии, если, конечно, слово «великолепие» вообще являлось применимым к открытой всем ветрам и непогодам железной конструкции, чей срок службы перевалил за два с половиной века. Впрочем, чтобы поразить гостя столицы, Ватиканскому Колоссу с лихвой хватало своих размеров, так что эстетическая привлекательность была ему не нужна. Первое, что невольно приходило на ум, когда Стальной Крест становился виден целиком: что будет, если вдруг разразится крупное землетрясение и эта махина рухнет на близлежащие строения? Тысячи тонн железа шутя сравняют с землей добрую половину комплекса правительственных зданий, а грохнись Крест в направлении Тибра – и в Ватикане сразу же появится новый мост. Хотелось бы Мара стать свидетелем этой катастрофы, которая рано или поздно непременно произойдет, ибо что более грандиозное могло случиться в Святой Европе после Каменного Дождя?

Здания и набережная по левому берегу закончились, а им на смену пришла глухая отвесная стена, выходящая прямо из воды и вздымающаяся приблизительно на ту же высоту, что и городские стены. Стена была выкрашена в бежевый цвет – неброско и аккуратно. У основания стены, там, где волны Тибра неустанно лизали ее и где она никогда не высыхала, на ней бурно разрослись водоросли и лишайники, отчего внизу цвет ее резко менялся с бежевого на ядовито-зеленый. Узкие оконца в верхней трети стены походили на бойницы, а возможно, ими и являлись. Строение, часть которого составляла эта стена, было огромным, поскольку тянулась она далеко вперед и обрывалась, очевидно, где-то за речным поворотом – по крайней мере, отсюда Мара ее конец не видел.

– А разве Дом Искупления находится не в пригороде? – полюбопытствовал Сото, обводя взглядом нескончаемую бежевую плоскость. Ему рассказывали, что городская тюрьма, построенная основателем Братства Защитников Веры, покаявшимся грешником Маркусом Крюгером, располагалась за пределами города; а какая еще городская постройка, кроме нее, могла обладать столь непривлекательным видом?

– Да ты что! Где ты видишь тюрьму? – рассмеялся Григорио. – Неужели дворец Гласа Господнего не признал? Ну ты, бродяга, даешь!

– Дворец? – недоверчиво переспросил каратель. При слове «дворец» ему всегда представлялось что-то величественное и одновременно потрясающе красивое. Настоящий дворец он видел один раз в жизни. Переживший Каменный Дождь и Век Хаоса (разумеется, ценой огромных потерь), Королевский дворец в Мадриде даже в современном неблаговидном состоянии – теперь в нем размещалась Транспортная Академия – был достаточно изящен в архитектурном плане. Здесь же говорить об изяществе не приходилось вовсе, поскольку где это видано, чтобы гигантский оборонительный бастион украшали архитектурными излишествами?

– Это северная стена дворца, – пояснил Григорио. – Первый Папочка Витто лично проектировал свои апартаменты. Вкус у него, скажу тебе, был не ахти.

И флорентиец смачно плюнул за борт, тем самым выражая свою оценку художественным талантам Первого Пророка.

Лодка уже миновала один мост неподалеку от городской стены и сейчас приближалась к следующему. Движения на втором мосту отсутствовало, зато было полно вооруженных людей в униформе Ангелов-Хранителей. Каратель сразу же юркнул в укрытие, дождался, пока лодка проплывет под мостом, и лишь затем отважился высунуться из-под рулонов. Он еще долго смотрел назад, стараясь сосчитать количество патрулирующих мост гвардейцев – а вдруг да пригодится. Логово врага было огромным и неприступным – куда неприступнее здания Мадридского магистрата, – поэтому все его входы и выходы требовалось тщательно изучить. Трюк с захватом автомобиля, на который попалась охрана Гаспара де Сесо, в Ватикане вряд ли сработает: на любом из маршрутов следования Пророка всегда предпринимались строжайшие меры безопасности. Словоохотливый Григорио, которого отнюдь не смущала немногословность «бродяги», как-то обмолвился, что Ангелы-Хранители Его Наисвятейшества будут, пожалуй, пострашнее самих Охотников. Хотя, если подумать, добавил он, закон в Святой Европе не писан ни тем, ни другим.

– Один мой знакомый по имени Самуил решил однажды задницу почесать, когда мимо него кортеж Большого Папочки проезжал, – привел флорентиец конкретный пример. – А эти собаки в белых беретах, видимо, посчитали, что у Самуила в заднице пистолет запрятан, не иначе. Мало того, что едва не пристрелили бедолагу на месте, так вдобавок по дознаниям его потом затаскали. Понятное дело, разобрались, но ни извинений, ни компенсаций он не дождался. В какой еще стране такие зверские порядки встретишь? Тьфу!..

Река совершила крутой поворот. Вместе с ней под острым углом изменила направление и дворцовая стена, которую теперь следовало называть не северной и даже не западной, а юго-западной. Однако вскоре она отвернула от берега, уступая место прежней гранитной набережной. Путники, ранее двигавшиеся вплотную к стене, а теперь удалившиеся от нее, получили возможность рассмотреть дворец Гласа Господнего целиком. Крыша дворца была плоской и огороженной высоким зубчатым парапетом, отчего больше походила на верхнюю площадку оборонительной башни, чем она в принципе и служила. Действительно, дворец Пророка нельзя было назвать иначе, как гипертрофированной приплюснутой башней неправильной геометрической формы: ее ровные южная и восточная стены сходились под прямым углом, в то время как оставшиеся соединяли их ломаной линией сообразно изгибам речного русла. Более странного по форме сооружения Сото на своем веку не встречал.

Впрочем, имелась-таки на дворцовой крыше одна деталь, которая разнообразила унылый облик этого «бастиона». Большой купол диаметром порядка двухсот метров и высотой около десяти возвышался в центре плоской дворцовой крыши. Сото поразил не столько сам купол, плохо вписывающийся своей округлостью в общую архитектурную картину ломаных линий, сколько то, из чего он был сооружен, – стекло. Сотни тонн стекла. Несущий каркас конструкции был скрыт под куполом, так что снаружи, а тем более издалека, казалось, будто сооружение сделано из сплошного выпуклого куска стекла. Карателю стеклянный купол напомнил прежде всего чудовищных размеров мотоциклетную фару, направленную строго вверх. Фонтаны солнечного света отражались от «фары», от чего сверкающий подобно второму солнцу купол можно было хорошенько рассмотреть лишь в пасмурный день.

Сото ждать плохой погоды не желал, поэтому, прищурившись и соорудив из ладони козырек, вглядывался в диковинную сверкающую конструкцию, пытаясь определить ее предназначение.

– Это оранжерея, – проследив за взглядом пассажира, пояснил Григорио. – По-другому, зимний сад. Всякие экзотические деревья и цветочки, в основном из Африки.

– Прямо под стеклом, что ли?

– Точно! Некогда нашим Большим Папочкам выбираться за город любоваться природой. Пророки – парни занятые, однако как ни крути, а все же живые люди, вроде нас с тобой. Пророкам тоже порой хочется птичек послушать и фиалок понюхать. Вот и устроили себе этакий райский садик прямо во дворце. Там у них даже в январе цветы распускаются. Представь себе: на дворе дождь, ветер лютует, снег валит – тоска, короче, – а Большой Папочка ходит по благоухающему саду, цветами любуется да попутно государственные проблемы в спокойной обстановке решает… Эх, чтоб я так жил!

Помимо крыши зимнего сада, блистающий купол выполнял еще одну функцию. Неизвестно, закладывалась ли она в сооружение изначально – скорее всего нет, – однако в итоге все вышло как нельзя уместно. Пусть не круглые сутки, пусть лишь по погожим дням, но над дворцом Его Наисвятейшества сиял самый настоящий нимб – большой и ослепительный, именно такой, какой и должен быть у Великих Пророкв.

– А где парадный вход? – поинтересовался Сото. Мост, под которым они только что проплыли, вел явно не к главным воротам.

– Отсюда далеко, – ответил Григорио. – Он на противоположной стороне дворца. Там, где восточная стена через плаза Витторио проходит. Найти несложно; заметишь издалека – ворота из чистого золота, портик, колоннада такая, что в ней заблудиться можно, почетный караул… Напротив парадного входа еще Пантеон находится.

– Знаю, читал: Храм Прощенных Язычников.

– Он самый. Настолько старый, что его, по слухам, даже Древние «древним» называли. Первый Папочка, как дела принял, так сразу издал указ, чтобы Пантеон снести – Витто с язычниками особо не церемонился. Но все-таки вовремя передумал. А знаешь почему?

Задавать болтливому Григорио вопросы было равносильно тому, как подливать в огонь бензин – флорентиец начинал так увлеченно на них отвечать, что порой, жестикулируя, выпускал из рук рулевой рычаг.

– Храм Всех Богов – так раньше Пантеон назывался, – начал рассказ торговец, хотя Мара и не выказал желания слушать его историю. – Доходит до тебя, в чем загвоздка вышла?.. Хитры были Древние, ничего не скажешь, чертовски хитры! «Все Боги» – значит все без исключения. И лживые, и истинные. А как снесешь храм, если он, помимо прочих, и в честь твоего Бога воздвигнут? Да еще под Каменным Дождем уцелел – это же просто знак свыше! Древние будто чуяли, что их боги рано или поздно свое отслужат, поэтому и перестраховались на будущее. Ловкий ход, да? Я ничуть не сомневаюсь, что Пантеон и нашу Железную Крестовину переживет. А если и рухнет, то лишь в тот день, когда весь мир уже окончательно в тартарары сгинет. Ни минутой раньше…

Миновали еще один мост, сразу за которым русло Тибра резко расширялось, образуя большое озеро, протянувшееся на несколько километров. Дальше по течению, перед южными речными воротами, русло вновь сужалось и возвращалось к своей прежней ширине. Таковым оно оставалось вплоть до впадения реки в море. В бытность свою Римом, столица не имела ничего похожего на этот крупный водоем, разлившийся в центре города и обладающий бездонной, по сравнению с остальным руслом, глубиной. Русло Тибра видоизменилось по той же причине, по какой и множество других рек Святой Европы – тяжелые «капли» Каменного Дождя оставили на теле многострадальной планеты глубокие шрамы. Героически выживший Ватикан гордился тремя шрамами – две воронки в левобережной зоне и одна, доверху заполненная речной водой, – на месте изрядной части правобережья. Кто-то давным-давно назвал кратер озером Слез Кающихся, с тех пор название за ним и прижилось. До Каменного Дождя на сгинувшее под воду побережье выходили сразу несколько римских мостов. Их остатки существовали поныне, только служили они уже не мостами, а пирсами. Пирсы – они же половинки древних мостов – отходили от левого берега. К ним и причаливали все прибывающие в Ватикан торговые лодки.

– Приготовься, – предупредил Григорио пассажира. – Как только выплывем в озеро, я ненадолго прижмусь к правому берегу, где ты и высадишься. Дальше тебе нельзя – мне необходимо двигаться к пирсам, пока течение позволяет причалить без паруса. Только постарайся не мешкать, бродяга! Если «фуражки» заметят, что я выбросил пассажира, – не оберусь неприятностей.

Все правобережье озера Слез Кающихся было застроено однотипными многоэтажными домами-коробками, которые в Ватикане назывались так же, как их прообразы в Древнем Риме, – инсулы. Непрочные инсулы лепились друг к другу так плотно, что когда, бывало, подточенная паводком, рушилась одна из них, вместе с ней частенько разваливались и соседние здания, погребая под руинами десятки жильцов. Не менее катастрофические беды здесь также причиняли пожары, уничтожавшие подчас целые кварталы. Отвратительное качество и скученность местных построек объяснялась просто: они сооружались за счет муниципалитета и предназначались для несметных полчищ паломников, обычно наводнявших Ватикан в преддверии грандиозных праздников. Кварталы, застроенные инсулами, так и назывались – район Паломников.

Григорио направил лодку к развалинам одной из инсул, что некогда возвышалась на самом берегу и рухнула прямо в озеро. Развалины инсулы выступали из воды подобно дамбе, и на них было удобно высаживаться из лодки, не вынуждая ту заплывать на мелководье. Флорентиец уперся шестом в дамбу и придержал влекомую течением лодку, а Сото, взвалив на плечи скарб, соскочил на ближайший обломок. Ноги карателя после двух дней, проведенных им в шаткой посудине, с непривычки подогнулись, и Мара чуть было не плюхнулся в воду со всеми вещами. Но в последний момент он сумел-таки ухватиться за выступ камня.

– Удачи тебе, – бросил Сото торговцу, уже выталкивающему лодку на течение. – Надеюсь, мой Торо попадет в надежные руки.

– Не беспокойся, – отозвался Григорио, налегая на шест. – Я знаю парочку бродяг, кому эта громадина будет по карману – ребята достойные. И тебе удачи… во всем, что бы ты здесь ни задумал. Ох, подсказывает мне интуиция: пожалею я, что согласился на эту сделку. Ох, пожалею! Глупый алчный старикашка!..

Лодка отплыла, а Григорио, укоризненно качая головой, все еще продолжал во всеуслышание упрекать себя в чрезмерной жадности.

…Прыгая с камня на камень, Сото выбрался из развалин и наконец ступил на берег. Нарукавную повязку паломника – синюю, с белым крестом – он повязал еще в лодке. Повязку раздобыл для него Григорио, поскольку идея высадить пассажира в паломническом квартале принадлежала флорентийцу. Разумеется, помимо повязки, каждый паломник обязан был иметь официальный документ, подтверждающий его статус путешественника по святым местам, но справка требовалась лишь для того, чтобы попасть в город, а также на случай встречи с патрулем Защитников. Первую проблему Сото уже разрешил, а при возникновении второй документы все равно бы не помогли – с его-то мрачной известностью! Со всеми же мелкими подозрениями, какие могли возникнуть в отношении Мара у встречных прохожих, обязаны были справляться повязка и черные очки, тем паче что в солнечном Ватикане такие очки носил едва ли не каждый пятый.

Сото нацепил очки на нос и осмотрелся. Публика в районе Паломников была интернациональная: бледнолицые лондонцы, говорливые варшавцы и киевляне, белобрысые берлинцы, смуглые афиняне и мадридцы. Граждане Святой Европы всех возрастов съехались в столицу поклониться ее святыням, покаяться в грехах у подножия Стального Креста и очистить душу молитвами в многочисленных ватиканских храмах. Многие паломники прибыли целыми семьями, и со всех сторон раздавался заливистый детский смех. Любопытно, что обстановка в этом многолюдном месте была на удивление спокойной – человек, который сознательно встал на путь Покаяния, обычно крайне дисциплинирован и богобоязнен. Исключение составляли разве что затесавшиеся в ряды паломников городские бродяги да мелкие жулики, но их здесь околачивалось немного. Наткнувшись на доброжелательность окружающих, обуреваемый черными мыслями Сото почувствовал себя не в своей тарелке.

По праздничным дням в районе Паломников было не протолкнуться, в остальное время дышалось свободней (паломники стекались к Центру Мира в течение всего года, район никогда не пустовал), поэтому шанс найти здесь пустующее жилье возрастал. Инсула включала в себя до полутора сотен тесных комнатушек-ячеек, отчего смахивала на огромный улей. Каждая из ячеек по площади ненамного превышала установленные в ней общие нары на несколько человек; другой мебели, как и дверей, в ячейках не имелось. Покинув набережную и углубившись в лабиринт инсул, Сото задался целью подыскать для себя такое жилье, чтобы регулярные проверки Защитников Веры обходили его стороной. По логике, нечто похожее следовало искать в окраинных кварталах, подальше от многолюдного рынка.

Мара посчастливилось обрести «дом своей мечты» достаточно быстро. Точнее, назвать его домом было уже трудно, но едва это строение нарисовалось на пути карателя, тот сразу понял: о лучшем убежище в его положении мечтать просто нельзя – старая инсула, одна половина которой полностью рассыпалась, и ее обломки курганом громоздились возле второй половины, покрытой жуткими трещинами, но пока еще не рухнувшей. В целях безопасности участок был обнесен символическим веревочным ограждением с повязанными на нем красными флажками. Флажки уже заметно поистрепались – по всей видимости, здание рухнуло достаточно давно. В первую очередь веревка ограждала развалины от снующих по кварталу пронырливых ребятишек, поскольку вряд ли бы кто-то из их родителей вздумал селиться в полуразрушенной инсуле. Казалось, стоило лишь чихнуть рядом с ней или облокотиться о потрескавшиеся стены, как они немедленно обвалятся тебе на голову.

Обойдя вокруг опасного участка, Сото удовлетворенно хмыкнул и, убедившись, что за ним не наблюдают, поднырнул с вещами под ограждение и прошмыгнул в подъезд уцелевшей половины инсулы. Зыбкая непрочность жилища карателя не пугала – он был уверен, что как минимум несколько дней здание еще простоит. Более вероятной являлась опасность нарваться на проверку документов, обосновавшись в пригодном для жилья строении. Сюда же патруль Защитников точно не сунется, но Мара все равно не собирался разводить в инсуле огонь. Он не хотел лишний раз искушать судьбу, и без того охладевшую к нему за эти месяцы.

Поднявшись на верхний этаж, Сото прошел до конца коридора и побросал вещи на нары в последнюю ячейку. Вот он и на месте. Теперь предстояло позаботиться о том, чтобы длинный путь, проделанный им из глухой провинции в сердце Святой Европы, не оказался напрасным. Полная Свобода уже рядом; до нее осталось несколько шагов, но на финальном участке пути следует выложиться изо всех сил. Второго случая искупить вину карателю не представится.

Сото осознавал, что если будет маячить перед окнами, то рано или поздно привлечет к своему убежищу внимание, однако он не удержался от соблазна взглянуть на город. Стараясь не выходить из тени, он подкрался к лишенному стекол оконцу ячейки и выглянул наружу. Панорама столицы с верхнего этажа открывалась великолепная, только вид справа загораживала соседняя инсула. Прямо перед глазами блестело под солнцем озеро Слез Кающихся. На его противоположном берегу возвышались пирсы, облепленные лодками, словно брошенные в воду корки хлеба голодным малькам. Возле одного из пирсов покачивалась сейчас груженная холстами лодка флорентийского торговца Григорио, совершенно не различимая среди подобных ей лодок. Берег у пирсов был застроен складами, а сразу за ними раскинулась рыночная площадь, шумная и яркая. Григорио говорил, что на Ватиканской ярмарке при желании можно отыскать все. Даже огнестрельное оружие, за торговлю которым грозило столь длительное тюремное заключение, что на свободу после него выходили лишь те, кто угодил за решетку в юношестве.

Рыночная площадь заканчивалась у подножия второй по величине столичной постройки – храмового комплекса Первых Мучеников. Мощная стена вокруг комплекса, состоящая из четырех ярусов аркад, окружала возвышающийся за ней храм идеальным эллипсом. Один крупный сегмент ограждения был гораздо старше основной части стены, пристроенной к нему уже после Каменного Дождя. Подковообразный сегмент являлся остатком древнеримского амфитеатра Колизея, на арене которого сложили когда-то свои головы первые мученики за Истинную Веру. На их крови и был построен один из крупнейших храмовых комплексов не только Ватикана, но и всей Святой Европы.

Сото посмотрел налево. Между храмом Первых Мучеников и дворцом Гласа Господнего лежало несколько ухоженных кварталов, где проживала городская знать. Дворец, очертания которого с высоты птичьего полета наверняка напоминали арфу – две прямые стены и одна длинная, причудливо изогнутая соединяющая их стена, – сверкал устремленным в небеса стеклянным «глазом» и слепил Мара красными отблесками – солнце клонилось к закату. Разделяющий дворец и Ватиканский холм Тибр был с этой точки не виден – из-за крыш прибрежных построек торчали лишь перила моста Санта-Катарина. Зато очень хорошо просматривалась площадь Святого Петра и возвышающийся в ее центре Стальной Крест, царапающий ржавой макушкой небосвод.

В лучах заходящего солнца Крест отбрасывал такую длинную тень, что она пересекала реку и отпечатывалась на крыше и бледно-желтых стенах резиденции Пророка. Тень походила на растопыренную лапу дракона, какие в изобилии украшали страницы утраченных Сото книг. Драконья лапа сомкнулась на дворце Гласа Господнего, и казалось, будто невидимый обладатель сей чудовищной конечности вот-вот взлетит и вырвет дворец из земли вместе с фундаментом, оставив на его месте еще одну глубокую воронку. Воистину велик Ватиканский Колосс, если ему по силам выставить ничтожными даже самые грандиозные городские сооружения. Практически все, что Сото слышал о нем раньше, оказалось правдой.

Мара невольно пришли на ум слова странствующего проповедника, гостившего однажды в асьенде сеньора: «Божественная Цитадель подобна листу бумаги, а Стальной Крест – булавке, которая удерживает бумагу на месте. Выдерни булавку, и лист немедленно унесет ветром одному Господу известно куда. Без Креста Ватикану никогда не быть Центром Мира. Крест – вот краеугольная опора Вечного города!» Безусловно, в словах того проповедника крылась немалая доля истины.

Растопыренная лапа-тень Стального Креста тянулась все дальше и дальше, пока постепенно не подобралась к стеклянному куполу дворца. Мысль, которая озарила Сото при созерцании этой картины, была настолько безумной, что от нее даже мурашки пробежали по телу. Впрочем, вряд ли спонтанная идея Мара являлась безумнее того замысла, что крепко сидел в его голове со дня казни Главного магистра Мадридской епархии. И все-таки, трезвая часть рассудка Сото, смирившаяся в конце концов с самоубийственными планами карателя, в этот раз вынесла категоричный вердикт: безумие, чрезмерное даже для самоубийцы.

«Помни о своей задаче! – звенело в мозгу у Мара. – Не забыл, зачем ты прибыл сюда? Ты прибыл защитить честь сеньора и обрести Свободу, пав славной смертью! А если решил отказаться от планов и покончить с собой, зачем вообще плелся в такую даль? А ну, немедленно оставь эти дикие мысли и сосредоточься на цели!».

«Но ведь ты сейчас как раз и решаешь этот вопрос! – возражала здравому смыслу насквозь пропитанная адреналином и тестостероном вторая половина сознания, постоянно толкающая карателя на отчаянные поступки. – В случае удачи у тебя автоматически отпадет большинство проблем! Надо только рискнуть! Или ты, трус, уже не помнишь, как это делается?! Ведь в юности тебе хватило отваги пойти на риск, после чего ты стал для многих настоящим порождением Преисподней! Ты поверил в себя и сделал шаг в бездну! И бездна отступила! Тебе уже знакомо это ощущение – согласись, оно непередаваемо! Вот увидишь, сегодня сделать этот шаг будет куда проще!».

«Да, конечно! Проще не бывает!.. Нет, нет и нет! – упорствовал здравый смысл. – Ищи рациональные пути! Тебе только кажется, что их нет! На самом деле их много! Затаись и выжди! Рано или поздно момент представится, как это случилось в Мадриде, где ты разумно решил не торопиться. Получится и здесь».

«Как раз промедление и будет для тебя настоящей дурацкой смертью, – пыталась перекричать здравый смысл безумная половина сознания. – Тебя ищут по всей стране, в том числе и в Ватикане. Охотникам нетрудно отследить твой путь и вычислить твою цель. Ты сам слышал: в городе уже введены повышенные меры безопасности. Конечно, это не обязательно связано с тобой, только разве тебе от этого легче? В общем, брось сомневаться и действуй: план рискованный, но вряд ли у тебя появится лучший».

Внутренний конфликт рассудка и безрассудности вывел Сото из душевного равновесия и лишил сна, который уже давно обязан был сморить его после насыщенной впечатлениями речной прогулки (любопытно, но даже на пороге смерти каратель продолжал встречать вещи, впечатляющие его). Следовало срочно искать компромисс и примирять «оппонентов», дабы противоречия не разобщили их окончательно. Здравый смысл и отчаянная храбрость должны были действовать сообща – проку от каждого в отдельности было немного. Иными словами, карателю срочно требовалось привести мысли в порядок, иначе задуманное им мероприятие грозило потерпеть неудачу.

Осенивший Сото безумный план не был выброшен им из головы. Этого нельзя было сделать уже никаким самовнушением – слишком крепко вкогтился он в мысли мстителя. Однако Сото не спешил сиюминутно воплощать задумку в действительность, хотя руки чесались от нетерпения покончить со всеми проблемами еще до восхода. Все могло получиться, если, конечно, приложить к этому максимум усердия. Стихийно выработанная стратегия, какими всегда рекомендовали пользоваться воины-предки Мара, была отложена им на время. Отложена по той же причине, по какой откладывают в темную сухую коробку недозрелый помидор. Полежав в благоприятных условиях, помидор непременно дозреет до кондиции, надо только дать ему срок.

Мара ненавидел недозрелые помидоры, ровно как недозрелые идеи, пусть на первый взгляд и трижды гениальные…

Карлос Гонсалес прожил достаточно разнообразную жизнь, исколесив Святую Европу вдоль и поперек. Раньше, когда в молодом Охотнике – еще не командире отряда, а обычном рядовом бойце – бушевала юношеская тяга к путешествиям, он с нетерпением ожидал очередного рейда и никогда не ворчал, если вдруг нелегкая заносила его в промозглый Лондон или заснеженные Альпы. Выросшему в глухой Сарагосе Карлосу нравилась любая перемена обстановки. И все бы ничего, но с годами Матадор начал ощущать, что стакан хорошего вина в ватиканском трактире и полный покой воздействуют на него куда благоприятнее, нежели суетливая беготня за разного рода отщепенцами. Гонсалес старел, и с этим ничего нельзя было поделать.

Сегодня командира Пятого отряда уже не манили ни суровый север, ни солнечный юг, ни горные пики, ни бескрайние равнины. А после того, как долгожданная поездка на родину обернулась для Карлоса массой неприятностей, казалось, он и вовсе охладел к путешествиям. Однако, как вскоре выяснилось, тяга к неизведанному никуда у Матадора не пропала. Она лишь дремала в ожидании, когда ее разбудят чем-нибудь действительно впечатляющим.

Персональное приглашение во дворец Гласа Господнего послужило для любопытства Гонсалеса отличной побудкой. А то, что приглашение было устным и неофициальным, только усиливало интригу. Самое короткое путешествие в жизни Матадора – всего-то несколько кварталов – заставило его волноваться как никогда ранее.

Сногсшибательную новость доставил Карлосу в Главный магистрат лично Джованни Скабиа. Замком гвардейцев торопился, и у него не нашлось времени ответить на вопросы ошарашенного Охотника. Джованни лишь пояснил, что его командир имел с Пророком беседу, и Его Наисвятейшество выразил желание встретиться с человеком, который за несколько дней успел переполошить всю столицу. Брат Манфред воспринял желание Гласа Господнего как приказ и не замедлил его исполнить.

Аудиенция была назначена на вечер, так что у Матадора оставалась еще уйма времени на раздумья и борьбу с нервным потрясением. Гонсалес начал со второго, поскольку волнение препятствовало не только трезвомыслию, но и исполнению служебных обязанностей. Едва Джованни удалился, Карлос тут же открыл сейф и вытащил из-за кипы служебной документации початую бутылку коньяка и рюмку. Не вынимая бутылку из сейфа, он наполнил рюмку, покосился на дверь кабинета и, спрятавшись за сейфовой дверцей, залпом уничтожил порцию. Внутри приятно потеплело, а на глаза навернулись слезы – Карлос не водил близкой дружбы с крепкими напитками, предпочитал им вино. Поморщившись и смахнув слезы, Охотник задержал взгляд на пустой рюмке, в задумчивости покрутил ее в пальцах, наблюдая, как по донышку размазывается темная коньячная капля, после чего махнул рукой и повторил процедуру. Запах спиртного до вечера, один черт, выветрится, а успокоиться следовало во что бы то ни стало.

Помогло. Карлос уселся в кресло, раскрыл перед собой первую попавшуюся на глаза папку и, развалившись поудобней, сделал вид, что изучает документы. А сам в это время сосредоточился на предстоящем визите в святая святых, пытаясь разгадать причину неожиданного желания Пророка. Неофициальность приглашения можно было воспринимать как доброе предзнаменование. Приглашение по всей форме пришло бы через Апостола Инквизиции, который, как непосредственный командир Карлоса, сопровождал бы его во дворец, где их явно не ожидало ничего хорошего. Хвалиться было нечем: в активе имелась масса версий, а вот результаты Охоты совершенно не радовали. Существовала высокая вероятность того, что будь визит сугубо официальным, и из дворца Охотник направился бы уже не к себе в отряд, а в пониженном звании был услан куда-нибудь на африканское побережье усиливать пограничные посты. По слухам, пограничные части на четверть состояли из таких разжалованных, в какого мог легко превратиться Матадор.

Африка являлась тем редким местом, куда обожавший в молодости путешествия Карлос не стремился даже в ознакомительных целях. Песок, пекло и жуткие болезни, лекарств от которых до сих пор не изобретено, – Матадору не обязательно было посещать Африку, чтобы на всю жизнь обрести к ней стойкое отвращение. Но кажется, долгая командировка на защиту государственных рубежей от набегов чернокожих язычников вроде бы пока Охотнику не грозила – и слава богу.

Было только необходимо поставить Апостола в известность о неофициальном приглашении – столь важная встреча не должна происходить за его спиной. Прознает – одними упреками дело не кончится. Эх, жаль, поторопился с приемом успокоительного! Теперь докладывать самому рискованно, а заместитель Риккардо с братьями отправились инструктировать кадетов Боевой Семинарии перед предстоящим рейдом по кварталам бедноты; Карлосу понравилась идея привлечь к розыскам Морильо кадетов – семинаристы горели желанием поучаствовать в настоящей Охоте, отчего занимались нудными поисками на порядок инициативнее убеленных сединами ветеранов. Что, впрочем, еще не гарантировало положительный результат.

Карлос решил доложить Апостолу Инквизиции о своем визите во дворец сразу после обеда, во время которого Охотнику пришлось съесть целиком свежий лимон, дабы кислый фрукт на корню уничтожил предательский запах коньяка. Конечно, было бы предпочтительнее сдобрить трапезу изрядной порцией чесночного соуса, но тогда возникла бы проблема, чем убить запах чеснока. Он бы точно до вечера не выветрился, а идти к Пророку, благоухая, как поклонник французской кухни, было не очень тактично.

Вынужденное самоистязание, сиречь добровольное поедание жуткой кислятины, оказалось напрасным – Апостола в служебных апартаментах не обнаружилось. Карлос оставил информацию апостольскому дьякону-секретарю и отправился приводить в порядок парадную форму, чувствуя, как в желудке начинает заниматься пожар изжоги. «Час от часу не легче! – тихо паниковал Охотник, по пути заворачивая в медпункт за таблетками. – Не хватало еще, чтобы стошнило, как новобранца при первом Очищении!».

К счастью, изжогой все и ограничилось. Победить ее таблетками полностью не удалось, так что во дворец Гласа Господнего Матадор входил с такой кислой миной, будто до сих пор держал во рту треклятый лимон.

Джованни встретил Карлоса возле первого поста охраны.

– Больше уверенности, командир, – подбодрил он бывшего однокурсника, видимо, посчитав бледный измученный вид Гонсалеса за обычное волнение. – Тебе оказана великая честь – радоваться надо!

– Зачем я понадобился Его Наисвятейшеству? – осведомился Карлос, стараясь прогнать с лица страдальческое выражение. Изображать радость было уже выше его сил.

– Понятия не имею, – пожал плечами Скабиа. – Извини, но до меня такую информацию не доводят. Мне приказали – я передал… Следуй за мной.

Просторный сводчатый коридор, по которому повел Карлоса Джованни, больше походил на крытую улицу. Массивные колонны по бокам коридора поддерживали перекрытия, расположенные на такой высоте, что наверняка обновлять здешние расписные потолки вызывали бригаду верхолазов. Гонсалес даже не пытался рассмотреть изображенных там огромных ангелов и святых – опасался уронить с головы берет. Мраморный пол под ногами блестел подобно льду, однако не скользил. Страшно было представить, сколько мастики уходит на его натирание; наверное, где-нибудь на окраине города целая фабрика для нужд дворца трудится. Каблуки Охотника и гвардейца гулко стучали по малахитово-зеленому с белыми прожилками мрамору. Стук этот отражался от белокаменных стен, вибрировал и пропадал между колоннами. Карлоса так и подмывало остановиться и послушать, как эхо будет долго еще забавляться топотом его подкованных ботинок, но ему приходилось спешить за проводником. Для Джованни, похоже, во всех этих необычайно гармоничных перестуках давно не было ничего удивительного.

Главный коридор то и дело пересекался с другими коридорами, пониже и поуже. На каждом перекрестке, словно каменные изваяния, застыли по два Ангела-Хранителя. При приближении Джованни и Карлоса гвардейцы четко и синхронно салютовали им оружием – раззолоченными винтовками с блестящими штыками, проку от коих в реальном бою было бы немного. Впрочем, вышколенные строевой муштрой долговязые бойцы почетного караула представляли собой не главную ударную силу Ангелов. По сигналу тревоги коридоры дворца в считаные секунды были готовы заполонить десятки телохранителей Пророка, вооруженных до зубов уже не архаичными пятипатронными «манлихерами», а оружием посерьезней.

Вдоль стен коридора, за колоннадой, располагались друг над другом длинные балконы второго и третьего ярусов. По ним сновали быстроногие слуги, неторопливо прогуливались приближенные из свиты Пророка, его ближние и дальние родственники. А также многочисленные послушницы ордена Сестер Услады Духа, которых Карлос за годы службы в Ватикане научился безошибочно выделять из толпы по взглядам. Пристальным оценивающим взглядам профессионалок своего нелегкого ремесла, готовых в любую секунду расплыться в ослепительной улыбке перед высоким чиновником, одарить сдержанно-игривой улыбкой вояку вроде Матадора и презрительно скривить губы при встрече со слугой или официантом. Правда, здесь, во дворце, обитал самый цвет Ордена Сестер, и на посетителей низкого ранга улыбок они не расточали. Дворцовые Сестры прекрасно разбирались в знаках различия и помнили всех, кому следовало уделять внимание, а кого можно с чистой совестью игнорировать. Весьма вероятно, будь Карлос командиром Первого или Второго отряда, Сестры наверняка удостоили бы его не только улыбкой, но и почтительным реверансом. К сожалению, нарукавный шеврон с цифрой «пять» не позволял Матадору рассчитывать на снисхождение дворцовых красавиц.

Карлос вскоре догадался, куда тянется бесконечный коридор, ибо все идущие к центру дворца коридоры неминуемо упирались в оранжерею. Почему Охотника провожают именно туда, вызывало недоумение. Матадор молчал, терпеливо ожидая, когда загадка разрешится сама собой.

Коридор был отделен от оранжереи сплошной стеклянной перегородкой с такими же стеклянными раздвижными дверьми. Заметить прозрачную перегородку издалека было сложно, и потому казалось, что золотые дверные ручки на ней просто повисли в воздухе. Джованни довел Карлоса до входа в зимний сад, распахнул перед ним дверь, но дальше не пошел, лишь махнул рукой в сторону непроглядных зеленых зарослей, какой виделась оранжерея из коридора. Гонсалес оторопел, пытаясь понять, чего от него хотят, и собрался было задать гвардейцу вопрос, но тот опередил его:

– Иди по главной аллее. На первом перекрестке свернешь налево, потом до развилки и направо. Его Наисвятейшество уже ждет тебя.

Карлос с опаской переступил порог и принюхался. Воздух в оранжерее нельзя было назвать свежим: тяжелый, влажный, наполненный ароматами мокрой земли, неизвестных цветов и еще чего-то непонятного. Диковинные, переплетенные лианами растения с разлапистыми листьями и яркими цветами вставали стеной, едва позволяя разглядеть багровое вечернее небо сквозь стеклянный купол высоко над головой. Откуда-то слышалось успокаивающее журчание воды, а пение райских птиц, порхавших с ветки на ветку, наполняло атмосферу оранжереи негромкой переливчатой музыкой. И все это не в глуши африканского континента, а внутри обычного городского здания!.. То есть не совсем обычного, конечно, но тем не менее.

Дверь за спиной Карлоса с легким шуршанием закрылась. Он обернулся и увидел, что Джованни Скабиа торопливо удаляется в обратном направлении, оставляя Охотника наедине с дикой тропической природой, знакомой ему лишь по рассказам и книгам. Желая поскорее свыкнуться с непривычной обстановкой, Матадор полной грудью вдохнул насыщенный запахами воздух и осмотрелся получше. Радовало то, что ядовитых рептилий, кровожадных хищников и мерзких визгливых обезьян здесь точно не водилось.

Указателей в оранжерее не было, так что, по всей видимости, прямая и широкая, являющаяся как бы продолжением дворцового коридора, дорожка и считалась главной аллеей. Карлос сделал несколько неуверенных шагов по мелкому гравию, который сразу же под его ботинками предательски захрустел. Привлекать к себе лишнее внимание Гонсалес не хотел. Даже не задумываясь, на уровне охотничьих инстинктов, он моментально перешел на тихую походку, какой его обучали еще в Боевой Семинарии: стопа аккуратно ставится на носок и плавно перекатывается с него на пятку. Не сказать, что после этого передвижение стало полностью беззвучным, однако теперь оно заглушалось громким птичьим щебетанием.

То и дело озираясь, Карлос двинулся в указанном Джованни направлении. После того как он свернул с главной аллеи, его продвижению начали мешать свисающие над тропинкой листья, толстые, как свиная кожа, и похожие на широкие лезвия древнеримских гладиусов. «Карамба! – ругнулся про себя Матадор. – Что за игру в прятки устроил мне Пророк? Не мог, что ли, как нормального человека в кабинете принять? Только форму испачкаю!».

По мере углубления Гонсалеса в райские кущи плеск воды становился все громче, будто где-то неподалеку в зарослях протекал ручей. Охотник повернул на развилке, раздвинул заслонившие дорогу листья, вспугнул пеструю птицу с длинным хвостом из радужных перьев и наконец добрался до цели. Тут же Карлосу открылась причина странного журчания. Его издавал не ручей, а фонтан, сложенный в виде крупной античной вазы. Невысокий мраморный парапет окружал бассейн фонтана, а площадка вокруг бассейна была выложена идеально подогнанными друг к другу гранитными плитками.

Затаив дыхание, Матадор ступил с гравия на гранит и в нерешительности остановился. Возле фонтана никого не было. Пели птицы и сонно журчала вода. И без того взволнованный Карлос вовсе растерялся. Безусловно, он мог заблудиться, но только в том случае, если Джованни Скабиа неверно указал ему дорогу. Все инструкции бывшего сокурсника Охотник выполнил безукоризненно и вышел в точно указанное место – это без сомнения; других тропинок он поблизости не видел. Но куда же запропастился Его Наисвятейшество? Единственный известный Карлосу маршрут закончился у этого фонтана, и где еще было возможно отыскать в оранжерее хозяина дворца и прилегающей к нему восточной Европы, Гонсалес понятия не имел. Бродить по зимнему саду Гласа Господнего без провожатого было непросто, а отыскать кого-то в зарослях тропической флоры и вовсе нереально.

Изжога Карлоса, на которую он только-только перестал обращать внимание, вновь напомнила о себе. Матадор поморщился, с тоской посмотрел на кристально-прозрачную воду в бассейне и уже наклонился, чтобы зачерпнуть оттуда горсть, как вдруг чарующие звуки природы нарушил скрипучий голос, раздавшийся, казалось, прямо из воздуха. Возжелавший совершить мелкий грех, испив воды из дворцового фонтана, Охотник вздрогнул и покраснел, как подросток, застигнутый за непотребным занятием. Испуг Гонсалеса был вдвойне силен, потому что Матадор мгновенно узнал обратившийся к нему голос.

– Как ловко вы умудрились ко мне подкрасться, брат Карлос, – с усмешкой произнес невидимый Пророк, после чего соизволил наконец явиться пред очи командира Пятого отряда Охотников. Все это время Его Наисвятейшество сидел спиной к посетителю, заслоненный мраморной вазой фонтана. Провернуть подобный фокус тщедушному человеку, каким в действительности являлся Глас Господень, было несложно. – Вот что значит истинный Охотник, Ловец Душ Заблудших, как любил называть вашего брата Пророк Андроний, вечная ему память…

– Ваше Наисвятейшество!.. – Ошарашенный Карлос сорвал берет, склонил голову и опустился на одно колено. Привилегия вставать перед Пророком на одно колено, а не падать ниц, как пристало обычным гражданам, была дарована лишь Охотникам и Защитникам Веры. – Умоляю простить меня, Ваше Наисвятейшество, за то, что напугал вас.

– Вы прощены, – великодушно произнес Пророк. – Встаньте, брат Карлос.

Матадор поднялся, и когда вновь осмелился взглянуть на Его Наисвятейшество, тот уже сидел на парапете бассейна прямо перед ним. Все официальные портреты Пророка лгали: в действительности он был куда более низкорослым и пожилым. Выжженный у него на лбу перстом Господним крест окружали глубокие морщины, лицо было осунувшимся, а щеки – обвислыми. Красные воспаленные глаза Пророка слезились и смотрели на Охотника с лихорадочным блеском. Возможно, Его Наисвятейшеству нездоровилось, хотя в газетах об этом умалчивалось. На нем был скромный будничный балахон, а в руках он держал Святое Писание. В ином облике Гласа Господнего в стенах дворца Карлос и не представлял.

Охотник принял уставную стойку и незамедлительно взялся докладывать:

– Ваше Наисвятейшество, командир Пятого отряда Инквизиционного Корпуса Карлос Гонсалес прибыл по вашему высочайшему распоряжению и готов к исполнению божественной воли.

Пророк величаво кивнул.

– Как там в Мадридской епархии, брат Карлос? – неожиданно спросил он и, заметив промелькнувшее на лице Охотника недоумение, пояснил: – Я осведомлен, что вы не так давно вернулись из Мадрида. Вот и просветите меня, как там обстановка.

Гонсалес принялся суматошно гадать, куда клонит Глас Господень. Его хитрый прищур и вкрадчивый тон Матадору совсем не нравились. К тому же Пророк не удосужился уточнить, какую обстановку он имеет в виду – политическую или погодную.

– Сбор урожая, Ваше Наисвятейшество, – подыскал Охотник наиболее подходящий, с его точки зрения, ответ, – в разгаре, следует управиться до сезона дождей. Ваши подданные трудятся от восхода до заката не покладая рук.

– Очень похвально, – улыбнулся Пророк, не сводя с Матадора пристального взгляда. Карлос придал лицу то же выражение, что было у встреченных им гвардейцев почетного караула – невозмутимо-каменное, и уставился поверх головы Пророка на фонтан; образцовый служака перед главнокомандующим: никаких эмоций, все внимание словам старшего по рангу. Правда, краем глаза Карлос все-таки следил за реакцией Пророка и надеялся, что она не перейдет во взрывную стадию. Нельзя было опускать и такую возможность, и уж тем более нельзя было спровоцировать гнев Пророка своим необдуманным ответом. А Его Наисвятейшество напоминал сейчас хитрого дознавателя, старавшегося расположить к себе обвиняемого доверительным тоном и отвлеченной беседой. Хотя не исключено, что перенервничавшему Охотнику это лишь казалось и никакого подвоха в словах Гласа Господнего не существовало.

– Вы знаете, брат Карлос, – продолжил Его Наисвятейшество все тем же вкрадчивым тоном, – я ведь уроженец Вальядолида. Прекрасный город; надеюсь, вы в нем бывали. Все детство там провел, поэтому всегда при случае интересуюсь делами на родине. Да, конечно, сбор урожая, как я мог позабыть… Вино с виноградников Саламанки раньше было гораздо лучше. Сегодня оно уже не то. Сегодня я предпочитаю вино с сарагосских виноградников ди Алмейдо…

Карлос насторожился сильнее, даже задышал тише, опасаясь пропустить хотя бы слово. Кажется, разговор постепенно подходил к нужной теме.

– …Однако чувствую, что на следующий год мне придется искать нового поставщика. Вы случайно не знаете под Сарагосой другого прекрасного винодела? Такого, чье вино соответствовало бы качеству вин покойного ди Алмейдо?

– К сожалению, не знаю, Ваше Наисвятейшество, – не покривил душой Матадор. – Сеньор… виноват – гражданин ди Алмейдо – был лучшим виноделом не только в Мадридской епархии, но и во всей стране.

– Согласен с вами, – печально потупив взор, признал Пророк. – Очень жаль, что такой уважаемый гражданин погряз в болоте тягчайших грехов: убийство, чернокнижничество, еретические речи, противление покаянию… Я не перестаю молиться о спасении его души.

– Я тоже, Ваше Наисвятейшество, – не преминул подтвердить Гонсалес.

– Кстати, брат Карлос, я тут узнал, что вы были не согласны с покойным магистром Гаспаром, упокой Господь его светлую душу, по факту обвинения гражданина ди Алмейдо в укрывательстве злостного чернокнижника. А также в соучастии этого некогда благородного сеньора в кровавых колдовских ритуалах. Это действительно так или я ошибаюсь?

«Вот оно! – подумал Карлос. – Хитрец явно старается выведать мое истинное отношение к покойному сеньору ди Алмейдо! Что это: простое любопытство или первый толчок мне в спину по направлению к уже вырытой яме? Осторожнее, Матадор, на дне той ямы острые колья, и вряд ли ты из нее выкарабкаешься».

– Действительно так, Ваше Наисвятейшество, – не стал медлить с ответом Карлос, осознавая, что отпираться перед Пророком бессмысленно. Глас Господень скорее поверит отчетам Божественного Судьи-Экзекутора, чем оправданиям припертого к стенке Охотника. – Магистры Гаспар де Сесо и Жерар Легран основывали свое обвинение по этому пункту на основании найденных у отступника Морильо книг, которые при поверхностном изучении и впрямь могут показаться колдовскими. Желая получше узнать характер убийцы, я изучил эти книги более пристально и обнаружил, что они носят обычный сектантский характер и служат сводом правил поведения, которым следует отступник Морильо. Колдовство тут ни при чем. Гражданин ди Алмейдо укрывал у себя обычного отступника, а не колдуна. Это также доказывает и факт, что никаких следов проведения колдовских ритуалов в асьенде ди Алмейдо не зафиксировано.

– И тем не менее, брат Карлос, извольте объяснить: каким образом вполне обычный человек умудрился скрыться от такого опытного Охотника, как вы, без применения колдовского искусства?

«Раз уж взялся отвечать честно, буду делать это до конца, – решил Матадор. – Если и пострадаю, так хоть за правду».

– Морильо сильный противник, Ваше Наисвятейшество, – ответил Карлос. – Никогда еще Корпус не сталкивался с таким необычным врагом. Из года в год мы боролись с пакостными крысами, а теперь нам вдруг попалась хитрая куница, ловить которую крысиными капканами неправильно. Куница – хищник, и она чует наши капканы по идущей от них крысиной вони. Я благодарен вам, Ваше Наисвятейшество, и Апостолу Инквизиции за то, что вы наделили меня особыми полномочиями и дали в помощь неограниченные силы для обеспечения безопасности. Однако этого явно недостаточно. Если брать во внимание то, как легко Морильо проник в хорошо охраняемые дом казначея Мадридской епархии и Сарагосский епископат, убийце не составит труда обойти наши заслоны и пересечь городские стены. А затеряться в ватиканских трущобах для него – сущий пустяк. Даже несмотря на расширенную сеть наших информаторов в каждом из таких кварталов. Морильо – профессиональный убийца-одиночка, а такие опасны вдвойне, поскольку рассчитывают только на себя. Круг их контактов строго ограничен, они пользуются лишь проверенными связями. Чтобы поймать банду, достаточно выловить хотя бы одного ее члена. В данном случае такое не сработает. Даже если мы совершим невозможное и выловим кого-то из немногочисленных контакторов убийцы – Морильо наверняка не вводил их в курс своих планов. На данный момент нам известен лишь один его контакт – банда байкеров, ограбившая торговцев под Монпелье. Я отдал приказ, и их уже ищут. Но я не возлагаю на эти поиски надежд: байкеров поймать едва ли легче, чем самого Морильо. Тем более если они рассеются и уйдут в пустоши. Мы делаем все возможное, Ваше Наисвятейшество, но есть вещи, предугадать которые мы не в силах. Я покорнейше прошу вас не забывать об этом и соблюдать рекомендованные меры предосторожности. При всей бдительности ваших Ангелов-Хранителей, следует учитывать, что убийца – большой специалист проникать на охраняемые территории. Вряд ли стены дворца послужат ему слишком серьезной преградой. Простите вашего покорного слугу, если его слова показались вам дерзкими.

– Ценю вашу честность, брат Карлос, – проговорил Пророк. Матадор отметил, что во взгляде Гласа Господнего, способном пронизывать собеседника насквозь, появилось беспокойство. – Немногие из моего окружения осмеливаются говорить мне правду в глаза… Но я не сержусь на вас. Нельзя сердиться на прямоту слуг, которые искренне пекутся о жизни своего Пророка. Моя жизнь, как и жизнь любого другого раба божьего, находится в руках Господа. Чему быть, тому не миновать. Однако раз уж Господь дозволяет нам позаботиться о себе самим, неразумно будет пройти мимо такой возможности. Вы сказали, вам недостаточно выделенных средств на поимку Морильо. Что вы имели в виду под эффективными мерами? Военное положение в столице? Комендантский час? Фильтрационные лагеря для иногородних?

– Не осмелюсь просить Ваше Наисвятейшество о подобных вещах, – склонил голову Карлос. – Я понимаю, что все перечисленное вами вызовет в столице кривотолки и беспорядки. Это ударит не только по экономике, но и по репутации Центра Мира. Опять же я до конца не уверен, что это поможет нам схватить убийцу.

– Вы правильно ориентируетесь в ситуации, брат Карлос, – кивнул Глас Господень. – Паника и сплетни нам не нужны. А вот предать это животное Морильо медленному Очищению у подножия Креста я хотел бы в самое ближайшее время. И раз вы не уверены в эффективности обычной Охоты, значит, у вас уже есть особая стратегия по поимке уникального убийцы. Или хотя бы наработки в этом плане. Я прав?

– Так точно, Ваше Наисвятейшество. При охоте на матерого хищника мы обязаны диктовать ему условия, а не он – нам, как происходит сейчас. Вот только… – Карлос потупился, – вправе ли я просить у Вашего Наисвятейшества, чтобы вы… внесли кое-какие изменения в ваши планы на ближайшие две-три недели?

Пророк недовольно поморщился, озадаченно потер свою крестообразную божественную метку над переносицей, а после долго рассматривал в задумчивости ее позолоченный аналог на обложке Святого Писания.

– Моя жизнь под угрозой, – ответил он немного погодя. – Это волей-неволей разрушает любые планы на будущее, не так ли, брат Карлос? Жить с ощущением того, что какой-то негодяй может всадить тебе нож в спину прямо в стенах собственного дома – тяжкое бремя. Господь возложил на меня святую миссию печься днем и ночью о благополучии в его великом земном анклаве, заботиться о верных рабах и их душах. Вместо этого голова моя занята совершенно иными мыслями. Я верный слуга Господа, брат Карлос, и потому не страшусь смерти. Но разве можно с такими мрачными мыслями принимать взвешенные решения?.. Вы знаете что-нибудь о заговоре Старополли?

– Никак нет, Ваше Наисвятейшество, – ответил Карлос. Фамилия Старополли была ему знакома: полвека назад ее носила весьма влиятельная в столице семья, но применительно к ней слово «заговор» Матадор слышал впервые.

– Ничего удивительного, брат Карлос, – об этом ведь нигде не упоминалось. Эта некрасивая история случилась достаточно давно – еще при Пророке Стефании, – повел рассказ Его Наисвятейшество. – В те годы Старополли занимали множество высоких государственных постов, а Пророк Стефаний, упокой Господь его светлую душу, был человеком прямым и требовательным. Многим такая политика не нравилась, в том числе кое-кому из семейства Старополли. Мерзкие двуличные люди, они продали души дьяволу и решились на тягчайший из грехов: покушение на убийство высочайшего Господнего слуги! Им удалось подкупить одного из Ангелов-Хранителей, который должен был заколоть Пророка Стефания штыком. Но хвала Господу – на нервное поведение гвардейца обратил внимание его напарник. Он и закрыл в последний момент Пророка собственной грудью. Верный присяге Ангел-Хранитель погиб как герой, а предателя взяли живым и вынудили рассказать всю правду. Правосудие свершилось. Продавшаяся дьяволу семья Старополли получила по заслугам, однако трагедия так потрясла Пророка Стефания, что после покушения он не прожил и года. А ведь он был образованнейшим человеком, крупнейшим реформатором после Великого Пророка Витторио. Сколько бы еще полезного он осуществил во благо Святой Европы, если бы не жалкая кучка негодяев с черными, как сама Преисподняя, душами… Человек кристально чистой души, Пророк Стефаний умер, поскольку не смог вынести мысль о том, что является причиной столь жгучей ненависти своих подданных… Ужасная, непоправимая трагедия!.. Догадываюсь, брат Карлос, какой трепет ощущает преданный слуга, когда хочет дать совет своему Пророку. Но сейчас я приказываю вам отринуть опасения и рассказать о ваших планах, насколько бы дерзкими они, на ваш взгляд, ни являлись. Обещаю внимательно выслушать их… ну а дальше будет видно. Однако клянусь, что в любом случае наказания за вашу прямоту вы не получите…

Карлос Гонсалес покинул резиденцию Пророка за полночь. Он сбегал по дворцовым ступеням в гораздо более приподнятом настроении, чем поднимался по ним несколько часов назад в ожидании неприятностей и надежде на милость Всевышнего. Надежды сбылись: Господь даровал брату Карлосу милость и более того – дал шанс воплотить в жизнь некоторые из несбыточных желаний Охотника. Суждено им было воплотиться на практике или нет – неведомо, – но впереди у Матадора назревала грандиозная Охота, в какой он на своем веку еще не участвовал. Карлос был с головой погружен в грядущие планы. Его даже не расстраивала мысль о том, что в случае удачной Охоты имя командира Пятого отряда, подобно имени героически погибшего гвардейца из охраны Пророка Стефания, никогда не станет известным широкой публике. Еще одна из множества тайн, которые свято хранили и будут хранить неприступные стены Дворца Гласа Господнего…

Сон был приятный и в то же время грустный. Сото Мара снился Марсель, а точнее – нагретые солнцем камни прибрежного холма и Лисица, сидящая в одиночестве возле байка, только не своего, а оставленного во Флоренции Торо. Сам Сото присутствовал рядом с Лисицей в образе бесплотного духа, но это ничуть не мешало девушке видеть его – она смотрела ему прямо в глаза и не отводила взгляд уже достаточно долго. Просто сидела и смотрела, печально и молча. В глазах Лисицы не было ни осуждения, ни обиды, ни слез, только легкая грусть, какая посещает человека при светлых воспоминаниях о чем-то приятном и неповторимом.

Сновидение выглядело настолько реальным, что Сото даже почудилось, будто все происходит в действительности, а то, что случилось с ним после расставания с прекрасной байкершей – долгий путь в Ватикан и несколько дней пребывания в столице, – как раз и является настоящим сном. Уставший с дороги Мара прилег возле Торо и уснул, а Лисица уже вернулась из города, но не захотела будить друга и тихонько дожидалась, пока он проснется. Так что нет у нее за пазухой листовки «Разыскивается…», и впереди их с Сото ждет долгая-долгая дорога к восточной границе, поскольку кавалер передумал и отказался от визита в Божественную Цитадель. Почему? Да разве он в силах покинуть прелестную брюнетку, встречи с которой ждал всю свою жизнь? Разве может такая встреча вообще быть случайной? Не знак ли это свыше, призывающий прекратить кровопролитие и начать спокойную жизнь с женщиной, которой ты небезразличен и которая готова идти за тобой хоть на край Земли, хоть за край? Разве всего этого недостаточно, чтобы наконец остепениться?..

Сото проснулся и рывком сел на расстеленной куртке. Он не открывал глаз, пытаясь удержать перед собой прекрасное видение, но оно неотвратимо покидало его, растворяясь в багровой пелене. Мара тяжко вздохнул и нехотя разлепил веки. Если бы он обладал властью над своими снами, то непременно выбрал бы другое сновидение, более успокаивающее. Например, высокий полет над прозрачно-голубой гладью моря в яркий солнечный день, и чтобы обязательно поблизости виднелось песчаное, поросшее пальмами побережье в обрамлении далеких гор со снеговыми шапками. Подобный сон снился Сото лишь однажды, в далеком детстве, но остался одним из немногих снов, которые запомнились ему из мрачной приютской поры.

«Должно быть, это здорово – летать при свете дня? – подумал Мара, протирая глаза, после чего с грустью подытожил: – Жаль, что демоны не летают при свете дня… Разве только в своих демонических снах…».

Он проснулся раньше намеченного часа – солнце еще не зашло. Камни у подножия теневой стороны Ватиканского холма отдавали сыростью и холодом и совсем не походили на те, что снились карателю минуту назад. Разлеживаясь на них долго, Сото рисковал подхватить простуду. Но для прогрессирования болезни требовалось как минимум два-три дня, а так далеко каратель сегодня не заглядывал. Все его проблемы должны были разрешиться в ближайшую ночь.

А за ней – полная Свобода…

…Которую, впрочем, еще надо заслужить.

Было бы неплохо опять провалиться в сон – самый приятный способ скоротать бесконечные часы до наступления темноты. Но сон в последнее время доставался Сото ценой неимоверных усилий. Чуждая обстановка и приближение Судной Ночи угнетали его, поэтому в Ватикане на него стала тяжелой плитой наваливаться бессонница. И хотя бессонница частенько навещала тирадора и раньше, в столице ночи без сна превращались в сущий кошмар, поскольку безжалостно вытягивали так нужные сейчас Мара физические и душевные силы. Для спасения от бесшумного истязателя-бессонницы существовало только одно верное средство – побыстрее завершить задуманное.

Сегодня утром, когда Сото наконец добрался до присмотренного им несколько дней назад укромного местечка вблизи Ватиканского холма, каратель был уверен, что заснет и проспит крепким сном весь день. Он приложил к этому все усилия, пробежав всю ночь без остановок от района Паломников до зарослей кустарника, что ковром устилали территорию вокруг главной столичной возвышенности. Из вещей каратель нес лишь притороченный к спине чехол. Поклажа в нем была не тяжелой, но весьма громоздкой и потому неудобной.

Кратчайший и безопасный маршрут для этой ночной пробежки был разведан Сото после того, как безумная идея, посетившая его в день прибытия в столицу, окончательно укрепилась у него в голове. Других идей у Мара попросту не осталось. Наблюдая через подзорную трубу с крыши инсулы за левым берегом Тибра, каратель пришел к выводу, что прогуляться по левобережью не так просто, как кажется на первый взгляд. Примыкающие к дворцу кварталы знати хорошо патрулировались, и о том, чтобы пересечь реку и обойти дворец под личиной паломника, нельзя было даже мечтать. Защитники Веры на каждом шагу останавливали людей с синими повязками и тщательно проверяли у них документы. Так что «окопавшемуся» на правом берегу карателю пришлось довольствоваться обычным наблюдением. Его взору был доступен относительно небольшой участок периметра – западная стена и часть южной, – но опасному преступнику с приметной внешностью выбирать было не из чего.

Прохаживаясь по набережной Озера Кающихся и наблюдая за белыми беретами Ангелов-Хранителей на противоположном берегу, Сото все чаще склонялся к мысли, что он зря теряет время. Он в незнакомом городе, ко всему прочему скован в передвижении. Те немногие ватиканцы, с кем ему доводилось общаться, являлись либо трактирщиками, либо такими же, как Мара, приезжими, либо местными бродяжками. С трактирщиками Сото не вел долгих бесед – каждый второй из них наверняка стучал Защитникам Веры. Приезжие паломники отпадали автоматически. Оставались одни бродяжки, но их было необходимо в обязательном порядке угощать выпивкой, а денег у карателя практически не осталось. Приходилось тщательно присматриваться к завсегдатаям трактиров и пытаться вычислить среди них того, кому случалось побывать за стенами дворца: полотеров, ремонтников или грузчиков.

Надежд на такую поверхностную разведку Сото почти не возлагал, тем не менее она принесла достаточно неплохой результат. В одном занюханном грязном трактире, куда, по всей вероятности, брезговали заглядывать даже участковые Защитники Веры, Мара повстречался любопытный пьянчужка. В громком пьяном разговоре с собутыльниками пьянчужка обмолвился, что он – отличный ботаник и ему даже довелось недолго поработать в дворцовой оранжерее. Сото дождался, пока пьянчужка выберется на улицу, после чего нагнал его и предложил возобновить веселье, но уже в другом трактире. Повод для знакомства каратель придумал убедительный: он тоже якобы когда-то служил на северной границе, где, исходя из оброненных пьянчужкой слов, недавно погиб его младший брат. Почтить память о брате, выпив с тем, кто служил с ним почти бок о бок, пьянчужка не отказался. Впрочем, как понял Сото позже, тот не отказался бы от пьянки с незнакомцем и вовсе без повода, только бы инициатор попойки платил за обоих.

О растениях и растениеводстве Оскар мог рассказывать долго и обстоятельно, но Мара постепенно подвел собутыльника к нужной теме и попросил поведать о том, как Оскар работал помощником смотрителя дворцовой оранжереи. Тут же выяснилось, что зимний сад Пророка – любимая тема для бесед у безработного ботаника.

– Это только благодаря мне оранжерея Его Наисвятейшества сегодня функционирует! – грохнув кулаком по столу, заявил без обиняков совершенно захмелевший Оскар. – Я перекопал ее вдоль и поперек! Я – а не этот болван Маурицио, который ротанговую пальму от таллипотовой в упор не отличит! Смотритель чертов! А кто с ризоктониями возился как с детьми новорожденными, когда орхидеи в оранжерее вдруг без причины вянуть начали? Маурицио? Нет – Оскар! Да будь моя воля, я бы Маурицио и лейку не доверил!

– Верно, – поддержал его Сото, щедро наливая собутыльнику и едва закрывая вином донышко в собственной кружке. – Нигде нет справедливости.

– Нигде! – согласился ботаник, судорожно хватая кружку обеими руками и жадно припадая к ней.

– Но зато теперь тебе есть что вспомнить; кому еще из твоих друзей посчастливилось по дворцу Гласа Господнего погулять? – утешил его Мара. – А правда, что у Пророка кровать размером с четверть дворцовой площади и вся из золота?

Каратель ожидал в ответ потоки пьяного вранья, от которого предстояло потом скрупулезно отделять зерна истин, однако Оскар оказался на удивление честным человеком.

– Неужели ты думаешь, добр-человек, что я вот так преспокойно по дворцу разгуливал? Ошибаешься! Ангелы-Хранители сроду не пускали садовников дальше оранжереи.

– Как же вы в нее попадали? Ведь она расположена в самом центре дворца.

– Ты глуп как пробка, добр-человек! Для этого есть специальный служебный коридор. Или ты думаешь, что землю и удобрения тоже через парадный вход таскают?

– Наверное, пропуск обязательный выдавали?

– А как же! С личной печатью Его Наисвятейшества!

– Не сохранился случайно? Интересно хотя бы одним глазком взглянуть.

– Ишь чего захотел! – замахал руками Оскар. – Нет его у меня, и не мечтай. Как с оранжереи выгнали, так тут же отобрали. Кто ж тебе позволит официальный документ на память оставить?.. А вдруг я надумаю при помощи его во дворец прокрасться и канделябр золотой оттуда прихватить?

– А что, была такая мысль?

– Да, посещала… Золота там – нам с тобой за десять жизней не прогулять! Только… не все мозги я пропил, добр-человек, – поймают, и даже судить не будут. Гвардейцев внутри – я до таких чисел и считать не обучен… Хотя… – Оскар понизил голос и доверительно наклонился через столик к Сото, – если бы нужда заставила, то пролез бы в оранжерею без пропуска. Рассказать как?

Каратель насторожился и огляделся по сторонам. Все выходило слишком гладко и поэтому было крайне подозрительно. Совпадение? Возможно, ведь они сидят здесь уже достаточно долго, так что если бы за ними следили, то давно бы схватили – лучшего места для захвата преступника, чем тесный трактир, не придумать. Провокация и попытка заманить в западню? В принципе такой вариант тоже исключать не следовало.

– Ладно, ври, да не завирайся! – отмахнулся Мара. – Во дворец он пролезет! В невидимку, что ли, умеешь превращаться?

– Вот еще – в невидимку! – проворчал ботаник. – И без колдовства пролезу, только… – он похлопал себя по выпирающему из-за ремня животу, – похудеть надо чуть-чуть – тесновато там. Но у подростка… или такого, как ты, при желании все получится.

– Понятно: между прутьями оконных решеток нужно протискиваться, – кивнул Сото.

– А вот и не угадал, – довольно потер ладони Оскар. – И не догадаешься ни за что.

– Да уж, куда мне. Не я же, в конце концов, во дворце работал.

– Так это, добр-человек… угостить бы надо Оскара еще бутылочкой, он и расскажет.

– Обойдешься. На кой черт мне твои россказни? Я что, из ума выжил – непрошеным гостем к Пророку идти? – хмыкнул каратель, пристально наблюдая за собеседником. Если Оскар знает, кто его собутыльник, и ведет против него игру, намереваясь всучить дезинформацию, это был наилучший момент вывести ботаника на чистую воду. Должен всучить – всучит в любом случае.

– Э-э-э, жадный ты, добр-человек, – укоризненно покачал головой растениевод. – Что ж, ты много потерял… Грех такую историю бесплатно отдавать, так что не отдам, не надейся.

Оскар вылил себе в кружку остатки вина и снова вернулся к своей любимой теме. Минут десять Сото выслушивал драматичное повествование о том, как тяжело приживались в дворцовой оранжерее тропические папоротники, привезенные пограничниками из африканской глубинки. Оскар даже прослезился, когда рассказывал о гибели бесценных растений, которые не сумели адаптироваться к местной почве, отчего ему пришлось собственноручно вырывать их и выбрасывать – тяжелая трагедия для истинного растениевода. К истории о тайном проходе во дворец он больше не возвращался, с головой погрузившись в глухую хмельную тоску.

– Ладно, уговорил, – сжалился каратель и купил ему еще бутылку. Но прежде чем разлить по кружкам, поставил условие: – Только пока хоть что-то соображаешь, расскажи про свой дворцовый секрет.

Не сводя с бутылки умоляющего взгляда, ботаник часто-часто затряс подбородком, что следовало воспринимать как согласие. Вино незамедлительно забулькало в его кружку.

– Ага, все-таки зацепило! – разулыбался сквозь слезы Оскар и, грубо высморкавшись на пол, приложился к кружке, затем продолжил: – Многим это интересно, и я непременно продал бы свой секрет за хорошие деньги, если бы только нашел покупателя. Но пока вот приходится продавать ее таким скрягам, как ты… – Однако, посмотрев на почти полную бутылку, тут же поправился: – Прости, добр-человек, беру свои слова назад. Ты не скряга, ты – настоящий милосердный самаритянин. Побольше бы вас шлялось тут, эх…

– Ближе к делу.

– Да-да, прости… На самом деле не такой уж это и секрет. Когда я только начинал служить при оранжерее, к ней подводили новый трубопровод с горячей водой. Раньше зимний сад отапливался вместе с дворцом, но теплотехники произвели дополнительные расчеты и выяснили, что оранжерея забирает слишком много тепла, поэтому ей требуется отдельная система отопления. Дворцовая котельная расположена на этом берегу Тибра, так что трубы решили провести по мосту Санта-Катарина, что и сделали шесть лет назад. Однако возникла проблема: когда водопроводчики пробивали толстую стену дворца, они ошиблись в расчетах и прорубили слишком широкий проход. Заливать его обратно бетоном не рискнули – случись авария трубопровода, и придется тогда всю стену к чертям собачьим ломать, – и потому все свободное пространство в проломе плотно забили утеплителем.

– И все? Никаких решеток?

– Ну почему же? Есть решетки – и на внутренней стороне пролома, и на внешней. Запираются на замки. А как без них-то? Без них получается всего лишь большая дырка, забитая комками пакли. Но Оскар знает, добр-человек: тот, кто отважится пробраться во дворец, со ржавыми-то замками как-нибудь совладает, верно?

И хитро подмигнул, отчего у Мара зародились в душе новые подозрения.

– Ты хоть понял, какую глупость сейчас сморозил? – недовольно произнес каратель. – Ты собрался проползти несколько метров сквозь паклю? Небось в молодости любил кувыркался с подружкой в стоге сена и теперь думаешь, что продраться сквозь паклю так же легко, как сквозь мягкое сено? Наивный чокнутый садовод!

– Но-но! Попрошу без оскорблений! – насупился Оскар. – Я пока не закончил. Плесни-ка мне еще глоточек – разговорился с тобой, и в горле запершило… Благодарю… Фу, полегчало… На чем мы остановились? Ах, да – пакля… Сейчас, добр-человек, я расскажу тебе самое интересное: летом, когда отопление отключают, пакля на трубах отсыревает, ведь река же рядом. С приходом осени трубы снова нагреваются и утеплитель высыхает. И так происходит из года в год…

– И что из того?

– А то, что от таких перемен окружающей среды мягкая пакля постепенно скукоживается. Готов побиться об заклад – она уже не заполняет собой пространство между трубами и стеной дворца целиком. Сейчас там просто обязан существовать проход. Воспользовавшись им, ты легко попадешь в оранжерейную бойлерную. Ну, разумеется, при условии, что справишься с замками на решетках.

– Лично я не собираюсь ползать по пакле и пилить замки, – напомнил Сото и скептически осведомился: – И где же ты успел стать таким ярым специалистом по утеплителю? Я думал, твоя специальность – трава и цветочки.

– Дворцовая оранжерея – не первое место моей службы, – пояснил Оскар. – Бесспорно, лучшее местечко, но не первое и даже не второе. До нее я долго работал с тюльпанами в тепличных комплексах Брюсселя и с овощами в гидропонных садах Киевского университета. В последних я своими руками обмотал утеплителем половину отопительной системы, поэтому малость разбираюсь, что к чему. Такие вот дела, добр-человек… Налей-ка Оскару последнюю кружечку; кажется, в бутылке еще что-то плещется.

– Допивай… А ты, я погляжу, и впрямь на все руки специалист. Что ж позволил согнать себя с такой золотой жилы? Я бы на твоем месте зубами за нее держался. Глядишь, сейчас бы уже сам главным смотрителем стал. Вместо этого… Маурицио.

– А-а, долгая история, – поморщился Оскар. – Да и грустная. Все оно, проклятое, – он потряс в руке только что опорожненную бутылку. – Не вытерпел, напился однажды на службе и уснул прямо в оранжерее под пальмами. А вечером, перед вечерней прогулкой Его Наисвятейшества, Ангелы аллеи проверяли да на меня наткнулись… Дальше рассказывать или сам догадаешься?

– Спасибо, можешь не продолжать, – отмахнулся Мара и полюбопытствовал: – А что, Пророк частенько по оранжерее прогуливается?

– Каждый божий день. У него ведь болезнь такая – хроническая бессонница, поэтому он долгими прогулками на свежем воздухе с ней и борется. Бывало, когда я в бойлерной дежурил, гвардейцы меня там до утра запирали. Чтобы я, дескать, своей пропитой харей Его Наисвятейшество случайно не испугал, как эти ублюдочные Ангелы порой шутили. Но я все равно иногда украдкой из-за занавески подсматривал. Ходит, значит, Пророк по аллеям целыми ночами, грустный, притихший, задумчивый… Таким ты его больше нигде не увидишь. Ни дать ни взять: обычный человек. Скажи мне в тот момент, что это он жуткими проклятиями отступников стращает и лично кое-кого из них Очищению предает – не поверил бы. Честное слово, не поверил!..

Расставшись с ботаником Оскаром, Сото полночи проблуждал по темным улочкам района Паломников. Он тщательно пытался выявить за собой слежку, но так и не выявил. Встречающиеся на пути Защитники Веры предпочитали не забредать далеко в темноту и держались возле фонарей, редких в кварталах бедноты. Завидев патруль, каратель обходил его закоулками.

Остаток ночи и весь последующий день Мара провел в раздумьях, а вечером, дождавшись сумерек, уложил вещи и покинул свою полуразваленную инсулу. Ему предстоял выматывающий пеший бросок к возвышающемуся на севере склону Ватиканского холма. Отчаянный план, что созрел у Сото за истекшие сутки, был довольно неплох, и тянуть с его осуществлением означало понапрасну тратить душевные силы на томительное ожидание. Сегодня каратель знал все, что ему требовалось. «Завтра или никогда!» – эта мысль как удар плетью гнала его сквозь мрак, по задворкам кварталов паломников. Туда, где на фоне вечернего неба растопырила стальные руки долговязая фигура Ватиканского Колосса…

– Проклятие, дадут мне в конце концов опохмелиться или нет? – возмутился Оскар Макдуган, член Братства Защитников Веры, вот уже несколько лет находящийся в отставке и как следствие этого почти не вылезающий из запоев.

Немного поразмыслив, Карлос Гонсалес пришел к выводу, что ветерана следует уважить.

– Держите. – Карлос извлек из сейфа полупустую бутылку коньяку и поставил ее на стол перед гостем вместе со стопкой. Оскар пренебрежительно отодвинул стопку и взял стоявший возле графина с водой большой стакан. Охотник с отвращением проследил, как остатки его любимого «успокоительного» выплескиваются в неподходящую для благородных напитков емкость, а затем – сущая дикость! – выпиваются Оскаром жадными глотками, будто мерзкое грошовое пойло. Взбешенный такой бесцеремонностью, Матадор был в шаге от того, чтобы заехать отставному Защитнику по физиономии, однако гнев пришлось унять. Карлос напомнил себе, что сидящий перед ним опустившийся горький пропойца, несмотря на все свои недостатки, достоин даже не похвалы, а хорошей награды. Невероятно, но факт: отставной ветеран сделал практически невозможное – встретил в густонаселенной столице Луиса Морильо и вынудил его заглотить наживку.

В кабинете Матадора также присутствовал замком дворцовых гвардейцев Джованни Скабиа. Он и привез с собой едва державшегося на ногах вернувшегося со спецзадания вдрызг пьяного отставника. Сам герой ночной операции, а точнее сказать, банальной пьянки, развалился в кресле и тоскливо глядел на стоявшую перед ним опорожненную коньячную бутылку.

– Теперь я понял, брат Карлос, почему вы бутылочку-то не допили. Согласен: так себе выпивка, – подытожил Макдуган, глянув бесстыжими глазами на заскрипевшего зубами Карлоса. – Без обид – я пробовал пойло куда дешевле и лучше. Могу порекомендовать заведение, где угощают отменной граппой. А у вас случаем ничего больше в сейфе не затерялось? Было бы очень кстати повторить…

Исполненный негодования командир Пятого отряда намеревался упрекнуть пропойцу в его развязном поведении, но Охотника опередил его бывший однокурсник:

– Брат Оскар, напомню вам, что сейчас вы снова находитесь на государственной службе. А значит, вы должны держать себя в руках и помнить об уставе! А ну-ка, соберитесь и доложите по всей форме!

– Только не надо на меня давить! – огрызнулся Оскар. – Согласившись работать под прикрытием, я сделал вам одолжение, а не вы – мне. Как говаривал один мой знакомый русский иммигрант: будет хлеб, будет и песня.

– Осмелюсь заметить, брат Оскар, что хлеб вы уже изволили откушать, – с издевкой заметил Матадор. – Теперь мы ожидаем песен.

Оскар хотел было ответить дерзостью и Карлосу, но вовремя спохватился. Ветеран-Защитник был не настолько пьян, чтобы осмелиться грубить инквизитору. Стерва-жена давно называла Оскара дьявольским отродьем, однако он не стремился к тому, чтобы из-за его опрометчивой дерзости это было признано в официальном порядке. Впрочем, манера его доклада все равно мало походила на уставную.

– Вчера вечером ваш сукин сын Морильо находился от меня еще ближе, чем сейчас вы! – с гордостью сообщил Макдуган. – Я нес перед ним всю ту заумную галиматью, какую вы забивали мне в голову на прошлой неделе, а он сидел развесив уши! Клянусь: эта сволочь мне поверила. Соблаговолите немедленно выписать мне обещанную награду, или я буду жаловаться вашему командованию.

– Не спешите, брат Оскар, – осадил его Гонсалес. – Давайте поподробнее: где и при каких обстоятельствах произошла ваша встреча?

– Я ошивался в трактире «Хромая Лошадь», бил себя в грудь и кричал, что я – тот самый великий Оскар, который облагораживал оранжерею Его Наисвятейшества, и тому подобное. В общем, четко следовал вашим инструкциям: ходил по трактирам и как мог привлекал к себе внимание ахинеей, которую вы, брат Карлос, заставили меня вызубрить. Само собой, выпивал – куда же без этого?..

– Все в порядке, брат Оскар, – поспешил успокоить его Джованни Скабиа. – Это входило в наши планы. Другое дело, в каком количестве вы употребляли спиртные напитки, но сейчас мы не будем заостряться на данной теме. Не отвлекайтесь на мелочи.

Оскар недоверчиво посмотрел на гвардейца, после чего продолжил:

– Я засек Морильо еще в «Хромой Лошади», но виду, естественно, не подал. Он носит эти дурацкие черные очки, в каких сейчас полгорода красуется. Безусловно, опознать его было трудно, но все ваши картинки с возможными вариантами его измененной внешности я помню хорошо – память пока не пропил. Поначалу решил, что мерзавец так и не клюнет, и уже пошел было за подмогой, однако он все-таки клюнул.

– Я хочу, чтобы вы дословно восстановили в памяти вашу беседу, – попросил Карлос и со снисходительной ухмылкой добавил: – Тосты и традиционный обмен любезностями наподобие «ты меня уважаешь?» можете опустить.

– Тяжеловато будет с учетом моего вчерашнего состояния… Но попробую, – почесал макушку Оскар. – Ведь Морильо в меня три бутылки влил… Сукин сын он, конечно, еще тот, но пить с ним – одно удовольствие… Хм, впрочем, о чем это я?

И он принялся усердно вспоминать события минувшего вечера, часто наморщивая лоб и делая по ходу своего монолога длинные паузы. Чем сильнее углублялся Макдуган в подробности вчерашней пьянки, тем дольше его лоб оставался наморщенным и продолжительнее становились раздумья.

– Не больно-то этот Морильо общительный, – добавил Оскар после того, как признался Карлосу и Джованни в том, что момент ухода собутыльника отложился в его памяти весьма смутно. – Больше слушает, чем говорит. Скрытен, однако предсказуем: как только он нагнал меня на улице, я уже не сомневался, что у меня все получится.

– Почему вы убеждены, что Морильо заинтересовался вашей информацией? – полюбопытствовал Карлос.

Оскар поглядел на Охотника так, словно тот задал ему откровенно глупый вопрос.

– Ради моей байки он не поскупился на лишнюю бутылку вина. Неплохого вина, следует заметить, – подчеркнул он с ностальгическим вздохом. – Вы ведь тоже не поскупились на угощение, дабы я стал разговорчивым, разве не так, брат Карлос? Скажите, угостили бы вы старого больного шотландца, если бы не доверяли его словам?.. То-то же!..

Макдуган покинул кабинет Матадора довольным. В руках у Оскара находилось подписанное Гонсалесом официальное прошение к казначею Инквизиционного Корпуса о выделении псевдоботанику денежного вознаграждения в двойном объеме, какое обычно выплачивалось наиболее ценным осведомителям. Карлос был уверен, что знает, куда будет израсходована Оскаром изрядная часть награды. Впрочем, судьба этих денег, как и судьба самого пропойцы, Карлоса не волновала – две сотни сант-евро были выброшены не на ветер. Известие о том, что Морильо в Ватикане, стоило гораздо большего.

После ухода Макдугана Карлос и Джованни немного посидели в полной тишине. Матадор сожалел, что в бутылке не осталось ни капли коньяка. Судя по направлению взгляда, Скабиа думал о том же.

– Твой выстрел мелкой дробью по воробью не пропал даром, – почтительно заметил гвардеец. – Надеюсь, подстреленная птичка упадет прямо нам в руки. Что прикажешь делать с остальными двадцатью девятью соглядатаями, пропивающими сейчас казенные средства по городским и окраинным трактирам?

– Немедленно отзывай всех, – ответил Матадор. – Не хватало еще, чтобы Морильо наткнулся в столице на второго спившегося садовода. Хотя я почти уверен, что убийца больше не будет шляться по трактирам.

– А если устроить крупную облаву в районе Паломников?

– Я провел там уже две облавы, и никаких результатов. Морильо может забиться в любую щель и лежать в ней неделями. Такую хитрую рыбу следует ловить не неводом, а на приманку. «Оставь дверь открытой – и враг уже тут как тут» – так сказано в одной древней книге… – Разумеется, Гонсалес не стал уточнять автора цитаты, поскольку цитировал строки из книги чернокнижника Морильо. – Надеюсь, ты уже распорядился насчет подготовки лазейки?

– Еще нет, – признался Джованни. – Я ждал, пока к нам поступят обнадеживающие сведения – незачем без нужды заставлять бойцов отдирать от труб утеплитель. Парни недовольны – не понимают, почему именно они, а не слуги делают эту дурацкую работу.

– Никаких слуг! – отрезал Карлос. – Операция должна проходить в обстановке строгой секретности. И смотрите – работайте аккуратно. Необходимо, чтобы все выглядело натурально – ни клочков пакли на полу, ни вообще свежих следов пребывания в проломе человека. Проход обязан быть…

– Я не забыл: лишь бы ребенок протиснулся, – перебил его Скабиа и поморщился: – По-моему, ты перегибаешь палку со своей секретностью. Флиссинген и так дуется на тебя после того, как ты шептался в оранжерее с Его Наисвятейшеством. Бельгиец считает, что у вас – земляков-испанцев – имеются от него секреты.

– Это полная ерунда. Действительно, мы с Пророком в какой-то степени земляки, но не более, – опроверг слухи Охотник. – Ты и Манфред в курсе всех моих планов. Однако тебе придется подготовить командира к очередной неприятной для него новости: я со своим отрядом перебираюсь во дворец.

– Вот как? – сразу скуксился Джованни. – Пожалуй, такие известия его точно доконают… Хотя, с другой стороны, если вся эта суета впустую – сами же и отвечать будете. Место-то вам в казармах найдется, но заранее предупреждаю: не ждите для себя ни теплого приема, ни беспрекословного подчинения.

– Нашел чем удивить! – проворчал Матадор. – С вас будет достаточно и того, что постараетесь не вспугнуть мне эту тварь…

Темнело медленно. Закат по эту сторону Ватиканского холма бы не виден, но тени от зданий и деревьев на другом берегу реки постепенно удлинялись, пока наконец не слились со сгустившимся сумраком. Жара сразу же спала, а от воды потянуло прохладой. И если для кого-то вечерняя прохлада несла долгожданное облегчение после жаркого дня, то на Сото она подействовала, будто лютый февральский ветер, и вызвала озноб. Дожидаясь, когда окончательно стемнеет, каратель дрожал всем телом и ничего не мог с собой поделать. Слишком долгое ожидание подтачивало его стальные нервы, и этот озноб был очередным признаком того, что они понемногу сдают.

Дыхание Сото участилось, на теле выступил холодный пот, а сердце заколотилось бешеным барабанным ритмом. Карателю вдруг отчетливо показалось, что он сошел с ума, и непонятно что удерживает его сейчас от всплеска безумия. Хотелось закричать во весь голос и, бросив вещи, кинуться вниз по склону холма. Мара было уже все равно, какую смерть принять – тонуть в Тибре, нарваться на пули Защитников Веры или просто расшибить себе голову о ближайший столб. Отчаяние овладело им. Но не прежнее, яростное, что возникало во время смертельных схваток, а отчаяние безысходности, какое, очевидно, испытывает человек, попадая в камеру смертников или подвал инквизиторов. Выхода из бетонного мешка нет, а впереди маячит мучительная смерть и ничего более.

Психический срыв являлся не тем попутчиком, с которым следовало пускаться в дальнейший путь. Мобилизовав волю, Сото постарался унять разгулявшиеся нервы, но животный страх исходил из глубин сознания и контролю не поддавался. Страх требовалось изгонять другими способами, и самый действенный из них – поскорее приступить к делу, при мысли о котором как раз и начинали опускаться руки. Однако подобное было осуществимо только после наступления темноты.

Тогда Сото применил другое средство. Он повернулся лицом к возвышающемуся на вершине холма Стальному Кресту и принялся не отрываясь глядеть на его цепляющую небеса далекую вершину. Пристальное созерцание монументального сооружения обязано было отвлечь Мара от переживаний. Редкие облачка ползли по небу, и чудилось, будто на фоне их массивная громада начинает медленно падать. Начало этого грандиозного падения вопреки всякой логике длилось бесконечно – так, словно Господь вознамерился предотвратить страшную катастрофу и остановил время. В конце концов у Сото закружилась голова, и он снова улегся на спину, но взгляда при этом от Ватиканского Колосса не отводил. Пот лил с карателя уже ручьями, но вместе с потом Мара понемногу покидали и болезненные ощущения.

И впрямь помогло. Приступ страха миновал так же внезапно, как и начался. Дыхание успокоилось, сердцебиение вернулось в норму, дрожь унялась. Сото не знал, повторится ли нервный срыв в дальнейшем – не хотелось бы. Особенно там, куда каратель направлялся…

Сумерки продолжали сгущаться, и на небе зажглись звезды, дрожащие, будто бы их тоже что-то пугало. «Пора», – вздохнул Сото, после чего несколько минут массировал затекшие от длительной неподвижности ноги. Закончив разминку, он выглянул из кустов, осмотрелся, взвалил на плечи ношу и покарабкался на холм, по дороге изгоняя из мыслей остатки страха. Дыхание вновь участилось, только теперь не от волнения, а от обычной физической нагрузки. К такому стрессу Мара было не привыкать. Он энергично взбирался вверх, и ему даже не верилось, что томительный период ожидания наконец-то завершился…

Имевшейся у карателя информации было более чем достаточно, но именно это его и настораживало. Встречу с бывшим служащим дворцовой оранжереи иначе, как счастливой случайностью, назвать было сложно. Сото в случайности не верил, хотя допускал, что они порой происходят. Слова спившегося ботаника имели притягательный сладковатый аромат, настолько сильный, что у Мара просто не оставалось выбора, как последовать в указанном направлении. Не воспользоваться обнаруженной лазейкой представлялось ему откровенной глупостью.

Однако карателю не однажды доводилось видеть, как лавочники и трактирщики отлавливают мух, развешивая по помещению вымазанные медом листки бумаги. Заманчивый рассказ Оскара испускал именно такой медовый запах, и пусть даже вел этот запах не к западне-липучке, верить пропойце до последнего слова Сото не собирался. Из услышанной истории он почерпнул лишь самое необходимое – то, что, по его мнению, больше всего походило на правду.

Путь во дворец для несгибаемого Мара лежал не через тесный пролом в стене и устилающие его дебри колючей пакли. Говоря по существу, такой дороги были достойны лишь грязные воры да наемные убийцы. Они заботились о своей шкуре и путях отхода. Благородному карателю, ищущему славной смерти и настроенному на последний бой, недостойно было думать о бегстве. Поэтому и путь, по которому он собрался идти на встречу со смертью, должен быть особый, исключающий даже малейший шанс к отступлению.

Сото знал такую дорогу. Она вела лишь в одном направлении, и пройти по ней было дано не каждому. По крайней мере, Мара никогда не встречался с людьми, которым было под силу такое. Каратель имел все основания считать, что он – единственный, кто в Святой Европе отважился ступить на этот опасный путь. Правда, настолько далеко в своих путешествиях по нему Сото еще не заходил.

Перед тем как разобраться с последними земными делами и обрести полную Свободу, карателю предстояло пересечь Бездну…

В Святом Писании говорилось, что великий мученик Христос ходил по воде. Если бы Сото когда-нибудь встретил Иисуса, он бы рассмеялся ему в лицо: какой никчемный трюк – пешком по воде! Любой желающий может сесть в лодку и передвигаться по воде, причем с гораздо большей скоростью. Умел бы Христос летать по воздуху, тогда, глядишь, и заслужил бы уважение Сото Мара, а так…

В отличие от миролюбивого Иисуса воинственный Сото мог похвастаться подобным умением…

Искатели Луис Морильо и Лоренцо Гонелли сидели на крыльце и вели неторопливую беседу. Воскресный день близился к закату, завтра предстояли тяжелые раскопки, поэтому никто из них сейчас не выискивал для себя работы – обычный размеренный отдых перед очередной трудовой неделей. Тема их беседы в основном касалась тренировки, которую Луис Морильо завершил час назад. У желающего овладеть искусством рукопашного поединка ученика накопилась масса вопросов к Учителю, а тот, как всегда, пытался дать на каждый из них емкий ответ. И, как всегда, почти безуспешно.

Из-за хижины слышался веселый детский гомон – там играл с друзьями сынишка Лоренцо, маленький кучерявый Себастьян. Внезапно смех сменился огорченными криками, и дети принялись наперебой дразнить кого-то из своей компании неуклюжим растяпой. Спустя пару минут к Лоренцо и Луису подбежал насупившийся и шмыгающий носом Себастьян – по всей видимости, упреки товарищей предназначались ему.

– Папа! – обиженно прогнусавил он. – Он опять на дереве застрял! Я все делал так, как ты учил, а он все равно меня не слушается!..

– Не дадите вы мне сегодня покоя! – обреченно вздохнул Лоренцо, покосившись на Луиса. Слова старшины явно предназначались и ему. – Сынок, я же предупреждал, чтобы вы играли подальше от деревьев. Думаешь, охота папке каждый час изображать перед вами обезьянку? Идите, займитесь чем-нибудь другим. Завтра принесу лестницу и достану.

– Ну, папа! – не унимался Себастьян. – В последний раз! Ну пожалуйста!..

– Так уж и быть, уговорили, мелочь босоногая, – пробурчал Лоренцо, вставая с крыльца и направляясь вслед припустившему впереди него сынишке. – А впрочем… – он обернулся к Луису, – идем-ка со мной. Не полезу я больше на это дерево.

Причиной большого переполоха детворы являлся воздушный змей, зацепившийся за верхние ветки невысокой ольхи. Ветер шевелил листву, и змей трепыхался на запутанной нити, будто угодившая в силок птица. Без лишних напоминаний Луис вскарабкался по ветвям к бумажной игрушке, сочувствуя при этом упитанному старшине, не единожды проделавшему сегодня нелегкий даже для ловкого юноши путь.

Нить запуталась основательно, и верхолазу не оставалось ничего другого, как только разорвать ее, после чего сбросить змея на мягкую траву и спускаться обратно. Детвора сопровождала его триумфальный спуск восторженными возгласами.

Лоренцо откусил зубами от змея обрывки нити и, взяв протянутую Себастьяном катушку, принялся привязывать к злополучной летающей игрушке новую нить.

– Давно хотел задать тебе один вопрос, – начал было Луис и увидел, как после этих слов глаза наставника умоляюще закатились вверх.

– Может, хватит на сегодня вопросов? – упавшим голосом попросил старшина общины. – Должен я отдохнуть в конце концов или нет?

– Это – последний, – пообещал Луис и с улыбкой подумал, что похож сейчас на малолетнего Себастьяна, давно усвоившего, что отец попросту не умеет противиться настойчивым детским просьбам. – Почему эта штука летает? Ведь обычный лист бумаги никогда не будет держаться в воздухе так долго и ровно.

– Как я уже не раз тебе твердил: в этом мире царят законы физики, – ответил Лоренцо. – Когда пойдешь купаться на реку, проделай такой опыт: опусти руку в поток, ладонь – параллельно дну. Затем поверни ладонь так, будто хочешь задержать течение. Делай это медленно, и ты сразу почувствуешь, как ее начинает тянуть либо к поверхности воды, либо ко дну – все зависит от того, в какую сторону ты вращаешь запястье. В воздухе царят похожие законы: плоский лист бумаги можно рассматривать как ладонь, а ветер – как речное течение. Держи… – Гонелли протянул починенную игрушку сыну. – Идите играть вон на тот пригорок – там нет деревьев.

Ребятишки радостно загалдели и убежали в указанном направлении. Не добегая до вершины пригорка, Себастьян подбросил игрушку в воздух. Подхваченный ветром змей рванулся ввысь, дернул хвостом, но едва удерживающая его нить натянулась, как он прекратил метаться и, направляемый мальчишкой, занял уверенное положение под углом к земле. Себастьян взялся понемногу отматывать нить, отчего змей начал плавно набирать высоту, покачивая из стороны в сторону хвостом, словно плывущая против течения крупная рыбина. Вскоре змей поднялся так высоко, что рассматривать его с земли стало довольно трудно. Мальчишки взволнованно показывали на него пальцами и принялись отбирать друг у друга катушку с нитью. Каждый из них стремился почувствовать себя укротителем летающего бумажного создания.

– Мастерить эту на первый взгляд мудреную, но в действительности простую игрушку меня научил мой дедушка, – пояснил Лоренцо, наблюдая за играющими детьми. Завороженный парящим в поднебесье змеем, старшина даже не заметил, как вопреки нежеланию отвечать на вопросы, сам пустился в объяснения. – Все дело в правильном креплении нити и тяжести хвоста, в мешочек которого надо сыпануть пригоршню песка. Хвост тянет нижнюю часть змея к земле, а Себастьян при помощи нити задает игрушке нужный наклон. Ну и, само собой, хороший ветер. Без него в этом занятии вообще никуда.

– Никогда в детстве не играл в подобные игры, – признался задравший голову Луис. – Говоришь, всего лишь обычная физика и ничего сверхъестественного?

– Абсолютно, – подтвердил Лоренцо. – Лишь бы подъемная сила была. Слышал про летающие железные машины русских? Похожие нарисованы в твоей любимой книге. Недалекие люди считают, что ими движет колдовство Древних, но это неверно.

– Неужто тоже ветер? – недоверчиво спросил Луис, после чего с уверенностью заключил: – Но ведь нет в природе такого ветра, который поднимет в воздух столько тонн железа…

– …Если только не вызвать этот ветер искусственным путем, – закончил старшина общины. – Очень мощными вентиляторами – или как там они у русских называются? – подвешенными на самой машине и толкающими ее вперед со страшной силой. Тот же принцип движения, что и у моторных лодок, только в сотни раз мощнее.

Луис вспомнил фотографии огромных стальных птиц в книге о стране предков. На одной из фотографий птица стояла на земле и вокруг нее суетились люди, по сравнению с летающей машиной – просто букашки. На второй фотографии стальное чудовище летело над облаками – потрясающая воображение картина, одна из любимых фотографий Луиса Морильо. Под крыльями механического существа имелись большие цилиндры, наверняка те самые двигатели, о которых толковал Лоренцо.

– Я, кажется, понял! – воскликнул Луис. – Крылья у стальных птиц! Это же большая плоскость, изменяя наклон которой они взлетают! Отталкиваются мощными вентиляторами и взлетают!

– В самую точку, дружище, – кивнул Гонелли. – Страшно вообразить, сколько бензина жрут эти твари. Но в отличие от нас русские, на свое счастье, просто сидят на нефтяных залежах. Так летали по воздуху Древние. А нам остались лишь воспоминания, да вот эти игры…

И старшина Барселонской Особой указал на паривший в небе бумажный квадрат. Несколько минут оба искателя молча следили за радостной возней ребятишек, совершенно не задающихся тонкостями природных законов, по которым их любимая игрушка проявляет столь удивительные свойства.

– Ты сказал, что в хвосте у змея засыпана горсть песка, – встрепенулся Луис, выходя из раздумий. – Это же груз порядка полукилограмма! Да еще полсотни метров нити! А если, предположим, я захочу поднять в воздух груз весом с мешок муки. Какой тогда должна быть сила ветра и размеры воздушного змея?

– Э-э-э, кажется, я догадываюсь, на что ты намекаешь, – ехидно прищурился Лоренцо. – Мне тоже в молодости приходила в голову подобная сумасшедшая идея. Полетать захотелось, да? Не отпирайся – так и есть! Нет, теоретически такая задумка выполнима: хорошая подъемная плоскость при сильном ветре и точных расчетах угла наклона способна оторвать от земли ребенка или небольшого взрослого человека вроде тебя. Однако подобные цирковые номера точно не доведут до хорошего.

– Но неужели никто никогда не пробовал проделать такой трюк? – недоуменно вскинул брови Луис. – Даже циркачи?

– Почему же? Пробовал один ненормальный… – Лоренцо зевнул. Похоже, беседа с дотошным юношей снова начинала ему надоедать. – Я в те годы еще ребенком был, поэтому историю эту позднее услыхал… Служил в Будапештской Транспортной Академии дьякон… имени его, к сожалению, не помню. Сварганил он себе как-то пару огромных тряпичных крыльев и решил, что самого Всевышнего перехитрил. Залез на крышу здания и прыгнул. Благо здание не очень высоким оказалось, и дьякон не то в стог, не то в кучу навоза приземлился… Короче, легко отделался: пара переломов, и все…

– А в чем причина неудачи? – возбужденно перебил старшину Луис. – Слабый ветер или маленькие крылья?

– Доподлинно не знаю, дружище. Но думаю, что совокупность всех этих факторов, а также множество других. Но это еще не конец истории. Потерпев поражение, дьякон не упал духом – смелый был человек, надо отдать ему должное. Учтя ошибки первого испытания, он сделал вторую летающую конструкцию. Теперь он настолько верил в успех, что сразу же вскарабкался на самую высокую колокольню в городе… Разумеется, его снова ожидало фиаско. Однако поговаривали, будто ему удалось-таки перелететь через городскую площадь и упасть не на мостовую, а на крышу местного епископата. Дьякон наверняка в рубашке родился – остаться в живых после двух таких грандиозных падений… Я вот как-то на раскопках с верхотуры навернулся, и с тех пор стараюсь больше судьбу не искушать.

– А что дальше? – не вытерпел Луис. – Не поверю, что этот отважный человек отказался от своей затеи! Не бывает такого!

– Наивный юноша… – с усталым раздражением бросил Лоренцо. – Забыл, где живешь и что бывает с теми, кто посмел приравнять себя к божьим ангелам? Дьякон, может, и не отказался бы, да вот только после падения на крышу епископата никто его больше в глаза не видел. Надо думать, допрыгался наш дьякон до собственного Очищения… Так что мой тебе совет: ходи по земле – это надежней и безопасней. Во всех смыслах…

С того памятного разговора прошло несколько лет. Луис Морильо стал называть себя Сото и начал исповедовать свои странные, по мнению Лоренцо, принципы. Он частенько мысленно возвращался к той беседе, особенно когда вновь видел над поселком паривший на ветру воздушный змей. Судьба несчастного экспериментатора из Будапешта вызывала у Сото сочувствие, но дьякон казался ему настоящим героем, пожертвовавшим собственной жизнью ради смелых идей. Мара верил, что инквизиционное дознание не заставило храбреца отречься от своих убеждений и признать их посягательством на незыблемые божественные законы. Представить, как звучало вынесенное отступнику обвинение, было несложно: «Люди – не ангелы. Им не дано летать. Попытка человека объявить себя ангелом подобна попытке Сатаны объявить себя равным Господу…» Каждого святоевропейца, и Луиса Морильо в том числе, убеждали с малых лет, что способностью к полетам обладает лишь бессмертная душа. Забывшему этот постулат дьякону-отступнику напомнили о нем весьма убедительным способом – посредством Очищения заставили его грешную душу проделать то, к чему оказалось неспособно его тело…

Сото Мара всегда старался учиться не на своих, а на чужих ошибках. Такое нередко удавалось, но только в тех случаях, если у молодого искателя имелся под рукой совет Учителя или руководство в виде мудрой книги. А лучше, когда то и другое сразу. В увлечении Сото физическими опытами по преодолению земного притяжения случилось противоречие: Учитель всячески отговаривал его от опасной затеи, однако литературный источник, обнаруженный любознательным юношей в книжном складе общины, доказывал обратное: чему бы ни учили малограмотную паству всезнающие проповедники, при желании человек способен совершить такое, от чего всячески ограждал его всемогущий Господь.

Обнаруженную книгу нельзя было назвать мудрой. Точнее сказать, было бы вообще несправедливо причислять ее к книгам: тоненькая брошюрка из восьми листков, написанная на неизвестном языке; Сото предположил, что на скандинавском. Увлеченный поисками литературы, посвященной стране и обычаям предков, юноша отшвыривал подобные книжонки, даже не листая. Разбирая очередную поступившую на склад партию находок, он поначалу отбросил и эту потрепанную книжицу. Но когда Мара отправлял в общую кучу следующую ненужную книгу, взгляд его невольно упал на тыльную сторону обложки уже неинтересной ему брошюрки.

Никаких подписей и комментариев – только большая, во всю обложку, фотография. При мимолетном взгляде на фотографию можно было подумать, что на ней запечатлена парящая на фоне гор крупная летучая мышь с тонкими кожистыми крыльями. Только крылья у нее были почему-то разрисованы разноцветными красками и покрыты яркими надписями. При внимательном рассмотрении все же становилось очевидно, что на фотографии не подвергнутое надругательству животное, а обычный человек, уцепившийся за хитроумный каркас из тонких трубок и растяжек, туго обтянутых поверх тканью. Находившийся в свободном полете смельчак и его аппарат сразу же вызвали у Мара ассоциацию с бесстрашным дьяконом и его искусственными крыльями, о которых рассказывал Лоренцо.

Человек летел на небольшой высоте – внизу под ним отчетливо виднелись зеленые поля, невысокий кустарник и миниатюрные одноэтажные домики. Двигателей летательный аппарат не имел, так что нетрудно было сообразить – в воздухе он держался лишь за счет силы ветра. Сото живо заинтересовало то, каким образом человек управлял своим аппаратом: тело летуна было подвешено в неудобном положении под крыльями, а руки держались за специальную планку. Познаний юноши хватило, чтобы сделать вывод: нужный наклон подъемной плоскости в подобного рода конструкции обеспечивается не механизмом, а непосредственно усилиями человека.

Изображенный на фотографии аппарат – вскоре Сото обозвал его Летягой – выглядел элементарным. Поднаторевший к тому времени в кое-каких ремеслах юноша решил, что без труда смастерит нечто похожее. Он аккуратно вырезал фотографию из брошюры и собрался было показать ее Лоренцо, однако в последний момент передумал посвящать старшину в свои планы. Мара не забыл настоятельные предостережения Учителя и обоснованно предположил, что старшина не потерпит у себя в общине такую сомнительную деятельность, за которую искателя могут привлечь к ответственности. А пусть и одобрит, общинники наверняка замучают новоявленного естествоиспытателя издевками и шутками, коих станет еще больше, если испытания вдруг провалятся. Быть в центре всеобщего внимания Сото Мара не любил, насмешки над собой и вовсе не терпел, но считать эти неприятности поводом для отказа от затеи не собирался. Тем более новая затея его действительно увлекла, а такое случалось нечасто.

Создание и испытание собственного Летяги превратилось в главный секрет Сото Мара на весь его последний год пребывания в Барселонской Особой. Фотография древнего прототипа была изучена им с увеличительным стеклом: каждый ремешок, каждая растяжка, каждое крепление – все фиксировалось в памяти дотошного юноши. Первая собранная из подручного материала масштабная модель с глиняной куклой вместо человека обладала всего метровым размахом крыльев, однако, запущенная во время сильного ветра с верхушки холма, она сумела-таки с шестой попытки плавно приземлиться у подножия. Во время ее короткого драматичного полета естествоиспытатель заострил внимание на одной немаловажной детали. Случайный порыв ветра качнул маленького Летягу, и нос его задрался. Идущий на снижение аппарат произвел короткий взлет, отчего и умудрился улететь в полтора раза дальше, чем при предыдущей попытке. Мара долго размышлял над этим явлением и вынес соответствующие выводы.

Подводя итоги первых испытаний, Сото пришел к следующему: собери он большого Летягу из тех же материалов, из каких состоял маленький, и весу в нем окажется непростительно много. Каркас аппарата нельзя было сооружать деревянным. Тонкие трубки из легкой прочной стали, которые частенько попадались искателям при раскопках и из которых потом выходили отличные стойки для палаток – вот идеальный материал для идеального Летяги. Искать такие трубки в своей общине означало вызвать ненужные расспросы, поэтому Сото озадачил данной проблемой кое-кого из знакомых байкеров, тех, кому общинники и сам он в том числе изредка продавали найденные запчасти.

Байкеры лишних вопросов не задавали, и их любопытство удовлетворила история о том, что искатель изобретает вместительную и легкую походную палатку. Пронырливые Люди Свободы помогли Сото не только с трубками, но и с материалом для «палатки», умудрившись спереть с какого-то правительственного учреждения большой флаг из крепчайшего шелка. Проблема с комплектующими наконец-то отпала, однако автоматически возникла другая – как перекрасить широченный стяг. Разобранного Летягу было еще реально выдать за обычную палатку, но при опознании материала, из которого она была сшита, от обвинения в святотатстве, оскорблении государственной символики уже не уклонишься. Да и герб на крыле Летяги выглядел хоть и патриотично, но неуместно. Впрочем, загвоздка эта с грехом пополам и не без помощи тех же байкеров разрешилась – после окраски анилином двухцветное полотнище обрело однотонный иссиня-черный оттенок, мрачный, но вполне устроивший нелюдимого Сото Мара.

Несмотря на внешнюю незамысловатость летательного аппарата, работа над ним заняла у юноши целых полгода. Причиной тому были не только общинные обязанности и регулярные тренировки, которые Сото старался не пропускать, но и кропотливость, с какой он относился к каждой мелочи, будь то натяжение ткани или состыковка узлов каркаса. Во избежание огласки ему пришлось воспользоваться инструментальной базой техников из банды Одноногого Прыгуна, а в качестве оплаты за услуги помогать тем реставрировать старые двигатели. Эта практика пошла Мара исключительно на пользу: к его специальностям искателя и бойца охраны добавилась еще одна – слесарь-ремонтник. И неплохой ремонтник, как признавались байкеры, с которыми ему довелось бок о бок поработать.

Сооружение Летяги происходило на загроможденном грудами старого железа пустыре, там же аппарат в разобранном виде и хранился. Сото подошел к сборке и транспортировке своего детища с учетом того, что они будут производиться в спешке, поэтому немало времени потратил на разработку непосредственно стыковочных узлов. Трубчатый каркас требовалось сделать раскладным и мобильным, но в то же время предельно прочным, дабы ни одно сочленение не развалилось от вибрации в полете, который, как надеялся педантичный конструктор, рано или поздно все-таки состоится. Каким образом устроены аналогичные узлы у изображенного на фотографии прототипа, рассмотреть, к сожалению, не удавалось, так что пришлось напрягать воображение и выкручиваться самостоятельно.

Плодом этих кропотливых изысканий стала довольно практичная система сборки и разборки летательного аппарата, изготовленная по принципу откидывающейся крыши некоторых автомобилей. В сложенном положении – без отсоединения ткани от каркаса – Летяга стал транспортабелен и легко переносился в специальном чехле. После полной разборки он и вовсе занимал немного места – не больше, чем упакованная палатка на шестерых человек. Сото нарочно засек время, за которое он приводил в «боеготовность» летательный аппарат из не полностью разобранного состояния. Результаты обнадеживали: на раскладывание каркаса, фиксирование сочленений, установку тросов-растяжек, рычага управления и подвесного крепления для пилота у него уходило около трех минут. Оставалось лишь уповать на то, что все параметры Летяги были соблюдены и он без труда выдержит вес Мара. Изображенный на фотографии человек выглядел гораздо крупнее низкорослого Сото, но все же юноша подстраховался, немного увеличив соотношение габаритов конструкции к размерам собственного тела.

Безрассудный подход к испытаниям пресловутого дьякона из Будапешта был Сото решительно отвергнут. Прыгать очертя голову с верхотуры в надежде на милость Всевышнего он не собирался, поскольку помнил, как тот наказывает за подобную неосмотрительность. «Господь благоволит терпеливым», – говаривал настоятель церковного приюта, где провел детство Луис Морильо. И пусть юноша не особо доверял словам бывших воспитателей, сегодня он признавал, что в их нравоучениях тоже содержалось много чего полезного.

«Беспринципно считать, что ты не сможешь достичь всего, чего достигли великие мастера. Мастера – это люди, и ты – тоже человек. Если ты знаешь, что сможешь стать таким же, как они, ты уже на пути к этому», – прочел Сото немного позже в «Хагакурэ». «Есть намерения, будет и прозрение», – говорилось там же. Как и при овладении боевыми искусствами, Мара требовалось выработать технику и постичь принцип – одно было неотделимо от другого. И для всестороннего познания их юноше вновь предстояло усердно тренироваться.

Целую неделю Сото вырабатывал равновесие и навыки управления, запрыгивая на Летягу и соскакивая с него; аппарат при этом подвешивался к железной арке при помощи всего одного троса. Как только юноша отрывал ноги от земли, конструкцию тут же начинало раскачивать из стороны в сторону, отчего бездушный аппарат обретал норов необъезженного скакуна. Но как и при объездке лошадей, человеческое упорство и выдержка одержали в конце концов неоспоримую победу: постепенно Мара укротил строптивца и научился в мгновение ока занимать нужное положение в страховочных приспособлениях подвесной системы.

В ночь перед первым полноценным испытанием Летяги Сото не сомкнул глаз – давало о себе знать огромное волнение. Получится или нет? Какие ощущения придется пережить и удастся ли сохранить самоконтроль, когда ноги твои перестанут опираться о земную твердь? Даже накануне своего первого рукопашного турнира молодой искатель беспокоился куда меньше.

…Поросшая травой заброшенная дорога, что вела на пустырь, пролегала между двух пологих холмов и имела небольшой уклон. Легкий ветер шевелил траву и дул в спину стоявшему на дороге Сото. Над его головой расправил черные шелковые крылья готовый к полету Летяга. Сгущались сумерки. Юноша сосредоточенно смотрел на плавно идущую под гору дорогу и пытался привыкнуть к вздрагивающему от порывов ветра аппарату. Удержание его на ветру в предстартовом положении требовало определенной сноровки. В ногах у Мара затаилась предательская слабость…

Миг, который следовало считать рождением демона Ветра, впоследствии наводящего ужас на епархию долгие годы…

Первый полет «демона» едва не стал для него последним. Отрыв Летяги от земли произошел настолько неожиданно, что, как ни готовился испытатель к этой секунде, все равно он порядком растерялся. Дыхание перехватило, однако выработанные на тренировках навыки позволили ему не задумываясь принять правильное положение тела и даже попытаться управлять летательным аппаратом. Эти корявые попытки и уронили Летягу на землю, не дав ему как следует выровнять положение в пространстве. Аппарат, уже набравший хорошую скорость, камнем рухнул с трехметровой высоты. Юноше повезло: в последний момент ему удалось задрать нос аппарата вверх, и это притормозило падение. К тому же упал он не на каменистую дорогу, а на мягкий склон холма. Летяга зарылся в кусты и накрыл собой Сото, не успевшего вовремя отстегнуться от страховочного троса.

Не думая о расквашенном носе и содранных коленях, возбужденный до дрожи испытатель незамедлительно кинулся проверять состояние «споткнувшегося» детища. К радости испытателя, прочные трубки и крепкий шелк выдержали, оно осталось целым и невредимым. У Мара отлегло от сердца, только потом ноги его подкосились, и он плюхнулся задом на траву. С начала разбега и до сего момента прошло не больше двадцати секунд, однако юноша чувствовал себя вымотанным до предела. Вымотанным и счастливым. Его воздушную акробатику уже нельзя было назвать просто длинным прыжком – это был полет. Пусть короткий и неуклюжий, но все-таки полет…

В тот и несколько последующих вечеров Сото предпринял еще не один десяток попыток обуздать неукротимого Летягу. Прежде всего при помощи непродолжительных, полсотни метров – не более, перелетов требовалось отточить технику приземления, ибо повредить по собственной нерасторопности бесценный аппарат Мара был не вправе. О своей шее, которая также имела шанс оказаться свернутой, он особо не задумывался. И все же, памятуя о первом падении, дальнейшие испытания он проводил одетым в прочный комбинезон, на конечностях его красовались самодельные наколенники и налокотники, а голову венчал легкий пластиковый шлем, какими пользовались те байкеры, кто хоть немного дорожил собственными мозгами. Так что неизбежные падения, происходившие с Сото еще не раз, он пережил без потерь.

Научившись со временем преодолевать по воздуху дистанцию в сотню-другую метров, перестав пугаться внезапных порывов ветра и даже приноровившись использовать его силу себе на пользу, Сото отважился на следующий шаг. Теперь ему предстояло осуществить головокружительный перелет через дорогу, со склона одного холма на склон противоположного. И пусть расстояние между холмами было невелико, высота, какой планировал достигнуть испытатель, являлась по его меркам той поры нешуточной: полтора десятка метров. Едва ощутивший сладостный аромат свободного полета, юноша всей душой стремился опробовать это ощущение на вкус. Апробацию хотелось провести по возможности скорее, но у Сото хватило здравомыслия взять себе такой кусок «сладкого пирога», какой он мог проглотить без затруднений. Постучать его по спине, если он подавится, было некому.

Подгадав направление ветра, Мара бросился со склона вместе с Летягой, приблизительно представляя себе, какие ощущения нахлынут на него в следующие секунды. Действительность превзошла ожидания: букет ощущений получился гораздо богаче. Однако очарования в том букете было столько, сколько и в букете чертополоха – цветы вроде бы красивые, но уродливые листья и огромные шипы, обрамляющие эту красоту, превращали ее в жуть.

…Ужас тошнотой подкатил к горлу, а взгляд невольно устремился вниз – на придорожные валуны. Последнее явилось ошибкой, поскольку голова тут же закружилась, а руки, сжимавшие планку управления, задрожали. Ветер колотил по натянутому шелку, как по барабану, так и норовя сбить Летягу с курса и лишить равновесия. Но уже поднаторевший в низких полетах юноша пересилил страх и стал глядеть строго вперед, подыскивая местечко для посадки. За технику приземления он не переживал – она была отработана на совесть…

Покоренная высота только добавила Сото азарта в его увлечении. В следующих своих перелетах со склона на склон он все чаще корректировал курс параллельно дороге – так, чтобы расстояние между точками взлета и посадки постепенно увеличивалось. Это помогало избавляться от головокружения, а также заставляло подниматься на все большую высоту. Со временем испытатель стал замечать, что его отношение к полетам меняется. Спустя пару месяцев со знаменательного дня «становления на крыло», он уже не стремился поскорее приземлить Летягу, а пытался задерживаться в воздухе до предела, тренируя не просто прямолинейные полеты, но и всевозможные маневры.

Однажды Сото обратил внимание, что, попадая в идущие от нагретой земли восходящие потоки воздуха, Летяга словно обретает второе дыхание, взмывая вверх неожиданно и стремительно. В такие моменты приходилось особо тщательно контролировать крылатого строптивца, на самом деле лишь притворявшегося покорным. Однако умелое пользование теплыми воздушными течениями продлевало время полета почти в два раза, так что Сото просто не мог не воспользоваться этим подарком природы.

Первое по-настоящему серьезное испытание свалилось на Мара, когда он начал приходить к мысли, что его полутора-двухминутные «прогулки по воздуху» – это максимум, на что способен Летяга. Выше привычного для испытателя уровня полетов царили такие ветровые стихии, что знакомиться с ними было равносильно выходу в штормовой океан на утлой лодчонке. Сото опасался, что они в мгновение ока изорвут шелковые крылья на лоскуты, вынудив несчастного юношу уподобиться древнегреческому Икару, о котором давным-давно рассказывал Лоренцо. Поэтому с некоторых пор Сото даже не пытался поднимать высоту полетов, довольствуясь тем, чего достиг. Благо острых ощущений хватало с избытком и в полусотне метрах от земли. Жаль, что поделиться своими впечатлениями он ни с кем не мог, хотя порой этого хотелось просто нестерпимо.

За месяц до случая, после которого в шевелюре Сото появились преждевременные седые волосы, юноше пришлось перейти из вечернего в ночной режим полетов. Поднимаясь над холмами и облетая вокруг пустыря – апогей летного мастерства испытателя, – он отчетливо увидел дозорные вышки родной общины. Из этого следовало, что часовые на вышках могут столь же хорошо наблюдать и Летягу. Выходы имелись простые: спуститься ниже и продолжать тренировки на безопасных высотах либо прекратить их вовсе. Разумеется, что ни о каком из этих вариантов Мара не хотел даже думать, поэтому ему пришлось привыкать к опасной, но от этого еще более захватывающей ипостаси летучей мыши.

Местность окрест пустыря-свалки была изучена Сото досконально – плоские каменистые холмы, покрытые пятачками травы и редким кустарником. Приземляться на них в темноте было небезопасно. Единственным удобным для приземления местом была пролегавшая между холмами дорога. Мара неплохо видел в темноте, но полагаться лишь на это качество в ответственный момент снижения было чересчур рискованно. Разведенные вдоль дороги с интервалом в сто метров три маленьких костерка радикально меняли дело. Правда, при первой же ночной посадке испытатель здорово отшиб ноги – при взгляде на огни в темноте возникала иллюзия, что земля располагается ниже, чем оказалось в действительности. Сото приобретал необходимые навыки через боль, зато в голове они откладывались весьма основательно.

В ту злополучную ночь ветер разыгрался не на шутку, и Сото хотел было отложить запланированную «прогулку по воздуху», но, поразмыслив, решил, что опыта у него уже достаточно, а значит, стоит дерзнуть. Ошибочность подобного суждения стала понятна, как только Летяга оторвался от земли. Оттолкнувшись от склона, испытатель как обычно направил своего крылатого друга на мерцающие вдалеке костры, но тут боковой порыв ветра подхватил аппарат и будто пушинку понес его совершенно в другом направлении. Сила внезапного порыва едва не перевернула Летягу вверх тормашками, а Сото качнуло на подвесном устройстве так, что он практически потерял ориентацию в пространстве. Растерянность продлилась лишь миг, однако, когда юноше удалось выровнять полет, Летягу уже унесло за холм, а сигнальные костры пропали из виду. Не оставалось ничего другого, как отдаться буйству ветра, поскольку сопротивляться воздушному потоку в его родной стихии было бессмысленно.

Взяв себя в руки, Сото сразу же начал плавное снижение, зная, что у земли скорость ветра ослабнет. Летяга как будто тоже оценил всю серьезность ситуации и безропотно повиновался пилоту, устремившись вниз по плавной волнообразной траектории. Все могло закончиться через пару минут, если бы на их пути не вынырнул из мрака поросший лесом пригорок. Скорость Летяги оставалась огромной, а темные, колышущиеся на ветру кроны деревьев надвигались все ближе и ближе…

Отжав планку управления, Сото крутым маневром направил аппарат вверх. Сделал он это весьма своевременно – верхушки крайних деревьев чуть не хлестнули его по лицу. Выполнив крутой вираж и на секунду застыв почти в вертикальном положении, Летяга резко «клюнул» вниз, но испытатель успел развернуть крыло параллельно земле, а сильный ветер поддержал аппарат, не позволив ему опуститься по инерции ниже – аккурат на колючие ветви вековых сосен. Сото судорожно сглотнул, представив, что случилось бы, окажись он на пять-десять килограммов упитаннее.

За лесистым пригорком возвышались еще несколько подобных, а по правую руку заблестели во мраке огни Барселоны. Ветер неумолимо нес угодившего впросак испытателя к побережью. Посадка на воду не входила в планы Сото, хотя в его незавидном положении это было бы самым безопасным выходом. Безопасным, но не наилучшим: юноша выплыл бы на берег без труда, а вот Летяга с его железным каркасом и промокшими крыльями ушел бы на дно в считаные секунды. Сото скорее готов был утонуть вместе с ним, чем потом тяжко горевать об утрате своего крылатого товарища, с любовью собранного молодым искателем до последнего винтика.

Садиться следовало на одну из идущих к побережью дорог, желательно на наименее оживленную. Сото торопился, поэтому выбрал ближайшую, надеясь, что его желания совпадут с действительностью. Находившаяся прямо под ним дорога лихо петляла между крутых скальных откосов и состояла сплошь из одних поворотов. Приземление на нее обещало стать воистину захватывающим. Ко всему прочему, испытатель даже не был до конца уверен, что видит под собой именно дорогу, а не обычное ущелье. Но что бы там за местность под ним ни находилась, она представляла собой единственный пригодный для посадки участок.

Все-таки это оказалась дорога, проходившая по лощине, а не дикое ущелье. Юноша подумал, что ему вновь повезло: ломать руки-ноги в неприступных скалах, а затем выбираться из них являлось худшим из зол. Куда хуже сломанной шеи – в этом случае все закончилось бы скоро и без мучений. На дороге его в любом случае подберут, правда, придется бессовестно врать, как он сюда попал, но эта задача, в отличие от жесткой посадки, была уже не столь головоломной. Мара аккуратно снизил Летягу и принялся отчаянно маневрировать промеж каменистых придорожных склонов, стараясь не зацепиться крыльями за скалы. Ветер в извилистой лощине завывал гораздо тише, и скорость Летяги падала, но все-таки недостаточно стремительно. Испытатель заранее смирился с неизбежными травмами, стиснул зубы и приготовился к жуткой боли.

Преодолев очередной поворот и перейдя ту границу, за которой обратный взлет уже невозможен, Сото рассмотрел впереди по курсу узкий мост, проложенный над горной речушкой, впадающей в море неподалеку от Барселоны. По расчетам, Летяга обязан был приземлиться – а вернее грохнуться – сразу за мостом. Такой исход был нежелателен, поскольку дорога в том месте делала резкий поворот, выставив на пути Мара отвесную придорожную скалу. Разминуться со скалой стало уже невыполнимой задачей – летный потенциал Летяги практически иссяк. Требовалось срочно принимать решение: заложить крутой вираж и падать на ровный мост или сталкиваться со скалой. Сото рисковал в обоих случаях, в первом Летяга имел шанс отделаться меньшими повреждениями. Испытатель заботился не только о себе, но и о своем детище, поэтому накренил нос аппарата и буквально уронил его на мост, все же успев в последний момент развернуть крыло так, чтобы оно хоть немного задержало падение.

Сото приземлился на полусогнутые ноги, но не устоял и, вылетев из страховочных приспособлений, закувыркался по мосту, раздирая одежду. Голова, защищенная каской, несколько раз крепко стукнулась о булыжники. Лишившийся пилота аппарат со скрежетом покатился дальше, высекая искры стальным каркасом. Летяга остановился раньше своего наездника, врезавшись в ограждение моста и погнув левое крыло. Юноша пробороздил по камням, однако каким-то чудом умудрился упереться на ходу ногами в бордюр и прекратить головокружительную череду кувырков. Отделался он, как и Летяга, довольно счастливо: легкое сотрясение мозга, растянутая связка на ноге, ушибленное плечо да попорченный летный комбинезон, прекрасно справившийся с задачей и сумевший уберечь испытателя от серьезных ран…

Обогатившийся опытом и впечатлениями, Сото всю ночь добирался до пустыря, хромая и волоча на плече крылатого товарища, которого с трудом сложил в транспортабельное положение. Поврежденное крыло Летяги так и торчало у Сото из-за спины, отчего в темноте он напоминал потрепанного в небесной баталии ангела. А с учетом зловещей черноты крыл – падшего ангела, тем более что падение с небес и впрямь имело место.

В процессе этого долгого и мучительного ночного путешествия у испытателя выдалась масса времени обдумать свою дальнейшую судьбу. Пережитое им приключение обязано было надолго отвадить его от полетов, однако уже на следующий день Сото чинил у байкеров погнутые детали каркаса летательного аппарата. В кружившейся от легкого сотрясения голове Мара царили свист ветра и незабываемые воспоминания о Свободе. Подлинной Свободе. Не той, о какой твердили бродячие мотоциклисты, ибо разве можно было уверенно судить о ней, живя прикованным к земле? Сото жил теперь в двух стихиях, и это давало ему право считать себя более искушенным в понятиях подобного рода, нежели так называемые Люди Свободы. Разумеется, отстаивать перед ними свою точку зрения он не стал – ненавидел глупые споры и ссоры из-за несовпадения мировоззрений. Мара вполне довольствовался привычным порядком вещей и свято хранил свои тайны. Он радовался одержанной победе, которая бесспорно являлась одной из главных побед в его жизни. Радовался, пусть знал о ней лишь он один.

Увлечение ночными полетами продержалось у Сото в числе приоритетных еще несколько месяцев – до тех пор, пока он навсегда не покинул Барселонскую Особую…

Сото достиг площади Святого Петра, когда окончательно стемнело. Две беломраморные аркады полукружиями обрамляли площадь с севера и юга, так что с высоты птичьего полета должно было казаться, будто Ватиканский Колосс охвачен гигантскими кузнечными клещами. С востока – со стороны Тибра – к подножию Креста вела крутая лестница, а с западного конца площади находился парадный вход в увенчанный куполом собор Святого Петра. Собор, дворец Апостолов и прилегающие к ним правительственные здания освещались мощными фонарями. Непосредственно на площадь было направлено всего два прожектора, укрепленных по центру каждой из аркад. Светили они довольно ярко, но, чтобы полностью осветить широкий овал площади, мощности им не хватало. Первый прожектор озарял пространство перед подножием, где по традиции Пророки проводили публичные богослужения и Очищения Огнем, второй прожектор захватывал промежуток от постамента Стального Креста до ограждения собора. Лучи двух прожекторов как бы разделяли площадь Святого Петра на три темных участка, в средний из которых попадал массивный постамент Ватиканского Колосса. Великий символ Единственно Правильной Веры на ночь скрывался под покровом темноты, поскольку не находилось в Святой Европе прожекторов, что сумели бы как положено осветить гигантское сооружение.

Площадь Святого Петра была почти пустынна. Паломникам по ночам доступ сюда ограничивался. Тех, кто приходил к подножию Креста помолиться в одиночестве, обычно не трогали, но для больших групп дежуривший на площади патруль Ангелов-Хранителей исключений не делал. Порядок есть порядок; некоторые из Апостолов проживали не в загородных резиденциях, а во дворце рядом с собором, и простым смертным не дозволялось тревожить их ночной покой.

Сото задержался у подножия лестницы, убедился, что на ней нет ни паломников, ни гвардейцев, а затем поудобнее перебросил груз на плечах и стремительным рывком взбежал по ступеням. Очутившись на площади, он тут же метнулся в тень, под прикрытие колонн ближайшей аркады, где позволил себе опустить ношу на землю и отдышаться. С этого момента действовать следовало с особой осмотрительностью, тщательно рассчитывая каждый шаг дальнейшего маршрута.

Каратель выглянул из-за колонны и огляделся. На освещенном ближайшим прожектором пространстве расположилось несколько одиноких паломников. Кое-кто из них неустанно осенял себя крестным знамением, кто-то шевелил губами, читая молитву; двое уронивших голову на грудь откровенно спали. Пришедшие издалека усталые люди намеревались до утра просидеть на холодных булыжниках площади. Паломники совершили долгий путь и наконец достигли своей цели, чему безмерно радовались. Мара пока цели не достиг, так что ему успокаиваться было рано. Наоборот, самая рискованная часть его плана только начиналась.

Ему никак не удавалось обнаружить патруль Ангелов-Хранителей, однако это вовсе не означало, что его здесь не было. Сото даже не пытался двинуться с места, не выявив местонахождение троицы вооруженных гвардейцев. Больше всего беспокоило злоумышленника, как бы Ангелы не вздумали прогуляться с фонарями под темной аркадой у него за спиной. Безусловно, встреча с давно разыскиваемым преступником в сердце Божественной Цитадели станет для них неожиданностью, вот только вряд ли кто-либо из вышколенных телохранителей Пророка запаникует и даст Мара улизнуть. Каратель не сомневался, что эти парни как никто другой обучены стрелять быстро и метко.

Патруль, выйдя из-за постамента Стального Креста, нарисовался на освещенном участке площади. По всей видимости, ночная служба на площади Святого Петра была для гвардейцев скукой: эксцессы здесь случались, пожалуй, реже, чем наводнения в африканской пустыне. Ангелы-Хранители проследовали на середину освещенного участка и остановились, лениво переговариваясь и озираясь по сторонам. Похоже, возвращаться в караульное помещение у ворот соборной ограды они собирались еще не скоро.

Это нарушало планы Сото, но он был готов к подобному развитию ситуации. Не спуская глаз с патруля, он порылся в поклаже и извлек оттуда загодя припасенную пивную бутылку. После пробежки по лестнице чертовски хотелось глотнуть пивка, но злоумышленник позволил себе лишь немного воды из поясной фляжки. Пить из бутылки было опасно для здоровья – в ней плескалось не пиво и не вода, а бензин. Оглядываясь на зевающих гвардейцев, Сото подкрался к внешнему ряду арочных колонн, за которыми обрывался вниз каменистый склон Ватиканского холма. Спрятавшись за колонной, каратель поставил бутылку на землю и, чиркнув спичкой, запалил тряпичный фитиль, служивший затычкой для бутылки с зажигательной смесью. Не мешкая, Мара подхватил огнеопасный сосуд и швырнул его вниз, прямо на камни у подножия холма.

Применять подобные штуковины как оружие Сото не любил – слишком ненадежные, – но использовать их в качестве отвлекающего средства не гнушался. Бутылка звякнула о камень где-то на склоне, вслед за этим полыхнула во мраке яркая вспышка, сопровождаемая фырчаньем воспламенившегося бензина. Отблески оранжевого пламени, не заметить которые было сложно, заплясали на колоннах аркады, нарушая царивший под ней полумрак. Мара не стал наблюдать за разгоравшимся внизу пламенем – похватав вещи, он поспешно присоединился к молившимся паломникам, стараясь при этом не высовываться на освещаемый прожектором участок. Упав на колени неподалеку от дремлющего богомольца, каратель сделал вид, что усердно молится, а сам зорко поглядывал туда, где играли во мраке оранжевые всполохи.

Как и предполагалось, странный огонь у подножия холма вызвал у патрульных любопытство. Троица Ангелов встрепенулась и быстрыми шагами направилась туда, где полминуты назад скрывался злоумышленник. Бодрствующие паломники тоже обеспокоенно завертели головами. Лишь сосед Сото не отреагировал – как клевал носом, так и продолжал клевать.

Момент выдался благоприятный: гвардейцы отирались под южной аркадой, стараясь разглядеть, что же творится внизу; паломники обеспокоенно следили за суетившимися гвардейцами. Пламя тем не менее затухало – бензин на голых камнях выгорал быстро. Вскочив с колен, Сото подхватил чехол, перекинул его за спину и, не выходя из тени, бросился к подножию Стального Креста. Двигался он бесшумно и стремительно, насколько позволял груз.

Постамент Ватиканского Колосса являл собой мощную бетонную пирамиду высотой порядка двадцати метров. На месте усеченной вершины пирамиды было влито в бетон четырехгранное основание Креста, вертикальная опора которого для лучшей устойчивости плавно сужалась кверху подобно наконечнику копья. Вырубленная в бетоне лестница находилась на той грани постамента, что была обращена к собору Святого Петра, и, дабы воспользоваться ей, Сото пришлось бы обежать пирамиду по периметру. На это могло уйти много времени, не считая подъема по лестнице, и потому каратель решил воспользоваться более трудоемким, однако и более быстрым способом. Взяв хороший разбег, он заскочил на ближайшую к нему покатую грань постамента и принялся энергично взбираться по ней к вершине. Чем выше поднимался Мара, тем сильнее сгущалась вокруг него темнота, но ему все равно постоянно мерещилось, что его карабкающаяся фигура видна с площади как на ладони; еще секунда – и позади раздадутся грозные окрики вперемешку с пистолетными выстрелами.

Сото не оглядывался, но успевал посматривать туда, где минуту назад он совершил свое дерзкое хулиганство – невинную шалость по сравнению с задуманной авантюрой. Двое Ангелов бежали к ведущей с холма лестнице, намереваясь спуститься и выяснить причину возгорания, а один спешно возвращался в караульное помещение, по всей видимости, доложить о происшествии. Подходящая минута, чтобы благополучно завершить первую часть плана – добраться до Стального Креста, – ибо вскоре на площади наверняка появится дополнительный патруль вместе с пожарной командой, после чего у паломников начнут проверять документы и препровождать их с холма. Мара надеялся, что к тому моменту он уже будет в недосягаемости для зорких глаз гвардейцев, а с каждым пройденным шагом эта надежда в нем укреплялась. Ангелы-Хранители не будут заламывать головы и пялиться в темноту. Им даже на ум не придет, что следующая выходка развлекавшегося со спичками хулигана будет настолько безумной.

Достигнув основания Креста, Сото чувствовал боль в ногах, натруженных от скоростного подъема по наклонной плоскости, но он не позволил себе даже короткую передышку. Каратель приблизился к одному из четырех несущих стояков, потуже затянул ремень притороченной к спине поклажи и отогнул закрепленные на запястьях и лодыжках верхолазные крючья. Проделав это, он не раздумывая начал карабкаться по армированным перемычкам, соединяющим стояки в единое целое – монументальный «ствол» Стального Креста. Мара постарался изгнать из головы все мысли, беспокоясь, как бы излишние сомнения снова не спровоцировали пережитый им психический срыв. Во избежание этого следовало действовать решительно и сконцентрироваться только на конечной цели – поперечной перекладине Креста. И пусть она находилась от карателя на расстоянии каких-то полутора сотен метров, дорога к ней пролегала не по твердой земле, а по вертикальным решетчатым пролетам, уходящим во мрак на головокружительную высоту. Дорога, один неверный шаг на которой означал мгновенное возвращение к ее началу. Возвращение уже без шансов на повторную попытку.

Впрочем, особого страха по этому поводу Сото не испытывал. Разве в его жизни это была первая дорога, которая вела в небеса? Подняться туда – еще не самое страшное. Спуск с небес – вот насчет чего действительно следовало поволноваться…

Служба у дона Диего ди Алмейдо не позволяла Сото уделять много времени любимому увлечению, но забрасывать его наемный тирадор и не подумал. Отыскать в окрестностях Сарагосы подходящее для ночных прогулок по воздуху местечко оказалось несложно; сложно было сохранить их в тайне. Во избежание ненужных расспросов Мара хранил Летягу и кое-что из своего вооружения у местного кузнеца Гедеона, чья кузница располагалась неподалеку от асьенды. Благодаря умению обращаться со слесарным инструментом и техникой, новый старшина тирадоров сеньора ди Алмейдо довольно скоро снискал уважение пожилого кузнеца. Как признавался Гедеон, подобные таланты среди наемных головорезов попадались крайне редко, поэтому он и позволял Сото иногда похозяйничать у себя в кузнице. В благодарность за такую любезность Мара постоянно подкидывал кузнецу высокооплачиваемую работенку, когда в асьенде порой возникала нужда в умелых руках Гедеона. Сеньор Диего щедро платил тем, кто знал толк в своем ремесле, независимо от того, являлся специалист виноградарем, ремесленником или тирадором.

Сото не требовал для себя высокого жалованья даже тогда, когда в его обязанности стали входить не только охрана поместья и сопровождение сеньора в его поездках, но и то, что сеньор привык называть «восстановлением чести и справедливости». И хоть после первого же приведенного Мара в исполнение «приговора» жалованье его возросло почти втрое, молодой тирадор со странными, непонятными многим, принципами готов был работать и вовсе бесплатно. К вопросам попранного достоинства – а тем более достоинства сеньора – он относился очень серьезно, ибо так диктовал ему кодекс собственной чести.

Сеньор никогда не приказывал Сото карать своих обидчиков, старый дон просто рассказывал старшему тирадору о терзающих его проблемах. Так было при первом откровенном разговоре дона Диего с Мара, так было и при последней их беседе, после которой решилась судьба бессовестного интригана Марко ди Гарсиа. Для Сото любое пожелание сеньора воспринималась как приказ, а приказы находящийся на службе у господина воин был обязан исполнять беспрекословно, четко и быстро.

Впервые поклявшись сеньору в том, что его задетая честь будет восстановлена, Сото даже не ведал, во что ввязывается. Явившись во всеоружии в земли некоего Салазара Сан-Мартино, имевшего наглость отсудить у ди Алмейдо часть виноградников, каратель рассчитывал, что легко перехватит жертву возле ее дома. Каково же было удивление Мара, когда он обнаружил, что Салазар проживает не в обычной асьенде, а в настоящем неприступном замке и вне его передвигается исключительно в сопровождении отряда отборных головорезов. Совершать дерзкую лобовую атаку на грозного врага, что приравнивалось у предков Сото к наивысшей доблести, каратель отказался. Не потому, что струсил – как истинный воин, он считал себя мертвым уже давно, – просто он пообещал себе, что непременно принесет сеньору голову его врага. Тирадор не сомневался: сеньор поверит ему и на слово, но все-таки будет лучше, если слово слуги будет подкреплено неопровержимыми доказательствами.

Идея задействовать Летягу родилась у Сото, когда он обратил внимание на расположение замка Сан-Мартино. Обнесенное крепостной стеной убежище врага было выстроено у подножия пригорка – очень удобно, особенно для защиты от затяжных зимних ветров; асьенда ди Алмейдо тоже располагалась в аналогичном месте – весьма распространенная практика строительства в гористой и со всех сторон продуваемой морскими ветрами Мадридской епархии. Крыша самого высокого строения замка находилась гораздо ниже верхушки пригорка, и расстояние между ними было для Летяги вполне преодолимо. Правда, при условии благополучной погоды.

Ожидание попутного ветра вынудило Сото заняться разведкой более основательно. Сначала он исследовал пригорок – место взлета. Затем выяснил примерное расположение и назначение комнат в замке, наблюдая за окнами в подзорную трубу, а также досконально продумал пути отхода. Подняться в воздух с крыши замка можно было так же, как с вершины пригорка. При удачном раскладе это позволяло уже через минуту очутиться в километре от места преступления.

Первая совместная работа с новым подельником – ветром выдалась нелегкой, но в итоге удачной. Фактор внезапности сыграл свою роль – уж откуда не ожидала охрана Сан-Мартино нападения, так это с неба. Перелететь в темноте с пригорка на широкую крышу было не тяжелее, чем с холма на холм – прием, давно отработанный Сото до совершенства. Спустившись с крыши по веревке, мститель ошибся всего на одно окно и очутился не в спальне Салазара, а в соседней комнате, к счастью, пустой.

Закоренелый холостяк и распутник Салазар в эту ночь также не изменял своим привычкам, нежась на кровати в компании двух Сестер Услады Духа. Очевидно, развлекаться ночи напролет Салазару уже не позволяли преклонные годы, поскольку вся троица, сплетенная в немыслимый клубок обнаженных тел, спала крепким сном. Мара растерялся, но ненадолго. Два молниеносных удара подряд вложенным в ножны мечом по затылкам девиц – Сото потом убедился, что обе невольные жертвы акта правосудия остались живы, – и лишних свидетелей можно не опасаться. Для пущего удобства было бы неплохо оглушить и Салазара, однако тому еще предстояло узнать имя человека, который пришел за его головой. Так что Сан-Мартино пришлось разбудить. Правда, лишь на несколько секунд…

Ветер доставил Сото Мара к жертве, ветер и унес его прочь от обезглавленного тела. Распахнутые окна в залитой кровью спальне Салазара, ничего не помнившие, обезумевшие от ужаса Сестры Услады Духа, шокированная охрана – и легенда о демоне Ветра отправилась гулять по епархии. Само собой, что легенда дошла и до ушей дона Диего, однако он не задавал вопросов своему старшему тирадору. Справедливый сеньор ди Алмейдо взглянул в глаза мертвому врагу и простил его – по мнению карателя, именно так и должен был вести себя настоящий человек чести; именно так поступали предки Мара, для которых смерть была достаточным искуплением за все грехи. Сото истово верил, что служит великому человеку, у которого, как вскоре выяснилось, помимо покойного Салазара Сан-Мартино, имелось еще множество непримиримых врагов. Сеньор нуждался в защите от них, и, кроме Сото, защитить его было некому. Не демон Ветра, а ангел-хранитель оберегал одного из благороднейших граждан Святой Европы – так думал перед смертью Диего ди Алмейдо. Мара не узнал об этом умозаключении сеньора, ровно как и сеньор ни разу в жизни не увидел черных крыльев своего «ангела»…

…«Ангела»-хранителя, пусть осиротевшего, но до сих пор исполненного решимости карать врагов и предателей человека, которого он опекал…

Стальные крючья на руках и ногах Сото противно скрежетали о металлические перемычки Ватиканского Колосса, но подниматься с помощью крючьев было намного легче, чем без них. Отделанные изнутри мягкой шерстью хомуты надежно удерживали крючья на лодыжках и запястьях; ступни верхолаза опирались на специальные стремена, а кулаки сжимались на удобных, прицепленных к крючьям рукоятях. Все, что требовалось от карателя – по очереди переставлять конечности все выше и выше, постоянно удерживая вес тела вместе с ношей на трех точках опоры. Надумай Мара осуществить столь длинный вертикальный подъем, да еще с грузом, без вспомогательных средств, его силы иссякли бы уже на первой трети пути.

Периодически Сото устраивал короткие передышки, прицеплял страховочным тросом прочный поясной ремень к перемычкам и расслаблял уставшие руки. Теперь он не боялся, что его заметят – ночью Стальной Крест уже не просматривался с земли на такую высоту. Впрочем, отсюда также нельзя было различить то, что творилось на неосвещенных участках площади Святого Петра. Изредка в свет прожекторов попадали суетившиеся гвардейцы. Где-то у подножия холма заурчал двигатель, а после раздался плеск воды, и устроенный злоумышленником «фейерверк» погас окончательно – оперативно сработала местная пожарная команда. Внизу наверняка царило оживление, но людской гомон до Мара не долетал – его напрочь заглушал завывающий в решетчатых конструкциях ветер.

В кои-то веки Сото соизволил заглянуть в гости к давнему товарищу: здесь была родная стихия ветра, здесь он обитал постоянно, и ожидать его появления, как это порой случалось на земле, не приходилось. Однако ветер оказался не очень-то рад старому другу: недовольно шумел, налетал недружелюбными порывами, того и гляди норовя сбросить Мара вниз или сорвать у него со спины поклажу. Чем выше взбирался каратель, тем сильнее злился ветер. Как будто знал, что эта их совместная прогулка станет прощальной, и потому обижался. Но такое поведение ветра не стало для Сото неожиданностью. К тому же он подозревал, что свой главный неприятный сюрприз ветер преподнесет наверху…

С каждым осиленным пролетом Стального Креста пред Сото все многообразней и шире открывался вид на окутанную темнотой столицу. Ему доводилось наблюдать ночной Мадрид с пригородных возвышенностей – мало что превосходило по великолепию ту картину. При взгляде на главный город Испании с высоты создавалось впечатление, будто все видимое пространство заполонила опустившаяся на землю стая огромных светляков. Редкие фонари на мадридских улицах, большинство из которых были проложены далеко от критериев прямолинейности, в беспорядке расползались огнями по обоим берегам Мансанареса.

Вид ночного Ватикана производил гораздо более захватывающее впечатление. Здесь стая светляков подошла бы для сравнения лишь в том случае, если бы какой-нибудь блошиный дрессировщик вдруг сумел приручить ее и заставил ползать по земле ровными колоннами и шеренгами. Столько ярких фонарей сразу Сото видел ранее только на фотоснимках Древних. Уличные огни Ватикана появлялись единичными точками на окраинах, а затем, по мере приближения к центру города – плаза Витторио, Храму Прощенных Язычников и дворцу Гласа Господнего, – их количество вырастало до неисчислимого. Плаза Витторио буквально утопала в огнях так, словно сама по себе являлась одним мощным источником света. В отличие от Мадрида, ночная столица больше напоминала упавшую с неба звезду, разновеликие лучи которой состояли из маленьких огоньков и исходили от центра во все стороны.

Сото остановился на очередную передышку и невольно загляделся на раскинувшуюся перед ним панораму. Он подумал, что, пожалуй, до него с этой точки на Божественную Цитадель смотрели немногие: монтажники, строившие Ватиканский Колосс, да ремонтники, что следят сегодня за его состоянием…

Мысли, чертовы отвлеченные мысли о прекрасном! Будьте вы прокляты! Идущему на смерть пристало думать о достойной кончине, а не о красоте пейзажей. Время восторгаться ими ушло навсегда…

При приближении к стометровой поперечине Креста ветер ожесточался. Со стороны старого подельника это выглядело полным неуважением, намеком на нежелательность присутствия Сото в чуждом ему поднебесном мире. Ветер делал ему подобные намеки не впервые. Раньше каратель всегда понимал их с первого раза и немедленно уводил Летягу с запретной для того высоты. Сегодня намеки подельнику делались как никогда прозрачные, и то, что упрямец отказывался понимать их, бесило ветер еще сильнее.

Высоту в полторы сотни метров – расстояние, которое по земле Сото преодолевал бегом за треть минуты, а на Летяге или Торо и того шибче, – мститель покорял больше получаса. Несколько раз ему угрожал рецидив нервного припадка: сердце Мара едва не выпрыгивало из груди, а легким не хватало воздуха. Тьма вокруг, звездное небо над головой и гигантская «звезда» городских огней перед глазами – вот и все, что наблюдал дезориентированный мраком Сото, будто клещ прицепившийся к железному боку Креста на головокружительной высоте. Рассудок карателя готов был вот-вот помутиться, причем уже без надежд на последующее прояснение. Пот стекал с Сото, несмотря на непрерывно обдувающий его холодный ветер, а руки и ноги предательски дрожали. Двигать ими приходилось ценой неимоверных усилий.

Кто-то из бывших подчиненных Сото тирадоров – кажется, это был Пипо Криворукий – однажды заметил, что если человек способен взобраться на дерево высотой в два десятка метров, то, значит, при желании он так же хладнокровно покорит и самый высокий пик Сьерра-Невада. «Ибо велика ли разница, откуда падать? – глубокомысленно подытожил автор сей гипотезы. – Ведь шею свернешь в любом случае».

Логичная на словах, на практике эта гипотеза не выдерживала критики. Сото лазил по деревьям с детства, случалось, взбирался по ним на достаточно опасную высоту. Разумеется, он испытывал при этом страх, но далеко не такой, от которого перехватывало дыхание и отнимались конечности. Вроде бы и впрямь нет разницы, с какой высоты разбиваться – двадцать или полторы сотни метров. И все-таки очень хотелось, чтобы эта чертова поперечина была приделана хотя бы ненамного, но пониже.

Тем не менее вопреки собственным страхам каратель, чьи поступки с недавних пор нельзя было расценивать со стороны как разумные, добрался до своей второй цели. Будь она конечной, Сото непременно порадовался бы этому и гордился своей отчаянной выходкой. Но перекладина Стального Креста служила лишь отправной точкой для достижения третьей цели, опять же не финальной. Каратель намеренно разбил свой путь к Свободе на несколько отрезков с конкретным ориентиром в конце каждого из них – так было легче. Подобному способу решения задач – любых, не только математических – Сото научил его Учитель Лоренцо. Большая головоломка, поделенная на мелкие составляющие, автоматически становилась на порядок проще. Все составляющие решались по отдельности, и было недопустимо приступать к решению очередной, не разобравшись до конца с предыдущей. Четкая, проверенная веками система. В головоломке Сото Мара изначально имелось пять фрагментов. С первыми двумя он благополучно разобрался, осталось три. Хотя может случиться и так, что в процессе решения придется разделить какой-либо фрагмент на части поменьше. Но там, как говорится, время покажет.

Пять составляющих одной большой головоломки. Пять этапов короткого, но головокружительного пути. Награда за прохождение каждого из них – жизнь. Приз за успешное решение всей головоломки – обретение полной Свободы, а она во много раз ценнее мерзкого существования с чувством невыполненного долга…

Вскарабкавшись на поперечину, Сото наконец обрел опору под ногами. Не сказать, что опора была твердой – могучие «руки» Ватиканского Колосса подрагивали и натужно скрипели от порывов ветра и собственной тяжести. Возле вмурованного в бетон основания Креста это не ощущалось, однако здесь, практически у самых облаков, жуткая вибрация гиганта насквозь пробрала и без того испытывающего нервную дрожь Сото. Но это уже были мелочи – без сомнения, Стальной Крест дрожал со времен своего триумфального воздвижения, а значит, бояться его иллюзорной непрочности попросту глупо. И все-таки покоритель высоты не спешил выпрямляться в полный рост – опасался, что его ненароком сдует и расшибет в лепешку о купол собора Святого Петра.

Верхняя плоскость четырехгранной решетчатой поперечины была приспособлена для того, чтобы по ней без труда перемещались изредка наведывающиеся сюда ремонтники. По краям устланной прутьями арматуры узкой дорожки были даже оборудованы маленькие, ниже колен, не заметные с земли перильца. И пусть миниатюрные перильца на такой высоте являлись чисто символической деталью, не будь их, Сото чувствовал бы себя куда неуверенней. Занятная с психологической точки зрения особенность.

Дабы ненароком не зацепиться ножными крючьями за арматуру, каратель отсоединил их от хомутов и засунул в специальные чехлы на поясе. Крепившиеся на руках «когти демона» были определены туда же. Хомуты Сото пока не снимал: весьма вероятно, что крючьями еще предстоит воспользоваться.

На перекладине существовало единственное место, где можно было укрыться от сбивающего с ног ветра: закрытое пространство между железными щитами, подвешенными с обеих сторон Колосса на перекрестье вертикальной и горизонтальной перекладин. На каждом из глядевших в противоположных направлениях щитов был изображен герб Святой Европы. Размеры щитов по отношению к Кресту были невелики, иначе они парусили бы на ветру и сверх меры раскачивали массивную конструкцию. Но спрятаться между ними группе в несколько человек было вполне реально. Собственно говоря, щиты и предназначались для подобных целей – работающие на верхотуре монтажники наверняка не стали бы спускаться на землю всякий раз, когда им требовалось справить нужду. И уж тем более они не отважились бы делать это в открытую, что называется, «по ветру». Безусловно, Стальной Крест возводили рисковые парни, но не до такой же степени рисковые, чтобы куражиться, мочась с него на площадь Святого Петра. Так что импровизированная кабина из двух параллельных щитов и спасала время от времени великие святыни от подобного надругательства.

Нет, Сото не собирался устраивать себе перерыв на отогревание (хотя, если честно, он бы не помешал) – просто работа, какую ему предстояло проделать в ближайшие минуты, на сильном ветру была практически невыполнима. Каратель на четвереньках добрался до щитов, где и освободился от накрепко притороченной к спине поклажи. Минутная передышка – и вперед, к следующему этапу решения непростой задачи…

Стянутый ремнями, упакованный в транспортабельное положение Летяга выглядел до боли жалко: пойманный аист, грубо связанный жестокими птицеловами. Сото поначалу хотел как обычно расстегнуть на ремнях пряжки, однако сведенные судорогой пальцы подчинялись плохо. Пришлось разрезать путы Летяги мечом.

Сото отточил процесс сборки летательного аппарата настолько, что сегодня готов был осуществить ее даже одной рукой и с завязанными глазами. Правда, сборку одной рукой производить при таком ветре было опасно, а вот глаза действительно можно было закрыть, поскольку раскладывать каркас и шплинтовать шарниры и так пришлось почти вслепую. Спустя несколько минут грозный Летяга уже расправил черные крылья и, будто раззадоренный бойцовый петух, нетерпеливо забился в проникающих за щиты порывах ветра. Сото укрепил оставшиеся замки, установил растяжки, в последний раз проверил все узлы, после чего извлек из кармана очки-полумаску, но надевать их пока не стал, а просто нацепил на лоб. Раньше в комплект к очкам прилагался шлем, который пришлось оставить во Флоренции вместе с Торо; пластиковая каска занимала слишком много места, но без нее каратель обходился, а вот без очков в полете было нелегко.

Ничто больше не препятствовало Сото совершить очередной шаг к Свободе. На этом отрезке пути его не подстерегали ни вражеские засады, ни томительное ожидание в укрытиях, ни выматывающие пешие переходы. Парадоксально, но небо было самым безопасным убежищем для разыскиваемого преступника – ради показательного Очищения такого отпетого негодяя, как Луис Морильо, его не поленились бы извлечь даже из-под земли или со дна морского. В противовес доброй дюжине смертей, что были уготованы карателю на земле, в небе ему грозила только одна. Жаль, что жить в этом прекрасном мире Мара мог лишь короткими мгновениями…

Сото выглянул из-за щита. Вот она, следующая цель – сверкает огнями внизу, на юго-востоке. Казалось, плюнь в нее с высоты, и подхваченный ветром плевок долетит туда быстрее, чем ты успеешь утереть губы. На самом деле близость цели – иллюзия. Цель находилась гораздо дальше: примерно на том же расстоянии от Креста, что и северные улочки района Паломников. Вдобавок ко всему, между целью и ее покорителем пролегал Тибр.

Каратель вернулся в укрытие, после чего на миг задумался, а затем встрепенулся, будто уколотый иглой. Со всеми нервотрепками едва не запамятовал о такой важной детали! Забывчивость – плохой знак. Значит, сдают понемногу нервы. Но до утра окончательно сдать все равно не успеют, это однозначно…

Сото сунул руку за пазуху и достал оттуда свою бережно хранимую от самой Испании налобную повязку с символом, очень простым, но обладающим славным героическим прошлым. Кровь, изображающая на повязке восходящее солнце, уже давно приобрела бурый цвет, но для верного традициям воина это не имело принципиального значения. Ему был важен не цвет, а то, что за этой скупой символикой скрывалось. Сото снял со лба очки и аккуратно обвязал тряпицу вокруг головы. Обстановка, конечно, не соответствовала торжественности момента, ну да опять же не в ней дело. Теперь герб карателя занял положенное ему место. Другим символам и гербам Сото не поклонялся, а один из них даже попирал сейчас ногами…

Каратель поднял Летягу, закрепился на подвесном устройстве, водрузил на глаза очки (ну чем не пилот-камикадзе с древнего фотоснимка!) и тремя энергичными прыжками выскочил из-за щитов на открытую площадку поперечины. Осознавая, что не удержит аппарат на столь свирепом ветру, Сото не стал долго разбегаться, а, едва покинув укрытие, тут же перемахнул через перильца и бросился вниз…

Точка невозвращения…

Сото не помнил, откуда он знал такой малопонятный термин, но чувствовал: именно эта точка им только что пройдена. Отныне и впрямь назад дороги не было.

Черная бездна разверзлась под ним, затягивая дерзкого смельчака в себя словно водоворот. Сото не противился этой силе и не пытался как обычно набрать высоту сразу после взлета. Наоборот, высоту требовалось немедленно понизить, поскольку она являлась чрезмерной. Легкий Летяга не был предназначен для ураганных порывов ветра, поэтому во власти их становился неуправляем. Так что пока «окрыленного» карателя не уволокло по воздуху за городские стены, он обязан был спешно ретироваться на свой привычный уровень полетов, который пролегал где-то в пределах восьмидесяти-девяноста метров. Сосредоточившись на данной проблеме, Сото, пусть и не до конца, но сумел перекрыть дорогу паническому страху, что обрушился на него после того, как он доверил свое тело зыбкой стихии.

На обуздание ее ушло немного больше времени, чем он рассчитывал. Когда Летяга достиг-таки более-менее приемлемого для уверенных маневров уровня, коварный напарник успел сбить его с курса и отнести к югу от цели. Но лишь Сото выровнял полет, озлобленный ветер вдруг присмирел и снова превратился в покладистого трудягу, каким он был с тех пор, как Мара перестал бояться высоты. Таким дружелюбным он нравился Сото куда больше. Каратель подправил курс и с облегчением подытожил, что скептическая половина его натуры, которая отговаривала его от этого безрассудства, оказалась не права. Демон Ветра не разбился и теперь расправил свои черные крылья над самой Божественной Цитаделью – немыслимое по дерзости богохульство. Мало того – ему даже довелось осквернить великий символ Единственно Правильной Веры! Грязный «демон» ползал по Стальному Кресту, словно наглая ворона по фонарному столбу! Прознай кто об этом – что вполне вероятно скоро и случится – какими тогда способами возвращать прежнюю чистоту оскверненной святыне? Сколько цистерн святой воды уйдет на окропление Ватиканского Колосса?

Сам мерзкий «демон» не желал ограничиваться осквернением Стального Креста. Покинув его, он направил свой зигзагообразный полет к другой святыне – дворцу Гласа Господнего…

С той ночи, когда Сото начал наблюдать за резиденцией Пророка, во дворце произошли кое-какие изменения. Касались они, конечно же, не архитектуры, сохранившей свою оригинальность со времен Великого Пророка Витторио, а наружного освещения, которое во дворце носило не только декоративные, но и охранные функции. Всего за пару дней количество прожекторов на стенах выросло втрое, причем если раньше они просто озаряли округу, то теперь их лучи постоянно двигались, обшаривая каждый сантиметр прилегающей ко дворцу территории. Безусловно, это могло быть лишь плановым усовершенствованием системы безопасности, однако в дополнение к беспокойству столичных силовых ведомств и подозрительной встрече с бывшим работником дворцовой оранжереи наводило на определенные выводы.

Сото Мара здесь ждали, а не ждали, так лишний раз перестраховывались, пока неуловимый убийца бегал на свободе. Готовились, возможно, загоняли в ловушку, подсовывая ему байки про теплотрассу со слежавшейся паклей. Ведь надо же было кому-то додуматься! Нет бы элементарно совратить головореза какой-нибудь похотливой служанкой, что якобы влюбилась в него с первого взгляда и согласилась провести во дворец, точнее, в лапы дворцовых гвардейцев. Ничего не скажешь, грамотно: за калачом осторожный Морильо не побежит, а вот за рассыпанными по земле крошками… Только каким бы искушенным ни являлся этот неизвестный дворцовый стратег, он забыл об одном: убийцу не зря называют демоном Ветра, а тот, что логически вытекает из его имени, вряд ли станет ползать по норам.

В обители Гласа Господнего готовились к встрече с хитроумным Луисом Морильо, а не с демоном Ветра: ни один из прожекторов не обшаривал сейчас небо над дворцом. А следовало бы – чернокрылый «демон» как раз снижал скорость и шел на посадку…

– И все-таки осечка, брат Карлос? – с ухмылкой осведомился командир Ангелов-Хранителей Манфред Флиссинген, глядя на задумчиво поглаживающего бородку Матадора. После того, как по воле Его Наисвятейшества Пятый отряд в полном составе перекочевал во дворец, не проходило и часа, чтобы брат Манфред не доставал Карлоса своими злорадными замечаниями. Впрочем, оно и понятно: двадцать Охотников были допущены работать на территорию, где до них полновластно распоряжались дворцовые гвардейцы. Командир Ангелов чувствовал себя уязвленным. Гонсалес прекрасно его понимал – сам бы наверняка скрипел зубами, если бы им понукали Защитники Веры. Но воля Пророка есть воля Пророка…

– Рано пока говорить об осечке, брат Манфред. Возможно, негодяй выжидает, проверяет наше терпение. Я бы на его месте тоже не стал сразу соваться в сомнительное место. Он ждет, а значит, подождем и мы, – холодно отозвался Матадор. Он заранее дал себе слово пропускать злорадство бельгийца мимо ушей, поэтому спровоцировать Охотника на ответную грубость было тяжело. Нервировало только долгое ожидание, но присутствие рядом подчиненных не позволяло эмоциям Карлоса одержать верх – братья должны видеть невозмутимую мину командира при любом исходе игры.

Бойлерная оранжереи, куда вела переоборудованная в «секретный проход для убийцы» теплотрасса, мало подходила для засады, зато имела всего один выход. Поэтому засада была устроена аккурат за дверью бойлерной, что выходила в маленький коридорчик, уже считавшийся частью оранжереи и усаженный широколиственным кустарником. Идеальное место для западни. Карлос без труда разместил в густых зарослях четырех своих лучших стрелков и наказал им стрелять по ногам любому, кто выйдет из бойлерной. Исключение составляли лишь сам Матадор да пожилой смотритель, присутствие коего на посту требовали жесткие правила оранжереи – она продолжала функционировать и нуждалась в постоянном присмотре. Смотритель пребывал в неведении как относительно засады, так и появления того, на кого она устроена. Гонсалес подозревал, что старик скорее всего погибнет от руки Морильо, но это будет неизбежная жертва, вполне допустимая в чрезвычайной ситуации.

Карлос рвался присоединиться к засаде и лично всадить пулю в колено убийцы, но присутствие руководителя операции требовалось на остальных участках «двойной ловчей сети», которой предусмотрительный Матадор опутал весь дворец. Не участвующие в засаде Охотники перекрыли другие места вероятного проникновения убийцы: пожарные лестницы, вентиляционные отдушины, двери хозяйственных помещений – в общем, те выходы, где не имелось регулярных гвардейских постов. Карлос оставил почти всех Ангелов на их обычных постах – незачем было вызывать излишние кривотолки мельканием в дворцовых залах вооруженных Охотников. Он только взял под свой контроль входы в оранжерею, поскольку это было необходимо для осуществления его плана. А вообще, Матадор доверял гвардейцам – ребята надежные. Да и положа руку на сердце, стоило признать: люди Манфреда Флиссингена подготовлены ничем не хуже бойцов Гонсалеса, разве что у них недоставало опыта в отлове чересчур скользких негодяев. Что неудивительно: такие чокнутые, как Морильо, во дворце появляются редко – раз в столетие, а то и реже. Но визиты их помнят долго.

Двое суток Карлос не сомкнул глаз. Охотники отдыхали по очереди в казарме гвардейцев, и он тоже хотел было устроить себе короткий сон, но, проворочавшись на жесткой койке полчаса, махнул рукой на эту бесперспективную затею. Сон не приходил, а вместо него в голову лезли разнообразные мысли, по большей части мрачные. Морильо заглотил наживку, однако воспользоваться лазейкой не торопился. Матадор считал, что он выжидает. Может, оно и так, только вдруг убийца выплюнул проглоченного «червячка» и каким-то чудом нашел другой путь во дворец. И пока командир Пятого отряда тщетно пытается заснуть, узкоглазая тварь уже рыщет по дворцовым коридорам с обнаженными стальными когтями…

Какой уж тут сон!..

– Мне надо с вами серьезно поговорить, брат Карлос, – оглядевшись, обратился к Матадору Манфред Флиссинген. – Желательно наедине.

Гонсалес тоже осмотрелся. Поблизости находился лишь пост Ангелов, и никаких Охотников. Надумай Флиссинген сказать Карлосу что-то хорошее, вряд ли ему помешали бы собственные бойцы. Значит, опять предстоит нелицеприятная беседа, неизвестно какая по счету за истекшие сутки.

– Я уже смирился с вашими наглыми методами работы, брат Карлос, – довольно резко начал бельгиец, когда командиры отошли в уединенное место. При слове «наглыми» Матадор поморщился, но возражать не стал – безусловно, гвардеец был прав. – Но ваше присутствие негативно сказывается на отношении Его Наисвятейшества к своей безопасности.

– Вот как? – изобразил недоумение Карлос. Он уже догадался, что так взбесило брата Манфреда. Но пускаться в оправдания Охотник не хотел, поэтому выбрал для защиты от нападок Флиссингена непробиваемый заслон усталого непонимания. – В чем же это выражается?

– Вы явно убедили Его Наисвятейшество в том, что с вами ему ничего не угрожает! – без обиняков заявил командир гвардейцев. – Он настолько уверовал в ваше могущество, что стал пренебрегать даже моими рекомендациями!

– Почему вы так решили, брат Манфред? Лично я никогда не просил Его Наисвятейшество отказываться от вашей охраны. Наоборот, я всячески советовал усилить ее. Наверное, он вас в чем-то недопонял.

– При разговоре с Его Наисвятейшеством я всегда выражаюсь предельно ясно, – огрызнулся Флиссинген. – И не далее как вчера я рекомендовал ему не покидать своих апартаментов, пока суета вокруг вашего чернокнижника не уляжется. И что я вижу сегодня? Его Наисвятейшество опять преспокойно гуляет по зимнему саду, а в это время в нескольких шагах от него бравые Охотники готовятся расстрелять в упор вылезшего из дыры убийцу! Да неужели бы раньше такой здравомыслящий человек, каким бесспорно является Его Наисвятейшество…

– Бесспорно, брат Манфред. Полностью с вами согласен. Его Наисвятейшество – на редкость здравомыслящий человек.

– Да… Вот… Не перебивайте меня!…Неужели он проявил бы подобное безрассудство, если бы знал, что его жизнь под угрозой? В чем же тогда причина, как не ваша гипертрофированная уверенность в своем могуществе?

– Поверьте, брат Манфред, Его Наисвятейшеству и вправду нечего опасаться, ведь его оберегают такие отличные ребята, как мы с вами, – с едва заметной улыбкой вымолвил Карлос. – На сегодняшний день оранжерея – одно из самых безопасных мест дворца.

– Как может быть безопасным огромное, засаженное растениями помещение, имеющее несколько выходов? – не согласился бельгиец. – Даже я не могу гарантировать, что сумею полностью обезопасить подобную территорию.

– Тем не менее, это так, – настаивал Гонсалес. – Вы же осознаете, насколько важны для самочувствия Его Наисвятейшества ежевечерние прогулки в саду. Я тоже осознаю, поэтому обезопасил оранжерею в первую очередь. Перестаньте терзаться сомнениями, брат Манфред, а сосредоточьтесь лучше на ваших непосредственных обязанностях. Следите за парадными входами: я не исключаю, что помешанный на геройской смерти Морильо впадет в отчаяние и рванет в лобовую атаку. Оплошаете – прольется много крови.

– Не переживайте, мои ребята не хуже ваших знают свое дело, – буркнул Флиссинген. – Узкоглазому не приблизиться ко дворцу и на сто шагов. И все-таки насчет оранжереи… Вы меня не убедили. Я намерен еще раз побеседовать с Его Наисвятейшеством на эту тему. Клянусь, что сегодня я заставлю его прислушаться к моим советам.

– Ваше право, – развел руками Матадор, после чего поинтересовался: – Вы уже просмотрели вечерние сводки происшествий?

– Само собой, – смерив Охотника презрительным взглядом, хмыкнул гвардеец. – В отличие от вас, я делаю это регулярно и вовремя, что и вам рекомендую.

– Ваша правда. Не отрицаю – запамятовал, – пошел на примирение Карлос. – Непременно запомню ваш дельный совет… Ну и как, было в округе что-нибудь примечательное? Морильо прячется в трущобах, возможно, успел прирезать кого или ограбить. Почерк у него заметный: бьет ножом уверенно и наверняка – горло, сердце…

– Сегодня лишь пьяные драки да несколько случаев хулиганства, – ответил Защитник Веры. – Одно хулиганство вообще из ряда вон: кто-то бросил зажигательную бутылку с бензином возле площади Святого Петра и скрылся. Никто не пострадал, но паника была… Совсем народ распоясался, никого, мерзавцы, не боятся.

– Это верно…

Карлос Гонсалес вернулся в оранжерею, вполуха выслушал доклад поставленного при входе бойца, кивнул и посмотрел на главную аллею. Редкие фонари в густой листве не справлялись с воцарившимся там полумраком. Сквозь оранжерейный купол просматривались звезды, показавшиеся Матадору необычайно крупными; видимо, в этом следовало винить линзоподобные купольные стекла. Огромные звезды тревожно пульсировали на ночном небосклоне, своим холодным светом вызвав у Охотника прилив тревоги. Что-то происходило, и он чувствовал это едва ли не загривком. Невероятное дело: дворец кишмя кишел вооруженными до зубов людьми, а Карлос Гонсалес, бесстрашный Матадор, боялся! И хоть ветра в оранжерее не было, окружающие командира джунгли зловеще двигались во мраке, словно представляли собой не деревья, а большое неповоротливое существо, испуганно шевелившее тысячами зеленых щупалец. Существо в этот вечер тоже чего-то страшилось – это чуяли даже оранжерейные птицы, чье щебетание смолкло, будто все они враз выпорхнули из божественной идиллии зимнего сада.

Матадор помотал головой, стараясь прогнать стойкое и от этого вдвойне жуткое видение. Почти удалось: звезды, правда, так и продолжали мерцать, но заросли, по крайней мере, опять превратились в обычные деревья.

Или это адское зеленое существо просто притихло и затаилось? Дьявольское наваждение в преддверии еще одной ночи тревожного ожидания…

Согбенная фигура Пророка медленно брела к противоположному концу аллеи. Его Наисвятейшество пребывал в глубокой задумчивости, понуро глядел под ноги, демонстрируя Карлосу лишь сутулую спину. Сегодня на Пророке был надет скромный балахон с капюшоном, обычно носимый во время поста, а в руках его виднелось неизменное Святое Писание. Натянутый на голову капюшон, очевидно, помогал Пророку отрешиться от мира и сосредоточиться на собственных мыслях. Невеселых мыслях. Глас Господень также испытывал страх – несмотря на свой божественный статус, он являлся обычным человеком, мечтающим о покое и безмятежности. Карлос упорно не верил в демоническую сущность Морильо. Однако что-то дьявольское в том несомненно было, ибо он удосужился напугать не набожного впечатлительного крестьянина, а самого Пророка, выше которого стоял только всемогущий Господь.

Матадор намеревался встретиться лицом к лицу с человеком, наполнившим ужасом сию обитель, откуда бы тот ни появился. Пусть даже с неба. Карлос полагал, что готов и к этому…

Сверкающий днем подобно солнцу, ночью оранжерейный купол выглядел мутным, словно глаз дохлой рыбы. Звезды отражались в нем тусклыми бликами, а сквозь стекло просматривались фонари, что освещали аллеи зимнего сада. Впрочем, Сото в оранжерею не глядел. Карателя больше волновало, выдержит ли при посадке его вес толстое стекло купола. Было бы предпочтительнее посадить Летягу на дворцовую крышу, но по ней расхаживала охрана, а вступать в схватку раньше срока Мара не хотел. При посадке на купол он уходил из вражеского поля зрения – рассмотреть с крыши то, что творилось на вершине десятиметрового купола было нельзя. Прожектора обшаривали лишь прилегающую к дворцу территорию и реку, поэтому засечь «демона» в воздухе Ангелы-Хранители могли по чистой случайности. Оставалось только не наделать лишнего шума.

Сото пересек воздушное пространство над дворцом со стороны Тибра. Внизу, у зубчатого парапета крыши, он разглядел часовых, несущих вахту возле прожекторов. Яркие лучи медленно двигались по серой глади реки, а управляющие прожекторами гвардейцы тщательно обозревали каждый метр периметра. Поиск злоумышленника велся вовсе не там, где требовалось.

Погрешность при посадке вышла незначительной – Сото приземлил аппарат не на верхушку купола, а чуть ниже. Прежде чем закрепиться, карателю пришлось совершить по инерции несколько скачков по стеклянным пролетам. Стекло загремело под ногами, завибрировало, готовое вот-вот покрыться трещинами и со звоном осыпаться вниз… Мара остановился и замер на месте, с содроганием ожидая хруста и последующего падения в неизвестность. Падения, рассчитывать в котором на помощь Летяги уже не приходилось…

Обошлось. Купольное стекло оказалось на редкость прочным, такое, пожалуй, и молотком не расколешь. Сото несколько секунд постоял в неподвижности, приводя в порядок дыхание и нервы: после посадки ему всегда требовалась короткая успокаивающая пауза. В том, что ты снова умудрился перехитрить безжалостную стихию и выжить, было что-то от нового рождения. В такие моменты Мара всегда хотелось вопить во все горло, однако еще ни разу он не осуществил это безумное желание. Да и не особо раскричишься по ночам, а на крышах домов будущих жертв и подавно.

Сото высвободился из подвесного устройства, бросил на растопырившего крылья Летягу прощальный взгляд, тяжко вздохнул и отработанными движениями привел его в сложенное положение, после чего тот опять стал напоминать пойманного птицеловами журавля. Каратель никогда не разбирал аппарат, не окончив работу, но сегодня была совершенно иная ситуация. Не хватало еще, чтобы подхваченную случайным порывом ветра трубчатую конструкцию уронило прямо на головы стерегущих дворец гвардейцев. Мара так и оставил Летягу лежать на куполе, однако отошел от него с большой неохотой. Присутствие рядом крылатого товарища вселяло в Сото дополнительную уверенность, даровало твердую гарантию на удачное отступление. Другими словами, окрыляло. Иначе и быть не могло, поскольку раньше Летяга карателя не подводил. Но как ни крути, а прощаться надо и с ним. Жаль только, что не получится устроить ему такое же благополучное будущее, как Торо. Но Летяга не обидится, поймет – Сото не сомневался в этом.

Третий этап пути завершен. Четвертый этап был в какой-то мере рассчитан на удачу, так как планировать его пришлось на основе сведений, полученных от отставного служителя оранжереи Оскара. Если верить его словам, прогулки по оранжерее – любимое времяпрепровождение страдающего бессонницей Пророка, которое частенько затягивается аж до рассвета. Сото достал хронометр и в первый раз после того, как покинул подножие Ватиканского холма, взглянул на циферблат: почти полночь. Завершил ли на сегодня Его Наисвятейшество свой успокоительный моцион или нет? А если захворал и вообще воздержался от прогулки? Каратель не мог об этом знать и целиком полагался на счастливый случай. На случай неудачи у Мара также имелся план: он собирался дождаться следующего посещения Пророком зимнего сада, спрятавшись под покровом тропических зарослей. Их непроглядную массу злоумышленник уже ясно различал за стеклом под ногами – укрыться в таких густых дебрях было не так уж и трудно. Огорчало только долгое сидение в засаде, но оно обещало проходить не в томительном ожидании, а в азарте. Азарте рыболова, уже подцепившего на крючок крупную рыбину и теперь осторожно подтягивающего ее к берегу, дабы поддеть сачком.

Азарт ожидания одного-единственного удара мечом, между которым и Полной Свободой оставалась последняя преграда – боль. Но боль короткая и потому не особо пугающая привыкшего к ней карателя.

Сото уселся на купол и снял с плеча свернутый кольцами легкий капроновый трос – единственная объемная поклажа, какую он перенес с собой по воздуху через Тибр. Троса как раз должно было хватить от вершины купола до оранжерейного грунта; Мара надеялся, что глазомер его не подвел. Помимо троса, неразлучного короткого меча и нескольких метательных ножей каратель захватил с собой еще отвертку. Наблюдая за дворцом в подзорную трубу с крыши инсулы, Сото так толком и не разобрался, каким образом купольные стекла крепятся к каркасу. Но, опираясь на свой слесарный опыт, определил, что если не найдет в куполе люк, то в крайнем случае выставит одно из стекол. Люка поблизости не наблюдалось, а искать его в темноте наугад желания не возникло. Как и ожидалось, стекла были закреплены в гнездах обычными стопорными пластинками, поэтому взломщик, не мудрствуя лукаво, сразу взялся за отвертку.

Тяжелое, толщиной в два пальца, стекло с трудом вышло из гнезда и едва не выскользнуло из рук Сото. Скатись оно с купола, звон раздался бы такой, что сбежались бы все окрестные Ангелы-Хранители. Каратель осторожно оттащил стекло и заглянул в проделанную лазейку, до которой пропивший все мозги Оскар вряд ли когда-либо додумался.

Из отверстия пахнуло влажным, наполненным диковинными ароматами воздухом. Сото с непривычки фыркнул, но отметил, что оранжерейная атмосфера обладает неким пьяняще-успокоительным свойством – именно то, что необходимо человеку, страдающему от бессонницы. А вот где в данный момент находился сам страдалец, определить было нельзя. Густые листья деревьев загораживали обзор, и Сото разглядел за ними лишь проникающие сквозь листву отблески редких фонарей. По фонарям было легко вычислить примерное расположение аллей, но рассмотреть тех, кто ходил по ним, не удавалось. Каратель утешил себя мыслью, что в действительности аллей не так уж и много, а перемещаться от одной к другой можно под покровом растительности. Практически идеальные условия для таких скрытных убийц, как Мара.

Сото привязал конец троса к прочной железной трубке, отсоединенной от рамы Летяги, и, аккуратно распутывая моток, начал опускать трос вниз. Когда тот исчез в лазейке до последнего метра, каратель положил трубку поперек отверстия, надел защитные перчатки, проверил, надежно ли закреплен за пазухой меч, поправил повязку на голове и еще раз окинул взглядом огни Божественной Цитадели.

Не очень приятная картина для последнего воспоминания… Да и черт с ней, с Цитаделью, – Мара было что вспомнить в последний миг жизни. Запах моря, горячие камни марсельского побережья и не менее горячее податливое тело прекрасной Лисицы…

То, что надо. Лучшего не придумаешь – прекрасные воспоминания. Какой бы мрачной ни была ушедшая жизнь, эта короткая часть прошлого наполняла ее красками.

Взявшись за трубку, каратель свесил ноги в проход и повис на ней. Затем перехватился за трос и, притормаживая ногой, медленно заскользил по нему вниз. Прямо к черным, одурманивающим своим ароматом джунглям. В полную неизвестность…

Ближе к земле воздух становился тяжелее, а от ароматов экзотических цветов голова у Сото закружилась даже сильнее, чем от спуска с верхотуры. Опустившись до верхушек деревьев, каратель задержался на мгновение, прислушался и, не обнаружив внизу ничего подозрительного, продолжил скольжение. По лицу захлестали жесткие листья, а захлопавшая где-то поблизости крыльями вспугнутая птица заставила Сото вздрогнуть. Действительно, он угодил на настоящий островок тропического леса, выросшего в центре роскошного дворца не иначе, как по воле самого Создателя.

Ботинки уперлись в мягкий грунт столь неожиданно, что опоздавший напрячь ноги Сото не устоял и плюхнулся на задницу. Хорошо, хоть веревки хватило с запасом, а то пришлось бы сигать в темноту наугад да хрустеть ветками на весь зимний сад. Вероятно, в настоящем лесу на шум и не обратили бы внимания, но в дворцовой оранжерее, где громче птичьего пения отродясь ничего не раздавалось, непонятные звуки не остались бы незамеченными. А также, когда наступит утро, не останется незамеченной странная веревка, свисающая из-под купола. Ночью, конечно, волноваться о ней не стоило, однако, если убийце суждено дожидаться жертву долго, обнаруженный трос сослужит ему плохую службу. Поэтому, вскочив на ноги, Сото тут же несколько раз энергично дернул за трос, стараясь уронить трубку в лазейку, за которую тот крепился. Лежавшая поперек проема трубка легко соскочила в него вместе с тросом. Опасаясь удара по затылку, каратель прикрыл голову руками, но трубка упала где-то за спиной, негромко чиркнув по листве. Для пущей конспирации Мара снова смотал трос и припрятал его в растущей повсюду невысокой траве.

Неужели получилось? Сото Мара, обычный тирадор из глухой провинции, сумел осуществить неосуществимое: тайком проник в один из самых закрытых и охраняемых объектов Святой Европы, по сути отдельную цитадель внутри Божественной Цитадели. Да, именно так. Событие из ряда вон выходящее, но радостью оно одарило карателя ровно на столько, на сколько радуется занесенному над головой топору долго ожидавший казни смертник.

«Неужели получилось?» – последняя мысль в голове Сото, которая еще хоть немного напоминала человеческую: недоверчивое удивление. Когда же пальцы его сомкнулись на рукояти меча, сознание карателя уподобилось картинной галерее, по которой пронесся порыв ветра и разом погасил светильники. Все, кроме одного. Оставшийся светильник горел на удивление ровным и ярким пламенем. Чем был заправлен этот светильник – непонятно, но задуть его пламя было не под силу даже ураганному ветру.

Возле негасимого светильника висела всего одна картина. Точнее, портрет. Изображенный на портрете человек с заносчивым взором и крестообразным шрамом над переносицей был еще жив, но жизнь его уже отсчитывала свои последние мгновения…

В зимний сад Гласа Господнего – из всех существующих в мире садов наверняка больше всего подпадающий под определение «эдемский» – впервые за всю его длинную историю проник кровожадный хищник. Он явился сюда на охоту, хотя это было не самое идеальное место для такого занятия. Хищник крался под сенью густых деревьев в поисках добычи, обнажив свое главное оружие – короткий меч с нешироким, слегка изогнутым клинком. Хищник всегда убивал свои жертвы только таким оружием, поскольку принадлежал не к животному миру, а к человеческому. Можно было, конечно, сказать проще: «хищник являлся человеком», но при взгляде на него в данный момент это было бы неверное определение. Приготовившийся к прыжку двуногий зверь, ноздри которого трепетали от возбуждения, а глаза горели огнем лютой злобы – разве подходит такое описание для разумного существа?

Хищник по имени Сото Мара рыскал по окутанной мраком оранжерее уже больше двух часов. Он осмотрел уже три аллеи, но они оказались пустынны. Особенности их расположения позволили карателю вычислить примерную схему остальных аллей, проложенных по оранжерее в более-менее симметричном порядке. Осью симметрии следовало считать самую широкую – главную – аллею. К ней Сото как раз и направлялся. По пути он наткнулся на маленькую, выложенную булыжником площадку с неработающим, наверное отключенным на ночь, фонтаном. Освещение над площадкой отсутствовало, однако ее ухоженность и уединенность указывали на то, что жертва определенно любит захаживать сюда в светлое время суток. Хищник постарался запомнить это место, подобно тому, как его четвероногие собратья запоминают выходы к реке, куда их добыча периодически наведывается на водопой.

Стараясь не мелькать на открытом пространстве, Сото выглянул из кустов и повертел головой, выясняя обстановку на главной аллее. Фонари отбрасывали круги света на тщательно просеянный ровным слоем рассыпанный по дорожке гравий. Развесистые кроны растущих по бокам аллеи деревьев сплетались над ней, образуя темно-зеленый, слегка колышущийся свод.

Мертвая тишина…

И здесь никого! Похоже, поздновато хищник вышел сегодня на охоту… Хотя нет, один момент! Что-то мелькнуло по левую руку, ближе к концу главной аллеи: тень от качнувшегося фонаря или человеческая фигура свернула на боковую дорожку? Больше походило на второе. В любом случае, надо обязательно проверить.

Кто бы ни расхаживал по оранжерее в столь поздний час – гвардеец, садовник или все-таки Пророк, – он явно держался освещенных дорожек. Рациональнее всего было бы подождать, пока он не вернется на главную аллею и не приблизится. Но Сото опасался, как бы вероятная жертва не направилась к выходу, поэтому каратель решил во что бы то ни стало ее срочно перехватить. Задача несложная – надо лишь срезать по зарослям угол между аллеями и затаиться возле боковой дорожки. Тогда неторопливо бредущий человек непременно выйдет на засаду, а там уже будет видно, пойдет он дальше своей дорогой или удостоится чести услышать имя того, кто перережет ему горло.

Бесшумной тенью бегущий промеж деревьев хищник теперь напоминал человека только одеждой. Даже фигура его – пригнувшаяся, со втянутой в плечи головой и поджатыми к груди руками – больше походила на зверя, чем на прямоходящего потомка Адама. И не было для Мара отныне ни прошлого, ни будущего – только малый промежуток между ними, равный по времени удару меча.

Настоящее?

Нет – пустота. Именно та загадочная пустота, которой всегда стремились достигнуть в мыслях яростные, как тигры, и одновременно хладнокровные, как рептилии, предки Сото. Пустота царила сейчас и в сознании их потомка. Пусть не совершенная, но достаточно близкая к идеалу пустота – предвестник неотвратимой Свободы, дарованной свыше не только разуму, но и телу исполнившего долг воина.

Стремительный хищник опередил медлительную добычу и замер подобно взведенной пружине за развесистым кустом у обочины дорожки. Обнаженный меч в руке Сото нервно подрагивал, а немигающий взгляд карателя нацелился туда, откуда должен был появиться замеченный им человек. Пути хищника и жертвы практически достигли точки пересечения…

Всевышний определенно имел зуб на своего верного глашатая, ибо с чего вдруг он отвернулся от Пророка в эту ночь, обрекая его на столь безжалостную смерть? То, что по аллее шел Пророк, стало несомненно, как только одиноко бредущий человек вышел под свет фонаря. Гвардейцы и слуги не носили одежд, приличествующих лишь облеченным властью. Скромный будничный балахон Его Наисвятейшества был знаком карателю по виденным ранее портретам, на которых Пророк изображался в неофициальной обстановке. Повседневная одежда Гласа Господнего отличалась от апостольской, так что перепутать Пророка с оказавшимся здесь в ночной час Апостолом тоже было нельзя. Величайшего из жителей цивилизованного мира изводила элементарная бессонница – это было заметно по измученному состоянию Его Наисвятейшества, понурившего упрятанную под капюшон голову и с трудом переставляющего ноги.

Вид усталого старика не разжалобил карателя. Разве свирепого хищника могла разжалобить ослабленная болезнью добыча? Наоборот. Человек в балахоне санкционировал жестокое убийство (назовем вещи своими именами) благородного сеньора Диего ди Алмейдо, жизнь и честь которого оберегал его верный слуга Сото Мара. Пророк не дождался бы снисхождения, даже будь он смертельно болен и готовься умереть на следующий день.

Плохо, что так и осталось неузнанным имя негодяя, написавшего на сеньора донос. Но теперь это уже неважно – все те, кто санкционировал убийство, получили по заслугам, а доносчик рано или поздно сам запутается в паутине своих интриг и ответит за гибель сеньора ди Алмейдо тоже. Возможно, смерть, которую даровал бы доносчику Мара, окажется для негодяя самой желанной…

Удрученный мыслями Пророк вздрогнул, отпрянул и выронил Святое Писание, когда прямо перед ним из кустов выпрыгнул разъяренный незнакомец с безумными остекленевшими глазами. На голове незнакомца красовалась белая повязка, пропитанная запекшейся кровью, а в руках он сжимал короткий клинок со скошенным тупоугольным острием, при первом взгляде напоминавшим обломок гвардейской сабли. Незнакомец не проронил ни звука, подскочил к Его Наисвятейшеству и со всей силы заехал ему в челюсть…

Каратель не позволил Пророку поднять крик. Крики жертв создавали панику, поэтому при охоте за головами врагов Сото всегда и везде старался соблюдать тишину. Бесшумно пришел, бесшумно сделал свое грязное дело, бесшумно удалился… Сегодня этим правилом можно было поступиться, к тому же страсть как тянуло услышать предсмертный вопль Гласа Господнего. Однако в таком случае «бежать к Свободе» придется сквозь сонм остервенелых врагов, которые вряд ли смилуются и подарят убийце легкую смерть. Нет уж, свой последний шаг к смерти Сото Мара сделает сам, в тишине, возле тела убиенного врага. Недрогнувшей рукой и с чувством выполненного долга.

Пророк издал короткий сдавленный всхлип, взмахнул руками и упал на гравий. Каратель был уверен, что после такого крепкого удара этот тщедушный человечек уже не встанет, но все равно прыжком догнал Гласа Господнего и, дабы пресечь сопротивление жертвы, приставил конец клинка к впалой старческой груди. Ошарашенный нападением и сокрушительным ударом Пророк лежал без движений. Он, правда, попробовал выкрикнуть не то мольбу, не то призыв о помощи, но при свернутой челюсти с его уст сорвалось лишь вялое мычание.

– Мое имя – Сото Мара, – отчетливо произнес каратель. Голос его звучал надтреснуто – Сото изрек первую фразу за несколько минувших дней. – Я служил и до сих пор служу убитому вами сеньору Диего ди Алмейдо. Сейчас вы ответите за его смерть…

Лишенный дара речи Глас Господний рванулся всем телом, и от этого меч карателя только сильнее уколол его. Или болезненный укол, или услышанный приговор, или все сразу – но это вдруг пробудило в Его Наисвятейшестве жгучее желание к жизни. Вмиг обретя самообладание, он ухватился обеими руками за лезвие и принялся вырывать клинок у убийцы, не обращая внимания на глубокие порезы и хлынувшую из них кровь. Сото не ожидал, что у оглушенного старика найдется столько сил, и стал отбирать у него меч, при этом отвешивая Пророку увесистые пинки, которые, впрочем, на жертву никак не действовали.

Завязалась неуклюжая и шумная борьба, сопровождаемая шуршанием гравия и натужным пыхтением обоих противников. Во время возни с головы Пророка слетел капюшон, что невольно заставило хищника взглянуть в глаза своей жертве…

Пропусти Сото удар, подобный тому, что сбил наземь Его Наисвятейшество, это потрясло бы его куда меньше. Возникшее из-под капюшона лицо жертвы повергло карателя сначала в недоумение, затем в испуг, а после в растерянность. От пустоты в мыслях не осталось и следа: в голове воцарился кромешный хаос. Потрясенный Сото пялился на Пророка во все глаза и едва не выпустил рукоять меча, чуть было не подарив оружие противнику.

Поверженный человек носил одежду Его Наисвятейшества и фигурой тоже его напоминал, но вот лицо… Безусловно, оно тоже чем-то походило на знакомое каждому святоевропейцу лицо Гласа Господнего, но не более. Во-первых, лицо этого человека было моложе. Во-вторых, вместо лысины, какой обладал истинный Пророк, у двойника имелись волосы. Пусть коротко подстриженные, однако вполне здоровые, без единой залысины. И в-третьих: лоб противника Мара был чист. Никаких божественных меток в форме креста, которые носили истинный Пророк и его двенадцать Апостолов. Обычный лоб, коего никогда не касался огненный перст Господень.

Бродивший по оранжерее человек в балахоне всячески стремился выдать себя за Его Наисвятейшество и вел себя так явно неспроста. Это была не какая-то дворцовая шутка или розыгрыш. Пророки – не изнывающие от скуки короли древности, изобретавшие для себя тысячи немыслимых забав. Пророки – люди, не склонные к шуткам. Удел Пророков – нести пастве Слово Божие, что само по себе подразумевает серьезность их поведения. Так что атакованного Сото двойника тоже требовалось воспринимать серьезно, воспринимать как фрагмент некой дворцовой системы, которую коварный злоумышленник только что расстроил. Во что конкретно выльется это расстройство, Мара не ведал, но предполагал – угроза системе будет устранена в кратчайшие сроки.

Вдобавок ко всему, присутствие двойника в оранжерее давало понять, что оригинала поблизости нет. Появится ли он здесь когда-нибудь – неизвестно. Зато известно точно, что скрытно дождаться его появления карателю уже не суждено. Удача, благоволившая Сото со дня проникновения в Сарагосский епископат, решила, что с нее достаточно, и раздумала покрывать кровожадного мстителя. Жаль, это решение было принято ею немного преждевременно.

В душе Сото разверзлась бездонная пропасть отчаяния, только падать в нее было уже практически нечему. Последняя надежда, которая до сих пор жила в карателе и была так близка к осуществлению, уцепилась за зыбкий край пропасти и упорно барахталась. Надежда готовилась вот-вот рухнуть, но жажда жить в ней, на удивление, еще теплилась. Воистину, неистребимая надежда – именно она упорно вела Сото к цели столь длительное время и поддерживала в минуты душевной слабости. Вот и теперь, не имея даже шанса обрести прежние силы, ослабленная надежда продолжала вселять в Мара уверенность в то, что еще не все потеряно.

Если Пророк во дворце, демон Ветра отыщет его и прикончит, кто бы ни встал у него на пути. Если Пророка здесь нет… Что ж, визит «демона» сохранится в памяти Гласа Господнего до конца его жалких дней…

Исполненный решимости Сото выхватил меч из пальцев мнимого Пророка с такой яростью, что не удержался на ногах и упал. Заляпанный кровью клинок описал в воздухе дугу, стряхивая с себя багровые брызги. Лишь мгновение провел каратель на земле, но, пока он падал и вскакивал, в изрезанной руке противника неожиданно возник двуствольный ружейный обрез, извлеченный из-под полы балахона. Узко посаженные черные глазницы стволов обреза в упор смотрели на Мара парализующим взглядом.

Именно таким – пустым и холодным – представлялся в детстве Луису Морильо взгляд отвратительной старухи с косой, которая явится за ним в отведенное судьбой время.

Время вышло…

Гвалт разбуженных птиц, что раздался вслед оглушительному дуплету, заметался под куполом зимнего сада свистяще-кричащей какофонией. Еще полминуты назад мирно спавшая оранжерея уподобилась охваченному пожаром лесу и погрузилась в хаос…

– Ты и ты – оставаться на месте! – коротко распорядился Матадор, указав пальцем на двух стерегущих вход в бойлерную Охотников. Когда неподалеку прогремели выстрелы, Карлос как раз инспектировал свой «пост номер один». – Ты и ты!.. – он указал на остальных братьев. – За мной!..

Что творилось в полутемном зимнем саду, было сложно описать словами. Вопивший на все лады птичий ураган бушевал в оранжерее. Казалось, что ураган готов вот-вот пробить купол и вырваться наружу, в столицу. Едва Карлос и братья с оружием наперевес выбежали на центральную аллею, как на плечи им тут же шлепнулось по нескольку липких белых комочков.

– Diablo! – выругался Матадор. Птичий обстрел оказался последней каплей, лишившей его выдержки. Когда томительное ожидание в мгновение ока переходит во вселенскую кутерьму, это волей-неволей выбьет из колеи любого.

Стреляли явно в оранжерее, но вот где именно и в кого? Два выстрела последовали один за другим, и стрельба прекратилась. Вполне возможно, что это случайно спустил курок задремавший на посту Охотник (на выдрессированных дворцовой дисциплиной Ангелов грешить было не резон), и тогда бедняге сейчас не поздоровится. Или все-таки случилось то, к чему так долго и упорно готовился командир Пятого отряда Инквизиционного Корпуса? В любом случае, произошла крупная оплошность – насчет этого Матадор не сомневался.

Несколько гвардейцев, также расслышавших выстрелы, бежали навстречу группе Карлоса с противоположного конца оранжереи. Завидев Охотников, они вознамерились было присоединиться к ним, однако один из бойцов Флиссингена вдруг возбужденно вскричал «Ваше Наисвятейшество!» и указал на дорожку, что пересекала главную аллею. Ангелы устремились в указанном направлении. Охотникам не оставалось ничего иного, как последовать за ними…

…Брат Эдгар покинул Братство Охотников давно, уйдя в отставку из Пятого отряда через год после того, как его командиром стал брат Карлос. Эдгар был неплохим бойцом, имел несколько наград и множество поощрений за отличную службу. Матадор нередко сталкивался с ним в трактире и беседовал о делах нынешних и минувших. Братья Эдгар и Карлос уважали друг друга, поэтому первый не раздумывая принял предложение второго, когда тому потребовалась его помощь. Матадору же со своей специфической просьбой больше обратиться было не к кому: когда брат Эдгар еще находился на службе, ему постоянно напоминали, что он сильно похож на нового Пророка, не так давно сменившего у власти вознесенного на небеса предшественника.

Брат Эдгар осознавал, на что шел, и его не смущала роль дублирующей приманки, необходимой на тот крайний случай, если Морильо прорвется-таки через засаду. Наоборот, ветеран просто рвался поучаствовать в Охоте внутри дворца Гласа Господнего. Карлос утешил Эдгара тем, что скорее всего «приманке» не представится шанса схватиться с убийцей – кем бы ни являлся Морильо, через «двойную сеть» он не пройдет.

«И ладно. Зато будет что вспоминать перед смертью – такая великолепная Охота, брат!..» – улыбнулся тогда Эдгар Карлосу.

Он и сейчас улыбался. Глядел немигающими глазами на ночное небо, что виднелось за стеклами купола, и улыбался. Кривой глубокий разрез на его горле тоже чем-то походил на улыбку. Беззубую улыбку Смерти…

– Это не Его Наисвятейшество! – в недоумении воскликнул один из гвардейцев. – Это же… Это же… ваш человек, брат Карлос! Но как?..

– Я вижу! – процедил сквозь зубы Матадор. Объяснять гвардейцу причину того, почему в балахон Пророка наряжен Охотник, Гонсалес не имел никакого желания.

Карлосу было до боли жаль погибшего товарища, но горевать о нем именно в эту минуту он не собирался. Узкоглазый дьявол, чье появление во дворце было предсказано Матадором давно, подтвердил все прогнозы. Даже больше – Морильо опять выставил Охотников дураками, просочившись сквозь «двойную сеть» и пролив первую кровь. И если бы не перестраховка Гонсалеса с дублером, одобренная непосредственно Пророком, возможно на месте мертвого брата Эдгара сейчас лежал бы Его Наисвятейшество.

Обнаружившие тело гвардейцы вскинули винтовки и начали обеспокоенно озираться по сторонам, то и дело поглядывая на командира Охотников. Вышло так, что Карлос оказался среди присутствующих единственным представителем командования.

– Живо в центр оповещения! – приказал Матадор ближайшему Ангелу. – Пусть свяжутся с казармами и объявляют «красную тревогу»! Передай брату Манфреду: «червь в яблоке», так что через пять минут «яблоко» должно быть в «железной банке». Опоздают – будут отвечать перед самим Пророком. Ты!.. – он ткнул пальцем в следующего посыльного. – Бегом к брату Джованни! Передай: все патрульные группы внутри дворца сосредотачиваются на выходах из оранжереи. Тварь не должна отсюда выползти! Ты!.. – Настала очередь получать задачу третьему гвардейцу. – Мой заместитель брат Риккардо в западном секторе у выхода на мост Санта-Катарины. Найди его и передай: все Охотники перегруппировываются по «схеме четыре»… Выполнять!

Гвардейцы разбежались каждый в своем направлении. Резвость, с которой они отреагировали на приказ Охотника, вселяла надежду, что реакция прочих Ангелов на распоряжения Матадора окажется аналогичной и все «межбратственные» дрязги будут забыты. Хотя бы на время.

Пока Карлос командовал, его бойцы, не дожидаясь приказа, словно ищейки наскоро исследовали участок вокруг трупа.

– Он его подстрелил! – не скрывая злорадства, сообщил брат Марчелло. – И кажется, довольно серьезно.

Держа карабин наготове, Матадор подошел к бойцу, дабы удостовериться в правдивости его слов. Возле неглубоких отпечатков подошв, что оставил на гравии убийца, имелся отчетливый кровавый след. Кровь петляла по белой мраморной крошке тонкой прерывистой линией, которая обрывалась в придорожных зарослях.

– Тем лучше! – люто ухмыльнулся Карлос, пристально всматриваясь во мрак за кустами. – Пусть молится, мразь, чтобы издох раньше, чем я его найду!.. За мной!

Двое Ангелов-Хранителей и Охотники без суеты рассредоточились в боевой порядок, организовав прикрытие командира с тыла и флангов. Неплохо было бы, если бы сейчас под куполом вспыхнули прожектора, наподобие тех, что освещали дворец снаружи. Но Гонсалеса уже уведомили, что другой иллюминации, кроме имеющейся, в оранжерее нет. Мощности аллейных фонарей едва хватало на освещение дорожек; все, что творилось за их пределами, было покрыто завесой душного плотного мрака. Карлос еще не забыл, насколько уверенно Морильо ориентируется во мраке. Повторять свою мадридскую ошибку Охотник не стремился.

Сборная команда Матадора углубилась в заросли. Крадущийся первым Карлос попытался обнаружить хотя бы мало-мальские следы беглеца – кровь на листьях или поломанные ветки. Но больше всего на свете командир, конечно же, хотел наткнуться на самого «узкоглазого дьявола», желательно мертвого. Со следами тем не менее возникли проблемы – их попросту не было. Однако погладив рукой траву, Охотник тут же испачкал пальцы кровью, после чего с удовлетворением отметил, что движется в правильном направлении.

Растревоженные птицы постепенно угомонились, и в оранжерее восстановилось относительное затишье. Что происходило за стенами зимнего сада, Карлос не слышал, но хлопанье дверей и топот сапог – неотъемлемые атрибуты сигнала «красная тревога» – он бы определенно учуял. Видимо, посыльные еще до подмоги не добрались.

Мрак сгущался. Нащупать кровавый след больше не удавалось, поэтому Карлос придержал свой маленький отряд, а затем во весь голос прокричал:

– Луис Морильо, или, если желаешь, – Сото Мара! Твоя игра окончена! Ты полностью окружен! Бросай оружие и выходи на свет с поднятыми руками! Обещаю, тебя не тронут! Выйди и отдай свою грешную душу на суд Божественным Судьям! Позаботься о ней, Морильо, пока тебе дают такую возможность!

Ответом Карлосу явилась лишь тишина, чему он, впрочем, нисколько не удивился. Охотника беспокоило, как бы Морильо не удрал отсюда той же дорогой, по которой пришел. Карлос обращался к невидимому убийце, а сам в это время лихорадочно пытался определить, где в его «сети» выискалась столь крупная прореха. Однако вычислить таковую не получалось, как он ни напрягал свои проутюженные многочисленными Охотами извилины. «Рыба» ни за что бы не прошла сквозь «сеть». Она могла ее только перепрыгнуть. По воздуху…

– Nunca en la vida[8]! – пробормотал Гонсалес, задрав лицо к куполу. Он скорее поверил бы, что Морильо приплыл во дворец по канализационной трубе – куда как разумное объяснение, притом что плавать в нечистотах убийца уже пробовал. И Карлос несомненно поверил бы, если бы не одно «но»: он лично проверял коллекторную и видел ведущие из дворца в городскую клоаку трубы диаметром семь дюймов. В такие и голова не пролезет, не то что все остальное.

Неужели и впрямь с неба свалился? Неужели и впрямь демон Ветра? Или ангел Смерти, как окрестил его сеньор ди Алмейдо?..

Где-то неподалеку раздался всплеск воды. Карлос встрепенулся: звук был ему знаком. Точно: фонтан! Но ведь до этого он молчал.

Бойцы также услышали всплеск.

– Это на площадке Раздумий! – воскликнул один из гвардейцев и, перехватив вопросительные взгляды Охотников, пояснил: – Так Его Наисвятейшество здешний фонтан прозвал… Но по ночам фонтан отключают!

– Знаешь короткий путь? – поинтересовался у него Матадор. Как пройти к фонтану от главной аллеи, он помнил, но ради этого пришлось бы бежать в окружную. Для поиска площадки Раздумий в ночной оранжерее требовался более искушенный проводник.

– Так точно, – подтвердил Ангел.

– Веди!..

Хоть пятерка преследователей и старалась двигаться тихо, их бег сквозь заросли все же нельзя было назвать беззвучным. Свисавшие на пути ветви шелестели листвой и трещали, раздвигаемые широкими плечами бойцов. Карлосу и братьям приходилось щуриться, так как ветви постоянно стегали их по лицам. Снова взвились в воздух вспугнутые птицы. Матадор даже не пытался утешить себя мыслью, что подстреленный Морильо вполне может не расслышать шумное приближение их маленького отрядика.

Не привыкшие к оранжерейному ландшафту, Охотники часто спотыкались, поэтому и умудрились отстать от гвардейцев на добрый десяток шагов. И все бы ничего, но успех атаки на площадку Раздумий зависел лишь от совместных действий нападавших. Против пяти противников с винтовками вооруженный лишь холодным оружием раненый убийца ничего предпринять не успеет, однако одного-двух противников при желании уложит, как пить дать – дьявольски быстрый мерзавец. Бегущий последним Карлос коротким свистом предупредил своих бойцов, и те сбавили темп, но гвардейцы бессловесную команду Охотника проигнорировали – видимо, общаться условными знаками им во дворце не доводилось. Карлос уже определил, что плеск у фонтана стих. Подобное означало, что Морильо либо вновь ударился в бегство, либо…

– Вижу его! – крикнул гвардеец-проводник. – Он здесь!

– Братья, стоять! – рявкнул Матадор, но гвардейцы как раз выскакивали из зарослей на площадку Раздумий. Раздумывать над приказом Охотника Ангелы-Хранители не собирались – они видели цель…

Опять выстрелы сотрясли воздух в оранжерее, вгоняя несчастных пернатых в новую панику. Правда, стрелял лишь один гвардеец, зато с каким остервенением. Еще в Боевой Семинарии Карлос зарубил себе на носу, что, выпуская по цели из автоматической винтовки больше трех патронов за одну очередь, ты в большинстве случаев лишь напрасно расходуешь боезапас, а за перерасход оного командование по голове не гладит. Гонсалес свято чтил это правило, а также требовал от подчиненных соблюдать его. Гвардейца, похоже, ничему такому в свое время не обучали. Его автомат выдал длинную непрерывную очередь и замолчал только потому, что опустел магазин. Безалаберность Ангелов вкупе с их неподчинением приказу озлобила Карлоса еще сильнее. Выскочивший на площадку фонтана Матадор готов был сжалиться над гвардейцами только в одном случае – если те прикончили или обездвижили Морильо.

Причина, по которой не стрелял второй гвардеец, была проста – он лежал возле бортика бассейна, хрипел и бился в предсмертных конвульсиях. Плоская рукоять тяжелого метательного ножа торчала у него прямо из сердца.

– В укрытие! – Завидев такую картину, Карлос тут же присел за ближайшую скамью. Идти грудью на бесшумную смерть он не желал. Охотники последовали его примеру, но взбудораженный гвардеец наплевал на собственную безопасность и склонился над убитым товарищем. Правда, помочь ему он был уже не в состоянии.

– Попал? – спросил Матадор Ангела-Хранителя.

– Не знаю, – раздраженно откликнулся тот, подбирая автомат погибшего и закидывая его себе за плечо. – Это Гордон его хорошо рассмотрел, а я только тень заметил…

И, не обращая внимание на присутствие старшего по званию, выругался.

Карлос не стал уподобляться гвардейцу и палить наугад. Не покидая укрытия, он пристально всмотрелся в заросли через прицел карабина. Задетые растревоженными птицами и пулями Ангела ветви раскачивались, и определить в их мельтешении удирающего убийцу было нелегко. Интуиция подсказывала Охотнику – раз уж Морильо предпочел избежать схватки, то наверняка ретировался отсюда подальше. И все же Карлос не рискнул вставать в полный рост, а, пригнувшись, прокрался к фонтану на корточках. Он знал, что именно обнаружит на бортике бассейна, и просто хотел лишний раз убедиться в своей правоте. Мрамор был заляпан кровью – геройски погибший брат Эдгар оставил на теле своего убийцы серьезную отметину. Но надеяться на то, что рана вот-вот доконает Морильо, не позволяла прыткость, с которой тот уходил от преследования.

– В цепь! – скомандовал Карлос поредевшей группе. – Вперед, короткими перебежками от дерева к дереву! Отрезаем Морильо от ближайшего выхода. Надо продержать его здесь, пока патрули полностью не блокируют оранжерею.

Ближайший выход находился как раз за теми дверьми, через которые Гонсалес впервые вошел в зимний сад, направляясь на встречу с Его Наисвятейшеством. Двери открывались в главный дворцовый коридор, откуда вырвавшийся из оранжереи Морильо мог направиться либо к парадным воротам, либо, с учетом того, что путь на верхние этажи ему преградят посты, в хозяйственные помещения. Первый вариант Карлос отмел для убийцы как тупиковый – у парадного входа взвод охраны; покончить с собой Морильо мог и не покидая оранжерею. Лишь второй вариант был для него перспективным: кухня, комнаты слуг и прочие помещения первого этажа были связаны друг с другом системой служебных коридоров. В некоторых из коридоров для прислуги имелись отдельные лестницы на верхние этажи. Естественно, все они сейчас охраняются, однако…

Еще четверть часа назад Матадор верил, что у него под контролем каждый закуток дворца Гласа Господнего. Уверенность в собственной предусмотрительности начала испаряться из него в тот момент, когда он взглянул в мертвые глаза брата Эдгара. А смерть гвардейца начисто выветривала последние остатки этой уверенности.

Трижды проклятый Морильо с его трижды проклятыми идеалами! Хищный зверь, у которого, похоже, несколько жизней. Даже несмотря на то, что сам он давно причисляет себя к мертвецам…

Ласкающие ухо звуки тревоги донеслись до Матадора, когда его продирающаяся сквозь заросли группа почти достигла цели. Топот множества ног по ту сторону оранжерейных дверей придал Карлосу и братьям смелости, и оставшееся до выхода расстояние они пробежали, не прячась. Гонсалес имел все основания считать, что они опередили рвущегося из оранжереи убийцу, поскольку следивший за выходом Охотник помалкивал. При обнаружении врага он стрелял бы, не задумываясь.

Карлос снова опоздал. Часовой без движения лежал навзничь прямо в дверном проеме. Убийца прикончил его тем же способом, что и гвардейца у фонтана, только на этот раз метательный нож мерзавца угодил жертве точно в глаз. Морильо оставил свое оружие на месте убийства – это означало, что он не только спешил, но и то, что такого добра в его в карманах еще предостаточно. Матадора жгла бессильная ярость, которая, впрочем, не помешала ему восхититься выдержкой врага, даже будучи серьезно раненным, все еще обладающего твердой рукой и выверенным глазомером.

Большая группа Ангелов-Хранителей под командованием Джованни Скабиа приближалась к выходу из оранжереи со стороны главного коридора. Завидев своих, гвардеец из команды Карлоса перепрыгнул через труп Охотника и бросился навстречу непосредственному командиру, прямо на ходу докладывая ему о случившемся. Так что когда Джованни и его бойцы подбежали к Матадору, они были в курсе событий.

– Морильо неподалеку, – добавил к докладу гвардейца Карлос, указав на едва заметную цепочку капель крови, уходящую по полу за колоннаду. – Он ослаблен и истекает кровью. Но это не значит, что мы должны воспринимать его как без пяти минут мертвеца, – Матадор скорбно посмотрел на своего погибшего бойца. – …Кто будет так думать, умрет раньше, чем увидит перед собой врага. Брат Джованни, ваша новая задача – изолировать восточный сектор дворца. А мы с ребятами… – Охотник кивнул на спешивших к нему по центральной аллее оранжереи Риккардо и остальных бойцов Пятого отряда, – возьмем эту узкоглазую тварь…

Окрестности Марселя. Запах моря. Запах дыма, жаренного на костре мяса и нагретых солнцем камней. Прекрасная Лисица, сидящая рядом на расстеленной палатке. Впереди еще одна незабываемая ночь. А завтра, возможно, еще одна и потом еще…

Нет, ошибка: Лисицы почему-то рядом не наблюдается. Ах да, она же ушла с друзьями в город… В какой город, о чем ты, Сото? Забыл, где находишься?

Не забыл.

Но дым и тепло раскаленных камней – откуда они во дворце Гласа Господнего? Их не может здесь быть, ведь они – лишь воспоминания, не больше. Происки уставшего и обескровленного мозга, медленно, но верно теряющего связь с реальностью. Вот только что теперь считать за реальность: Марсель или дворец Пророка? Глаза видят холодный мрамор дворца, а нос чует горячие запахи свежезажаренного мяса, без которого не обходилась ни одна вечеринка Людей Свободы. Какому из чувств верить?

Боль в раненом плече – она не обманывает. На марсельском берегу в Сото не стреляли. Стреляли везде – в Сарагосе, в Мадриде, в Ватикане, – но только не там. Значит, все-таки дворец Гласа Господнего… Но дым и жара?

Кухня! Огромная просторная кухня и разбегающиеся во все стороны люди в белых колпаках. Ужас поваров и прислуги оправдан: к ним ворвался безумец с остекленевшими глазами и обнаженным мечом в руке. Намерения безумца были написаны у него на лице, и принять их за мирные мог разве что такой же умалишенный.

Новый выстрел ударил буквально в нескольких шагах от Сото и поставил точку в сомнениях, что разрывали на части помутившийся рассудок карателя. Впавший в кратковременное забытье Мара очнулся, однако перед глазами его все пошатнулось, и он упал на колени, словно был изрядно пьян. Мешающая двигаться неустойчивость в данную секунду послужила исключительно на пользу – на том месте, где только что маячила голова Сото, противно взвизгнула пуля, которая затем проделала огромную дыру в кипевшем на плите чане с водой. Хлынувший из пробоины на раскаленную плиту кипяток едва не ошпарил карателя и мгновенно окутал все вокруг непроглядной завесой пара. Где-то за белой пеленой щелкнул перезаряжающий механизм помпового карабина, после чего прогремел еще один выстрел. Вторая пуля смела со стола кухонную утварь, зазвеневшую по мрамору прямо перед носом Мара, а упавший вместе с ней разделочный тесак едва не отрубил ему пальцы.

Горячий пар и крики напуганных кухарок привели карателя в чувство и заставили сосредоточиться на стерегущем его стрелке. Сото мельком выглянул из-за стола и разглядел сквозь облако пара крадущегося к нему гвардейца с карабином на изготовку. Рукоять тяжелого поварского тесака сама легла в ладонь, а расстояние для броска являлось оптимальным…

Брошенный специалистом своего дела тесак надвое раскроил череп гвардейца с той же легкостью, с какой перерубал головку сыра. Вопли в кухне стали еще пронзительнее, но Сото пропустил их мимо ушей. Подобрав меч, он поднялся с колен и, качаясь, двинулся дальше, однако чуть было не перекувыркнулся, налетев на толстого повара, укрывшегося от выстрелов на полу. Увидев возле своего лица покрытый запекшейся кровью клинок, бедняга заерзал и испуганно залепетал о пощаде.

– Где… Пророк? – уперев острие меча в пухлую щеку повара, прохрипел задыхавшийся от жары, боли и изнеможения Сото.

– Пощадите!.. Не убивайте!.. Пощадите!.. – лепетал толстяк. Похоже, что вопроса он попросту не разобрал – Мара сам с трудом узнавал свой измученный голос.

– Где… Про-рок? – отчетливей повторил каратель, нажимая на лезвие.

– Не убивайте! – не унимался повар, валясь ему в ноги и закрывая голову руками.

Сото знал множество способов развязать язык неуступчивому собеседнику, но все они требовали времени и сил. То есть всего того, чего у Сото и так почти не осталось. В кухне уже слышался сотрясающий дворцовые коридоры топот гвардейских ботинок. Или охотничьих – каратель столкнулся с типом в черном плаще даже здесь. Топот приближался – преследователи спешили на звук выстрелов. Хаотичный топот почему-то вызвал у загнанного карателя ассоциацию с ритуальными барабанами африканских дикарей, о которых ему в юности живописно рассказывали отставные пограничники. По их заверениям, свирепые дикари всегда били в барабаны на кровавых жертвоприношениях, а также при травле зверей во время охоты. Сравнение выходило как никогда уместным.

Барабанная дробь – музыка стремительно приближающейся Свободы…

Сото отпихнул дрожащего повара и зашагал дальше, туда, где за приоткрытой кухонной дверью просматривалась ведущая наверх лестница. Искать Гласа Господнего следовало не на грешной земле, а ближе к небесам – странное, но не лишенное логики умозаключение, родившееся в воспаленном мозгу обезумевшего Мара…

Длинная лестница… Просто бесконечная…

Путь в гору… Для уроженцев Мадридской епархии вполне привычное, а для некоторых из них – каждодневное занятие. Подниматься на гору Медвежья Лапа, названную так из-за растущих на ее вершине четырех кривых сосен, действительно напоминающих звериные когти, Сото приходилось не один десяток раз. Наверное, он был единственным жителем Сарагосы, кого вообще интересовала эта гора на отшибе: голые скалы, на которых ничего, кроме пресловутых сосен, не росло, не привлекали ни звероловов, ни искателей, ни праздных гуляк; сюда приходили только Мара и его верный крылатый товарищ Летяга.

Изнурительный подъем в предвкушении свободного полета вовсе не казался Сото изнурительным. Ночной ветер приятно освежал разгоряченное лицо, когда он достигал вершины и начинал раскладывать летательный аппарат. Сегодня все будет как обычно: плавный спуск на Летяге с Медвежьей Лапы, а затем поездка на берег Эбро, где Мара предстоит умиротворенное созерцание восходящего солнца. Свободный полет и созерцание восхода – лучшие мгновения жизни старшего тирадора сеньора ди Алмейдо.

Путь в гору… Предвкушение счастья… Некоторые находят удовольствие в шумных компаниях, неумеренной выпивке и дешевых трактирных шлюхах. Некоторые пьют дорогие вина в благородном обществе, окружая себя Сестрами Услады Духа, но они ненамного отличаются от первых. Все они – ограниченные люди с такими же ограниченными запросами. Они никогда не поймут Сото Мара, научившегося пользоваться высшей формой дозволенной человеку Свободы и ценить простую красоту природы…

Голос. Незнакомый голос. Причем голос человека, который знает Сото, поскольку этот некто зовет его по имени. По старому имени! Откуда ночью на склоне горы Медвежья Лапа взялся посторонний? Здесь и днем-то пустынно, а по ночам и подавно…

– Луис Морильо! – Голос был громким и угрожающим, однако, несмотря на это, из него сквозила неуверенность. – Ты проиграл, Морильо! Ты ищешь Его Наисвятейшество? Тебе никогда его не найти! Он под надежной охраной, но не здесь, а далеко отсюда! Сдавайся, нечестивец! Подумай о собственной душе! Твои грехи неисчислимы, но они подлежат искуплению, ибо Господь милостив! Я жду, Луис!

Багровая пульсирующая пелена перед глазами на миг отступила, и Сото вновь увидел под ногами благородный мрамор, коим во дворце Гласа Господнего было выложено все, даже лестница для слуг.

Опять провал в сознании! Каратель помнил, как начал подниматься по лестнице, но когда успел преодолеть ее – загадка. Замутненное сознание витало в прошлом, однако тело словно автомат шагало вперед, к не достигнутой пока цели.

– Остановись, Морильо! Тебе не скрыться! Ты обречен!..

Снова этот голос. Слышится откуда-то снизу, по всей видимости из столовой. Между прочим, знакомый голос… Да, верно – тот самый Гонсалес, что преследовал Сото в Мадриде. Что он говорил про Пророка? Его нет во дворце? Лжешь, Охотник, лжешь, как и все ваше инквизиционное отродье! Где же еще быть Гласу Господнему, как не здесь? Уж не хочешь ли ты сказать, что самый могущественный человек в мире трусливо прячется сейчас от простого тирадора где-то за пределами своей цитадели? Вот уж действительно была бы новость!

Лестница не имела выхода на второй этаж, поэтому сразу из столовой вела на третий – верхний. Убитый последним гвардеец, очевидно, как раз и охранял этот стратегический участок. Для обессилевшего человека два длинных лестничных пролета с небольшой площадкой посередине и впрямь показались восхождением на гору, причем гораздо более крутую, нежели привычная Медвежья Лапа. Полупрозрачная красная муть затянула взор Сото, а голос продолжавшего кричать из столовой Карлоса пробивался сквозь шум, что беспрерывно звенел в ушах карателя хором ночных цикад. Стены и лестница качались под ногами Мара, будто он передвигался по палубе угодившего в шторм корабля.

Все это мелочи – лишь бы не ослабела держащая меч рука. Похоже, метко бросить нож ей уже не суждено, но для точного удара сил определенно хватит.

Ступеньки закончились, и прямо перед Сото выступили из багровой пелены большие двухстворчатые двери, резные, с массивными золотыми ручками. Что скрывалось за дверьми, определить было сложно, но скорее всего за ними находилась обеденная зала или гостиная, куда блюда доставлялись по лестнице напрямую из столовой. Ступив на ровную площадку после тяжкого подъема, Мара ощутил в ногах необычайную легкость, но насладиться этим ощущением не успел – позади него раздались крики и топот, которые сразу же перекрыл грохот выстрелов.

Не дождавшийся вражеской капитуляции Гонсалес возобновил преследование, и теперь Охотников от Сото отделяло лишь два лестничных пролета. Однако едва ковыляющий к двери убийца угодил в поле зрение преследователей, как те незамедлительно открыли шквальный огонь. Вплотную приближаться к не имеющему огнестрельного оружия врагу они явно не стремились – четыре трупа за их спинами были убедительным доводом против подобной тактики.

При звуках стрельбы полуживой от потери крови Сото даже не вздрогнул, лишь отрешенно проследил, как прямо перед его лицом от лакированных дверей отлетают выбитые пулями щепки. И ведь не пожалели такую красоту!.. Он вытянул руки, намереваясь распахнуть двери и сразиться с притаившимся за ними очередным противником, но мощный удар в правую лопатку, сопровождаемый глухим хрустом и ослепительной болью во всем теле, бросил его грудью прямо на двери.

Дыхание перехватило, и, когда первая волна боли схлынула, Мара уже лежал на полу внутри просторной залы, куда он не вошел, а натуральным образом влетел. Попытка опереться на руку с мечом и встать ни к чему не привела: мышцы не подчинялись – правую половину туловища парализовало. Пальцы свело судорогой, и они мертвой хваткой вцепились в меч, ставший в этот момент действительно неотделимой частью руки.

Левая рука пока шевелилась. Правда, с большим трудом, но все-таки шевелилась. Опершись на локоть, Сото кое-как встал на четвереньки, после чего, пачкая кровью мраморный пол, пополз обратно к двери. Он делал это не задумываясь, так как знал: драться в одиночку с многочисленным противником удобнее всего в узком дверном проеме. И пусть вояка из карателя уже не ахти, встретить врага необходимо лицом к лицу. Ничего не попишешь: такова традиция; быть убитым в спину – тяжкий позор…

Легкие словно горели, а частое прерывистое дыхание постоянно срывалось на хриплый кашель – пуля зацепила легкое. Рот Сото был наполнен кровью, капающей на пол вместе со слюной. Клинок в омертвевшей руке звенел по мрамору и весил, казалось, центнер. Устрашит ли Охотников такая атака? Вряд ли…

Мара оставалось проползти до дверей всего полметра, когда распахнутые тяжелые створки медленно затворились перед ним под собственным весом. Каратель успел заметить, что враги уже взбегают по второму лестничному пролету. Потом он моргнул, а когда открыл глаза, двери уже захлопнулись и перед его глазами тускло блестел позолоченный дверной засов. Или из опасения получить распахнутой дверью по лбу, или чисто инстинктивно, но Сото ухватился негнущимися пальцами за рукоять засова и запер его. Буквально через пару секунд массивная дверь задрожала от увесистых ударов, но свернуть ее с петель можно было разве что грузовиком.

При взгляде на бряцающий засов, Сото представил, как по-идиотски выглядят за дверью Охотники, и на него внезапно накатил приступ смеха. Смех этот был жалок и по большей части представлял собой брызжущий кровью кашель, но тем не менее каратель смеялся. Умирал, но смеялся… Он не прекратил смеяться, даже когда заметил на себе еще одну кровоточащую рану – пуля Охотников вырвала у него из бедра изрядный кусок мяса. Когда только она успела? Наверное, ударила вслед за своей свинцовой сестрой, раздробившей Мара лопатку. Страдающий от первой раны, полученной в оранжерее, и шокированный второй пулей, он и не почуял попадания третьей. Кто знает, а вдруг у него где-нибудь в теле сидит еще пара-тройка пуль, не ощущаемых по той же причине?

Жалкий нервный смех сорвался и перешел в булькающий хрип. Сото задыхался. Силясь вдохнуть хотя бы глоток воздуха, он рванулся от дребезжащей двери и пополз к центру зала. Вскоре он уткнулся в большое кресло с мягкой обивкой. Привалившись к нему плечом, каратель совершил серию коротких сиплых вздохов, после которых дыхание немного восстановилось, а глаза вновь стали различать окружающую обстановку.

«Игра проиграна», – сказал пару минут назад Гонсалес. Видимо, придется с ним согласиться. Куда-то идти Сото уже не в состоянии. Шанс прикончить Пророка оставался только один – если Его Наисвятейшество подойдет к карателю на расстояние вытянутой руки и вдобавок подставит под удар свое горло. Нелепейшая предсмертная мысль, от которой вновь хочется засмеяться… Но не получается. Что ж, истовый блюститель традиций предков Сото Мара, ты берег силы для последнего удара мечом не напрасно. И пусть конечной цели ты не достиг, твой последний удар все равно состоится – нельзя позволить Охотникам захватить тебя живьем.

Сэппуку – твое почетное право на искупление и одновременно тяготеющее над тобой проклятие, которое ты сам на себя когда-то и наложил. Тебе никуда от него не деться – как любое проклятие, оно неумолимо свершится в урочный день и час.

Привалившись поудобней к креслу, Сото по одному разжал левой рукой сведенные судорогой на рукояти меча пальцы правой руки, которую сейчас можно было отпилить ножовкой даже без наркоза – рука полностью онемела и уже начинала холодеть. Левая рука приняла меч неуверенно, но все-таки силы для замаха в ней оставались. Тяжело совершать сэппуку одной рукой, практически невозможно. Однако если не вскрывать себе живот, а резко вогнать клинок в левое подреберье, он легко достанет до сердца. Надо лишь хорошенько сосредоточиться…

Бледный солнечный зайчик будто из воздуха возник на темном полу перед Сото Мара и пополз прямо на него. Вот светящийся кругляш неторопливо перемахнул через окровавленное бедро карателя и с упорством черепахи последовал дальше. Тонкий лучик света, проникающего сквозь щели в гардинах, неотрывно сопровождал его. Не в силах отвести взгляд от столь завораживающей картины, Сото повалился набок и, высунувшись из-за кресла, продолжил наблюдение за зайчиком, становившимся все ярче и ярче. Карателю следовало бы поторопиться с осуществлением своих замыслов – Охотники вот-вот ворвутся в зал, – но он сейчас о них даже не вспоминал.

Сото Мара дожил до рассвета. Он и не надеялся, что окажется таким живучим. И впрямь настоящий демон… И теперь он собрался умереть, сидя спиной к восходящему солнцу! Умереть и не увидеть последний в собственной жизни восход?..

Этого не случится.

Собрав в кулак остатки утекающих сил и цепляясь ногтями за липкий от крови мрамор, Сото двинулся за маленьким солнечным посланцем, который в отличие от ползущего следом человека с каждой секундой лишь наливался жизненной энергией разгоравшегося рассвета.

Сото Мара шел навстречу солнцу. Он шел на восток всю свою жизнь…

– Он блокирован! – доложил Карлосу подбежавший к нему запыхавшийся Марчелло. – Брат Риккардо просил передать, что его группа у парадного входа в обеденный зал. Только…

– Отлично! – не дослушав, кивнул Матадор. – Чего же они медлят? Пусть врываются и берут мерзавца!..

Карлос и идущая с ним группа захвата отбили себе ноги, пытаясь выломать засов на запертых Морильо дверях. Охотники собственными глазами видели, как две пули угодили в уже раненого убийцу, но тот будто заговоренный категорически отказывался отдавать Господу свою черную душу. Другой бы на его месте издох еще в оранжерее – ружейная пуля свалит в упор даже лошадь, – но бессмертный Морильо жил и продолжал убивать себе в удовольствие. Возможно, у «заговоренного» все-таки имелась ахиллесова пята, вот только знать бы, где конкретно она находится…

– Брат Риккардо просил также передать, – неуверенно добавил Марчелло, – они не могут войти. Двери заперты на ключ. Прикажете ломать?

– Demonios! – вполголоса чертыхнулся Карлос. Предусмотрительный Флиссинген запер все двери жилого этажа, где не были выставлены посты, а дубликаты ключей доверил лишь Матадору. – Вот держи! – Он вынул из кармана плаща связку ключей и бросил ее Марчелло. – Ломайте только в том случае, если заперто на засов… Мы начинаем без вас.

Карлос не собирался маячить на лестнице, дожидаясь, пока брат Риккардо проникнет в обеденный зал и откроет им засов изнутри. Между Матадором и его врагом, по следу которого Охотник шел все эти месяцы, оставалась последняя преграда, так что для командира было бы обидно проторчать перед закрытой дверью, пока за ней его верные бойцы вяжут Морильо.

– Внимание! – Карлос подошел к дверям и указал бойцам на выступающие позолоченные шляпки винтов, что крепили внутренний засов. – По моей команде стреляем сюда. Входим быстро, в проходе не задерживаемся. Приготовиться!..

Одиночные пули не пробивали массивную дверь. Но дружный залп из десятка стволов, нацеленный в одно место, шутя вырвал из двери солидный кусок лакированной древесины вместе с засовом. Облако пороховой гари окутало испачканную кровью убийцы лестничную площадку и выстроившихся на ступенях в затылок друг другу готовых к атаке Охотников…

Все еще опасаясь метательного оружия врага, пригнувшийся Карлос ворвался в обеденный зал первым, после чего замер на корточках неподалеку от входа, прикрывая идущих следом братьев. Охотники отработанными маневрами заняли позиции вдоль стен и начали по одному рассредотачиваться по залу, держа оружие на изготовку.

– Никого! – донесся до Матадора первый доклад.

– Под столом – никого!.. За ширмой – никого!.. – послышались рапорты других бойцов.

Свежий утренний ветер шевельнул бархатную портьеру и пронесся по обеденному залу, качнув листья декоративных деревьев, растущих по углам в дубовых бочонках. Как и все помещения верхнего этажа, частью которых являлась внешняя дворцовая стена, обеденный зал также имел выход на широкий балкон, что опоясывал дворец по кругу. Выходившая на балкон стеклянная дверь была распахнута, и из-за прикрывающей ее портьеры в зал уже пробивались первые лучики солнца. Они-то и позволили Охотникам рассмотреть в полумраке идущий к балкону кровавый след.

Занявшие позиции возле окон бойцы двинулись было к балкону, но Карлос жестом остановил их, а затем поманил к себе остальных братьев. Пока Охотники подтягивались, их командир медленно отвел портьеру стволом карабина и с опаской выглянул из двери. Местонахождение врага выдавали все те же кровавые отпечатки, коими пестрил мрамор возле балконной двери. Багровые следы уходили вправо. Матадор отважился переступить порог и выйти на балкон…

Морильо он заметил сразу же, да и разве тот уполз бы далеко, потеряв столько крови? Невысокий, крепко сложенный человек – такой, каким Карлос запомнил его по визиту в асьенду ди Алмейдо – сидел, расслабленно привалившись к стене и поджав под себя не задетую пулей ногу. Будь у него в руке бутылка, он напоминал бы уснувшего под забором пьяницу. Вместо бутылки пальцы Морильо сжимали упершийся ему острием в живот меч. На голове Луиса была надета белая повязка, подобная тем, которые Гонсалес видел на изображенных в книгах Морильо древних воинах. Лужа крови вокруг недвижимого убийцы медленно растекалась по мрамору.

Куртка и рубаха на Морильо были распахнуты, демонстрируя Охотнику заляпанный кровью обнаженный живот. Однако, как определил Карлос, кровь эта текла из раны в плече; на животе никаких ран не наблюдалось. Острие меча касалось пупка Морильо, но не более. Матадор помнил об обычае, что описывался в изъятых у отступника книгах: церемониальное самоубийство посредством выпускания кишок – сэппуку, так кажется – упоминалось там почти на каждой странице. Меч в руке Морильо и его голый живот указывали на то, что ритуал сэппуку убийцей готовился, но до конца доведен не был – видимо, тому помешал упадок сил, но точно не малодушие.

Узкие глаза отступника были подернуты пеленой и не мигая смотрели поверх балконных перил куда-то вдаль, на озаряемые утренним солнцем крыши Ватикана. Изо рта умирающего текла кровь. Не опуская карабина, Карлос пригляделся: Морильо еще дышал, правда, делал это редко и прерывисто.

Бойцы собрались выйти на балкон вслед за командиром, но он приказал им оставаться на месте. Держа карабин наготове, Карлос рискнул приблизиться к истекающему кровью врагу. Охотник осознавал, насколько тот коварен – сущая змея, способная ужалить даже на последнем издыхании, – и все-таки Гонсалес не мог не подойти к еще дышавшему Морильо. На Матадора смотрели сейчас его братья-Охотники; что они подумают, если увидят, как командир проявляет нерешительность перед лицом умирающего врага или, того хуже, стреляет в него издалека?

А что в таком случае подумает о Карлосе сам Морильо, если, конечно, он еще в сознании? Что подумает перед смертью человек, свято соблюдающий принципы своей чести о трусливом враге, испугавшемся его даже поверженным?.. Впервые в жизни Охотника заботило мнение о нем грязного отступника – странно, но тем не менее так оно и происходило. Луис Морильо был не единственным, кого в этом мире не обошли стороной понятия воинской чести. И пусть у Матадора они являлись не столь категоричными, соблюдать их требовалось хотя бы из уважения к себе.

Карлос расправил плечи и, стараясь избавиться от излишней скованности, подошел к заклятому врагу. Он даже не побоялся наклониться и вынуть меч из руки убийцы, хотя вместо этого предпочел бы сейчас отобрать кость у голодного волкодава. Пальцы Луиса спазматически сжались, но рука так и осталась лежать в луже крови. Некогда грозный вояка безропотно позволил лишить себя оружия – других доказательств беспомощности противника Карлосу не требовалось. И все же ради пущего успокоения Матадор упер ствол карабина в грудь Морильо и извлек из внутренних карманов его куртки три коротких метательных ножа, торчащие рукояти которых Охотник заметил еще издали.

Веки отступника дрогнули, медленно опустились и снова поднялись. На глазах его выступила влага, отчего в них появилось некое подобие блеска. Жуткого нечеловеческого блеска, ибо взгляд убийцы продолжал оставаться мутным. Карлос не мог уверенно сказать, видит ли его Морильо. Лучше бы не видел – так спокойнее.

В обеденном зале хлопнула дверь. Сразу за этим раздался топот ворвавшейся туда группы Риккардо. Матадор повернулся к столпившимся в проходе Охотникам и дал знак, чтобы те придержали взбудораженных братьев и объяснили им, что все закончилось…

В следующую секунду карабин Карлоса рванулся у него руках так, будто был не бездушным оружием, а пойманной рыбиной. Отвлекшийся Охотник, и без того напряженный, вздрогнул и вцепился в карабин обеими руками. Палец Матадора рефлекторно метнулся на спусковой крючок…

…Но так и не нажал на него. Разумеется, Матадор испугался – да еще как испугался! – и все же матерый Охотник не позволил своим нервам сорваться.

Морильо не нападал и даже не пытался отобрать у Гонсалеса оружие; как сидел, привалившись к стене, так и продолжал сидеть. Только рука его, в которой до этого был зажат меч, судорожно вцепилась в ствол карабина и приставила тот к своей груди. Глаза Луиса, лишь мгновение назад бывшие глазами мертвеца, теперь глядели на противника с яростью и презрением. Лишенный меча отступник все равно был полон решимости умереть. Как видно, пассивно дожидаться прихода смерти, тень которой уже лежала на нем, он не собирался.

– Стоять! – окриком остановил Карлос кинувшихся было к нему братьев. – Все назад! Назад, я сказал!..

Братья нехотя подчинились и осадили, исподлобья взирая на грозного командира и схватившего его за карабин отступника. Морильо тем временем сверкнул глазами и шевельнул окровавленными губами. Он силился что-то произнести, но тщетно – Матадор расслышал лишь тихий сдавленный хрип. Впрочем, догадаться о том, что стремится сказать убийца, можно было без слов – его отчаянный поступок в пояснениях не нуждался.

Карлос смерил Морильо холодным взглядом, но ствол карабина у него так и не отобрал. Матадора переполняла ненависть: отступник убил и ранил нескольких его братьев, неоднократно одурачивал самого командира, дерзко убивая у него под носом титулованных особ, а сегодня едва окончательно не погубил жизнь и репутацию Карлоса Гонсалеса – одного из лучших Охотников Инквизиционного Корпуса. Имелись ли в его послужном списке пойманные отступники, которых он ненавидел сильнее? Наверное, нет.

Но с другой стороны, были ли когда-нибудь у Матадора враги, которых он действительно боялся и которые отняли бы у него столько сил и нервов при поимке? Иными словами, мог ли командир Пятого отряда похвастаться победами подобного калибра? Безусловно, существовали победы, что в свое время доставили Охотнику особое наслаждение, но все они меркли на фоне победы над Сото Мара.

После сегодняшней победы Карлос наконец-то узнал, что это – чувствовать себя победителем в затяжной войне с серьезным противником. И подарил ему подобное ни с чем не сравнимое ощущение вот этот узкоглазый демон Ветра, который просит сейчас своего победителя о последнем одолжении.

Гонсалес считал справедливой традицию, согласно которой поверженный противник обязан получать от триумфатора снисхождение. И пусть о победе Матадора будут знать немногие – как мало кто узнал когда-то о заговоре Старополли, – главное, что среди этих немногих окажется Его Наисвятейшество. О большем триумфе Охотник и не мечтал.

Что ж, проклятый Морильо, ты оценишь щедрый жест Карлоса Гонсалеса. Истинному победителю свойственно великодушие, и ты его получишь.

– Ты приглашаешь меня стать твоим кайсяку? – снисходительно осведомился Карлос, произнеся вопрос отчетливо, чтобы отступник обязательно понял его.

Морильо понял. При упоминании кайсяку дыхание его участилось, а узкие глаза расширились. Карлос готов был поклясться на Святом Писании, что хладнокровный убийца испытывает в эту минуту неподдельное изумление: слышать из уст Охотника такие слова! Отступник снова попытался что-то сказать и снова безуспешно, лишь закашлялся, поперхнувшись кровью.

– Я принимаю твое приглашение, – кивнул Матадор и чуть тише добавил: – Видит Бог, я уважал твоего хозяина. Сожалею, что все так получилось… Ты готов?

Морильо совершил тяжелый хриплый вздох, отпустил ствол карабина и закрыл глаза.

– Да смилуется Господь над твоей душой… – Карлос осенил себя крестным знамением, после чего приставил ствол к сердцу отступника и спустил курок…

До сего дня Карлосу Гонсалесу не доводилось наблюдать восход солнца с балкона дворца Гласа Господнего. В это утро у него выдалась такая возможность. Жаль, что ненадолго – тело Луиса Морильо еще не унесли, а холодный осенний ветер уже затянул горизонт тучами. Однако в те минуты, когда Матадор волею обстоятельств созерцал утреннее солнце, ему пришлось признать: увиденная им картина действительно бесподобна…