ДЕЙСТВИЕ 3. Некий шевалье ведет расследование, или Кто такие «дезертиры».

– Тем не менее это-было так, гражданин комиссар, – Шарль Вильбоа устало прикрыл глаза. – О чем я свидетельствую и требую занести мои слова в протокол с наивозможнейшей точностью.

Его голос звучал тихо, но твердо. Гражданин Сименон засопел и неуверенно поглядел на исписанный лист.

– Итак, вы утверждаете, госпо... э-э-э... гражданин Вильбоа, что после вышеозначенной встречи с неизвестной личностью в вышепоименованном заведении, известном как «Прокоп», вы взяли фиакр и направились на упомянутое вами кладбище Дез-Ар...

Шарль Вильбоа очнулся вчера, на третий день после случившегося. И вот сегодня его навестила весьма представительная делегация. Кроме усатого комиссара и моей скромной персоны, в палате присутствовала гражданка Тома, невозмутимо пристроившаяся в углу. Гражданин д'Энваль, сюда не допущенный, в эти минуты мерял шагами больничный коридор.

– ...На оном кладбище вы заметили следы на снегу, проследив которые вы попали в склеп семейства д'Арманвилей. В упомянутом склепе внимание ваше привлек обнаженный труп особы, в которой вы узнали...

Бледные губы дернулись.

– Мне тяжело еще раз вспоминать это, гражданин комиссар. Давайте я подпишу...

Вновь послышалось сопение. Гражданин Сименон медленно поднялся и протянул протокол вкупе с пером. Мы помогли Шарлю приподняться, и под бумагой появилась его аккуратная подпись.

– В этом случае...

Гражданин Сименон бросил хмурый взгляд в мою сторону. Я сочувственно вздохнул.

– В этом случае, – желтые прокуренные усы стали торчком, – да, я вынужден прекратить это дело, черт меня дери!

– Не надо повышать голос! – Очки гражданки Тома сверкнули. – Здесь больной, гражданин комиссар!

Очевидно, гражданин Сименон учел это обстоятельство, поскольку рык, им изданный, звучал еле слышно.

– Да! Я вынужден закрыть это дело по причинам, никак не связанным с объективным ходом вышеизложенного расследования...

Я стоически выдержал новый выразительный взгляд, брошенный в мою сторону.

– Однако же, госпо... граждане, как лицо частное, вынужден заявить, что ваши показания есть не что иное, как ложь, направленная на сокрытие имевших место быть фактов. Вы лгали, дамы и господа!

– Даже я? – невинно осведомилась гражданка Тома. Гражданин комиссар вновь обиженно засопел:

– Сударыня... То есть, гражданка! Смею вам напомнить, что на допросе девятого фримера, то есть вчера, вы изволили показать, что характер ранения вышепоименованного гражданина Вильбоа допускает возможность нанесения оного ранения самим присутствующим тут господи... Тьфу ты, прости господи, гражданином. Однако же вызванные для обследования имевшего быть ранения граждане Адаль и д'Асси, члены Коро... тьфу! – бывшей Королевской медицинской академии, показали обратное. Эту рану гражданину Вильбоа нанес кто-то иной, о чем имеется соответствующее заключение.

Гражданка Тома невозмутимо сняла очки и принялась их тщательно протирать. Комиссар вновь вздохнул – на этот раз уныло – и грузно приподнялся.

– Граждане! – жалобно произнес он. – Но так ведь нельзя! Взываю к вашим чувствам верноподданных Его... О господи, я хотел сказать, к гражданским чувствам! Вы покрываете преступников, кои...

– Карать уже некого, – тихо проговорил Вильбоа. – Пусть будет все как есть, гражданин Сименон...

Комиссар помотал головой и, тяжело ступая, направился к выходу. У двери он внезапно остановился.

– Вы думаете, что горазды полицию обманывать, молодые люди? – произнес он, не оборачиваясь. – Я в полиции, дамы и господа, уже третий десяток лет! Думаете, я крестик не заметил?

Пустив эту парфянскую стрелу, он с тяжелым вздохом вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Не понимаю! – гражданка Тома пожала плечами. – Какой еще крестик?

Мы с Вильбоа переглянулись.

– На шее бедной мадемуазель Араужо был крестик, – негромко напомнил я. – Если бы тело переносили...

Я хотел добавить об отрубленной голове, но не решился. Бледные губы больного на миг искривились гримасой. Девушка вновь пожала плечами:

– Все равно не понимаю... И вообще вести подобные разговоры в присутствии больного считаю совершенно излишним! Так что, гражданин Люсон, пожелайте гражданину Вильбоа скорейшего выздоровления – и прошу на улицу!

Не став спорить, я наклонился над кроватью. Вильбоа улыбнулся краешком губ:

– Спасибо... Вы зайдете ко мне?

Я кивнул – нам было о чем поговорить. Сегодня я успел в лечебницу за полчаса до комиссара и сумел изложить Шарлю нашу версию случившегося. Но мы оба знали, что желтоусый гражданин Сименон не так уж далек от истины...

В коридоре ко мне тут же бросился истомившийся ожиданием гражданин д'Энваль. Я улыбнулся:

– Ведайте истину, друг мой! Отныне ржавые цепи не грозят гражданке Тома! Ее не ввергнут в сырую темницу...

– Шутите? – Взгляд индейца был полон укоризны. – Разве можно смеяться над любовью, которая... О-о, сколь горьки ваши насмешки!.. Значит, следствие окончено?

Я кивнул, и гражданин д'Энваль облегченно вздохнул.

– Друг мой! – торжественным тоном проговорил он, но я предостерегающе поднял руку:

– Следствие окончено, и не будем больше об этом. Гражданка Тома сейчас у больного. Лучше, если мы подождем ее на улице.

Гражданин д'Энваль не возражал, и мы покинули больницу. Я был не прочь кое-что узнать у индейца, но ему, похоже, было не до меня. Я даже позавидовал – хорошо, когда чье-то лицо для тебя сияет, словно солнце...

Гражданка Тома не вышла, а буквально выбежала на улицу, поправляя шляпку, которую она сегодня надела вместо своего лапландского чудовища. Гражданин д'Энваль бросился навстречу, но девушка махнула рукой:

– Альфонс! Мне некогда вас выслушивать! У меня важный консилиум, я опаздываю, а вы даже не догадались поймать фиакр! Ага, кажется, вот он!

Она бросилась вперед, оставив бедного Альфонса с широко открытым ртом. Я покачал головой, но решил не усугублять ситуацию. Проводив глазами экипаж, молодой человек вздохнул:

– Мне в Тюильри, гражданин Люсон. Но в отличие от Юлии я совершенно не спешу. Мы могли бы с вами прогуляться до Нового Моста.

Это полностью совпадало с моими планами. Однако гражданин д'Энваль был явно не расположен к беседе, и, чтобы отвлечь его от меланхолии, я напомнил о нашем последнем разговоре.

– А! – вспомнил он. – Я обещал вам рассказать о моем дяде! Извольте, хотя мысли мои сейчас, признаться, далеко... Однако же...

Мне было, честно говоря, тоже не до его семейных воспоминаний, но я решил дать индейцу выговориться. Спросить о нужном я еще успею.

– В тот день, друг мой, мы вели беседу о народных преданиях, кои суть истинное сокровище, завещанное нам предками. Сколь велико это сокровище, о-о! Вы, как понял я, человек скептический, далекий от истинного восторга...

Я не очень понял, что есть упомянутый «восторг», но был вынужден согласиться. Далек – и весьма.

– Вы не верите... Знаете, друг мой, неверие – один из страшных плодов, выросших на древе Старого Порядка. Грех аристократии не только в гордыне. Они виновны и в том, что лишили народ истинной Веры...

– В домовых? – не удержался я. Ответом была горькая усмешка.

– Знаете, друг мой, вы рассуждаете так же, как моя Юлия. О-о, как трудно, как тягостно бывает мне иногда! Сколь нелегко нам понять друг друга! Неверие ничуть не лучше суеверия!

– Дядя, – напомнил я.

– Дядя... Да, то, что я вам расскажу, поведал мне он. Но истинным героем той давней и поистине удивительной истории был мой дед, Огюст д'Энваль. В те годы он служил королевским егермейстером в Нормандии...

День десятого фримера выдался солнечный и неожиданно теплый. Идти по тихой, залитой солнцем улице было приятно, и я впервые подумал, что этот город можно полюбить. То спокойный, то похожий на карнавал, красивый, не сходный ни с одним городом в мире... Жаль, что я попал в него слишком поздно...

Я слушал своего спутника вполуха, а он, увлекшись, рассказывал о своем деде – великом охотнике, знатоке тайных троп и звериных повадок. Дядя моего индейца – Николя д'Энваль – пошел по стопам отца, и они вместе проводили целые месяцы на диких пустошах у Руана. Но двадцать лет назад им пришлось покинуть Нормандию. Его Величество Людовик XV повелел своим егермейстерам отправиться в далекую Овернь...

– Вы, наверно, уже поняли, друг мой, – тихо проговорил д'Энваль. – Я хочу рассказать вам о Жеводанском Волке. Или о Звере – как называл его дед. Наверно, вы уже слыхали досужие сплетни об этой истории. Но мне ведома истина!

Я еле удержался, чтобы не пожать плечами. Жеводанский Зверь... Да, что-то такое я слыхал. Кажется, какой-то волк нападал на людей...

Слушать охотничьи байки не хотелось, но я не перебивал. Все равно, гражданин индеец ответит мне сегодня на некий вопрос. А пока можно послушать и о Звере...

Мои предположения оправдались. Отец и сын д'Энвали отправились в Овернь, чтобы убить гигантского волка, который уже успел погубить более сотни крестьян. За чудище была обещана огромная награда, его выслеживали, посылали против людоеда целую драгунскую роту, но жертвы множились, а Зверь оставался неуловим...

– Мой дед был опытным охотником, гражданин Люсон. Он первый догадался, что у Зверя есть постоянное логово. Три месяца они с дядей обходили овернские леса, и наконец следы привели их к маленькой деревеньке Бессейр недалеко от Жеводана... И там они встретили его...

– Волка? – поинтересовался я, чтобы поддержать разговор.

– Нет. Антуана Шастеля.

Сказано это было таким тоном, будто речь шла о самом Враге рода человеческого. Впрочем, Антуана Шастеля, лесничего и смотрителя охотничьих угодий, за глаза так и называли – Дьяволом. По слухам, в прошлом Дьявол был пиратом. Поговаривали также, будто смотритель много лет прожил у берберов, которые посвятили его в колдовские тайны. Странный, нелюдимый, он целыми неделями пропадал в Теназейрском лесу. И как только странный лесничий уходил в очередной обход, возле Жеводана появлялся Зверь.

Огюст д'Энваль почуял неладное, но Дьявол не пожелал встречаться с королевским егермейстером. Он исчез в лесной глуши, а на следующий день Зверь убил двух женщин, которые спешили на ярмарку...

Вдали показался Новый Мост, блеснула под солнцем серая гладь Сены, и я понял, что следует поторопить гражданина д'Энваля-младшего.

– Итак, сей Антуан Шастель был оборотнем?

– Не верите? – усмехнулся индеец. – Король тоже не поверил. Он отозвал деда и прислал взамен де Ботерна, полковника артиллерии. Он бросил против Зверя целую армию. С пушками...

– Ну и? – История наконец меня заинтересовала.

– Де Ботерн убил большого волка и даже получил награду. Но Зверь продолжал нападать. Это длилось еще два года. Тогда мой дед вместе с дядей вновь приехали в Бессейр. Они уговорили крестьян устроить облаву. Зверь был убит...

– Аминь, – присовокупил я.

– ...Его убил Шастель-старший, отец смотрителя. Убил серебряной пулей. Зверь погиб, и с тех пор никто не видел Антуана Шастеля по прозвищу Дьявол.

Я улыбнулся. Понравилась не столько сама байка, сколько тон, которым она рассказана. Парень верил – и это было забавно.

Д'Энваль внимательно поглядел на меня и покачал головой:

– Странно, гражданин Люсон. Вы мне не поверили...

– Не вам, – вновь улыбнулся я. – Вашему дяде. Наверно, он был изрядный шутник.

– Значит, вы тоже шутили, когда рассказывали о Мишель Араужо?

От неожиданности я остановился. Гражданин д'Энваль взглянул мне прямо в глаза:

– В ту ночь, у кладбищенской стены, вы встретили девушку, которая была уже три дня мертва. Это правда?

Я медлил. В конце концов, было темно, я мог обознаться...

– Да. Это правда.

– Юлия верит только в науку. О-о, сколь она заблуждается! Я знаю – наука не может объяснить все. Она не может объяснить даже то, что люди видят своими глазами.

Я не нашелся, что ответить. Индеец был прав. Я видел погибшую девушку, и она казалась мне живой. Он видел меня – живого...

– Вы больше ничего не хотите рассказать мне, гражданин Люсон?

Парень не отводил взгляда. На мгновение я заколебался, но тут же понял – не стоит. Возможно, молодой индеец – единственный, кто поверит мне. Но это ничем не может помочь. Скорее напротив...

Я заставил себя усмехнуться и, не торопясь, направился дальше. Д'Энваль мгновение помедлил, а затем молча последовал за мной. Мы перешли мост и вновь остановились.

– Мне сейчас прямо, – индеец кивнул в сторону широкого бульвара. – Вам направо... Кстати, будет время, заезжайте в гости. Я живу на улице Вооруженного Человека. Очень современное название, правда? Найти меня легко, там есть единственный четырехэтажный дом, его называют Дом советника Клюше... Приятно было побеседовать, гражданин Люсон!

– Взаимно, – кивнул я. – Кстати, никак не могу припомнить... Откуда это? «Давно мне ведом терпкий вкус греха...».

– Как? – удивился он.

Я улыбнулся как можно беззаботнее:

– Какой-то монолог. «Давно мне ведом терпкий вкус греха, и пропасть черную уж зрю издалека...».

– «Черны грехи мои, но злато облаченья меня слепит и гонит прочь сомненья», – кивнул Д'Энваль. – Монолог кардинала Лотарингского. «Карл IX», акт первый. Сочинение гражданина Мари Шенье24. Из-за этого все и случилось...

Я вопросительно поглядел на него. Молодой человек пожал плечами:

– Неужели не слыхали? Четыре года назад гражданин Шенье представил эту пьесу в Королевский театр. Смею заметить, пьеса слабая, и часть актеров отказалась играть. Тогда гражданин Тальма обвинил их в измене народу и Революции. Этих бедняг назвали «черной эскадрой»...

– Да, помню...

Я ничего не знал об истории с пьесой Шенье, но о «черной эскадре» упомянул бедняга Вильбоа. «Черная эскадра», брошенная в тюрьму Маделонет...

– Гражданин Тальма добился постановки и доказал свой истинный патриотизм. О-о, сей гражданин – настоящий патриот!..

Теперь, когда речь не шла о Духе Перемен и о ненайденных «Илиадах», гражданин Д'Энваль разговаривал почти как обычный человек. Симпатичный парень, начитавшийся какой-то ерунды...

– Говорят, именно Шенье и Тальма потребовали от Конвента арестовать этих бедняг, – тихо проговорил индеец. – Не знаю... Я знаком с Шенье, он и его брат – очень честные люди, но Мари мнит себя новым Корнелем... Ну а Тальма... Бог ему судья!

Мы расстались, и я долго бродил по набережной, бездумно глядя на спокойную речную гладь, по которой неслышно скользили низкобортные черные баржи. Возвращаться в гостиницу под неусыпный надзор мадам Вязальщицы не тянуло. Впрочем, достойная гражданка скорее всего еще не вернулась с площади Революции, куда привезли очередную «связку». Людей считают «связками» – аристократов, лионских горожан, крестьян Вандеи, актеров Королевского театра... Что я мог сделать? Пока был жив, я пытался...

Холодный ветер внезапно ударил в лицо. Я остановился, посмотрел вверх на голубое безоблачное небо и горько усмехнулся. Обман! И тут обман! Неверная лазурь скрывает истинное Небо – серую неровную твердь, куда мне не было доступа...

Оставалось найти ближайшую книжную лавку, купить патриотическую пьесу гражданина Шенье и разобраться с цифрами на пергаментной бумаге. Да, это надо было сделать, но что-то не давало покоя, как тогда, после встречи с несчастным Шарлем Вильбоа.

Я медленно шел по набережной и перебирал события последних дней. Нет, ничего особенного не произошло. Правда, беспокоило молчание моих добрых «друзей» Амару и Вадье. Да и с де Батцем следовало что-то придумать... Но не это смущало. В конце концов, не поздно исчезнуть, вписать новое имя в пустом бланке гражданского свидетельства...

Я горько усмехнулся. Одно фальшивое имя вместо другого!.. Нет, не это главное. Главным были слова старой монахини, которые все эти дни не давали покоя. Сестра Тереза поняла, что со мною что-то не так. Через ее руки прошли тысячи больных, ее трудно, невозможно обмануть. «Вам надо к врачу, сын мой!» Она поняла, что я болен. Болен – но не мертв!

Я вновь остановился, почувствовав, как бешено забилось сердце. А если она права? Почему я так уверен, что там, у лионской дороги, глаза открыл мертвец, которого не пустили на Небо? Мне кажется... Нет, я это чувствую! Но ведь чувствам не всегда можно верить, люди сходят с ума, теряют рассудок, и тогда им мнится такое что не привидится в самом жутком кошмаре!

Сестра Тереза права. Кто бы я ни был, мне нужно знать правду. К врачу? Почему бы и нет? Конечно, не к такому коновалу, как гражданин Леруа из роты Лепелетье. Но ведь есть другие! Например, курносая девушка в очках, которая не боится проводить ночи на старом кладбище...

Гражданка Тома долго всматривалась, затем сняла очки и покачала головой:

– Только не говорите, что вам опять надо искать кого-то на нашем любимом кладбище! С меня вполне хватит и одного раза!

Я ждал ее у старой часовни не менее часа. Девушка появилась, когда вокруг уже стояли ранние синие сумерки.

– Вы почти угадали, – улыбнулся я. – Некий страждущий опять нуждается в вашей помощи, Юлия.

Взгляд, брошенный в мою сторону, способен был испепелить.

– Если вы ждете, что в ответ я буду называть вас Франсуа, то напрасно! И если вы вздумаете вручить мне букет, который прячете за спиной...

Я подал ей лиловые астры и развел руками. Несколько секунд я ждал, что цветы полетят мне прямо в лицо, но гражданка Тома ограничилась новым, не менее выразительным взглядом.

– А теперь объясните, как все это следует понимать, гражданин Люсон?

«Мадемуазель!» – хотел начать я, но вовремя прикусил язык.

– Гражданка Тома! Эти астры считайте своеобразным извинением за доставленные вам неприятности. А также за те, которые я могу доставить впредь.

– Уже доставили. – Девушка повертела в руках букет и покачала головой: – Гражданин «аристо»! У меня нет времени на подобные любезности. Я пришла работать... Впрочем, за цветы – спасибо. Хотите зайти... Франсуа?

Приглашение в мертвецкую было сделано самым светским тоном. Не подав и виду, я поклонился, после чего Юлия достала ключи, и мы занялись замком. Наконец ржавый металл поддался, и мы оказались в знакомом полумраке.

– Сейчас зажгу свет...

Девушка долго возилась с лампой, после чего мы прошли внутрь. Знакомые столы, тела под белыми простынями, еще один стол – на этот раз пустой. И – огромные лейденские банки, соединенные толстыми проводами. Смотреть лишний раз на покойников, «имеющих временное пребывание», не тянуло, и я занялся гальванической батареей. Между тем девушка зажгла еще две лампы, и в мрачном помещении стало немного светлее.

– Ну вот! – Юлия развела руками. – Мой персональный Аид. Мертвецкая там, за дверью, а здесь пребываю я и те, с кем мне интересно. Сегодня двое новеньких... А посему, гражданин Люсон...

– Франсуа, – напомнил я. Она поморщилась:

– Сначала цветы, потом этакая фамильярность... Нет, мне не нравится!

– Тогда – Франсуа Ксавье, – предложил я. Она пожала плечами:

– Хорошо. Итак, Франсуа Ксавье, свое любопытство, которое, похоже, и привело вас сюда, вы уже удовлетворили, а посему...

– Еще минуту! – я поднял руку. – Гражданка доктор, некий страждущий действительно нуждается в помощи. Или по крайней мере во врачебном совете.

– Я принимаю по вторникам, средам и пятницам с десяти утра в клинике бывшей Королевской академии. Скажите своему страждущему...

– Он перед вами. Очки блеснули.

– Если за этим последует очередная пошлость...

– Мадемуазель! – подхватил я. – Мое сердце, э-э-э, стр-р-радает и р-р-разрывается... Нет, Юлия, к сожалению, я не шучу.

Девушка быстро подошла ко мне, крепкие пальцы обхватили запястье, рука легла на лоб.

– Не выдумывайте! Пульс нормальный, температуры нет. Если вас мучит ревматизм...

– Глаза, – подсказал я. – Помните, вы говорили?

– У вас что-то со зрением? Помнится, сегодня утром вы были в очках...

Собираясь в лечебницу Урсулинок, я действительно надел фальшивые очки. Конечно, предназначались они не для Юлии, а исключительно для гражданина Сименона.

– Роговица глаза, Юлия. Посмотрите!

– Боитесь катаракты? Ладно, идите к свету... Осмотр длился долго. Я терпеливо ждал, стараясь не моргать. Странно, я не волновался. Обычный врачебный осмотр. Почему-то вспомнился пустой стол у меня за спиной...

– Травмы были?

– Что? – растерялся я.

– Травмы, – нетерпеливо повторила она. – Черепные... Вам не понятно?

Я замер. Значит, старая монахиня права! Или...

– Контузия, – я вспомнил лионскую дорогу и растерянных парней в синей форме. – Кажется...

– Головные боли? Потеря памяти?

Внезапно все вокруг начало расплываться. Знакомая серая пелена окутала часовню, свет ламп померк, превратившись в странное желтоватое пятно...

– Сядьте! Да садитесь же!

Я открыл глаза и сообразил, что сижу на неудобном деревянном табурете. Юлия стояла рядом, протирая очки.

– Часто бывает такое?

– Н-нет! Дело не...

– Позвольте об этом судить специалисту! Девушка надела очки, пододвинула другой табурет – на этот раз трехногий – и аккуратно присела на краешек.

– Давайте так, Франсуа. Мы встретимся завтра, и вы мне подробно все расскажете. Наверно, вам придется обратиться к кому-нибудь более сведущему, чем я...

Теперь она говорила совсем иначе – мягко, спокойно. Я понял – она говорила с больным. С больным?

Лампы вновь горели ярко, серая пелена исчезла, пропала слабость. Я встал:

– Дело не в этом, Юлия. Скажите, я – жив?

– Идите к черту!

Девущка вскочила, опрокинув табурет.

– Вы – истинный мужчина! Гордыни, претензий – на миллион, а как что-то заболит... Можете успокоиться, умрете вы весьма не скоро! Завтра приходите в больницу академии к десяти, а сейчас убирайтесь и не мешайте работать!

Я не обиделся. Стало ясно – она тоже слепа. Напрасно я затеял все это! Ей не увидеть! Даже сестре Терезе – и той не дано понять все до конца. Несчастный безумный священник – вот кто разгадал меня. Ему не мешал разум – наш горделивый разум, пытающийся все объяснить, свести к очевидным причинам...

– Извините, Юлия! – я постарался улыбнуться как можно более виновато. – Но я предупреждал заранее о неприятностях...

Девушка быстро взглянула на часы и покачала головой:

– Все! У меня нет больше времени! Можете уходить, можете оставаться, но я буду работать!

Она решительным шагом направилась к ближайшему телу, укрытому белой простыней. Миг – и простыня взлетела в воздух. Гражданка Тома быстро оглянулась, схватила лежавший на табурете фартук и, накинув его, осторожно прикоснулась к голове мертвеца.

– Вы еще здесь? – бросила она немного насмешливым тоном. – Убирайтесь, гражданин Люсон, а то ненароком в обморок упадете!

Это был вызов. Впрочем, принять его было просто. Я не боялся. Перед ней лежал мертвец. Мертвый человек, такой же, как я...

– Один раз я сдуру притащила сюда Альфонса. Он хотел писать какую-то пьесу – чуть ли не про вампиров. Хорошо, что у меня была здесь нюхательная соль! Больше подобных опытов я не провожу.

– А какие проводите?

Я подошел ближе. На деревянном, обитом цинком столе лежал старик – худой, желтый, с пальцами, изуродованными ревматизмом.

Доктор Тома вздохнула:

– Все-таки решили мне мешать! Прежде всего я произвожу вскрытие. Естественно, не всех, а тех, кого мне позволяют. На этом кладбище хоронят бедняков – за счет Коммуны, и эти граждане в полном моем распоряжении. А вообще-то я изучаю посмертные изменения. Это работу начал отец... Вы как, еще стоите на ногах?

Она быстро осмотрела мертвеца и вновь накрыла его простыней.

– Ну, здесь ничего интересного... Альфонс, бедняга, хотел набраться впечатлений. Я предложила ему ассистировать при вскрытии...

Она засмеялась, и я пожалел бедного индейца.

– Ладно, посмотрим, что тут...

Белая простыня вновь взлетела вверх. Девочка – лет десяти. Синеватые губы чуть раскрыты, на лице застыла гримаса боли. Я вздохнул. Похоже, мой вздох был услышан.

– Что, уже? Это вам не сказки сочинять об отрубленных головах, разговаривающих в корзине гражданина Сансона! Стойте!

Я замер. Девушка схватила зеркальце, приложила к губам несчастной, затем долго держала руку на запястье.

– Нет... Но что-то тут не так! Она подняла худую ручонку той, что лежала на страшном столе, подержала, затем осторожно опустила.

– Окоченения нет! Франсуа!

Я понял – и шагнул к ней. Юлия закусила губу, несколько мгновений размышляла, затем решительно кивнула:

– На стол! На тот, где батарея! Помогите! Я не колебался. Вдвоем мы подняли несчастную и осторожно перенесли в глубь часовни, уложив на большой деревянный стол, возле которого я заметил многочисленные провода и какие-то стальные предметы, похожие на большие гвозди.

– Вы сможете привести в действие батарею? Вопрос застал меня врасплох. Я покачал головой.

– Ну вас к черту! – Юлия застонала от нетерпения. – Какая от вас польза? Я что здесь, единственный мужчина?

– Сейчас – да, – согласился я. – Поэтому прежде всего сохраняйте спокойствие.

– И это вы мне говорите?!

Яростно блеснув стеклами очков, она направилась к батарее темных стеклянных сосудов и принялась быстро откручивать какие-то краны, подключать провода.

– Не понимаю! – она отступила на шаг, плечо дернулось. – Какого дьявола?!

– Не волнуйтесь, – повторил я. – Сейчас заработает...

Ее рука схватила лежавшие возле стола плоскогубцы, и мне показалась, что ими сейчас запустят прямо мне в голову. Но Юлия ограничилась тем, что топнула ногой и принялась возиться с каким-то хитрым переплетением проводов. Внезапно послышался негромкий низкий гул. Ударила искра – ив воздухе резко запахло озоном.

– А вот теперь действительно надо успокоиться.

Она повернулась ко мне и внезапно улыбнулась:

– Нужно несколько минут... Хотите расскажу, как все началось?

Я кивнул. Юлия оглянулась, взяла толстые резиновые перчатки и принялась неторопливо надевать.

– Отец хотел быть детским врачом. Но однажды – он тогда только начинал учиться в Королевской академии – ему пришлось нанести визит своему дядюшке. Тот был, представьте себе, епископом в Мо. Не бывали? Маленький такой городишко... В тамошнем соборе хранятся мощи святого Адильберта. Дядюшка, естественно, не утерпел и сводил туда моего отца. И представьте себе...

Батарея уже искрила вовсю. В воздухе стоял низкий ровный гул. Юлия быстро оглянулась:

– Уже скоро... Так вот, сей святой при жизни был величайшим грешником. Однако когда наконец упокоился в грехах и его принялись отпевать, то грешник внезапно поднялся во гробе и начал повторять слова литургии. Потом лег во гроб и оставался нетленен еще двадцать дней, пока его не похоронили в крипте собора...

– Беднягу похоронили заживо, – понял я.

– ...И причислили к святым. Типичная каталепсия! Отец заинтересовался, ну и... Так что я имею полное право считать святого Адильберта своим покровителем... Ну, пора!

Она осторожно поправила какие-то проводки, затем взяла в руки то, что я принял за гвоздь, – острый стальной штырь, соединенный проводом с одной из лейденских банок. Внезапно я вспомнил то, что совсем недавно видел на сцене. Асклепий, сын Громовержца воскрешает Ипполита. Тогда тоже сверкали молнии...

Юлия поднесла стальное острие к груди той, что неподвижно распростерлась на деревянном столе. Удар! Из стального жала полыхнула белая искра, и в тот же миг тело вздрогнуло, словно марионетка, которую дернули сразу за все веревочки. Спина прогнулась, задрожали руки...

Юлия бросилась к телу, наклонилась...

– Нет... Еще!

Снова удар. Страшная нескладная марионетка, казалось, пытается подняться, встать. Но как только стальное жало оторвалось от груди, тело вновь замерло.

– Но почему? – Юлия поглядела на меня, словно надеясь найти помощь. Я заметил в ее глазах растерянность, даже отчаяние.

– Еще раз, – предложил я.

Она кивнула и вновь взялась за Асклепиев жезл. Удар! Голова девочки мотнулась в сторону, и внезапно синие губы дрогнули...

– Есть!

Юлия наклонилась над телом, затем облегченно вздохнула:

– Сердце... Кажется, получилось!

Она вновь склонилась над девочкой и принялась резкими движениями массировать грудь. Губы лежавшей на столе вновь шевельнулись, послышался тихий стон. Дрогнули веки...

Я стоял, не решаясь двинуться. То, что совсем недавно казалось нелепой сказкой, теперь происходило наяву. Курносая девушка в нелепых очках бросила вызов Смерти. Бросила – и... победила?..

– Помогите! – Юлия вытерла вспотевший лоб. – Надо продолжать массировать сердце.

Я сбросил оцепенение и подошел к столу. Когда я прикоснулся к груди той, что совсем недавно казалась трупом, то ощутил легкое тепло. Девочка жила!

– Сильнее! – Юлия нетерпеливо притопнула ногой. – Сильнее и резче! Вот так!

Через минуту девочка вновь застонала. Юлия провела рукой по ее лицу, приподняла веко...

– Что-то не так... Отойдите!

В ее голосе теперь слышалась тревога. Я повиновался, и девушка вновь склонилась над той, которую пыталась вырвать у Смерти. Прошла минута, другая...

– Нет... – Юлия растерянно взглянула на меня. – Сердце остановилось...

– Батарея! – напомнил я. – Скорее!

Она кивнула и вновь взялась за свой волшебный жезл. Удар! Еще! Белые искры били в недвижное тело, заставляя его дергаться на холодных деревянных досках, но я уже понял – чудо не свершилось. Смерть, на миг отпустившая свою жертву, вновь явилась, чтобы взять свое. Наконец Юлия отложила бесполезный жезл, долго слушала пульс и вдруг тихо застонала.

– Но почему? Почему! Я все делала правильно! Внезапно я понял, что она плачет. На миг это поразило меня даже больше, чем все виденное, но я тут же опомнился.

– Юлия, успокойтесь!

Я обнял ее, девушка вновь застонала, всхлипнула:

– Я все делала правильно! Почему? Господи, почему?!

Ответить было нечего. Вернее, у меня было, что сказать, но едва ли бы это помогло. Гальваническая батарея и стальной стержень – слабое орудие против Силы, которой Юлия попыталась бросить вызов.

– Вы сделали все, что могли... – начал я, но девушка резко мотнула головой:

– Нет. Я в чем-то ошиблась! Эта девочка могла бы жить! Понимаете? Жить!

– Понимаю.

– Ни черта вы не понимаете! – Юлия рванулась подбежала к батерее и резким движеним дернула какой-то рычаг. Гул стих, мелькнула последняя искра, и в часовне наступила тяжелая, вязкая тишина. Я подошел к мертвой девочке и укрыл тело простыней.

– Вы курите? – резко бросила Юлия. – Конечно, курите! Дайте одну папелитку и убирайтесь. Мне нужно работать!

Я достал из кармана коробочку с папелитками и вдруг понял – гражданке Тома нельзя оставаться здесь. Какой бы железной ни казалась мадемуазель доктор, она всего лишь двадцатилетняя девушка, которая может изображать бесстрастного ученого перед гражданином Альфонсом д'Энвалем, но не передо мной. Сейчас я уйду, и Юлия останется одна наедине с телом той, которую не удалось спасти...

– Гражданка Тома, у вас есть часы? Часами я так и не обзавелся. Девушка порылась в кармане пальто и сунула мне серебряный брегет.

– Собирайтесь! Как раз успеем на второй акт... Она не поняла, но я уже направился к ближайшей лампе.

– Что вы делаете? Я погасил фитиль.

– Снимайте фартук, и поехали. Саквояж можете оставить здесь. Где замок?

– Но...

Погасив лампы, я вытащил Юлию наружу и занялся замком;

– Куда... Что вы себе позволяете? – возмутилась наконец девушка, но я крепко взял гражданку Тома за руку и потащил к выходу.

– Пустите! – рванулась она. – Вы... Я...

– Мы едем в Оперу, мадемуазель! И не вздумайте спорить!

– Какую еще Оперу? Никуда я не поеду!

На полутемной сцене недвижно застыли шеренги закованных в латы афинян. Завтра – бой. Горстка эллинов бросает вызов полчищам Дария. Позади – родной город. Нельзя потерпеть поражение, нельзя погибнуть – надо только победить...

Хор пел негромко, но постепенно голоса крепли, и музыка заполняла зал. В слова я не вслушивался, да они были и не важны. Те, кто завтра выйдет на Марафонское поле, бросают вызов не просто персидским полчищам. Они бросают вызов самой Смерти – безнадежный, отчаянный, но они верят в победу, поскольку верить больше не во что...

Патриотическая опера граждан Гийара и Лемуана «Мильтиад при Марафоне», проигнорированная мною несколькими днями ранее, оказалась не так и плоха. Отсутствие сюжета и барабанная риторика с обязательным упоминанием «Республики» и «Свободы» почти не замечались благодаря чудесам, творимым актерами. Да и музыка была хороша – неожиданно сильная, сдержанная, она впечатляла, заставляя сопереживать тем, кто был на сцене. Наверно, почтенные авторы думали восславить нынешних «Мильтиадов», просиживающих кресла в Конвенте. Но я думал о вандейских крестьянах, сражавшихся, чтобы не пустить «адские колонны» генерала Россиньоля к родным очагам, о мальчиках из армии Конде, умиравших под белым знаменем с золотыми лилиями, и о Лионе. Сколько же мы дрались? Четыре месяца? Больше? Без боеприпасов, без провизии, без надежды...

Юлия застыла в кресле, молча глядя на сцену. Я не был уверен, что она обращает внимание на нюансы творения граждан Гийара и Лемуана. Наверно, у нее перед глазами стояло лицо бедной девочки, успевшей вздохнуть, может быть, даже увидеть неяркий свет ламп в старой часовне – и вновь уснувшей, уже навеки. Я понимал, что Юлии сейчас больно, но пусть лучше она переживет эту боль здесь, в странном фантастическом мире Оперы, чем среди обитых цинком столов. Вряд ли я заслужу благодарность... но это не так и важно.

Хор уже гремел, огни горели ярче, отражаясь в стальных латах, над горизонтом медленно разгоралась заря. Скоро утро – утро последнего боя...

И тут я почувствовал легкое прикосновение. Вначале я подумал о гражданке Тома, но та по-прежнему глядела на сцену, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я скосил глаза и заметил сложенный веер. Кто-то незаметно вошел в ложу и теперь стоял сзади – тихо, стараясь не дышать. Впрочем, я уже догадывался – кто. Встав, я осторожно повернулся. Бархатная Маска приложила налец к губам и кивнула на дверь.

В широком коридоре было пусто. Моя таинственная знакомая быстрым движением сняла маску, улыбнулась и протянула руку:

– Добрый вечер, гражданин! На ней было все то же роскошное платье – и по-прежнему ни одного украшения. Я улыбнулся:

– Добрый вечер, гражданка! Я сегодня не один...

– Не страшно.

Она оглянулась, затем заговорила быстро и тихо, почти шепотом:

– Вы должны увидеться с де Батцем и уговорить его покинуть Париж. Его показания в Конвенте повредят Республике.

Я еле удержался, чтобы не хмыкнуть. Почему-то я так и думал. Только вместо «Республика» следовало назвать вполне конкретное имя.

– Вот документы. Его пропустят до границы. В мою руку лег конверт из плотной бумаги. Я молча кивнул.

– И еще... Ваш друг просил передать... Лицо ее изменилось, другим стал голос. Мне вновь показалось, что со мной говорит кто-то иной.

– «Гражданин! Не верь ложным друзьям Свободы!

Предатели ищут предателя – не стань же предателем сам! Прощай!».

На этот раз «друг» перестарался. Шарада вышла слишком затейливой. Я хотел переспросить, но незнакомка улыбнулась и протянула руку:

– Удачи, гражданин Шалье!

Не успел я поинтересоваться, в чем именно, как она уже исчезла.

– Вероятно, вы собирались в Оперу с той дамой? Оказывается, гражданка Тома оказалась куда более наблюдательной, чем мне думалось. И теперь, когда Мы покидали огромное, сияющее огнями здание, не преминула поинтересоваться. Не став переспрашивать «с какой именно?», я вовремя вспомнил гражданина индейца.

– Темная страсть соединила нас, – сообщил я замогильным голосом, – и она же развела нас по обе стороны зияющей пропасти, имя которой... О-о, это имя!..

– Не паясничайте! – Юлия оттолкнула руку, которую я необдуманно попытался ей предложить, и топнула ногой: – Вы невозможны, гражданин Люсон! Вы настоящий «аристо»!

– Увы, мадемуазель де Тома, – вздохнул я. Ответом был огненный взгляд, который едва не испепелил меня на месте. Девушка нетерпеливо повернулась:

– Здесь где-то стоянка фиакров... И не вздумайте меня провожать, из-за вас у меня пропал весь вечер! Если вы еще раз придете ко мне на работу, то мигом вылетите за дверь.

Я молча поклонился.

– Да! Я вас непременно выставлю, потому, что вы... Потому, что вы... В общем, спасибо, Франсуа Ксавье! Я удивленно поднял глаза. Она улыбалась.

– И не забудьте зайти в больницу академии! Я покажу вас кое-кому из специалистов. Не ухмыляйтесь когда вы ухмыляетесь, у вас совершенно невозможный вид.

Я и не думал ухмыляться, но спорить, конечно, не стал. «В общем, спасибо...» Признаться, я не рассчитывал и на это...

Давно мне ведом терпкий вкус греха, И пропасть черную уж зрю издалека. Черны грехи мои, но злато облаченья Меня слепит и гонит прочь сомненья...

Кардинал Лотарингский был поистине отвратителен – не столько из-за упомянутых грехов, сколько благодаря многословию, которым обильно наделил его драматург-патриот гражданин Шенье. Монолог, в котором перечислялись злодейства уже осуществленные и еще более – задуманные, длился целых три страницы. Дальше читать не стоило. Я отложил книжку и задумался.

Книжек было две. Первая издана в октябре 1789-го, вторая вышла в свет на год позже. В обеих была помещена знаменитая пьеса. Как удалось выяснить в книжной лавке, куда я зашел еще вчера, больше опус Мари Шенье не издавался. Итак, можно было попытаться.

Правда, то, что книжек оказалось две, смущало. В обеих имелись предисловия. Я бегло ознакомился с первым, подписанным «Патриот Красной Эскадры». В нем обличались происки граждан Нодэ и Дазенкура, мешавших постановке революционной пьесы по смехотворным, с точки зрения «Патриота», причинам – из-за ее «якобы» низкого художественного уровня. Как объяснял «красноэскадровец», художественный уровень творения Шенье вообще не имеет особого значения. Сие утверждение подкреплялось фразой самого Камилла Демулена о том, что «Карл IX» двинул «наше дело» больше, чем штурм Бастилии. Итак, «дело» торжествовало, а граждане Нодэ и Дазенкур теперь обживали тюрьму Маделонет.

Второе предисловие написал лично гражданин Мари Жозеф Шенье. Ознакомившись с ним, я узнал, что «в прошлые времена» народ являлся рабом «деспотизма» и несчастные поэты были вынуждены заниматься «лестью и курением фимиама». Зато теперь... Зато теперь автор-патриот, по собственному признанию, «задумал и написал трагедию, которую только Революция могла осуществить постановкой на сцене». Гражданин Шенье скромничал. Чтобы поставить пьесу, понадобилось посадить почти всю труппу Королевского театра!

Я развернул листок пергаментной бумаги. Цифры... Тот, кем я был раньше, скорее всего воспользовался одним из этих изданий. Вероятнее всего, первым. Впрочем, монолог кардинала Лотарингского не претерпел особых изменений. Итак, если 3 – это «в»...

Через десять минут я вытер вспотевший лоб и разорвал в клочья лист ни в чем не повинной бумаги. Ничего не получалось! Буквы толпились бессмысленным немым строем. Нет, монолог главного советника Карла IX явно не подходил. Тогда что?

Я попытался представить себя на месте того, кем был раньше. Зачем вообще записывать эти несколько строчек? Ничего не стоило выучить их наизусть. Едва ли я, прежний, мог предвидеть, что стану призраком – без памяти, без имени. Значит, я писал не для себя. Предположим, в Париже я мог рассчитывать на чью-то помощь. В таком случае я мог бы передать кому-то этот листок хотя бы для того, чтобы мне организовали встречу. Тот, для кого он предназначался, знает шифр. Скорее всего такие же книги стоят у него в шкафу. Этим шифром может быть написана не только сия бумага, значит, тому, неизвестному, придется думать, как сохранить тайну. А это нелегко. Допустим, обыск. Агенты гражданина Вадье переворачивают все вверх дном, находят шифрованные записи. Дальнейшее понятно – они попытаются искать ключ во всех найденных книгах. Работа долгая, но агентов у гражданина Вадье хватает. Очередь доходит до опуса гражданина Шенье. Агент, уже усталый и раздраженный, открывает начало пьесы, пытается подставить цифры... И отбрасывает книжку в сторону! Впрочем, если он – человек дотошный, он берется за предисловие...

Оба предисловия – и «Патриота», и самого гражданина Шенье – ничего не дали. Я невольно хмыкнул. Теперь даже самый старательный агент отложит книгу в сторону, чтобы взяться за другую. А между тем...

Я взял первую из книжек и взглянул на обложку. Виньетки, гирлянды, крылатые гении, отчего-то с мечами... А вот и текст! Итак: «Свобода. Равенство. Братство. Мари Жозеф Шенье. Карл IX, или Варфоломеевская ночь. Трагедия в пяти актах и девяти явлениях, поставленная на сцене Королевского театра...».

Перо вновь забегало по бумаге, но на этот раз буквы стали складываться в нечто хорошо знакомое: «Поль Молье, Си...».

Я перевел дыхание, заставив себя успокоиться. Радоваться рано. Еще рано! Возможно, радоваться вообще не придется...

«Поль Молье. «Синий циферблат». Площадь Роз».

Я закурил, ощутив нежданную горечь во рту и невесело усмехнулся. Да, «Синий циферблат». Запись шла первой, значит, была самой важной. Увы, эта дорога закрыта навсегда...

Вторая строчка была короткой и тоже заставила усмехнуться:

«Де Батц. «Фарфоровая голубка».

Сегодня утром я вновь навестил знаменитое кафе и честно просидел там с полчаса, ловя на себе любопытные взгляды. Похоже, мой первый визит не был забыт. Но мерзавец де Батц ничем мне не поможет. Бог ему судья...

Третья строчка. Теперь я спешил, надеясь, что эта дорога мною еще не испробована. Но прочитанное не обрадовало, скорее удивило: «Пьер Леметр. Альбер Поммеле. Николя Сурда».

Два имени были знакомы – их называл де Батц. Кажется, он упомянул, что Поммеле и Сурда – люди из организации д'Антрега. Но это ничего мне не говорило. Пьер Леметр шел первым, значит, именно к нему мне следовало обратиться вначале. Но я не помнил этих имен. Увы, адреса я – прежний – предпочел не записывать. Возможно, мой предполагаемый помощник знал, как их найти. Нет, этот путь пока закрыт...

Четвертая строчка также удивила. Вначале даже показалось, что я попросту перепутал. Пришлось свериться, убедившись, что никакой ошибки нет:

«Депутат Жак Ножан. Сен-Марсо».

Сен-Марсо! Выходит, прочитай я эту запись еще в дороге, мне не надо было бы покупать нелепые очки, подделывать документы, тратить время на ненужные разговоры и встречи. Достаточно было спросить у лейтенанта Дюкло адрес гражданина депутата...

Папелитка догорела, и я поспешил закурить новую. Нет, не все так просто! То, что неизвестный мне гражданин Ножан оказался в списке, еще не значит, что я найду там помощь. Этот человек был мне нужен, но нужен ли ему я? Нет, спешить нельзя...

Последняя строчка. Я медлил, надеясь, что именно там я найду таинственный «сезам». Несколько букв, скорее всего фамилия. Свеча уже догорала, когда я наконец вывел первую букву – «Д»...

Нет, сезам не отворился. Фамилия – неизвестная, ничего мне не говорящая – Дюпле. Просто Дюпле – без имени и адреса...

Свеча догорела. Я не стал зажигать новую, хотя следовало еще раз прочесть записи и, запомнив, превратить их в пепел. И эта надежда не оправдалась. Странно, я почему-то не расстроился, словно знал все заранее. Наверно потому, что давно понял: путь на серое небо не будет легким. Идти придется долго, а я уже устал. Господи, как я устал!..

Ночью дверь бесшумно отворилась – и тень, черная с головы до пят, проскользнула в комнату. Я был готов и, не зажигая света, передал призраку запечатанный пакет. Кажется, он пытался что-то сказать, но мне не о чем было говорить с бароном де Батцем. Дождавшись, пока тень исчезнет, я запер дверь – и забыл о нем навеки...

В этот день Шарль Вильбоа выглядел значительно бодрее. Увидев меня, он весело усмехнулся и отложил толстую книгу in octavo, которую перед этим штудировал.

– Читаете? – Я присел на койку. – Значит, дело пошло?

Его рукопожатие было теплым и твердым. Я окончательно убедился – дело действительно идет на лад.

– Утром принесли, – Вильбоа кивнул на книгу. – Сегодня ко мне начали пускать, и, представьте себе, гражданин Люсон, обнаружилось, что у меня целая толпа друзей...

– Журналисты – люди дружные, – кивнул я.

– Ну... – Шарль развел руками. – То, что забежал Демулен25, это еще понятно. Мы с ним действительно приятели. Но Эбер! Впрочем, гражданин Эбер собирается тиснуть статью о том, что я стал жертвой злодейского покушения аристократов...

Тон его мне понравился. Та страшная отчужденность, которую я заметил при нашей первой встрече, исчезла. Шарль, конечно, бодрился, но уже не походил на человека, потерявшего душу.

– Кстати, – глаза парня стали серьезными, – мои друзья собрали денег. Как я понял, кто-то из вашей компании заплатил за мое лечение...

– И эти деньги, – подхватил я, – вы отдадите сестре Терезе для другого больного, у которого с друзьями хуже.

Он на миг задумался, затем кивнул. Я между тем с интересом раскрыл книгу. Она сразу же показалась необычной. Увидев заголовок на латыни и дату издания, я едва удержался, чтобы не присвистнуть.

– Редкая, – понял меня Вильбоа, – 1625 год, издание отцов-иезуитов. Вчера я написал записку приятелю, у него дядя книготорговец...

– «Житие и деяния благочестивых отцов Гильома, епископа Мосульского, и Петра, епископа Памье», – с трудом разобрал я. – Помилуйте, гражданин Вильбоа, что это?

– Ага! Заинтересовались? – журналист приподнялся на подушках и неуверенно оглянулся. – А знаете, гражданин Люсон, я бы попытался встать и прогуляться. Хотя бы по коридору...

Я хотел было возразить, но решил, что парень прав. Он жив – и хочет чувствовать себя живым.

Мы выбрались в коридор и медленно прошли к большому окну, выходящему во двор. Вильбоа остановился и вздохнул:

– Все. Постоим. Так вот, о книге. Я ее когда-то читал... Нет, не читал, просматривал, а сейчас решил изучить основательнее. Написана в начале XIII века достаточно любопытной личностью – кардиналом Ансельмом Орсини, одним из отпрысков этого разбойничьего рода. Отец Гильом – его учитель, а Петр, как я понимаю, близкий друг...

– Гильом – епископ Мосульский? – вспомнил я.

– Интересно, правда? Да, под конец жизни он возглавлял епархию в Мосуле при потомках знаменитого атабека Имадеддина. А вообще сей Гильом – весьма ученая личность, богослов и автор знаменитой в свое время книги о святом Иринее. Но мне куда любопытнее не он, а отец Петр...

Признаться, меня не очень интересовали жития почтенных епископов. Я надеялся узнать у гражданина Вильбоа нечто, касающееся современности, но решил не торопиться. Всегда полезно выслушать собеседника.

– Отец Петр, иначе Петр Нормандец, принял трудную епархию. Памье – это рядом с Тулузой, в те годы – катарское гнездо... Впрочем, меня заинтересовали не катары.

Вильбоа умолк, а я вдруг понял, что разговор этот – не случаен. Шарль куда-то клонит, все это неспроста.

– Кардинал Орсини пишет, что в Памье была смута. Некие демоны нападали на людей, в результате пейзане озверели и взяли замок, где оные оборотни имели место пребывания. Одно из чудищ закололи на месте, после чего голову, как пишет Орсини, «видом ужасную», водрузили на пику...

– И? – не выдержал я.

– И через пару дней сей демон снова явился во плоти! Ну отец Петр провел крестный ход, силы Врага расточились...

Я понял. Шарль Вильбоа и не пытался уйти в седую старину. Демон явился во плоти...

– Там есть объяснение? – вновь не выдержал я. Шарль покачал головой и усмехнулся:

– Задело? Да, объяснение есть – и прелюбопытное. Но об этом поговорим в следующий раз. А сейчас... Он взглянул мне прямо в глаза.

– Мы – я, вы и симпатичная девушка в очках – дружно ввели следствие в заблуждение. Признаться, менее всего хотелось изображать самоубийцу. Я – неверующий, гражданин Люсон, но в этом вопросе полностью солидарен с церковью. Впрочем, вы уже догадываетесь...

– Вы не кончали с собой, – кивнул я. – Вас ударили ножом. Кто?

Он метнул на меня быстрый взгляд, губы внезапно сжались и побелели.

– Вы знаете.

Да, я знал. Догадаться было несложно, особенно когда я взглянул на рану. Не только комиссар Сименон и почтенные доктора из бывшей Королевской академии разбираются в подобных вещах.

– Итак, вас пыталась убить Мишель Араужо. Вильбоа не ответил, затем бросил взгляд в окно и медленно повернулся.

– Пойдемте. Я, пожалуй, прилягу...

Я помог ему – сил у парня еще было в обрез, и мы медленно двинулись по коридору. У двери палаты он остановился.

– Вы догадались, гражданин Люсон. Я хочу понять – что это было? Я не верю в Творца, в Дьявола и бесов. Но я не склонен верить и гражданам ученым с их «не может быть». Это – было. И я хочу найти объяснение... Вы мне поможете?

– Да.

Это было то, на что я надеялся. Если мы поймем, кем была несчастная Мишель, то станет ясно, кто такой я сам. И уже потом можно думать о дальнейшем...

Шарль кивнул и уже взялся за ручку двери, когда я спохватился:

– Погодите!

Оглянувшись и не заметив ничего опасного, я мгновение молчал, не решаясь, и наконец поглядел ему в лицо:

– Сейчас я назову несколько имен. Вы журналист, вы многих знаете...

Во взгляде Вильбоа мелькнуло удивление, но затем он пожал плечами и кивнул.

– Пьер Леметр, – начал я. – Николя Сурда. Альбер Поммеле...

– Альбер Поммеле – помощник Тальена26, комиссара в Бордо, – немного подумав, сообщил Вильбоа. – Остальных не знаю.

– Жак Ножан...

– А-а! – Шарль усмехнулся. – Личность более чем известная! Вождь санкюлотов из Сен-Марсо. Говорят, его боится сам Робеспьер.

Вот даже как? Впрочем, подумать об этом можно было и позже. Оставалось спросить о Дюпле, но что-то удержало. Может, тот, кто иногда подсказывал мне, в последний момент толкнул под локоть. С этой короткой фамилией что-то не так. Во всяком случае, спрашивать об этом нельзя...

Мадам Вязальщица прямо-таки излучала недовольство:

– Нет, вы только подумайте, гражданин Люсон! Разве добродетельные граждане так себя ведут?

– Как? – изумился я, прикинув, что речь может пойти о курении в комнате.

– Добродетельные граждане, должна вам сказать, не ставят других в неловкое положение! Добродетельные граждане всегда должны сообщать, когда они вернутся, чтобы мне было что сказать вашим гостям!

Ах, вот оно что! Спицы в крепких руках гражданки Грилье сверкали, как молнии, а я решал несложную задачку. Вряд ли де Батц решится вновь заглянуть ко мне. Значит, либо Бархатная Маска, либо...

Гражданин Амару удобно пристроился у окна, читая газету. Увидев меня, он поднял руку и усмехнулся:

– Salve, гражданин!

– Давно ждете? – самым светским тоном поинтересовался я, прикидывая, что визит несколько запоздал. Появись сей гражданин днем раньше, кто знает, может и судьба мерзавца де Батца решилась бы не так легко.

– С полчаса, – Амару сложил газету и спрятал ее в карман сюртука. – Воспользовался временем, дабы почитать «Монитор». Странно, под пером граждан журналистов хаос в Конвенте начинает напоминать дебаты в Палате Общин...

Я столь же безмятежно кивнул, присел к столу и достал папелитку. Хотелось поторопить чернявого, но делать этого не стоило. Хотя бы потому, что он сам явно затруднялся начать разговор. Значит, дела не так и хороши...

– Кстати, вам письмо, – кивнул он. – Смею предположить, от дамы.

Белый конвертик на столе заставил лишь на мгновение удивиться. Размашистая надпись «Гражданину Франсуа Ксавье Люсону» тут же все объяснила.

– Вы разрешите?

Амару всплеснул руками и вновь достал «Монитор». Я сломал печать.

«Гражданин Люсон! – гласило послание. – То, что вы не изволили явиться в больницу, еще раз разоблачает вас как истинного мужчину – хвастуна и труса, боящегося даже взглянуть на ланцет или зонд. Желаю приятно провести время в Опере!» Вместо подписи стояла большая Т и размашистая закорючка.

– Надеюсь, ваши дела сердечные... – медовым тоном начал чернявый, и я решил, что пора ставить его на место.

– Гражданин Амару! – отрезал я. – Данное письмо написано врачом, к которому я обратился по поводу контузии. Кстати, из-за наших с вами дел я так и не попал на прием.

– Извините! – Амару растерянно моргнул. – Клянусь, не знал! Кстати, вы не правы, к врачу следовало пойти, тем более наши дела...

Фраза зависла, но то, что дальше должно следовать «плохи», сомнений не вызывало.

– Де Батца придется отпустить. Сказал бы «с богом!», но в данном случае больше подходит «ко всем чертям!».

Итак, оправдываться не придется. Более того, чернявый сам напрашивается.

– Почему? – как можно суше поинтересовался я. – Комитет изменил свои планы?

– Комитет... – Гражданин Амару заерзал на месте, словно в табурете обнаружился трехдюймовый гвозь. – Комитет общественной безопасности счел более полезным для Республики не усугублять ссору между товарищами...

Хотелось сказать что-нибудь вроде «Ага!», но обошлось и без этого. Не доведя свою поучительную мысль до конца, Амару резко взмахнул рукой:

– К черту! Пусть гражданин Вадье сам повторяет эту чушь! Наверно, вы уже поняли, гражданин Шалье. Нас приперли к стенке. Приперли – и продиктовали условия капитуляции. Мы прекращаем расследование в обмен на неприкосновенность членов комитета.

– Эбер и д'Энглатин под амнистию не подпадают, – понял я.

Чернявый кивнул.

– И многие другие тоже. К тому же на нашем Комитете все равно остается пятно. Да, переиграли вчистую! Точнее, переиграл...

Имя не было названо, но этого и не требовалось. Мы хорошо поняли друг друга.

– Поэтому... – Амару улыбнулся, причем тон его вновь стал совершенно безмятежным. – Поэтому Комитет общественной безопасности решил не усугублять ссоры между товарищами и заняться истинными врагами нации. Ввиду этого...

Из внутреннего кармана появился небольшой конверт.

– Одно письмо вы уже прочли. Теперь прочтите другое. Предупреждаю, его содержание – государственная тайна. Впрочем, вы сейчас сами убедитесь.

Убеждаться в этом не тянуло. Какое мне дело до волчьих выводков, сцепившихся в смертельной схватке? Чума на них всех! Менее всего хотелось продолжать ненужную игру...

Впрочем, письмо вначале позабавило. Некий гражданин Энин (вероятно, в недавнем прошлом д'Энин) многословно распинался в верности Французской Республике, Единой и Неделимой, причем особенно упирал на то, что слухи о его продажности, обсуждавшиеся в начале сентября на заседании Комитета общественного спасения, есть вымысел злодеев, злоумышляющих на вышепоименованную Республику. Гражданин Энин подробно перечислял тех, у кого он не брал взятки, причем список выходил внушительный...

Хотелось спросить «Ну и что?», но я решил вновь прочитать письмо. Похоже, гражданина Энина поймали на горячем, он пытается оправдаться, причем самым нелепым образом. Но почему сие государственная тайна?

– Я бы этому не поверил, гражданин Амару!

– Я тоже, – согласился чернявый. – Но беда даже не в том, что бывший граф д'Энин – наш посол в Османской империи. Соль в том, что Энин узнал об обсуждении его дела на Комитете от испанского посла в Венеции Симона де Лас Казаса. Не буду напоминать, что с Испанией мы находимся в состоянии войны...

– Сговор с врагом, – вздохнул я. – Злодейский сговор.

Амару резко встал. Я поглядел на чернявого и тоже поднялся.

– Не делайте вид, что не понимаете, гражданин Шалье! Заседание Комитета общественного спасения от 2 сентября, где речь шла об Энине, было совершенно секретным! Надеюсь, вам не надо пояснять, что такое Комитет общественного спасения? И вот мы узнаем, что сведения об этом заседании распространились до Венеции!

И вдруг мне стало весело. Вспомнился разговор с лейтенантом Дюкло. Как бишь говорил этот малый? «Измена в комитетах»? Вот это да!

– Намекаете на шпиона, гражданин Амару?

– Не намекаю! – Лицо чернявого дернулось. – В Комитете общественного спасения действует вражеский агент. Хочу напомнить, что Комитет обсуждает такие вопросы без секретарей. Значит, шпион – кто-то из членов Комитета!

Его тон меня не обманул. Несмотря на пафос, достойный самого гражданина Тальма, сквозь патетику проглядывало хорошо скрытое злорадство. Еще бы! Граждане патриоты из Комитета спасения обвинили подельщиков из Комитета безопасности в продажности. Но это поистине мелочь перед обвинением в шпионаже. Как говорят пруссаки, «реванш». Да еще какой «реванш»!

– Это все? – невинным тоном поинтересовался я.

– Нет, конечно! – чернявый не выдержал и победно ухмыльнулся. – Наши товарищи в Кобленце и Лондоне перехватили несколько донесений от агентов д'Антрега. А там уже не сплетни о моральном облике гражданина Энина! Там сведения о наших военных планах!

Теперь уже гражданин Амару и не думал скрывать торжества:

– Таким образом, шпион в Комитете связан с организацией д'Антрега, а та продает сведения эмиграции. Ну, что скажете, гражданин Шалье?

Я решил поддержать игру.

– В такой ситации лучше всего арестовать весь Комитет общественного спасения!

Чернявый мечтательно улыбнулся – идея явно понравилась. Но затем последовал тяжелый вздох.

– Увы! Не сейчас...

Наверно, он уже видел, как граждан Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста везут в единой «связке» на площадь Революции – в красных косынках, с оторванными воротниками и наскоро остриженными волосами на затылке...

– Сейчас надо найти этого человека!

Я глядел на этого голодного волка и начинал понимать, что тот, кем я был раньше, много отдал бы за такой разговор. Волчьи стаи сцепились – значит, это шанс для тех, кто остался верен Белому знамени. Очень хороший шанс! Но мне это уже не нужно. Моя война кончилась в Лионе, где я встретил Смерть по имени Бротто...

– Итак, мы бросаем все силы на это дело. Д'Антрег, конечно, не де Батц, он серьезный враг. Поэтому надо сделать все возможное – и невозможное тоже!

Он выжидательно поглядел на меня. Менее всего хотелось давать советы, но молчать нельзя. Поэтому я начал совсем не с того, чем бы занялся на его месте:

– Курьеры. Я бы... Амару покачал головой:

– Не получается! Еще в августе мы перехватили трех курьеров д'Антрега. С сентября – ни одного! Мы перекрыли границу, усилили контроль на заставах... Но не это самое странное...

Он нерешительно оглянулся, словно в комнате мог прятаться агент вездесущего д'Антрега.

– Самое странное, гражданин Шалье, в том, что сведения из Парижа попадают в Лондон и Кобленц на второй-третий день!

– Как? – Мне показалось, что я ослышался. Амару криво усмехнулся:

– Интересно, да? Но это еще как-то можно допустить. Чисто теоретически, конечно... Но в двух случаях между принятием решения на Комитете и поступлением бюллетеня к принцу Конде прошло максимум двенадцать часов. А вот это уже...

– Голубиная почта, – предположил я. – Или монгольфьеры...

Чернявый достал из кармана очередную бумагу:

– Я только что из обсерватории. Взял сводку погоды за сентябрь, октябрь и ноябрь. В те дни, когда агенты д'Антрега должны были запустить монгольфьер... Или голубя, что более вероятно... Ветер должен был им здорово помешать. Все может быть, конечно...

Я еле удержался от дальнейшего обсуждения голубей-буревестников и всепогодных монгольфьеров. Ребята д'Антрега славно обставили этих всезнаек! А как – не так уж важно.

– Есть куда более простой путь, гражданин Шалье. Комитет спасения, в общем, невелик. Двенадцать человек. Многие из них постоянно в разъездах. Таким образом, достаточно выяснить, кто присутствовал на тех заседаниях, которые стали известны врагу...

Он достал очередную бумагу и положил на стол.

– Жанбон и Приер-старший отпадают, их не было в Париже. Бийо-Варенн, Ленде и Колло д'Эрбуа тоже...

Знакомое имя заставило вздрогнуть. Колло – неудавшийся актер, краснолицый, с дергающейся правой щекой. Именно ему поручили уничтожить Лион.

– А на других заседаниях, более поздних, не было Сен-Жюста и Приера-младшего. Итак, остаются...

– Робеспьер, – подсказал я. Амару вздохнул.

– Я серьезно, гражданин Шалье! Робеспьер и Кутон... Нет, это невозможно. К тому же Кутон тоже отсутствовал на одном из заседаний. Зато остальные... Карно27 – бывший королевский полковник. Барер – этот вообще, между нами говоря, сволочь. И Эро де Сешель...

Сейчас Амару и вправду походил на волка – февральского волка, взявшего верный след.

– Таким образом. Комитет общественной безопасности поручает вам, гражданин Шалье, заняться этими тремя. Способы, методы – на ваше усмотрение. Но нужен результат!

Его темные глаза сузились, на губах появилась мечтательная улыбка. Он уже видел «результат» – громогласный скандал в Конвенте, арест «роялистского шпиона» – и полный триумф ведомства гражданина Вадье. А там можно готовить и «связку».

Мне стало противно. Предатели ищут предателя... Стоп, а ведь я это уже слыхал!

– Вы знали кое-кого из людей де Батца, – Амару встал, собираясь уходить. – Нажмите на них. Возможно, они связаны с Д'Антрегом. Впрочем, вы человек опытный, не буду вас учить... Удачи!

Я поблагодарил с самым серьезным видом, но, когда дверь закрылась, едва удержался от смеха. Удачи! Этот чернявый, похоже, уверен, что я начну рыть землю ради амбиций пыточного ведомства гражданина Вадье! Разуверять его я не собирался, но куда забавнее то, что удачи мне желали уже не в первый раз. Правда, мой таинственный «друг» имел в виду нечто иное. «Предатели ищут предателя. Не стань же предателем сам!» Хороши же нравы в этом якобинском клубе!

Выходило и вправду забавно!

Потолок – давно не метенный, с легкими клочьями паутины по углам, покрытый тонкими причудливыми трещинами, казался далекой таинственной страной, которую я наблюдаю с монгольфьера – всепогодного монгольфьера, способного за несколько часов долететь через все заставы и посты до тихого Кобленца. Нет, сейчас Кобленц, в котором я, похоже, бывал до войны, совсем другой. Там армия – последняя армия Королевства Французского. Кажется, я не захотел там служить... Почему? Почему я поехал в Лион?

На это ответить было нечего. Ответы знал тот, другой, который остался в городе Лионе. Мне уже ни к чему его заботы, его планы...

Я не спешил. И не только потому, что не очень представлял свой следующий шаг. Просто я уже начинал понимать – мой путь может вести в никуда. Возможно, никто так и не поможет мне узнать то, ради чего я здесь. И что тогда? Что делать призраку, который так и не нашел покоя?

Потолок начал медленно отдаляться, клочья паутины превратились в серый промозглый туман, знакомая комната исчезла, став огромным бескрайним полем, и я вновь ощутил себя лежащим на холодной осенней земле. Окровавленная рубашка прилипла к груди, неподвижные глаза, не отрываясь, смотрели вверх, пытаясь увидеть небо. Но небо исчезло, вокруг был только серый сумрак, становившийся с каждой минутой все гуще...

Я отогнал наваждение и заставил себя встать. Нет, довольно! Поддаваться нельзя! Еще немного, и серое безумие обрушится на меня, и я стану таким же, как несчастная Мишель Араужо. А безумцу все равно, жив он или мертв.

За окнами уже синели ранние сумерки, и я понял, что в этих четырех стенах оставаться нельзя. Ехать на очередную барщину в Оперу не тянуло, равно как посещать мертвецкую на кладбище Дез-Ар. Можно заглянуть в какой-нибудь театр, ведь не одна же Опера в Париже! Но слушать «Марсельезу» и смотреть очередной «Триумф Республики» не хотелось. Посидеть в кафе? Но в «Прокопе» я и так бываю слишком часто...

Внезапно вспомнилось – улица Вооруженного Человека, дом советника Клюшо. А почему бы и нет? Почему бы не послушать историю про очередного Жеводанского Волка?

– Вы? – гражданин д'Энваль удивленно моргнул. – Что-нибудь слу... Что-то с Юлией?!

Вид у индейца был весьма забавный, и я поспешил успокоить бедного парня:

– Я не всегда несу несчастья. На этот раз просто зашел в гости. Приглашали?

Гражданин д'Энваль моргнул еще раз, после чего надел на нос очки и облегченно вздохнул:

– О друг мой! О-о! Несчастия последних дней слишком тяжким грузом легли на мою израненную душу! Простите меня! Простите – и прошу в мою скромную обитель.

Услыхав знакомый тон, я понял, что с израненной душой молодого человека все в полном порядке, и охотно проследовал в «обитель», где, впрочем, скромностью и не пахло. Это я понял сразу, поскольку дверь мне отворил лакей в богатой ливрее, что в наше время по карману далеко не всем драматургам.

Да, гражданин д'Энваль определенно не бедствовал. В комнате, куда мы попали, я первым делом заметил огромный кофейник чистого серебра, так непохожий на ведерко, в котором варила кофе гражданка Тома. Кофейник окружали чашки китайского фарфора с затейливыми драконами. На большом фарфоровом же блюде красовались пирожные.

Я оказался не единственным гостем. В большом вольтеровском кресле восседал крепкого вида мужчина с густой шевелюрой странного черно-рыжего оттенка и с такой же бородой. В одной руке он держал пирожное, в другой – огромное павлинье перо, которым время от времени делал пометки на лежавшем прямо между чашек листке бумаги.

– Вижу, скромная трапеза в разгаре? – заметил я, присаживаясь рядом.

«– Э-э-э, – явно растерялся индеец. – Ну такое У меня не каждый день, конечно... Просто сегодня...

В общем, прошу знакомиться... Это мой друг, шевалье... э-э-э... гражданин Люсон, а это...

– Д'Иол, – широкая лапища взметнулась над столом. – Что пишете, гражданин? Комедии, драмы, трагедии?

– А что лучше? – осторожно поинтересовался я.

– Только не трагедии, – бородач вновь уткнулся в бумаги. – Трагедии сейчас не смотрят. Комедии смотрят, но комедию труднее продать...

– Гражданин Д'Иол – известный... – нерешительно начал индеец, но здоровяк махнул рукой:

– Альфонс, не отвлекайся! А вы, гражданин Люсон, ознакомьтесь...

Сказано это было таким тоном, слово мне предстояло ознакомиться с ордером на арест. Но дело ограничилось всего лишь визитной карточкой упомянутого гражданина д'Иола, оказавшегося драматургом и владельцем литературного агентства со странным названием «Второй клин». Вслед за визитной карточкой последовал пустой бланк договора, отпечатанный в типографии.

– Напишете – приносите! – сурово добавил Д'Иол. – А ты, Альфонс, смотри! Срок ставим полугодовой с расторжением договора в случае отказа в постановке. А этот пункт вообще не годится. Что значит:

«Администрация вправе вносить изменения в пьесу»? Они тебе такое там внесут! Значит, добавляем: «С письменного согласия автора»...

Я решил не мешать. Похоже, бородач свое дело знал. Вскоре я убедился, что под пером д'Иола договор начинает приобретать совершенно непробиваемый вид.

– И в следующий раз ничего без меня не подписывай! – мрачно добавил бородач. – Понял? Индеец покорно кивнул.

– А твою последнюю вещь пристроим в «Фейдо»... Нет, сделаем лучше – предложим одновременно в «Фейдо» и в Театр Нации и поглядим, кто заплатит больше. Та-а-ак, надо будет организовать пару рецензий в «Театральной газете»... Гражданин Люсон, а вы бы не взялись за драму?

Сраженный его напором, я со стыдом признал, что не имею должного таланта, равно как и опыта.

– При чем здесь талант? – поразился Д'Иол. – Это у Корнеля талант! Нужна драма в трех действиях, лучше всего без всякой политики. Театр Дорианкура с руками оторвет. Они недавно открылись, сидят без репертуара... Ладно, подумайте, но не очень долго. Все, Альфонс, я пошел, мне еще работать... Гражданин Люсон, мой адрес на карточке, заходите. Кстати, можете написать комедию, но не очень большую, акта на два. Пристроим в театр Ладзари.

Гость с шумом исчез, индеец поспешил следом, а я решил проявить инициативу и, найдя чистую чашку, занялся кофейником. За этим важным занятием меня и застал гражданин д'Энваль.

– О, друг мой! О-о! – воскликнул он, всплеснув руками. – Я даже не догадался предложить вам кофе...

– Но вы были заняты, – улыбнулся я.

– Да! Меня хотели здорово провести с договором в Театре Юных Патриотов, но гражданин Д'Иол вовремя разоблачил их умысел...

– Гнусный умысел, – не удержался я – Гнусный и преступный!

– О-о, да! Но благодаря гражданину д'Иолу... Ах, что за человек! Поверите ли, друг мой, без него я бы пропал!

– А он и сам пишет? – поинтересовался я. Ответом был изумленный взгляд.

– Помилуйте! Кто же не знает д'Иола! За последний год он написал одиннадцать... нет, двенадцать пьес! Вы разве не смотрели «Двух Геркулесов»?

Пришлось признаться в полном своем невежестве. Индеец принялся горячо рассказывать о новой драме плодовитого драматурга со странным названием «Моисей учиняет иск», а я еле удержался, чтобы не улыбнуться. Странно, совсем близко идет война, «адские колонны» Россиньоля жгут деревни, «синие» и «белые» сцепились в смертельной схватке на полях Шампани горит непокорный Тулон. А еще ближе – тут, прямо под окнами, людей целыми «связками» волокут на площадь Революции. И в то же время... А может, так и должно быть? Может, и хорошо, что в этом безумии все еще пишутся пьесы, авторы спорят с издателями...

– А что вы сейчас пишете? – поинтересовался я.

– Увы... – индеец вздохнул, – то, что я пишу, даже гражданин д'Иол не пристроит... Я пишу пьесу «Сен-Дени».

Знакомое название удивило. Сен-Дени – королевское аббатство, усыпальница владык Франции!

– Вы, наверно, знаете, гражданин Люсон, что два месяца назад Конвент постановил уничтожить все памятники деспотизма. В том числе и королевские могилы.

Я кивнул. Да, это я помнил...

– В Сен-Дени приехал гражданин Жавог, собрал рабочих... А дальше...

Он оглянулся, словно под столом мог прятаться сам гражданин Вадье.

– Я не выдумал это! О-о! Мне рассказывали... Когда вскрыли могилу Генриха IV и вытащили его тело, один негодяй ударил Короля по лицу. И ночью Король встал, дабы покарать нечестивца!

Внезапно я поверил. Мертвый Король, тот, кто когда-то спас Францию, встает, чтобы отомстить за поруганную страну...

– Это, конечно, не поставят... – вновь вздохнул индеец, – но...

– Поставят! – не выдержал я. – Обязательно поставят! И, надеюсь, очень скоро...

Наши глаза встретились, и д'Энваль виновато улыбнулся:

– Нет-нет! Я не это имел в виду! Я вовсе не хотел писать о политике. Меня привлек сюжет – Сила, неведомая, но грозная...

Парень испугался. Знай, какой документ спрятан у меня в кармане, он испугался бы еще не так. Похоже, и драматургам не удавалось забыть, в каком городе и в какой стране они живут.

– Не будем об этом, – заявил я самым непринужденным тоном. – Лучше расскажите о своих штудиях. Как там французские Гомеры?

Индеец встрепенулся, глаза под толстыми линзами вспыхнули.

– Вы не поверите, друг мой! На следующий день после нашего разговора мне удалось найти... Вернее, мне просто повезло. О-о, великий случай! Один мой приятель вернулся из Бретани, где нашел удивительную вещь. Вот...

Из ящика стола был извлечен толстый лист бумаги. Нет, не бумаги – пергамента. Красная киноварь буквиц, цветные заставки, странные непривычные литеры, идущие слитно, без разрывов...

– Из какой-то книги? – предположил я.

– Рукопись! Рукопись, друг мой! Не позже двенадцатого века! Представляете?

Я вспомнил Шарля Вильбоа. Тот занялся житиями блаженных отцов. А о чем пойдет речь тут?

– Вот... – индеец прокашлялся. – Я разбирал всю ночь, это на старофранцузском... Слушайте!

Он помолчал, закрыв глаза, а затем принялся читать – негромко, но быстро и четко:

Безжалостно Роланд разит врага, Но он в поту, в жару и жив едва. От боли у него темно в глазах:

Трубя, виски с натуги он порвал. Он хочет знать, вернется ль Карл назад, Трубит из сил последних в Олифан. Король услышал, скакуна сдержал И говорит: «В горах беда стряслась. Племянник мой покинет нынче нас.

Трубит он слабо – значит, смерть пришла. Коней пришпорьте, чтоб не опоздать. Пусть затрубят все наши трубы враз». Труб у французов тысяч шестьдесят, Им вторит дол, и отзвук шлет гора, Смолкает смех у мавров на устах. «Подходит Карл!» – язычники вопят.

Д'Энваль умолк, переводя дыхание. Наконец с сожалением вздохнул:

– Увы, это все. На обратной стороне ничего не сохранилось... Но даже это! О-о! Понимаете?

– Французская «Илиада»? – улыбнулся я.

– Возможно! Какая-то древняя поэма. Наверно, Карл – это Карл Великий. Или, может быть, Карл Мартелл. А Роланд...

– Роланду, похоже, не повезло, – констатировал я. – Желаю вам отыскать остальное!

– К сожалению, даже это сейчас не издашь, – вздохнул индеец. – Король...

– Замените на «градоправителя», – не утерпел я. – И будет «Песнь о гражданине Роланде и градоправителе Карле»...

Парень окончательно смутился, и я решил, что пора прощаться.

– Погодите! – встрепенулся индеец, когда я попытался откланяться. – Вы же пришли по делу...

Я развел руками, но Альфонс упрямо покачал головой:

– Друг мой! Сколь обидно сознавать, что богиня Доверия не благословила наш разговор! О-о, поверьте мне, я поистине достоин того, что вы не решаетесь мне поведать!

С минуту я переваривал его тираду, после чего попытался возразить, но гражданин Д'Энваль оставался непреклонен:

– Чувствительное сердце, друг мой, трудно обмануть! Вам ведома Тайна! Тайна, которой вы хотите поделиться со мной, но не решаетесь.

Я горько усмехнулся. Тайна? Да сколько угодно! Например, во всесильном Комитете общественного спасения завелся шпион...

– Мои тайны вам не понравятся, гражданин Д'Энваль.

– Нет! – Глаза за стеклами очков блеснули. – Мы оба верим! О-о! Мы оба верим в силы, недоступные пониманию суетного ума!

Да, парень что-то чувствовал. Несмотря на толстые линзы, он оказался куда более зрячим, чем глубокоуважаемая доктор Тома. Но молодой индеец ничем не сможет помочь...

– Если... Если вам понадобится помощь, дорогой друг! – парень словно читал мои мысли. – Не отталкивайте мою руку! Дорога, которой вы идете, трудна...

– Хорошо, – я заставил себя улыбнуться. – Обещаю.

Вечер выдался сырым и неожиданно холодным, и набережная Сены, днем шумная и оживленная, была теперь совершенно пуста. Фиакр медленно тащился прочь от Нового моста, и я имел вдоволь времени, чтобы обдумать случившееся. День выдался нелегкий, но вспоминать его не хотелось. Все складывалось не так. Чем мне помогут интриги чернявого Амару или восторженная вера Альфонса д'Энваля? Вильбоа... Пожалуй, только он мог как-то продвинуть мое безнадежное дело. Но даже если мы поймем, что случилось с несчастной мадемуазель Араужо, поможет ли это мне? С тем же успехом можно лечь под скальпель гражданки Тома...

Внезапно впереди, в сером вечернем сумраке, обозначилось нечто, весьма мне знакомое. Издалека это нечто напоминало ветряную мельницу. Мельница была небольшой, но весьма бойкой – крылья неустанно вращались, издавая при этом веселый свист. На мельнице косо сидело чудовищного вида рубище, а сверху красовалась помятая шляпа с высокой тульей. Мельница бежала вприпрыжку, причем с такой скоростью, что тихоходному фиакру понадобилось не менее пяти минут дабы поравняться с ней.

Я велел кучеру остановиться и выглянул наружу:

– Гражданин Тардье? Не поздно ли гуляете? Мельница еще раз подпрыгнула, пронзительно свистнула и волшебным образом обернулась нахального вида мальцом с площади Роз.

– Кукареку, гражданин Деревня! Гуляю, когда хочу! Для того и Бастилию брали!

– Подвезти? – предложил я.

Снова свист – на этот раз полный презрения.

– Вот еще! Пусть в колясках «аристо» катаются!

– «Аристо», гражданин Огрызок, катаются в каретах, – поучительно заметил я. – А это фиакр.

Малец смерил меня долгим взглядом и скривился:

– Что фиакр, что карета! Катите себе, гражданин Деревня, раз вы решили в «марочники» записаться!

– Ладно! – решил я. – Давай прогуляемся. Фиакр неспешно покатил дальше, а мы остались на темной набережной. Мальчонка втянул голову в плечи и поежился:

– Ну? Мы гуляем или как? А то стоять холодно! . Я покосился на его одеяние, ставшее со времени нашей последней встречи еще более живописным, и покачал головой:

– Хоть бы ты себе куртку купил! Ну, пошли! Мы двинулись по набережной. На этот раз гражданин Огрызок уже не размахивал руками, а шел тихо, засунув руки в то, что когда-то было карманами.

– Купил! – буркнул он после долгого молчания. – Я не «марочник», чтобы куртки покупать!

– Давай по порядку, – предложил я. – Во-первых, кто такие «марочники»? А во-вторых, куртку можно было купить на ту гинею, что я тебе дал.

– Не дали, а заплатили, гражданин! – огрызнулся малец. – Я не попрошайка! А «марочников» гражданин Мирабо28 выдумал. Не знаете, что ли? Это те, кто марку серебра в год платит! Ну, мы им показали!

– Оно и видно! – я поглядел на санкюлота из секции Обсерватории и понял, что парень замерз до костей.

– Держи! – я снял плащ, но гражданин Тардье оскалился и отскочил в сторону:

– Не лезьте вы со своим тряпьем, гражданин! Нам чужого не надо!

Я понял, что этим вечером мой юный знакомый явно не в настроении.

– Небось не ужинал?

Ответом было вполне внятное пожатие плеч. Я задумался.

– Я тоже не ужинал. Здесь можно где-нибудь перекусить, гражданин Тардье?

На этот раз ответ был дан не сразу. Наконец Огрызок печально вздохнул:

– Есть тут одна дыра. Для лодочников... Там супец подают. С потрохами...

В «дыре» было полутемно и очень грязно, но суп, невообразимо горячий и остро пахнущий, действительно подавали. Ломаться гражданин Тардье не стал и тут же схватился за ложку. Ел он жадно, но от второй миски отказался, а краюху хлеба, ни разу не укусив, спрятал за пазуху.

– Для сопляков, – пояснил он. – Жрать хотят, а ничего не умеют...

Мы вновь вернулись на набережную. Заметив, что мой спутник немного оттаял, я решил все-таки разобраться:

– Вот что, гражданин Тардье! Выкладывай, да по порядку!

– Да чего выкладывать? – Малец с явным сомнением воззрился на меня, но затем вздохнул: – Да, в общем, так себе. С площади Роз турнули, я сейчас тут ночую, на старых баржах. И двое сопляков привязались, корми их! Дать бы им по шее, так жалко – малые еще...

– А где же ваша Коммуна? – не выдержал я. – Какого черта!

Он не ответил, и я понял, что дела действительно «так себе». Зима на носу. Одна морозная ночь, и этим ребятам уже не проснуться.

– Тебя нужно отправить в приют. И твоих «сопляков» тоже.

– Вот еще! – Глазенки гражданина Тардье блеснули. – Держи карман шире, гражданин Деревня! Знаю я эти приюты! Кормят, как воробьев, а сторожат, словно каторжников! Не, я лучше работать пойду...

– Грузчиком? – поинтересовался я.

– Сами вы грузчик! – вновь окрысился мальчонка. – Я, между прочим, три месяца в типографии работал. Чтоб вы знали, я грамотный. Хотите, любую афишу прочту? Я даже стихи знаю!

– «Король Георг хотит напасть...» – вспомнил я.

– Не, настоящие! Вы небось такие в деревне своей и не слыхали!

Внезапно он остановился, широко расставил ноги и начал вещать, то и дело срываясь на петушиный фальцет:

Нет, этих рабских стран отныне я не житель! Уйду, уйду я вдаль искать себе обитель! Приют, где жизнь моя смирит свой буйный бег, Могилу, где мой прах найдет себе ночлег, Где золото господ с душой убийц холодных Не впитывает кровь страданий всенародных, Где с подлым хохотом оно нам не поет, Что чересчур плаксив и слишком сыт народ. Где без насильников рукой животворящей Снимаем мы дары земли плодоносящей!

Последние слова он проорал во все горло, после чего глубоко вздохнул и покосился на меня.

– И ты такое выучил? – невольно восхитился я. – Я бы язык сломал!

– Хе! – малец победно усмехнулся. – Долго учил. Особенно это слово, как его... А, «плодоносящей»! Это, гражданин Деревня, сам Андре Шенье написал! Мы его набирали. Ну а потом типография ахнула... А сейчас – плохи дела. Которые постарше, и те без работы. Эх, надо в Сен-Марсо перебираться!

– Вот как? – удивился я. – У меня там знакомые есть.

– Правда?! – гражданин Тардье даже подпрыгнул от восторга. – Может, вы самого гражданина Ножана знаете?

Фамилия показалась знакомой. Даже очень знакомой. Жак Ножан, вождь санкюлотов Сен-Марсо. Тот, кого боится сам Робеспьер...

– А почему ты думаешь, что в Сен-Марсо будет лучше?

– Ха! Известно почему! – гражданин Огрызок бросил на меня очередной снисходительный взгляд. – Жак Ножан никому пропасть не даст! Он так и сказал – в Сен-Марсо не будет бездомных! И голодных не будет! Хоть по краюхе хлеба, а каждый получит. Там всяким «марочникам» – не жизнь, зато нашему брату... А скоро гражданин Ножан и с Конвентом разберется!

Он не шутил, и мне тоже стало не до шуток. Жак Ножан собирается разобраться с Конвентом. Санкюлоты Сен-Марсо хотят предъявить счет гражданам якобинцам...

– Ну и буча там будет!

– Как?! – поразился я.

– Буча! Вы чего, гражданин, простых слов не знаете? Гражданин Ножан своих ребят к Тюильри приведет. Пустят кой-кому леща за пазуху! Так что приходите! Если вы, конечно, гражданин, настоящий патриот...

– Наверно, настоящий, – предположил я.

– Да кто вас знает, гражданин Деревня? Вы-то не доверяете!

– Почему? – я даже остановился от удивления. Я – тебе?

– А то я не вижу! – Его давно не мытая физиономия внезапно нахмурилась. – Доверяли бы – дали три ливра... Ладно, чего с вами болтать? Вон моя баржа! Кукареку. Деревня! Я тебе за похлебку должен...

Гражданин Огрызок махнул рукой и сгинул в темноте. Я растерянно оглянулся, но понял, что остался один.

Шарля Вильбоа в палате не оказалось. Не оказалось его и в коридоре. Пришлось выйти во двор, где я наконец-то обнаружил нашего больного, причем не одного. Шарль прогуливался в компании с темноволосым молодым человеком, чем-то похожим на гражданина Амару, но куда более приятного вида. Темноволосый поддерживал Шарля под руку, при этом оба весьма оживленно беседовали. Увидев меня, Вильбоа махнул рукой:

– Гражданин Люсон! Присоединяйтесь! Парень улыбался – дела его явно шли на поправку.

– Не рано еще бродить? – поинтересовался я, подойдя поближе.

– Я ему и г-говорю, – темноволосый укоризненно покачал головой. – В-вечно он не слушается!

Странно, но даже заикался он как-то приятно. Во всяком случае, не в пример приятнее, чем председатель секции 10 Августа.

– Д-демулен, – черноволосый улыбнулся. – Лучше просто Камилл.

– Люсон.

Я пожал тонкую сильную ладонь, и тут только до меня дошло.

– Камилл Демулен? Вы...

– Н-нет, нет! – парень замахал руками. – Если вы спросите, зачем я б-брал Бастилию, то сразу говорю – брать я ее не собирался! Я только в-влез на столик в кафе и п-предложил всем честным патриотам спасаться б-бегством. Я не в-виноват, что они побежали именно к Бастилии!

Камилл Демулен... Прокурор Фонаря... Правая рука Дантона... Странно, я не чувствовал ненависти к этому темноволосому. Обаятельный парень, и улыбка приятная, давно такой не видел...

– Кстати, Т-тюильри я тоже не штурмовал. Я даже спрятался у себя в т-типографии, и Жорж меня д-долго искал, чтобы всучить пистолет. Он з-забыл, что я с детства боюсь оружия... Поэтому оставим эти страшные м-материи и поговорим о гражданине Вильбоа. Гражданин Люсон, взываю к в-вашему здравомыслию и прошу объяснить этому свихнувшемуя на м-мистике индивиду...

Я понял. Похоже, Шарль не терял времени даром.

– Гражданин Люсон в курсе, – кивнул Вильбоа. – Рассказывай дальше!

– Н-нет, но посудите сами! – Демулен вздохнул и покачал головой. – Вчера по м-милости Шарля я выглядел полным идиотом, когда говорил с г-городским комиссаром. Представляю, что он обо мне подумал...

Он вновь вздохнул и заговорил совсем тихо, хотя вокруг не было ни души:

– В комиссариате зарегистрированы двадцать девять д-дезертиров...

– Простите? – удивился я. – Каких дезертиров?

– Я просил Камилла узнать, были ли случаи, когда погибшие на гильотине возвращались, – негромко пояснил Вильбоа.

И тут до меня начало доходить.

– Двадцать девять!

– Д-да. Точнее, двадцать девять сообщений д-добропорядочных граждан, узревших своих б-ближних и дальних с головой, п-почему-то находящейся на плечах!

– Выходит, Камилл, вы вовсе не выглядели идиотом, – как можно спокойнее заметил я. – Похоже, не мы первые обратили на это внимание.

– Об-братили! – Демулен взмахнул рукой. – В двадцати двух случаях добропорядочные г-граждане попросту обознались, в трех случаях стражам п-порядка пришлось иметь дело с сумасшедшими...

Подсчет оказался несложен. Мы с Вильбоа переглянулись.

– П-поэтому, Шарль, не вздумай писать на эту тему, иначе г-гражданин Эбер сочтет г-гильотину слишком слабым средством и предложит заменить ее т-торжественным сжиганием врагов народа заживо, причем устроит аутодафе прямо на п-площади Революции. С н-него станется...

– Но почему – дезертиры? – не удержался я. Демулен развел руками:

– Сей п-полицейский юмор нам, смертным, понять м-мудрено. Вероятно, речь идет о том, что указанных г-граждан направили по вполне конкретному адресу, а они решили слегка изменить м-маршрут. Все, я п-побежал громить гражданина Эбера в ст-тихах и п-прозе. Шарль, выздоравливай и б-бросай глупости! Гражданин Люсон, можно вас...

Мы отошли в сторону. Гражданин Демулен быстро оглянулся:

– У него очередной сд-двиг, а это плохо... Гражданин Люсон, хочу вам сказать сп-пасибо – за Шарля. М-мы, его, так сказать, д-друзья, оказались последними свиньями. Спасали Отечество, к-которому от этого, п-подозреваю, ни тепло ни холодно, а н-надо было спасать его. Я узнал только на т-третий день, но это меня никак не извиняет... В общем, спасибо и от меня, и от Жоржа. Т-толку от нас мало, но если что-то понадобится .... И даже если не п-понадобится – все равно, б-бе-рите нас за шкирку и т-трясите...

О ком это он? Переспрашивать было неловко, но внезапно до меня дошло. Жорж! Жорж Дантон! Тот, кто опрокинул трон и поднял руку на Короля!

– Я читал предисловие к «Карлу IX», – заметил я, стараясь, чтобы наши взгляды не встретились. – Там вас цитируют...

– Не н-напоминайте! – Демулен замахал на меня руками. – Гражданин Шенье п-пришел ко мне с саблей, п-причем очень острой...

Он улыбнулся и протянул руку. Я помедлил какой-то миг, но все-таки не смог не поддаться его обаянию. Цареубийца... Тот, кому никогда не будет пощады – ни в этом мире, не в мире ином. Но я подал ему руку... Господи, что же это со мной?

– Вот... – Вильбоа выровнял стопку бумаг и криво усмехнулся. – Как говорит Камилл, граждане дезертиры...

Мы перебрались в палату, и я не без труда уговорил Шарля вернуться в койку. Я понимал, что парню надоело лежать, но не мог забыть, каким он был всего несколько дней назад. С этим шутить не стоило.

– Те самые четыре дела, гражданин Люсон... Я кивнул, но внезапно почувствовал, что меня совсем не тянет читать документы, написанные ровным писарским почерком. Дезертиры. Вернувшиеся ниоткуда и ушедшие в никуда...

– Ваш случай – пятый, – как можно спокойнее заметил я.

– Да. Сделаем так. Берите два дела, читайте, а завтра обменяемся... Кстати, я обещал вам рассказать о версии Его Высокопреосвященства Ансельма Орсини.

Вначале я не понял, но потом память подсказала.

Толстая книжица in octavo, изданная братьями-иезуитами. Житие блаженных отцов-епископов.

– Вероятно, не обошлось без нечистой силы, – предположил я без особого интереса. Вильбоа усмехнулся:

– Я тоже так думал. Тринадцатый век, в разгаре Альбигойская резня, святой Доминик только что организовал святейшую инквизицию. Что еще можно придумать? А между тем...

Порывшись в бумагах, он извлек небольшой листок:

– «Простота объяснения есть не меньший соблазн, чем его отсутствие. Простое объяснение зачастую означает лишь еще большее удаление от истины, которая никогда не бывает общепонятной и доступной обычному сознанию...» Это из рассуждений монсеньора Орсини. Специально выписал. У него неплохая латынь, почти без вульгаризмов, но, что самое любопытное, он действительно не ищет простых ответов. Случай с оборотнем он объясняет вовсе не тем, что сей несчастный был связан с Вельзевулом. По мнению отца Ансельма, мы имеем дело с другой расой людей.

– Что? – поразился я. – Расой? Он так и пишет?

– Нет, конечно. – Похоже, мое изумление позабавило гражданина Вильбоа. – Он пишет «genus» – род. Другой род людей, отличающийся от нас многим, в том числе и, так сказать, реакцией на смерть...

Пришлось задуматься, причем надолго. Но ничего толкового в голову не приходило. Другой род людей... Почему? А главное...

– Но, гражданин Вильбоа, даже если допустить такое, то, все равно, все мы смертны! Что люди, что собаки...

– «...Которая никогда не бывает общепонятной и доступной обычному сознанию...» – негромко повторил Вильбоа. – Странно, тринадцатый век! Гражданин Люсон, с точки зрения упомянутого «обычного сознания», вы правы. Но как быть с амебой?

– Простите? – не понял я.

– Лет сорок назад господин Левенгук открыл мельчайших тварей, которых полно в каждой капле воды. Амеба – что-то похожее на прозрачный мешочек с жидкой кашей. Так вот, она не умирает. Она делится пополам. Раз, потом еще раз... Так что, все мы смертны?

Пример не убедил. Мало ли что творится в капле грязной воды! Но слушал я уже внимательнее.

– Итак, Орсини пишет, что ему вместе с его учителем, отцом Гильомом, довелось познакомиться с людьми, которые сами себя людьми не считали. Они звались дэрги или логры. Последнее название нам, кстати, хорошо известно из легенд о короле Артуре. Так вот, отец Ансельм считает, что логры имеют две сущности...

– Две души? – удивился я. Шарль покачал головой:

– Нет, он пишет именно «сущность». Конечно, такое понять действительно трудно. Но он приводит такой любопытный пример. Сросшиеся младенцы – два туловища, две головы... Не бывали в Музее академии? Так вот, у логров эти две «сущности» срослись. Но одну – обычную, человеческую – мы видим, а вот вторую – нет...

Я честно пытался понять, но рассуждения монсеньора Орсини все равно казались слишком мудреными.

– Погодите, гражданин Вильбоа... Откуда он это взял?

– Видел, – спокойно сообщил Шарль. – Своими глазами. Как и мы с вами. И если мы решили верить самим себе, поверим на минутку и ему. Так вот, если убить человеческую сущность логра, его невидимый «близнец» погибает не сразу. Он как бы борется за жизнь – и создает на время видимость жизни. Но не надолго, ведь один «близнец» уже мертв...

Я невольно поежился – сравнение вышло страшноватым.

– Позвольте, Шарль, но как же эти бедняги вообще умирают?

Вильбоа кивнул:

– Орсини пишет и об этом. Когда смерть естественная, то она, так сказать, поражает обоих «близнецов» одновременно. А человеческое оружие способно убить лишь человека. Кстати, вспомните – всяких оборотней и даже колдунов полагалось убивать с особым ритуалом. Не для того ли, чтобы погубить обе «половинки»?

– Допустим, – решил я. – Но только допустим! В таком случае, откуда эти логры взялись?

По лицу гражданина Вильбоа промелькнула усмешка.

– Понятия не имею! И Орсини тоже не представлял. Впрочем, мы с вами тоже весьма слабо знаем, откуда взялись люди. Если, конечно, не повторять первую главу Книги Бытия... Орсини пишет, что Господу виднее, кого творить. Впрочем, одну версию он приводит. Помните? Из той же первой Книги Моисеевой? «В то время были на Земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди»29. Чем вам не логры?

– Дети ангелов, – усмехнулся я. – Заблудившиеся, потерявшие память ангелята...

– Другой версии у нас пока нет, – пожал плечами Вильбоа. – Признаться, несколько напоминает творения господина Перро...

– Скорее господина Казотта30, – вырвалось у меня.

– Пожалуй... Но, знаете, перечитав книгу Орсини, я стал вспоминать все, что мы знаем о лограх. И ведь что получается? Сплошные колдуны, оборотни, чародеи. То исчезают, то появляются неведомо откуда, живут то в озере, то где-то под озером...

Невольно вспомнился индеец д'Энваль со своим Жеводанским Зверем.

– Я к вам приведу одного молодого человека, гражданин Вильбоа. Он, правда, не логр, зато чистокровный ирокез. Вот ему ваша версия придется определенно по душе.

– А вам? – Шарль помолчал, затем вздохнул. – Вижу, не убедил...

– Дело не в этом, – я невольно задумался. – Вы меня, конечно, не убедили, да и сами едва ли в такое поверили. Ладно, пусть будет версия. Но чем это нам поможет? Извините за такой вопрос, Шарль, но у мадемуазель Араужо в предках числились логры?

– Нет, – парень отвернулся. – Дед у нее – португалец, отсюда и фамилия... Я понимаю, версия странная, но другой у нас нет. Кроме того, после прочтения этих залежей, как выразился бы Камилл, полицейской мудрости...

Он кивнул на бумаги, а затем принялся не торопясь их разбирать. Я не стал спорить, хотя древние предания как-то слабо вязались с якобинским Парижем. Предки несчастной невесты гражданина Вильбоа были португальцами. Мои предки... Я впервые по-настоящему пожалел, что не могу вспомнить свою фамилию. Но и это не поможет. Даже если тысячу лет назад мои пращуры породнились с таинственными лограми, этого уже не упомнит ни один герольдмейстер. Разве что у меня в предках сам Ланцелот Озерный... Хотя он, кажется, не логр, а ирландец...

– Вот... – Шарль протянул мне стопку бумаг. – Дело о какой-то Мари дю Бретон и выдержки из дела об убийстве Лепелетье...

– Как? – поразился я. – Лепелетье де Сен-Фаржо? Цареубийца?

Поистине, призрак зловещего якобинца не давал мне покоя!

– Он самый, – согласился Вильбоа. – Дело было громкое. Помню, сам немало писал об этом. Ну, остальное мне... Кстати, о каком это ирокезе вы говорили?

– Жених гражданки Тома, – улыбнулся я. – Его индейского имени не знаю, а пишет он под фамилией д'Энваль.

– Альфонс д'Энваль? Я его неплохо знаю. Он ко мне заходил, кажется, позавчера... Очень неосторожный молодой человек!

Сразу же вспомнился наш разговор. «Сен-Дени», пьеса о мертвом Короле...

– Неосторожный? – удивился я как можно естественнее. – Вы имеете в виду его... творчество?

– Да при чем тут творчество? – махнул рукой Вильбоа. – Он ведь бриссотинец! Дружил с Барбару, бывал у Петиона. Если не врут, пользовался благосклонностью самой мадам Роллан31. Кстати, навещал ее в тюрьме... Его хотели арестовать еще в июне, но мы с Камиллом заступились. Кстати, был слушок, что Шарлотта Корде перед тем, как зайти в гости к гражданину Марату, навестила своего давнего знакомого д'Энваля...

Я не нашелся, что ответить. Альфонс, любитель старинных манускриптов и собиратель народных баек, – знакомый Корде! Хотя почему бы и нет? Что я о нем знаю? Хорошо, что я не стал с ним откровенничать!

– Я его не осуждаю, – продолжал Вильбоа. – Тогда, года два назад, трудно было еще разобраться. Помню, в мае 92-го к Жоржу зашел Пьер Верньо, так они до утра спорили, что лучше – республика или монархия. Жорж вдвоем с Камиллом защищали Его Величество буквально с пеной у рта. А с Барбару я и сам дружил. Да и кто с ним не дружил! Вот Андре Шенье...

Невольно вспомнился разговор с гражданином Огрызком. Я усмехнулся.

– «Уйду, уйду я вдаль искать себе обитель! Приют, где жизнь моя смирит свой буйный бег...».

– «...Могилу, где мой прах найдет себе ночлег», – негромко закончил Шарль. – Звучит страшновато – особенно теперь. Прямо-таки о наших с вами делах...

Я молча кивнул, не желая развивать эту тему. Да, не всем дано даже это. Не всех пускают на серое близкое небо...

– Я вас расстроил? – удивился Вильбоа. – Помилуйте, гражданин Люсон, сейчас Альфонсу ничего не грозит. По крайней мере, пока.

Я вновь кивнул, собрал бумаги и молча встал. Вильбоа проводил меня внимательным взглядом, но ничего больше не сказал. И мне вдруг показалось, что этот парень о чем-то догадывается. Почему бы и нет? Если даже отставной бриссотинец д'Энваль смог что-то разглядеть своими близорукими глазами...

Уже уходя, я внезапно обернулся и задал вопрос, который давно не давал мне покоя.

– Гражданин Вильбоа, – начал я, пытаясь найти правильные слова, – вы – человек достаточно влиятельный...

– Я? – Темные глаза удивленно мигнули. – Помилуйте...

– Не все дружат с Демуленом. Не все называют гражданина Дантона Жоржем. Могу предположить, что вы – член Якобинского клуба...

– С момента основания, – парень горько усмехнулся. – Кажется, понял, можете недоговаривать... Вы хотите спросить, почему я не смог спасти Мишель?

Да, я хотел узнать именно это. Получалось что-то страшное, поистине невозможное – Вильбоа дружил с теми, кто убил его любовь!

– Вы, похоже, не очень разбираетесь в здешней кухне, гражданин Люсон...

– Пожалуй, – не выдержал я. – Зато могу сказать что это кухня – адова!

– Можете не декларировать свои политические симпатии, – вздохнул он. – Я – человек наблюдательный, и давно заметил, какого вы цвета... Мишель поступила очень неосторожно. Она играла главную роль в «Памеле» Невшато. Именно за эту постановку Театр Нации...

– Королевский театр, – вновь не сдержался я.

– Да, бывший Королевский театр был закрыт решением Комитета общественного спасения. Это же решение предусматривало арест всей труппы. Освободить Мишель, даже временно, до суда, мог тоже только Комитет гражданина Робеспьера. Ни Камилл, ни Жорж... гражданин Дантон... в этот Комитет не входят. Более того, у гражданина Дантона сейчас скверные отношения с... Не буду уточнять. Я кивнул, вспомнив задушевные беседы с гражданами Вадье и Амару.

– Жоржа обвиняют в «снисходительности». Жоржа! Того, кто взял Тюильри! Поэтому мы решили подождать – суд должен быть не скоро. Но при обыске у Мишель нашли письма ее брата, он сейчас в Лондоне. Письма были, признаться, очень откровенными. А дальше – просто. Следователь доложил в Комитет, тот проголосовал за немедленный суд. Все случилось быстро – за несколько часов, мы просто не успели вмешаться. Ну, а из конторы гражданина Фукье де Тенвиля вырваться сложнее, чем из упомянутого вами ада... Камилл бросился к Робеспьеру, они ведь друзья детства. Но даже Робеспьер не может отменить приговор...

– Даже он? – поразился я. – Да что же за порядки в вашей преисподней?

– Знаете, гражданин Люсон, – усмехнулся Шарль, – я рассказал о вас Камиллу – несколько дней назад. А он мне и говорит: «Ск-кажи своему спасителю, чтобы уносил н-ноги! Д-добрые патриоты его след в-взяли...» Признаться, не знал, как вам и рассказать...

– Ноги уносить? – хмыкнул я. – Не дождутся! Итак, подписи Робеспьера мало...

– Мало даже решения Комитета спасения. Нужны подписи Вадье, Робеспьера и прокурора Шометта. А с Шометтом столковаться не легче, чем с Эбером, будь он трижды неладен!.. Имей я хотя бы дня два, то просто попытался бы устроить ей побег. Но приговоры приводятся в исполнение в течение двенадцати часов... Поэтому отнеситесь к предупреждению Камилла серьезнее...

– За предупреждение – спасибо, – кивнул я. – Только гражданину Демулену тоже стоит подумать. Помните сказку про ученика чародея?

– Камилл употребил другое сравнение, – Шарль зло усмехнулся. – Месяц назад он сказал Жоржу: «Мы с тобой вырастили свинью. Свинью, жрущую своих детей...».

Я развел руками – поистине, лучше не скажешь.

– Гражданин Люсон!

В голосе звенел металл. Услыхав такое, хотелось замереть на месте с поднятыми руками. Но я лишь хмыкнул и не спеша обернулся.

Гражданка Тома была бела от гнева. Стекла очков сверкали, как зеркала, которыми Архимед сжег римский флот.

– Между прочим, я сплю по шесть часов в сутки. Утром я занимаюсь больными, а вечером – покойниками. И если вы не хотите, чтобы я занялась вами утром, придется перенести это занятие на вечер!

Меня подстерегли аккурат у входа в заведение гражданки Грилье. Доктор Тома сидела на козлах небольшой коляски, сжимая в руке длинный кнут. В первый миг показалось, что кнут предназначен исключительно для моей скромной персоны.

– Я жду вас целый час, гражданин Люсон! За этот час я могла бы принять пятерых больных! Все, поехали-и только посмейте спорить!

Конечно, спорить я не решился. В таких условиях самый строгий военный устав рекомендует безоговорочную капитуляцию.

Мы ехали долго, но все мои попытки завести разговор игнорировались, если не считать ответом посвистывание кнута над головой бедной лошади.

Наконед слева показалось огромное здание с белыми коринфским колоннами и широкой мраморной лестницей. Гражданка Тома дернула вожжи, изрекла: «Стой!» и, пока я рассуждал, кому это сказано – мне или лошади, – быстро спрыгнула вниз.

– Вам что, Франсуа Ксавье, особое приглашение требуется?

Я не стал ждать упомянутого приглашения и без ропота проследовал вверх по лестнице, после чего был отведен на второй этаж. У двери я хотел поинтересоваться, куда мы попали, но гражданка Тома ограничилась тем, что подтолкнула меня в спину. Толчок вышел изрядный.

Я очутился в комнате, где меня первым делом приветствовал улыбающийся скелет, греющий свои кости у окна. Другой скелет, правда, обтянутый кожей и одетый в черный костюм, сидел за невысоким столом, заваленным бумагами и человеческими костями. Увидев меня, скелет в черном встал. Я не удивился, если бы последовало радостное замечание о вовремя прибывшем обеде, но вместо этого услыхал негромкий, слегка дребезжащий голос:

– Вы га-асподин Люса-ан? Пра-аходите, па-ажалуйста. Здесь кушетка, присаживайтесь...

Мы познакомились. Скелет в черном оказался доктором д'Аллоном («д'Алл-а-ан, ма-ая фамилия, ма-ала-а-дой чела-авек»), а скелет у окна – обычным учебным пособием для студентов.

– Мадемуазель де Та-ама меня предупредила, – доктор д'Аллон вздохнул и стал не торопясь водружать очки на худой длинный нос. – Итак, сударь, у ва-ас все признаки тяжела-ай ка-антузии – обма-ароки, неадекватная реакция...

– Вскрывать будете? – не выдержал я. Последовал тяжелый вздох, маленькие глазки оценивающе смерили меня с ног до головы.

– Па-ака ва-аздержимся, ма-ала-адой человек, а-аднако в дальнейшем... Снимите, па-ажалуйста, плащ...

За плащом последовали камзол, жилет и рубашка. Меня осматривали долго, наверно, не меньше, чем раба на аукционе в Санто-Доминго. Затем снова послышался глубокий вздох.

– Галлюцинациями стра-адаете?

– Страдаю, – согласился я. – Сейчас мне кажется, что я в каком-то странном месте, вокруг скелеты...

– А-астраумно, а-астраумно, ма-аладой чела-авек! Ну, можете а-адеваться...

Я повиновался, после чего был выставлен за дверь, и в кабинет ворвалась гражданка Тома. Пробыла она там не меньше получаса. За это время я успел как следует изучить местность, узнать, что заведение, куда меня отконвоировали, – бывшая Королевская медицинская академия, – и принять целый парад несчастных в повязках и с костылями, бродивших взад-вперед по коридору. Наконец гражданка Тома вышла из дверей, причем вид у нее был весьма озабоченный.

– Ну что? – усмехнулся я. – Поехали на вскрытие?

– Подойдите, пожалуйста, к свету, – каким-то странным тоном попросила она.

Мы отошли к окну, и Юлия осторожно повернула мою голову:

– Нагнитесь, будьте добры...

И тут я понял – глаза! Кажется, я напрасно веселился...

– Не понимаю...

Юлия сняла очки и устало провела ладонью по лицу.

– Первый раз со мной такое. Тогда, в часовне, я заметила... Вернее, мне показалось, что ваши глаза... Нет не буду; такое вслух лучше не произносить. К счастью я ошиблась. Наверно, свет...

– А что ска-азал доктор? – я заставил себя усмехнуться.

– Именно это. Я ошиблась, у вас обычная контузия, последствия которой малоприятны, но вполне излечимы. Сон, хорошая еда...

Я не спорил. Тогда, в часовне, она и в самом деле что-то увидела. Сейчас же, при ярком живом свете, девушка вновь ослепла.

– Извините, что применила к вам форменное насилие, – по ее лицу промелькнула виноватая улыбка. – Надеюсь, вы не станете особо надо мной изгаляться?

– Подумаю, – нахмурился я. – А может, вам сначала на лягушках потренироваться?

– Вы! – Ее глаза знакомо блеснули. – Вы... Вы... Вы – симулянт, Франсуа!

Внезапно мне захотелось ее погладить – как гладят маленького обиженного ребенка.

– Я не симулянт, Юлия, – слова вырвались сами собой. – Я просто дезертир.