Глава 11.

Под оболочкой мистера Котта скрывались помертвевшие кости, влажные и блестящие. Весь мистер Котт был мешком с костями, грязными, но все еще влажно-блестящими. Его череп поедал овощи, тут же превращавшиеся в гниль. Джек Болен тоже был мешком с дохлятиной, в котором кишмя кишела гадость. Но внешняя оболочка, раскрашенная и благоухающая, продолжала всех дурачить. Он видел, как она склоняется над мисс Андертон, сочась вожделением, как из нее изливается ее мокрая липкая сущность и мертворожденные слова вываливаются из челюстей. Некоторые из них заползали в складки ее одежды, впивались в ее кожу и пролезали внутрь.

– Люблю Моцарта, – произнес мистер Котт. – Сейчас я поставлю эту запись.

Все тело мисс Андертон чешется от липнущей одежды, приставших волос, праха и помета мертворожденных слов. Она чешется, разрывая в клочья одежду, потом хватает обрывки в зубы и проглатывает их.

– Дирижирует Бруно Вальтер, – замечает мистер Котт, вертя ручки усилителя. – Большой раритет эпохи золотого века звукозаписи.

Ужасные крики и визги заполняют помещение, и она понимает, что исходят они из нее. Ее сотрясают судороги – вся скопившаяся в ней мертвечина вздыбилась и поползла, стремясь вырваться на свет. Господи, как ее остановить? Она выступала из пор и струилась на пол, просачиваясь в щели между досками.

– Прошу прощения, – пробормотал Арни Котт.

– Ничего себе, так можно и напугать, Арни. – Поднявшись с дивана, она оттолкнула большую, темную, дурно пахнущую массу, облепившую ее. – Твое чувство юмора…

Он оборачивается и видит, как она срывает с себя последний лоскут одежды. Он откладывает кассету и приближается к ней, протягивая руки.

– Сделай это, – просит она, и оба опускаются на пол. Он быстро сдирает с себя одежду. Слившись в объятиях, они укатываются в темноту под плиту и замирают там в пыли и выделениях собственных тел, тяжело дыша. – Еще, – требует она и впивается ногтями в его тело.

– Случайная ошибка, – замечает он, вдавливая ее в пол и тяжело дыша ей в лицо.

Из-за плиты появляются чьи-то глаза, кто-то наблюдает за ними. Оно забросило клей, ножницы и журналы для того, чтобы злорадно упиваться каждым их телодвижением.

– Прочь, – задыхаясь, произносит она. Но оно не уходит. – Еще, – просит она, и оно заливается смехом. Чем тяжелее обрушивается на нее сокрушительный груз, тем громче становится смех.

– Гадлай меня еще, – повторяет она. – Гадлай, гадлай, гадлай меня, влей в меня свое гадло, мне нравится твое гадло. Не останавливайся. Гадл-гадл-гадл-гадл-гадл!

Джек Болен снижался над посадочной площадкой школы, поглядывая на Манфреда и пытаясь угадать, о чем тот думает. Погруженный в себя, Манфред Стайнер невидящим взглядом смотрел вниз, и черты его лица были искажены в такой отвратительной гримасе, что Джек тут же отвернулся.

«Какое мне дело до этого ребенка? Дорин права: выше головы не прыгнешь, а в результате постоянного присутствия Манфреда начали просыпаться шизоидные аспекты моей собственной личности».

И все же он не знал, как ему вырваться, почему-то у него было ощущение, что уже слишком поздно, словно время свернулось и навеки сковало его с этим несчастным немым существом, которое снова и снова ворошило и всматривалось в порожденный им мир.

Каким-то образом он впитал в себя мировоззрение Манфреда, и теперь оно исподволь разлагало его психику.

«Надо дождаться вечера, надо как-то дотянуть до встречи с Арни Коттом. Потом я смогу все бросить и вернуться в собственный мир, в собственное пространство и больше никогда не видеть Манфреда Стайнера. Арни, ради бога, спаси меня», – повторял он.

– Вот мы и прибыли. – Вертолет замер, коснувшись поверхности крыши, лопасти остановились.

Манфред тут же с нетерпением бросился к дверце.

«Значит, тебе хочется здесь осмотреться, – отметил про себя Джек. – Интересно, почему?» Он подошел к дверце и открыл ее; Манфред, не мешкая, выпрыгнул на крышу и побежал к уходящему вниз скату, словно знал дорогу наизусть.

Когда Джек вылез из вертолета, мальчик уже исчез из виду. Джек поспешил за ним к спуску и окунулся в школьную атмосферу.

«Дорин Андертон и Арни Котт, – говорил себе Джек, – два самых близких мне человека, которые значат для меня больше всего, благодаря которым я сохраняю связь с самой жизнью – и именно в эти отношения сумел внедриться Манфред: он разрушил самые важные для меня связи. Что же осталось? Оторванный от них, я автоматически потерял и все остальное – своего сына, жену, отца, мистера И. Я знаю, что меня ждет, если я шаг за шагом буду отступать перед этим ребенком. Теперь я понимаю, что такое психоз: полное отчуждение от объектов внешнего мира, особенно от значимых – от тепла живых людей. А что приходит взамен? Постоянная сосредоточенность на собственном сумеречном состоянии, на возникающих внутри флуктуациях, влияющих только на внутренний мир. Так расщепляются два мира, внешний и внутренний, теряя взаимосвязь. Они просто расходятся в разные стороны. И я стою на пороге отчуждения. Возможно, всегда стоял, возможно, что-то таилось во мне с самого начала. Но мальчик значительно продвинул меня вперед. Вернее, благодаря ему я проделал большой путь».

Мощная зацикленная энергия Манфреда, стирая все вокруг себя, проникает во внешний мир и поражает его. Таким ребенок был с самого начала, являя собой высшую точку развития шизоидного процесса.

– Манфред, подожди, – позвал Джек, медленно спускаясь за мальчиком в недра здания Общественной Школы.

Сильвия Болен, потягивая кофе, сидела на кухне Джун Хинесси и делилась с ней своими проблемами.

– А самое ужасное, – рассказывала она про Эрну Стайнер и ее детей, – как ни закрывай глаза, они вульгарны. Жаль, что приходится об этом говорить, но в последнее время мне так часто пришлось с ними общаться, что скрывать правду я просто не могу: я каждый день наталкиваюсь на их дурное воспитание.

Джун Хинесси в белых шортах и открытом лифчике шлепала босиком то туда, то сюда, поливая из стеклянного кувшина комнатные растения.

– И мальчик у них действительно странный. Он хуже всех, не правда ли?

– И он все время у нас, дни напролет, – передернув плечами, сообщила Сильвия. – Ты же знаешь, Джек занимается с ним, пытаясь вернуть в общество. Что до меня, так я бы таких уродов просто уничтожала; в конечном итоге, позволять им жить даже негуманно, ложное милосердие и по отношению к ним, и по отношению к нам. Мальчик будет нуждаться в уходе всю свою жизнь, он никогда не сможет покинуть лечебное заведение..

– Я хочу рассказать тебе, что сделал недавно Тони, – возвращаясь на кухню с пустым кувшином, перебила подруга. Тони был ее нынешним любовником, их связь длилась уже полгода, и Джун держала всех соседок, а особенно Сильвию, в курсе событий. – Мы обедали вместе в Женеве, во французском ресторане, ели улиток. Улиток подают прямо в ракушках, выковыриваешь их оттуда огромными вилками чуть ли не в фут длиной. Естественно, большинство продуктов там с черного рынка. Во всех таких ресторанах деликатесы исключительно с черного рынка. Я этого не знала, пока Тони не сводил меня туда.

– Улитки, – с отвращением вымолвила Сильвия, тут же начав размышлять, какие великолепные блюда заказала бы она, будь у нее любовник, приглашающий в рестораны.

Интересно, что чувствуешь, заводя любовную связь? Дело, конечно, непростое, но стоящее, если удается все скрыть от мужа. Вся сложность в Дэвиде. Впрочем, и Джек сейчас в основном работал дома, да еще свекор. К тому же она никогда не смогла бы принимать его, любовника, у себя дома из-за Эрны Стайнер – толстая мешковатая фрау тут же сообразит, в чем дело, и из истинно прусского чувства долга поставит об этом в известность Джека. С другой стороны, разве риск не являлся обязательной составной частью такой связи? Разве он не добавляет особой… прелести, что ли?

– А что сделает твой муж, если узнает? – спросила Сильвия. – Разрежет тебя на мелкие кусочки? Джек бы не преминул.

– У Майка у самого было несколько любовных интрижек. Конечно, он рассердится и может на недельку отправиться к одной из своих подружек, бросив меня с детьми. Но он переживет.

«Интересно, а были ли у Джека романы? – вдруг подумала Сильвия. – Маловероятно. Интересно, а что я буду делать, если выяснится, что были? Сможет ли это разрушить наш брак? Да. Я тут же обращусь к адвокату. Или не обращусь? – тут же усомнилась она. – Заранее ничего нельзя сказать…».

– Как ты ладишь со своим свекром? – спросила Джун.

– Неплохо. Он с Джеком и Манфредом отправился сегодня куда-то по делам. На самом деле я не так уж много провожу времени с Лео, он ведь приехал не отдыхать. Джун, а сколько у тебя было романов?

– Шесть, – ответила Джун Хинесси.

– Вот это да. А у меня ни одного.

– Некоторые женщины просто не созданы для них.

Сильвия восприняла это чуть ли не как личное оскорбление, намек на анатомическое несовершенство.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Психологически не приспособлены, – поспешила заверить ее Джун. – Для того чтобы сочинить и изо дня в день поддерживать некую версию, женщина должна обладать определенными качествами. Мне доставляет удовольствие, когда я выдумываю, что сказать Майку. Ты другая. У тебя простое и конкретное мышление: обман и вымысел не твой конек. К тому же у тебя прекрасный муж. – Она подчеркнула авторитетность собственного суждения, подняв брови.

– Джека целыми неделями не бывает дома, – ответила Сильвия. – Так что мне бы не помешал роман. Сейчас это, конечно, стало гораздо сложнее. – Она лихорадочно мечтала о чем-нибудь важном, неожиданном, увлекательном, что могло бы заполнить длинные пустые дни; ей до смерти наскучило сидеть на чужих кухнях, часами поглощая кофе. Неудивительно, что столь многие женщины пускались в любовные авантюры. Выбора не оставалось: или авантюры, или сумасшествие.

– Ты не можешь судить, если весь твой чувственный опыт ограничивается отношениями с мужем, – продолжила Джун Хинесси. – Ты так или иначе зависишь от него. А когда ты спишь с другими мужчинами, ты можешь более объективно судить о его недостатках. И если тебе кажется, что он должен что-то изменить в себе, ты можешь более решительно настаивать на этом. И себя ты сможешь лучше понять, имея дело с другими мужчинами, что-то исправить в себе, чтобы доставлять мужу большее удовольствие. По-моему, здесь никто ничего не теряет.

В таком виде супружеская измена действительно представлялась как полезное и здоровое занятие для всех заинтересованных лиц. В выигрыше оставались даже мужья.

Продолжая размышлять об этом и попивать кофе, Сильвия выглянула из окна и, к собственному изумлению, увидела приземляющийся вертолет.

– Кто это? – спросила она Джун.

– Понятия не имею, – тоже выглянув из окна, ответила та.

Вертолет замер около дома, дверца раскрылась, и из него вышел темноволосый симпатичный мужчина в яркой нейлоновой рубашке, галстуке, узких брюках и модных европейских туфлях из мягкой кожи. За ним появился бликмен, нагруженный двумя тяжелыми чемоданами.

Сильвия Болен почувствовала, как заколотилось ее сердце. Именно так она представляла себе любовника Джун Тони.

– Господи, кто это? Торговец? – В дверь постучали, и Джун бросилась открывать. Сильвия поставила чашку и последовала за ней.

– Кажется, я не совсем одета, – замешкавшись у дверей, заметила Джун, нервно ощупывая свои шорты. – Поговори с ним, а я пока сбегаю в спальню и переоденусь. Я не ожидала сегодня никаких визитов: знаешь, надо быть осторожными – мы здесь одни, мужей нет… – И она бросилась в спальню.

Сильвия открыла дверь.

– Добрый день, – произнес мужчина, обнажая в улыбке зубы идеальной белизны. – Вы хозяйка? – Он говорил с легким акцентом.

– Допустим, – робко и настороженно ответила Сильвия и окинула себя взглядом, проверяя, достаточно ли скромно она сама одета, чтобы стоять здесь и беседовать с незнакомым мужчиной.

– Хочу вам предложить прекрасный набор диетических продуктов, с которыми вы, возможно, уже знакомы, – промолвил мужчина. Он смотрел ей прямо в глаза, и тем не менее Сильвия не могла отделаться от ощущения, что он дюйм за дюймом изучающе разглядывает все ее тело. Она чувствовала себя все более неловко, однако возмутиться ей не приходило в голову: его манеры были обаятельны – в них сквозила скромность и в то же время неожиданный напор.

– Диетические продукты, – пробормотала она. – Ну, я…

Мужчина кивнул, и вышедший из-за его спины бликмен поставил один из чемоданов и раскрыл его. Корзинки, бутылки, коробки… все это ее очень заинтересовало.

– Рафинированное арахисовое масло, бескалорийные диетические сладости, чтобы ваша фигурка сохраняла стройность. Пшеничные побеги, дрожжи, витамин Е – витамин жизни… Но конечно, для такой молодой женщины он еще необязателен. – Речь незнакомца плавно струилась. Сильвия заметила, что склонилась над чемоданом так близко от него, что они почти касались плечами, и, испугавшись, отпрянула.

В дверях появилась Джун в юбке и шерстяном свитере. Увидев их, она тут же отступила и закрыла за собой дверь, так что продавец ее не заметил.

– Еще могу предложить широкий ассортимент деликатесов. Если мисс интересуется… – Он поднял кувшин, и у нее перехватило дыхание – это была икра.

– Боже милостивый, – как заколдованная, промолвила Сильвия. – Где вы это достали?

– Дорого, но стоит того. – Торговец сверлил ее своими темными глазами. – Не так ли? Воспоминания о днях, проведенных Дома: теплое пламя свечей, танцевальная музыка… дни любви в кругу приятных для слуха и зрения вещей. – Он широко улыбнулся.

«Черный рынок», – догадалась она.

– Понимаете, я живу не здесь, – произнесла Сильвия и почувствовала, как сердце заколотилось у нее в горле. – Я живу в миле отсюда по каналу. – Она указала рукой. – И… меня все это очень интересует.

Его улыбка озаряла ее безграничным сиянием.

– Вы здесь впервые? – заикаясь, спросила Сильвия. – Я раньше вас не видела. Как вас зовут?

– Отто Цитте. – Он вручил ей карточку, но она едва взглянула на нее, не в силах отвести взгляда от его лица. – Я давно занимаюсь делами, однако лишь недавно… в результате несчастного случая… дело было полностью реорганизовано, так что теперь я имею возможность непосредственно общаться с новыми покупателями.

– Вы еще заедете?

– Да, загляну попозже… и мы на досуге сможем рассмотреть весь мой прекрасный ассортимент импортных товаров. Всего хорошего. – Торговец выпрямился с кошачьей грацией.

– Привет, – настороженно произнесла Джун Хинесси, снова появляясь в дверях.

– Моя визитная карточка. – Отто Цитте протянул и ей рельефный белый квадратик. Дамы принялись внимательно изучать карточки.

Отто Цитте улыбнулся всезнающей белоснежной улыбкой и дал знак бликмену раскрыть второй чемодан.

Доктор Глоб сидел в своем кабинете в Бен-Гурионе, когда до него донесся резкий властный голос, явно женский. Потом он услышал извиняющиеся интонации сестры и догадался, что первый голос принадлежал Энн Эстергази, которая пришла навестить своего сына Сэма.

Он раскрыл папку на букву «Э» и нашел дело Эстергази Самуэля.

Мальчик был рожден вне брака через год с небольшим после того, как миссис Эстергази развелась с Арни Коттом, и поступил в лагерь под ее именем. Однако вне всяких сомнений он являлся сыном Арни Котта: все врачи безоговорочно признавали их кровное родство.

Вероятно, несмотря на развод, Арни и Энн Эстергази продолжали общаться, и достаточно близко, чтобы произвести на свет ребенка. Значит, их отношения были не просто деловыми.

Глоб задумался, каким образом можно использовать эти сведения. Есть ли у Арни враги? Ему по крайней мере об этом ничего не известно: Арни все любили, все, за исключением его, Мильтона Глоба. Похоже, он был единственным человеком на Марсе, пострадавшим от рук Арни, и эта мысль не добавила ему радости.

«Он поступил со мной бесцеремонно и антигуманно», – в миллионный раз повторил себе Глоб. И чем следует на это ответить? Он, конечно, может надеяться на другие компрометирующие мелочи. Какой, впрочем, от них толк?

Доктор Глоб еще раз перелистал папку. Странный мальчик, этот Самуэль Эстергази, уникальный случай в практике. Он напоминал какого-то доисторического человека, разновидность, отсеянную в процессе эволюции и обитавшую изначально в водной стихии. В голову сразу приходила теория, выдвинутая некоторыми антропологами, о том, что человек произошел от водных обезьян, обитавших на отмелях и в прибрежной полосе.

Интеллектуальный коэффициент Сэма равнялся всего лишь семидесяти трем.

И вдруг Глобу пришла мысль, что Сэм скорее относится к умственно отсталым, нежели аномальным детям. А Бен-Гурион не рассчитан для содержания умственно отсталых, и его директор Сьюзен Хейнес уже отослала обратно несколько малолетних пациентов, страдавших псевдоаутизмом и впоследствии оказавшихся обыкновенными имбецилами. Конечно, отбор все еще был затруднен из-за диагностических сложностей. Но в случае с Эстергази присутствовали и физические дефекты…

«Вот оно, – решил Глоб. – У меня есть все основания отослать этого ребенка домой. И пусть им занимается Общественная Школа, подлаживаясь под его уровень. Только с физиологической точки зрения он может быть назван „аномальным“, а в нашу задачу не входит забота об инвалидах».

«Но почему я это делаю? – спрашивал он себя. – Хочу отомстить Арни Котту за его жестокое обращение со мной? Нет, вряд ли; я не отношусь к мстительному типу людей – к ним относятся анально-экспульсивные особи и орально-кусающие». А Глоб давно уже отнес себя к генитальному разряду, предающемуся зрелому половому соперничеству.

С другой стороны, размолвка с Арни Коттом заставила его рыться в деле ребенка Эстергази… так что между этими событиями прослеживается хоть и небольшая, но связь, причинно-следственная связь.

Он вернулся к документам и вновь недоуменно нахмурился: что за странные отношения, в которых спустя несколько лет после развода сохранялась сексуальная связь! Зачем тогда было разводиться? Не столкновение ли честолюбий тому причиной? Энн Эстергази, несомненно, относится к властному типу женщин с доминирующими мужскими признаками. Юнг называл таких «духовно-одержимыми». Для успешных отношений с женщиной подобного типа необходимо сразу же захватить инициативу в свои руки и не отпускать ее. Одно из двух – или властвовать над ней, или быстро потерпеть поражение.

Глоб отложил папку и направился по коридору к игровой комнате. Посетительница играла в кости со своим сыном. Он подошел к ним и остановился, наблюдая за игрой, пока миссис Эстергази сама не подняла голову.

– Здравствуйте, доктор Глоб, – весело поприветствовала его она.

– Здравствуйте. Когда закончите, не заглянете ли ко мне в кабинет?

Приятно было видеть, как самонадеянное, уверенное выражение лица этой женщины исчезло, уступив место тревоге.

– Конечно, доктор Глоб.

Через двадцать минут она уже сидела напротив него.

– Миссис Эстергази, когда ваш мальчик впервые появился в Бен-Гурионе, у нас имелось много сомнений относительно природы его состояния. Сначала мы считали, что оно вызвано психическими нарушениями, возможно, травматическим неврозом или…

– Доктор, вы хотите сообщить мне, что, поскольку Сэм обнаруживает лишь интеллектуальную дефективность, вы собираетесь исключить его, верно? – решительно спросила женщина.

– Ну и физическую неполноценность, – добавил Глоб.

– Это не ваше дело.

Покорно соглашаясь, он взмахнул руками.

– Когда я должна его забрать? – Она побледнела, руки, вцепившиеся в сумочку, дрожали.

– Ну, дня через три-четыре, можно через неделю.

Прижав руку к лицу, миссис Эстергази невидящим взглядом уставилась на ковер, покрывающий пол кабинета. Время шло.

– Возможно, вам известно, доктор, – начала она дрожащим голосом, – что уже в течение некоторого времени я провожу кампанию против законопроекта ООН, предполагающего закрытие Бен-Гуриона. – Постепенно ее голос обретал силу и уверенность. – Если вы вынудите меня забрать Сэма, я прекращу свою деятельность в данной области, и можете не сомневаться: законопроект будет одобрен. Более того, я поставлю в известность Сьюзен Хейнес, почему я отказываюсь вам помогать.

Холодная волна ужаса захлестнула Мильтона Глоба. Он буквально оцепенел.

– Вы поняли, доктор? – осведомилась миссис Эстергази.

Ему удалось кивнуть.

– Доктор, я давно занимаюсь политикой, – вставая, продолжила Энн. – Арни Котт считает, что все это на самодеятельном уровне, но он ошибается. Уж поверьте мне, в некоторых сферах политики я достаточно проницательна.

– Да, я чувствую – ответил Глоб. Он тоже поднялся и проводил ее до двери.

– И пожалуйста, больше никогда не возвращайтесь к этому разговору о Сэме. Для меня он слишком болезнен. Мне гораздо легче считать его аномальным. – Миссис Эстергази посмотрела доктору прямо в глаза. – Считать сына умственно отсталым выше моих сил. – И, повернувшись, она легкой походкой зашагала прочь.

«Не слишком-то хорошо получилось, – заметил про себя доктор Глоб, трясущимися руками закрывая дверь. – Совершенно очевидно, она страдает садистскими наклонностями – мощные всплески неприязни в сочетании с направленной вовне агрессией».

Он снова сел за стол, закурил сигарету и задумчиво затянулся, пытаясь вернуть себе уверенность.

Когда Джек Болен вышел в коридор, Манфреда и след простыл. Мимо пробежали несколько ребятишек, вероятно, спеша к своим учителям. Джек двинулся вслед за ними, недоумевая, куда делся Манфред, да еще с такой скоростью. Что-то тут не так.

Впереди он заметил группу детей, стоявших вокруг высокого седовласого джентльмена с кустистыми бровями, в котором Джек признал Марка Твена. Манфреда среди них не было.

Когда Джек уже миновал их, Марк Твен вдруг прервал свой монолог, обращенный к слушателям и, затянувшись сигарой, поинтересовался:

– Дружище, я ничем не могу быть вам полезен?

– Я ищу маленького мальчика, который прилетел со мной, – остановившись, ответил Джек.

– Я знаю всех здешних мальчуганов, – ответила обучающая машина Марк Твен. – Как его зовут?

– Манфред Стайнер. – И он описал мальчика внимательно слушающему автомату.

– Гм-м, – ответила машина, когда он умолк, и еще раз затянулась сигарой. – Полагаю, вы найдете его с римским императором Тиберием. По крайней мере так мне сообщает руководство, которому поручено попечение над этим заведением, я имею в виду школьного мастера.

Тиберий. Джеку и в голову не приходило, что в школе представлены такие фигуры – развратные и безумные персонажи истории. Вероятно, Марк Твен догадался, о чем он думал, по выражению его лица.

– Здесь, в школе, вы встретите, сэр, не только образцы для подражания, но и примеры того, чего нужно избегать с наивысшим тщанием. Путешествуя по этим залам, вы встретите много разбойников, пиратов и негодяев, честно излагающих свои поучительные истории для просвещения юношества. – Марк Твен выпустил кольца дыма и подмигнул Джеку. Джек смущенно поспешил дальше.

Следующий раз он остановился у Иммануила Канта, чтобы справиться о направлении. Рядом с великим философом стояло несколько подростков.

– Тиберия вы найдете вон там, – ответила машина с сильным акцентом и с полной уверенностью указала дальше.

Джек последовал совету и через мгновение увидел хрупкую фигуру. Казалось, римский император стоял задумавшись, но как только Джек приблизился к нему, он повернулся и промолвил:

– Мальчик, которого вы ищете, пошел дальше. Ведь это ваш мальчик, не так ли? На редкость симпатичный юноша. – Тиберий умолк, вновь погрузившись в свои размышления. Джек знал, что на самом деле он подключается сейчас к школьному мастеру, который, задействовав все автоматы, пытается определить местонахождение Манфреда.

– В данную минуту он ни с кем не беседует, – сообщил Тиберий.

Джек двинулся дальше. Мимо промелькнула женская фигура среднего возраста, одарив его улыбкой: рядом с ней не было детей, и он не смог догадаться, кто это.

– Ваш мальчик с Филиппом Вторым Испанским, – проинформировала она и указала направо по коридору, добавив странным тоном: – Будьте добры, поспешите; мы будем вам крайне признательны, если вы выдворите его из школы, и чем быстрее, тем лучше. Спасибо большое.

Машина умолкла, и Джек поспешил в указанном направлении.

Как только он свернул, перед ним выросла бородатая аскетичная фигура Филиппа Второго. Манфреда рядом не было, но его неуловимый дух все еще витал здесь.

– Он только что отбыл, любезный сэр, – произнес автомат таким же обеспокоенным тоном, как и предшествовавший. – Найдите и выдворите его, чем заслужите всеобщую признательность.

Джек бегом бросился по коридору, чувствуя, как его подгоняет леденящий ужас.

– …всеобщую признательность – проводила его чья-то сидящая фигура в белой тоге, когда он проносился мимо.

– …как можно скорее, – подхватил другой седовласый мужчина в сером смокинге ту же литанию.

Джек повернул за угол и увидел Манфреда.

Он сидел на полу, прислонившись к стене и опустив на грудь голову.

– Почему ты убежал? – наклонившись к нему, спросил Джек.

Мальчик молчал. Он прикоснулся к его плечу; тот никак не отреагировал.

– С тобой все в порядке? – спросил Джек.

Манфред шевельнулся, поднялся на ноги и повернулся лицом к Джеку.

– В чем дело?

Манфред молчал, на лице мальчика отражались противоречивые чувства, не находящие выхода; он смотрел на Джека и словно не видел его, полностью погруженный в себя и не умеющий прорваться в окружающий мир.

– Что случилось? – повторил Джек. Но он и сам понимал, что ему никогда не удастся это выяснить: стоящее перед ним существо не умело выражать свои мысли. Между ними могла существовать лишь тишина, полное отсутствие понимания, бездна, которую никогда ничем не заполнить.

Мальчик отвернулся и снова сел на пол.

– Оставайся здесь, – сказал Джек. – Я попрошу их найти мне Дэвида.

Он устало поплелся прочь; Манфред даже не пошевелился. Дойдя до ближайшей обучающей машины, Джек попросил:

– Мне нужен Дэвид Болен, пожалуйста. Я – его отец. Я заберу его домой.

Машина являла собой Томаса Эдисона. Пожилой джентльмен вздрогнул, устремил на него взор и приложил руку к уху. Джек повторил свою просьбу.

– Гадл-гадл, – закивал автомат.

Глаза у Джека полезли на лоб. Он обернулся, но Манфред все так же сидел на полу, привалившись к стене.

– Гадл-гадл, – снова сообщил Томас Эдисон, открыв рот, и умолк.

«Это я? – в панике спрашивал себя Джек. – Это финальный психический срыв? Или…».

Но альтернативы он так и не нашел.

Дальше по коридору был виден еще один обучающий автомат, обращавшийся к группе детей: его металлический гулкий голос разносился по всему коридору.

– Гадл-гадл – сообщал он детям.

Джек закрыл глаза. С удивительной отчетливостью он понял, что его восприятие, его психика не обманывают его, что все происходит на самом деле.

Манфред Стайнер проник в структуру Общественной Школы, разрушив ее потаенный механизм.