Часть I. ВТОРЖЕНИЕ.

ГЛАВА 1.

Низкое, натужно покрасневшее солнце изо всех сил пыталось удержаться над горизонтом, но все-таки неуклонно клонилось к закату. Медленные воды широкой городской реки отяжелели. Желтый песок небольшого пляжа на берегу стал рыжим. Жара спадала. Легкий ветерок принес прохладу и запахи свободно задышавшего лесопарка.

Солнце устало, подумал Алекс, посмотрев на группу бесформенных фигур и вялые взлеты волейбольного мяча на другом конце пляжа. И все устали вслед за ним. Сам Алекс тоже здорово притомился за этот жаркий день. Неудачный день: с утра – бестолковый, после обеда – нервный и изматывающий и только к наступлению вечера, когда захотелось просто заорать на весь свет от всех его нестыковок и глупых сюрпризов, – хлопотливо-безмятежный. Да, подумал Алекс, хлопотливый и в то же время безмятежный. Это происходит тогда, когда хлопоты твои легки и не имеют никакого отношения к прожитому. И слава богу, что почти каждый его день заканчивается именно так. Потому что каждый вечер он гуляет с сыном.

Алекс затянулся сигаретой и цепко взглянул на воду.

Мальчик купался. Пологое дно реки – вода по колено на тридцать метров от берега – увело его опасно далеко. Но он этого не замечал, хотя еще вчера боялся заходить в воду без отца. Только что прошел катер, и быстрые веселые волны надвигались на малыша с середины реки. Он завороженно смотрел на их приближение и ждал встречи. И встреча состоялась. Эти длинные холмы на воде были так упруги и игручи, так мягко и забавно затолкали его в живот, что он азартно завизжал и изо всех сил захлопал растопыренной ладошкой по воде. Сердце Алекса дрогнуло. К черту твою унылость и жалобы, твои неудачи и усталость, сказал он себе. Посмотри, как счастлив твой мальчик, взгляни на него! Брызги плотным веером закрыли малыша от берега – только видно было, как сверкали расширенные детским восторгом глазенки, да рвался к берегу тоненький радостный крик:

– Пап, смотри! Смотри! Смотри!!

Вот и удивительное открытие, с улыбкой подумал он, оказывается, водичка разбивается на много-много маленьких кусочков. Он отбросил сигарету и, не снимая джинсовых шорт, вошел в реку. Разгоряченные ступни приятно заныли в прохладной воде, он расправил загоревшие плечи и двинулся к своему трехлетнему сыну. Сейчас побарахтаемся, и домой. Малыш, наверно, совсем продрог.

– Папака, иди сюда!

"Папака – это я!" – добродушно пояснил сам себе Алекс, подошел ближе и тут же получил в грудь дробный заряд обжигающих водяных брызг. Он закричал и замахал руками. И захохотал. Еще одно открытие: кусочки воды можно направлять, куда надо! А здесь как раз и папака подошел! Сын восторженно и выжидательно смотрел на него. Алекс зарычал и раскинул руки: "Вот я тебя сейчас поймаю!" Малыш заверещал и, высоко вскидывая ножки, размахивая ручонками, помчался к берегу.

Разморенный пляжный люд лениво обмякал в последние минуты сеанса в бесплатном солярии. Никто не купался, разговоры затихли – свершалась подспудная подготовка к неприятному уходу в город, к заботам следующего дня. Малыш выскочил на прибрежный песок, и пляж огласился его заливистым смехом. Он бежал, не разбирая дороги – по чужим одеялам, надувным матрасам, перепрыгивал через разложенные на песке вещи. Люди удивленно поднимали головы, кто-то засмеялся, кто-то беззлобно выругался… Полная рыхлая бабка впереди раздраженно поднялась и широко расставила тумбообразные ноги. Намерения ее не оставляли сомнений – оборвать маленького баловника!

Вот этого Алекс допустить никак не мог. Он хотел пробежаться с сыном до лесопарка, но – раз такое дело – прибавил ходу и позволил себе нагнать малыша. Он подхватил на руки брыкающееся тельце, поцеловал его в спинку и в тысячный раз удивился, сколько нежности находят губы в этой полупрозрачной, покрытой мягким светлым пушком коже.

– Все, мой хороший, все, успокаивайся! Давай-ка разотремся полотенцем и пойдем. Ты у меня совсем замерз.

Малыш соскользнул на землю и уперся отцу руками в живот. Алекс терпеливо стоял, выдерживая довольно чувствительные толчки, и улыбался. Сейчас мальчишка сбросит заряд от веселой погони, и Алекс займется им всерьез.

– Мама уже ждет нас дома с ужином. Ты собираешься домой?

Малыш немного успокоился, не отвечая, присел на песок, вырыл ладошками небольшой котлованчик и залил его речной водой. Благодушно посмотрел на свою работу и поднял голову:

– А что, папака, уже вечер? Вчера он узнал, что такое утро, день и вечер, вопрос прозвучал раздумчиво и основательно.

– Да, Микки, уже вечер. – Алекс сходил к кучке их вещей за махровым полотенцем и закутал в него сына. – Посмотри на солнце. Оно было высокое и белое, а теперь покраснело и скоро сядет за дома. А потом и совсем уйдет за горизонт. ("Надо будет как-нибудь объяснить ему про горизонт!") Станет темно, и наступит ночь. А сейчас, значит, вечер…

Он говорил, а сам уже сидел на корточках и осторожно растирал сына, сочетая различные виды массажа. Мальчик размяк, прислонился к плечу отца. Все, удовлетворенно подумал Алекс, наконец-то набегался вдоволь. Сейчас поужинает и спать будет как убитый.

– Устал, Микки? – ласково спросил он.

Малыш навалился на него всем телом и задумчиво поцарапал ноготком по отцовской груди.

– Нет, пап. Я еще хочу в песочек поиграть.

"Ну, это ненадолго, – подумал Алекс. – Он повозится, а я покурю". Он надел на сына шорты и маечку.

– Иди, во-он большую кучу кто-то накопал. Только в воду больше не заходи.

– Ага! – Оживший малыш подхватил свою лопатку и пластмассовый самосвал и поковылял к песчаной куче. Алекс закурил.

Солнечный диск коснулся крыш небоскребов на горизонте. Мегаполис Дельта, широко раскинувшийся на другой стороне реки, затихал и сонно глядел на свою вытянутую конечность – периферийный зеленый район, с трех сторон окаймленный речным изгибом. Отсюда Алекс наблюдал сейчас закат и вдруг подумал: как повезло Микки, что его родители живут в таком месте. Это был наиболее живописный и чистый городской район – удаленный от транзитных магистралей, с лесопарком, пляжем, непривычно незастроенным побережьем. Воздух здесь был всегда намного чище, нежели на "Большой Земле", дети и взрослые болели значительно реже.

Он удовлетворенно оглядел отдыхающих. Люди собирали свои вещи и тянулись к лесопарку, сквозь который шла аллея к жилым кварталам района. Скоро потопаем и мы, подумал Алекс, и этот день закончится. А завтра… Что принесет ему завтра? Он вздохнул.

Похоже, что уже давно продолжается не самый лучший период в его жизни, но что он может сделать, все так перепуталось… Он посмотрел на Микки – тот сосредоточенно сопел над строительством тоннеля в горах. Мой мальчик… Сколько же сил и времени ты потребовал у папы и мамы, чтобы вот так наконец говорить, бегать, строить. И сколько еще надо в тебя вложить! И ничего, малыш, ничего: пусть твой папа напишет одним сценарием меньше, не получит ту чуточку признания, которого когда-то так хотел, будет заниматься не тем, что-то недоделает для себя, неважно. Он знает, что происходит: он платит за любовь. И готов платить, пока жив. Потому что не знал он ее никогда, ни с одним человеком, а вот появился ты, и… К черту эту усталость, этот мировой кризис, безработицу, жалкие гроши за его работы, упреки жены – к черту всю эту картину: он знает, что если он любит, то все сумеет. Необходимо только время…

Он сильно затянулся сигаретой, ее кончик вспыхнул и зашипел. Необходимо время, Микки. Ничто не меняется в один день. Папа сумеет заработать, чтобы чаще и дольше быть с тобой рядом. И надолго уводить тебя из дома, от вечно раздраженной мамы. Но, может быть, в лучшие времена и она станет лучше, как знать… Все образуется…

Алекс опустил голову. Господи, что за дела! Мировое сообщество XXI века, чуть ли не плановый социализм, единая валюта, международные мегаполисы, звездолеты шарят по всем галактикам, везут на Землю руду, нефть… Почему кризис?! И такой длительный, уже несколько лет!

Он с досадой отшвырнул сигарету. Разве бы он согласился заниматься этим голографичес-ким кинематографом, если бы не безработица! Пит симпатичный и, похоже, способный парень и полностью захвачен какой-то идеей. И ему нужен компаньон. И именно такой, как Алекс… Почему – пока не очень понятно… Но ведь Алексу это неинтересно, он хочет зарабатывать тем, в чем его призвание, в чем он сильнее многих!

Ладно, писатель, умерил он свой пыл, много тебе удалось добыть этим своим призванием?, Ты почти безработный, сценарист. Кому сейчас нужны слова и сюжеты? Не те времена. И их надо как-то пережить: ведь у тебя Микки и Кэт… Он задумчиво почесал подбородок: выбора у него все равно нет, завтра он пойдет и узнает все подробнее. Удалось бы заработать хотя бы на хлеб у этого Пита, по сегодняшним меркам и это уже неплохо. Ну, во всяком случае, находиться в неизвестности ему осталось недолго. Завтра станет ясно, на ту ли лошадку он поставил…

Алекс посмотрел на часы, потом на мальчика. Тоннель обрушился, и песчаная гора украсилась живописной пещерой. "Сейчас мы соберемся, и я расскажу ему про Синдбада и остров, циклопов, – подумал Алекс. – Пусть еще поиграет, вон как пыхтит, интересно. Чем дольше нас не будет, тем лучше сумеет отдохнуть Кэт. Еще немного, минут десять". Он отвернулся к воде.

С Питом и его семьей он познакомился неделю назад. Жена Пита была подругой юности Кэт. А у женщин бывает так: через десять лет после выпуска из колледжа одной из них вдруг ударит в голову – хлоп! – и звонит соседке по парте! "Ну, как ты, милая? О-о! А мой-то… А твой?.. О-о-о!!" В данном случае в голову ударило жене Пита – Бобби, и она набрала номер Кэт… Результатом беспорядочной часовой болтовни по телефону стал скромный уик-энд двух семей на берегу реки.

Алекс согласился на совместное мероприятие неохотно: слишком озабочен и измотан он был. За последнее время он совершенно отчаялся заработать больше того, чего кое-как хватало на скудный ежемесячный набор продуктов. Главное, что не было никакой гарантии на следующий заработок. Он продавал свои работы случайно, по бросовой цене, часто отдавал авторство и каждый раз не знал, найдет ли покупателя снова. Да и запасы написанных в разное время сценариев и рассказов иссякали, а сейчас, без тихого рабочего места, дома с Микки и Кэт, он писать не имел никакой возможности. "Пиши ночью! – говорили ему. – Все так делают!" В ответ он только отмалчивался. Как бы он мог бегать по редакциям, искать работу, гулять с мальчиком, оберегать его и ухаживать за ним да еще держать фронт под натиском упреков неуравновешенной и вечно подавленной жены, если бы не спал!

Да, он не хотел идти на пикник и все-таки пошел: скандала с Кэт не хотелось. И когда познакомился с Питом, тот вдруг предложил ему сотрудничество. Сразу. Через полчаса после первого рукопожатия, как только пришло время выкурить по сигарете. Они отошли подальше от жен и детей, сели на траву около воды, и Пит без обиняков выложил свое предложение.

– Но почему я? – искренне удивился Алекс, даже не спрашивая о сути дела.

– Нас свела сама судьба, – тихо проговорил Пит. – Моя Бобби рассказала о вас то, что узнала от Кэт. И если это правда, то вы – человек, который мне нужен!

Алекс тогда с интересом рассмотрел Пита. Одного возраста с ним, за тридцать, узкоплечий, субтильный, не ровня невысокому, но жилистому Алексу. Одет аккуратно, и чувствуется здесь не заботливая женская рука, а врожденная приверженность к опрятности и достойному внешнему виду. И глаза – необычные: широко расставленные, зеленые, как изумруды. И чистые. Честные. "Ему можно верить, – подумал тогда Алекс, – я выслушаю его".

– И что же она рассказала? Пит улыбнулся:

– Да многое. Вы знаете эти женские разговоры и дальнейшие перепевы мужьям на кухне. В общем… я сумел составить о вас впечатление. А главное… – Он дотронулся до руки Алекса. – Вы ведь в детстве несколько лет жили в Китае?

– Да, – несколько удивленный, просто ответил Алекс. – Мой покойный отец был там в долгосрочной дипломатической командировке. Тогда как раз готовился проект создания Мирового сообщества. Он работал с китайским правительством. Мне было семь лет, когда я в первый раз попал в Пекин.

– И вы вернулись сюда уже юношей?

– Точно. – Алекс посмотрел на Пита. – А это имеет значение? Пит не ответил на вопрос.

– Кэт говорила, что вы все годы своего пребывания там посвятили буддизму… А ведь это немало: что-то около десяти лет…

Алекс разочарованно смерил Пита взглядом. А-а, понятно, еще один неофит буддизма, а скорее всего религиозный коммерсант. Собирается организовать секту и по возможности стричь с паствы денежки. Таких мы видели еще в Китае. Пачками. Как раз тогда там были нелегкие времена, как сейчас во всем мире. Такие периоды для сектантов – страдная пора: люди, лишившись в кризис привычных точек опоры, ищут их в мистике и религии. Надо же, удивился Алекс, вот так фрукт. А первое впечатление производит хорошее… Он подумал, как бы отвязаться поделикатнее, и решил ответить откровенно:

– Знаете, Пит, я до сих пор преклоняюсь перед учением Будды и действительно отдал ему немало времени… – Он запнулся. – Хотя это не очень верно: время-то я отдавал не столько ему, сколько кунг-фу. Пацан был, это понятно, хотелось научиться драться, а существует мнение, что китайское кунг-фу – такая штука, что ее без веры в Учение не освоишь… Ну, а в детские годы легко обрести веру. Тем более если чего-то очень хочешь в ответ. Но все это в прошлом. Как только я вернулся сюда – все ушло. Я был молод, мне захотелось этой, нашей жизни, цивилизованной, полной – не Пустоты, не Абсолюта. – Он пожал плечами. – Не знаю, может быть, я не прав. Но, – он улыбнулся внимательно слушавшему Питу, – в одну реку невозможно войти дважды, я ни о чем не жалею. Единственное, что во мне осталось из того, китайского периода, – привычка к неглубоким медитациям. Знаете ли, очень хорошо восстанавливает силы.

– Так мне и нужна именно эта ваша привычка! – радостно воскликнул Пит и схватил опешившего Алекса за плечо. Тот с удивлением воззрился на него:

– Но зачем?

Глаза Пита возбужденно заблестели, он приблизил к Алексу свое маленькое птичье лицо с огромными, почти изумрудными зрачками и зашептал:

– Я вам все расскажу, Алекс! Дело касается трехмерного кинематографа, ну вы знаете! Голографическое кино. Вы, наверное, и сценарии для него уже писали.

Алекс кивнул. Да, он написал пару вещей для голографической студии. И прошли они у режиссера на "ура". Только вот будут ли ставить по ним фильмы, а значит, и платить деньги – еще вопрос. Кино, которое использовало последние достижения в области создания динамических голограмм, появилось совсем недавно, и о массовом прокате даже и вопрос не стоял. Для него нужно было строить специальные кинотеатры со специфическим оснащением: достаточно того, что экраном, или, точнее, экранным полем, служил в них непосредственно зрительный зал. Да и производство прокатной аппаратуры тоже влетало в копеечку. Но Алекс, как профессионал кинематографа, знал, что игра стоит свеч. За этим зрелищем, за этим действом было будущее.

Он помнил, какое ошеломительное впечатление на него произвел первый просмотр экспериментального голографического фильма.

Под демонстрацию картины главреж тогда отдал второй по величине съемочный павильон студии. Строили когда-то его, обнося стенами поле площадью в тысячу гектаров, и, как полагается в помещениях такого объема, бардак здесь был страшный. Половина этого амбара была забита старинными каретами и макетами звездолетов; часть занимал костюмерный склад, но костюмы королев, лифы и корсеты вперемешку с рыцарскими доспехами попадались почему-то в самых неожиданных местах; в углах были свалены зазубренные ледорубы, кривые сабли, автоматы Калашникова и бластеры; после съемок фильма ужасов стены были залиты несмываемой "кровью"; в самом темном углу с потолка свешивался муляж висельника с выпученными глазами…

Ко всеобщему изумлению, как только включилась аппаратура трехмерников, все это исчезло, пропало, и Алекс оказался в пронизанном солнцем лесу. Его обступали вековые сосны, пахло хвоей – "неужели сделали и синтезатор запахов?" – где-то вдалеке кричала птица. Он посмотрел себе под ноги. Густая трава доходила почти до колен, она скрывала его ботинки, и хотелось сделать шаг и услышать шорох раздвигаемых стеблей. Алекс протянул руку, хотел дотронуться до ближайшего дерева, но рука прошла сквозь него, он не ощутил ничего, кроме пустоты.

"Чудно… и здорово! – восхитился Алекс. – Стопроцентный эффект присутствия! Мечта кинематографа с момента его рождения!" Он повернулся, жадно осматриваясь вокруг, и… Из-за сосны бесшумно шагнул человек в окровавленной одежде, темное лицо его было неподвижно, раскосые безумные глаза ничего не выражали. Правая рука его сжимала нож. Он молча развернулся, уперся в Алекса взглядом и с таким же неподвижным, ничуть не изменившимся лицом бросился на него…

Алекс потом со смехом вспоминал, как провел встречный удар ногой, названия которого из кунг-фу уже не помнил. И вместе со всеми хохотал над рассказом очевидцев, как он хлопнулся после этого на пятую точку и выкаченными глазами смотрел в спину уходящего в глубь леса фантома. Фантом невозмутимо прошел сквозь него и скрылся.

На самом деле в момент встречи с лесным убийцей Алексу было не до смеха. И он почему-то это хорошо запомнил…

– Алекс! Вы слушаете?

– Да-да, Пит… Я в курсе проблем трехмерников. Все это очень громоздко и дорого стоит.

– Вот! – вскинул указательный палец Пит. – А я решил эту проблему! – Он хотел было продолжить, но замялся. – Ладно, об этом потом, не сейчас… Но почему мне нужны именно вы? Единственное, что требует мое открытие от человека, – это способность к сосредоточению и управлению динамическими образами. Без этого ничего не получается. И это могут делать только спецы. И вы.

Он снова сблизил свое лицо с лицом Алекса:

– Вы находка для меня, не выписывать же мне на студию энтузиаста аутотренинга, буддиста или йога! Во-первых, я уверен, за уникальность услуги они потребуют дикие суммы. А во-вторых, они бы и не справились, это сможете сделать только вы с вашей писательской фантазией. Вы можете создать динамический образ – разве вы не занимаетесь этим каждый день, когда пишете свои сценарии? Вы можете управлять им – разве ваши замыслы в голове статичны?

И самое существенное из этих важнейших ваших достоинств – вы способны сосредоточиться и не упустить его! Потому что, по большому счету, вы – квалифицированный медитатор с многолетним опытом!

Только в этот момент Алекс и задал себе вопрос: что же такое придумал его новый приятель? Он хотел спросить, но тут их прервали. В ближайших кустах раздался громкий визг Микки и девичьи крики. Алекс только усмехнулся.

Две дочурки Пита, четырех и пяти лет, после краткого знакомства с его малышом сразу взялись за Микки всерьез. Сначала они учили его играть в ленточку, потом утащили показывать свои закопанные в землю секреты – гуляли с мамой они здесь часто; по возвращении из Страны Великих Секретов они затолкали его в кусты и стали строить шалаш, чтобы жить в нем одной семьей. Микки, поглядывая на отца, стоически пыхтел, прыгая через ленту; нахохлившись, выкапывал бутылочные стеклышки с фантиками из земли; сурово сведя бровки к переносице, таскал ветки для шалаша. Неизвестно еще, кто кого опекает, весело думал Алекс. По-моему, мой мальчик ведет себя как настоящий мужчина: отметя в сторону ложную гордость, помогает женщинам в их нелегких, но таких презираемых воином делах! Но, видно, подумал Алекс, слушая возмущенные крики Микки, и терпению настоящего мужчины когда-то приходит конец!

Женщины, хлопотавшие над покрывалом с закусками, подняли головы.

– Алекс! – сказала Кэт.

– Пит! – сказала Бобби.

– Посмотрите, что там еще! – выкрикнули они в унисон. И недоуменно поглядели друг на друга. Мужчины рассмеялись и отправились утрясать конфликт.

Под вечер Пит крепко пожал Алексу руку и сказал:

– Как только у вас появится свободная минута, приходите ко мне в студию. Я вам покажу такое, чего вы в жизни не видели. – И добавил: – Я надеюсь, что мы будем работать вместе…

Прошла неделя, и вот теперь Алекс собрался идти к Питу. Завтра.

Он очнулся от раздумий, снова взглянул на часы и негромко крикнул сыну:

– Микки Норман, молодой человек! Прошу вас собрать игрушки и пройти к воде, чтобы вымыть ноги!

– Па-ап! – капризно прогундосил малыш. Алекс отнесся к этому спокойно: если бы он услышал что-нибудь другое, это означало бы, что Микки уже не три годика, а намного больше. Он бесшумно подошел к мальчику со спины и быстро, но бережно подхватил его на руки.

– А-а-а! – заголосил Микки Норман, но сколько в этом голосе было игры и радости! Алекс зашел по колено в воду, прополоскал лопаточку и самосвал, обмыл мальчику ноги и надел на него носочки и босоножки. Потом он вынес сына на берег и поставил на землю. Все!

– Пойдем… – запыхавшись, пробормотал он и вбил ноги в старые резиновые шлепанцы.

– А сумки? – Микки ткнул пальчиком в сторону их вещей.

– О, чуть не забыл! – Алекс хлопнул себя по лбу. – Молодец, – сказал он и направился к вещам.

Он устало брел к сумкам, загребая шлепанцами песок, и думал о самом разном. О том, успеют ли они на автобус, и через сколько времени они приедут домой, и надо ли накинуть на Микки курточку, вроде бы с реки задул ветерок… И еще он думал, будет ли их ругать Кэтти за то, что они задержались, и что ему надо ответить, чтобы не было скандала… Он брел и думал, ощущая усталость и удовлетворение от того, что прогулка удалась, и даже забыл про Микки у себя за спиной.

И вдруг почувствовал, что происходит что-то необычное. Не страшное, нет! Необычное… Он замедлил шаг. Что-то как будто мягко толкнуло его в спину. Мягко и ласково, как будто котенок ткнулся в ладонь теплой мордочкой. Он встал как вкопанный и обернулся.

Микки стоял, опустив руку с лопаткой, около ног его замер блестящий после мытья самосвал. Микки стоял, и глаза его были распахнуты, а в них текли медленные воды реки. Микки стоял и смотрел на своего отца – так, как это могут делать только дети.

Отстраненно.

И изумленно.

И впитывающе.

Алекс тихо подошел к нему и остановился напротив. Микки поднял посерьезневшее личико:

– Папака, а мы всегда будем вместе, да?

И улыбнулся. И протянул ему руку.

А Алекс вдруг как-то в один момент потерял свое сердце. Оно ухнуло и пропало. И он не смог больше дышать. А потом он нашел его, и услышал в груди его биение, и задышал снова, но теперь знал, что оно уже никогда принадлежать ему не будет. Он отвел увлажнившийся взгляд, ничего не ответив, и некоторое время молча смотрел на почти закатившийся красный шар. А потом встал перед малышом на колени, взял в свои руки маленькую теплую родную ладошку и крепко прижал к губам.

И увидел, как засияли круглые глаза малыша.

Назавтра Алекс проснулся с необычно хорошим настроением. Он позвонил Питу и договорился о встрече. Потом рассеянно выпил чашку кофе, выкурил сигарету, улыбнулся, глядя на спящих Микки и Кэт, и вышел из дома.

Жил Пит не очень далеко, в коттеджном микрорайоне, который когда-то самолюбиво растолкал огромные небоскребы мегаполиса и теперь гордо стоял среди серых гигантов, радуя глаз видом пышных садов и ярких островерхих черепичных крыш. Алекс никогда здесь не бывал – его маршруты всегда лежали далеко в стороне – и поразился, насколько тихо, зелено и свежо может быть буквально в ста метрах от центральных улиц района. Он медленно, смакуя каждый шаг, проходил мимо цветистых изгородей из шиповника вокруг коттеджей, с наслаждением слушал жужжание шмелей, вдыхал запах свежескошенной травы. Алекс улыбался и думал: "Кое-где ничто не меняется, несмотря на мегаполисы, Глубокий космос и мировые кризисы. Или, если уничтожается, при первой возможности восстанавливается с мистической быстротой и точностью. И я знаю почему. Потому что сама Природа помогает человеку в этом строительстве… Таких тихих мест будет еще больше. Колонизация К-6, говорят, успешна, как ни на каких других планетах. А это значит, что и мы с Кэт сможем когда-нибудь жить вот в таком местечке…".

Нужный ему адрес он нашел быстро. К своему великому сожалению. Кто знает, чем его будет потчевать Пит, а вот прогулка вдоль тенистых коттеджных садов ему доставляла большое удовольствие.

– Алекс! – Пит спешил к нему навстречу от крыльца обширного белого особняка. – Не заблудились? Я вас уже жду, спасибо, что позвонили перед приходом. – Он подошел и дружески взял его под руку. – Пойдемте сразу в студию, в мой домик.

Они прошли по чистой гравиевой дорожке в глубь обширного яблоневого сада. Домиком Пит называл длинное аккуратное строение за особняком. Пит открыл широкую скрипучую дверь, и Алекс оказался в просторном и светлом помещении, больше похожем на лабораторию научного института, нежели на кинематографическую студию. Он огляделся.

Студия представляла собой широкий коридор, по обе стороны которого стояли громоздкие и миниатюрные приборы самой разной формы и неизвестного назначения. Располагались они на полу, на специальных фигурных подставках и на бесчисленных железных столиках вдоль обитых белым пластиком стен. По полу от двери бежала красная ковровая дорожка и утыкалась в небольшую пустую сцену в другом конце помещения. Возле сцены приветливо мерцал монитор компьютера, в единственном окне тихо гудел кондиционер. Было чисто и светло. Алексу здесь понравилось.

– Проходите! – Пит подтолкнул Алекса к маленькому диванчику возле пустого письменного стола. – Сейчас будем пить кофе. Курите, Алекс.

Пит засуетился возле белого шкафчика с надписью «Аптечка» и достал из него пепельницу, чашки и кофейник. Потом бестолково потоптался с кофейником в руках, что-то пробормотал, близоруко сощурил глаза и вышел за водой. Алекс улыбнулся ему вслед. Он заметил, что Пит волнуется, и очень хорошо его понимал. Так же и он, когда еще был штатным сценаристом одной крупной киностудии, суетился и терялся, когда режиссер вдруг заходил к нему в кабинет и просил почитать неоконченный сценарий.

Это и приятно, и волнительно, и страшно – когда отдаешь на суд людской дело своих рук…

Пит скоро вернулся, они выпили кофе, покурили, поболтали о пустяках, посмеялись. А потом Пит вдруг отодвинул свою чашку и встал с места.

– Я ничего не буду вам сейчас подробно объяснять, Алекс, вы поймете сами. Скажу только: вы видели ту аппаратуру, которая требуется для записи и воспроизведения трехмерного фильма – кинокамеры, компьютеры, лазерные проекторы, пленка размером с паруса фрегата! Ничего не поделаешь – таков процесс и технология! – Он не к месту засмеялся, развел руками, а потом остановил на Алексе вдруг посерьезневший взгляд. – А теперь идите за мной.

Пит прошел по ковровой дорожке до самой сцены, повернул налево и исчез за своими приборами. Алекс проследовал за ним и увидел массивный сейф с кодовым электронным замком. Пит покопался с набором кода, открыл сейф и достал из него…

Алекс ожидал увидеть нечто необычное: все-таки он был здорово заинтригован. Он подался вперед, вытянул шею и заглянул Питу через плечо. И не смог удержать разочарованного фырканья: тот держал в руках всего лишь какой-то оранжевый ребристый шлем и пластиковую коробку с заплечными ремнями. Пит повернулся к нему, обеими руками прижимая к себе предметы.

– Не фыркайте, Алекс. Не фыркайте. Здесь, – он кивнул на шлем и коробку в своих руках, – вся голографическая техника современности. Все эти их бесчисленные приборы, которые производят трехмерную динамическую голограмму, – вот в этих штуковинах И что самое главное – у меня в руках весь процесс: и студия, и кинотеатр! Шлем – съемка, а генератор, – он вытянул вперед коробку, – воспроизведение! Ну, каково?

Пит выгнул грудь, и огромные зеленые глаза его наполнились гордостью. "Забавный Пит, – подумал Алекс. – Забавный и хороший человек. А если это правда – то, о чем он говорит, то он еще и талантливый ученый… Да, но при чем тут я?" Если Алекс и уловил кое-что из всех объяснений, то ему это было не интересно. Ну, прорыв в технологии, ну открытие… Но он-то ведь сценарист, а не "киньщик". Ему действительно наплевать на технологию кинопроизводства. Он хочет заработать денег и что-то не видит здесь такой возможности… Правда, Пит что-то там говорил про удержание образов – это Алекс умеет, может быть, удастся помочь ему, хоть что-то заработать. Но что нужно делать?

Пит как будто услышал его немой вопрос.

Он протянул ему шлем и коробку.

– Наденьте это, Алекс. Не бойтесь. Мы сейчас проведем первое испытание, и вы поймете, на каком счастливом пороге голографического будущего мы находимся.

Алекс осторожно взял в руки шлем и надел его на голову. И вздрогнул: шлем у него на голове ожил и осторожно, но чувствительно впился сотнями миниатюрных выдвижных щупов в кожу головы. Алекс схватился за голову обеими руками.

– Не трогайте! – вскрикнул Пит. – Это не опасно. Сейчас вы привыкнете к ним. Это считывающие сенсоры.

Алекс пощупал ребристую поверхность шлема и обратил внимание, насколько он объемен: его голова была сейчас размером с большой арбуз.

– Пит, – позвал он – тот как раз прилаживал коробку у него на груди, – слушайте, а что там внутри жужжит?

– Где? В генераторе или в шлеме?

– И там, и там.

– Аппаратура уже заработала, Алекс… Я сейчас объясню. Грубо говоря, шлем выборочно считывает из вашего мозга только визуальную информацию, и никакую другую. То есть он воспринимает и обрабатывает те микроимпульсы, которые строят в вашей голове некий видеоряд. Ваши фантазии, сны, любые визуальные картины, воспоминания – все это он "видит". Потом он передает их вот в этот ящик. Он тоже гудит, потому что это голографический генератор. Там – мощный химический источник питания, лазер, портативный компьютер… ну и все остальное. Компьютер принимает кодированную информацию от шлема и воссоздает интерференционную картину голограммы на некой поверхности. Не спрашивайте – на какой и как: это мой будущий патент на изобретение. Лазер освещает ее и получает микроголограмму внутри генератора. А потом генератор разворачивает это изображение в нужном масштабе перед индуктором, то есть вами. Там, где вы хотите. И это уже не изобретение, Алекс, это – открытие! Таким образом, вы получаете трехмерную голографическую динамическую интерпретацию всего того, что вы только способны в настоящий момент себе представить.

И вот тут-то до Алекса наконец дошло!

– Так вы хотите сказать, что он разворачивает в пространстве мои мысли? – воскликнул он.

– Не мысли – образы! Поэтому-то мне и необходим оператор с вашими способностями. Если вы не сосредоточитесь, то не сможете создать даже самую плевую мизансцену. Я пробовал – у меня получается та же дикая каша, что творится и в моей голове.

Алекс продолжал восторженно осмыслять свое открытие:

– И что я представлю себе, то он и покажет?!

– Ну конечно! Представляйте себе что хотите! Вы же сценарист. Создавайте в голове сценарий и делайте свой фильм – без режиссера, без актеров, без бутафории. Без ограничений – так, как вы себе его видите, каким хотите видеть!

У Алекса закружилась голова.

– А звук, а запись?

– С записью проблем нет. Она сразу же производится компьютером, встроенным в генератор. А со звуком сложнее. Кое-какой стандартный набор в памяти имеется – вот эта синяя кнопка, видите? Там есть шум дождя, крики толпы, стрельба, гудки автомобилей, волчий вой, ну и так далее… А вот человеческую речь придется накладывать, как всегда – в звукосту-дии с участием актеров. Единственный человеческий голос, который у вас есть, – ваш. Хотите – используйте, можете сразу озвучивать своим голосом главного героя.

Алекса захватил исследовательский азарт:

– Давайте попробуем!

– Подождите. Если вы будете так волноваться, у вас ничего не получится. Успокойтесь, подумайте, что вы хотите создать. Начните с неподвижных или малоподвижных сцен. Это может быть спокойный морской пейзаж, пустыня, костер в лесу… Поняли? Успокойтесь, подготовьтесь, а потом нажимайте вот эту клавишу на боку шлема. Потом я вам дам специальный радиопульт, вы сможете управлять приборами, не вынимая руку из кармана…

Пит что-то еще говорил – Алекс уже не слушал. Он прикрыл глаза и успокоил дыхание. И расслабился, насколько это было возможно стоя.

– Пит, я могу сесть?

– Да, кресло перед вами. – Голос Пита зазвучал напряженно: он почувствовал настрой Алекса.

Алекс сел в кресло и выпрямил спину. Руки свесил с подлокотников, уронил на грудь подбородок, расслабился. Отработанная годами техника погружения возымела мгновенное действие. Мир молчания, в котором нет ни одной мысли и чувства, ни одного движения жизни, встал у него за спиной…

"Покой!" – сказал он себе заветное слово, и тут же великая тишина опустилась на него, тишина, в которой не было ничего и было все, которая поглощала все движения мира и все же не растворяла их, а несла. Несла в себе, чтобы исторгнуть в свет по мановению неведомой руки…

Слишком глубоко, пришла в голову тихая-тихая мысль. Алекс увидел ее на идеально гладкой, не волнуемой ничем поверхности восприятия и согласился и раскрылся навстречу. Мысль осторожно привнесла в мозг небольшое колебание, волнение, ментальную зыбь, и… Алекс получил возможность творить. Строить свой мир в мире иллюзий, в мире образов, которые там были так же реальны, как здесь была реальна улыбка Микки.

Улыбка Микки… Два года назад они все вместе – Кэт, Микки и он – поехали к морю. Микки к тому времени не только научился уверенно ходить, но и к тому же уже и бегал как угорелый. Правда, ножки его еще часто подгибались и он падал, но там, у моря, были дюны, на пляже – белый рыхлый песок, падать было небольно…

Он полюбил забираться на одну пологую дюну с троицей невысоких сосен на вершине.

Говорил он еще тогда плохо и, когда добирался до самого верха, только восторженно гукал и призывно кричал "па-па!". И Алекс вставал с пляжной лежанки и подходил к подножию дюны. Микки начинал подготовительно визжать, а Алекс кричал в ответ: "Давай!" И его мальчик кубарем скатывался вниз, мчался на всех своих младенческих парах и в конце концов зарывался ногами в песок и падал к ногам папы, и они вместе хохотали, отряхивая его мордочку от прилипших песчинок… Вот так и запала у него в сердце та картина – кукольное смеющееся личико его малыша, синее море, белые жаркие дюны и три сосны над головой Микки…

– Прекрасно!… – услышал он восторженный шепот Пита. – Поразительно! Вы гений, Алекс!

Он открыл глаза и… ничего не увидел.

– Я же забыл включить шлем! – пробормотал он.

– Я включил его, не волнуйтесь, вы просто не заметили.

– Но почему же тогда нет картины?

– Перед тем как вы очнулись, я убрал ее. – Пит показал миниатюрный радиопульт на своей ладони. – Дело в том, что, когда вы в рассредоточенном состоянии, смотреть не на что, воспроизводится всякая ерунда, вам самому было бы неприятно. Потом попробуете, когда будете один. А картина была, да еще какая! Включите воспроизведение записи, вон та клавиша на генераторе!

Алекс щелкнул клавишей и встал, замерев в напряженной позе. Перед ним была все та же сцена, экран дисплея и окно…

– Не волнуйтесь так, Алекс. Нужно несколько секунд, чтобы… – Пит не договорил, потому что яркое солнце ударило людям в глаза; там, где была стена, развернулась бесконечная синяя гладь; небольшие волны с белыми барашками на гребнях бесшумно накатывали на песчаный берег, а рядом с Алексом, прямо перед ним стоял маленький голый мальчик, смотрел ему в лицо и самозабвенно хохотал, выпячивая выпуклый животик и подгибая коленки. Картина была совершенно беззвучной, но, когда малыш сделал шаг и шутливо повалился на Алекса, тот рухнул на колени и выставил раскрытые ладони. Это был Микки, и он падал: разве мог Алекс стоять и рассуждать, реальность это или нет! Картина неожиданно пропала, а Алекс так и остался сидеть перед сценой с нелепо выставленными перед собой руками.

Пит тихо и довольно смеялся у него за спиной, а Алекс не торопился вставать с колен. Увиденное не удивило – оно его поразило… В этом нужно было разобраться. Прямо сейчас, немедленно, пока было живо еще ощущение.

Он ожидал увидеть просто голографическую картину и был к этому готов: все-таки не в первый раз, да и Пит подготовил его своими объяснениями… Но он не думал, что будет чувствовать! Это твое сердце, Алекс, сказал ему трезвый спокойный голос, это всего лишь сердце. Ты увидел мальчика и вспомнил, как это было с тобой тогда, у моря. У тебя все было хорошо, с Кэтти вы еще – или уже? – не лаялись, твой сценарий приняли в работу, впереди были две недели с Микки, и, когда ты обнимал его, все сливалось для тебя в одну песню. Вспомни. А сейчас ты пережил это заново…

Да, мысленно воскликнул Алекс, но это не походило на воспоминания, это… была волна! Это была эмоциональная волна, которая накатила из картины, как только я ступил на песок… Как только я ступил на песок… Как только я пересек границу голографической развертки… Он медленно поднялся с колен и стянул с головы шлем.

– Что с вами, Алекс? Вам плохо? – Пит, обеспокоенный его отсутствующим видом, подошел вплотную. Алекс, не глядя на Пита, успокаивающе положил руку ему на плечо:

– Нет-нет, все нормально. Мне просто надо кое-что понять… – Он повернулся к Питу спиной, снял с груди генератор и прошел к столу с недопитым кофе. Потом обернулся. – Скажите, Пит… А вы были вне картины?

– Конечно! Вы же развернули ее перед собой, хотя могли бы все представить так, что мы оказались бы в центре образа. Но это дело вашей техники, еще научитесь!

– И вы ничего не почувствовали во время воспроизведения?

– Не-ет… – Пит удивился.

Он не почувствовал, потому что был за границей голограммы! А Алекс пережил сильнейшее эмоциональное воздействие, как только упал коленями на песок, вошел в нее! Он внимательно посмотрел на беспечное лицо Пита. "Что же ты создал на самом деле, милый друг? Но сейчас я не буду тебе ничего рассказывать, мне надо проверить все самому".

– Я так и думал. Значит, мне показалось. – Голос Алекса зазвучал тверже: он принял решение и успокоился. – Что ж, Пит, я поздравляю вас, это действительно уникальная технология. Вы знаете, что большую часть дня я свободен, и отныне, если вы пожелаете, я полностью в вашем распоряжении. – Алекс помолчал и добавил: – Конечно, я не имею возможности работать с вами за будущие гонорары… Сами понимаете, кризис…

Пит замахал руками:

– Конечно, конечно, Алекс! Сейчас мы с вами все решим. Главное, что вы согласны!

Они еще долго в тот день сидели в студии и обсуждали будущую совместную работу.

На следующий день Алекс начал планомерные восьмичасовые тренинги по созданию динамических голограмм.

Первая цель, которую поставил Пит, была созданием короткометражного фильма воображением Алекса Нормана по его же сценарию. Конечная цель – демонстрация фильма, возможностей изобретения Пита Милтона и продажа прав эксклюзивного проката его аппаратуры крупнейшей мировой кинокорпорации "Синема Интернешнл". В случае удачной реализации всех планов Алекс Норман получал двадцать процентов от прибыли Пита Милтона. А до тех пор Пит, небедный человек, обязался выплачивать Алексу достойную зарплату. Настолько достойную, чтобы заботы о семье не отвлекали Алекса от его суперзадачи.

Условия контракта устраивали Алекса в полной мере. Двадцать процентов от ожидаемой прибыли должны были обеспечить его, Кэт и Микки на много-много лет вперед. И не просто обеспечить, а полностью изменить их жизнь. И Кэт, и Алекс получат то, о чем каждый из них мечтал. Кэт – свои наряды, положение в светской тусовке мегаполиса, интрижки – бог с ней, ее не изменишь… Алекс – спокойную жизнь и возможность писать: может быть, писать что-то другое, несюжетное, раздумчивое, главное. Да, это само собой: с Кэт и Алексом все ясно, а вот Микки…

Вот отчего у Алекса колотилось сердце от цифры двадцать процентов! Вот о чем была его настоящая мечта! Он даст Микки все лучшее, что только есть в этом странном мире. Все лучшее – путешествия, книги, игры, фильмы, образование… Он купит людей – тоже лучших: за деньги можно купить все! – преподавателей, тренеров, любую компанию, отношение, среду – черт-те что! – самое лучшее! Чтобы его мальчик рос в радости и силе, и расширялся сознанием и сердцем, и познавал мир без зажимающих восприятие травм. Чтобы потом, когда пробьет час испытаний – а это бывает с каждым, разве нет? – он мог решать свои проблемы сам. Достойно. И нести свой человеческий груз. Как мужчина и как мудрец…

Он с энтузиазмом взялся за работу.

Первая удача Алекса с созданием динамической голограммы оказалась вовсе не типичной. И дело было не в том, что он не мог хорошо сосредоточиться – это он умел. Но буддистская техника погружения, которую он когда-то культивировал, предполагала исключительную концентрацию. Концентрацию, которая исключает все остальное в мире. С закрытыми глазами. Пит же на следующий день потребовал от него работы не вслепую, а с полным пространственным контролем над разворачиваемой Алексом картиной.

Это было правомерно: генератор чутко отзывался на задание расстояний и масштаба, а возможности его были, мягко говоря, велики. Он мог создавать картины размером с гору и перемещать объекты на неограниченные расстояния. И если не получал ментальной команды, то продолжал движение объекта по заданной траектории. Это означало, что Алекс должен был наблюдать за тем, что делает, и контролировать картину, а значит – и в этом состояла вся трудность! – создавать голограмму с открытыми глазами, находясь в реальности студии.

С масштабом у него проблем не было: его он задавал уверенно. Любая картина послушно разворачивалась в пределах студийной сцены. Посторонние шумы и воздействия его, как правило, не отвлекали, тем более что Пит заботился об этом. Но вот сам фильм, который он начинал прокручивать перед собой, создавал непреодолимую трудность.

Алекс мог увлечься движением удаляющегося по прерии всадника без головы и начисто забыть об изумленной толпе у ворот форта на первом плане. Когда же он вспоминал о людях и сосредоточивался на формировании сцены, генератор отправлял всадника за горизонт, за пределы голографической картины. Пит тогда несколько секунд обреченно смотрел в окно на безголовую фигуру беспечного ковбоя у себя в саду и бросался к пульту. Генератор выключался: еще немного, и насмерть перепуганные соседки-домохозяйки озвучили бы творение Алекса. По-своему.

После нескольких подобных эпизодов Пит ввел в управляющий блок еще одну опцию – задание границ голограммы.

Работа, за которую Алекс получал стабильную зарплату, оказалась неожиданно изматывающей. Алекс приходил в студию раньше Пита, открывал своим ключом дверь и несколько минут сидел на диване с закрытыми глазами, настраиваясь на усилие нового дня. Усилие, которого не знал ни один человек в мире. Усилие, тяжесть которого определялась именно его необычностью.

Алекс однажды определил для себя, в чем состояла трудность его работы: он должен был демонстрировать не исключительную концентрацию, а всевключающую. Он должен был держать в голове всю картину и управлять каждым ее элементом. И выполнение такой задачи, по существу, требовало освоения дисциплины, по степени трудности сравнимой с идеальным выполнением буддистских методик.

Алекс понимал, что быстрых успехов в таком деле ожидать не приходится. И ход дел это подтверждал. Простые сцены с двумя-тремя героями или движущимися объектами в центре ему стали удаваться только через три месяца после начала тренинга. И это уже было достижением:

Пит при первой полноценной демонстрации даже кинулся ему на шею. Но вот многоплановые картины со сложными множественными перемещениями не давались…

Машина врезалась в опору моста и, смятая в гармошку, как ни в чем не бывало продолжала движение по магистрали, сквозь опору: Алекс в это время занимался дракой на обочине; в озверевшего наркомана из негритянского квартала палила дюжина полицейских стволов, а он стоял и стоял и падать не собирался, как Овод на расстреле: Алекс в это время выравнивал траекторию патрульного вертолета над сценой; хищный инопланетный монстр раскрывал огромную пасть над прелестно визжащей героиней и, тупо мигая, так – раззявленный – и застывал: Алекс был занят подоспевшим терминатором-спасителем.

Генератор не только запоминал заданные Алексом траектории. Характерной особенностью его работы было то, что для каждого объекта и персонажа он воспроизводил последнюю команду Алекса до тех пор, пока не поступала другая. И если Алекс забывал о ком-нибудь или о чем-нибудь, то получался конфуз. Именно поэтому его главный крутой герой после впечатляющего интимного эпизода вставал с постели и выходил в окно тридцатого этажа, влюбленные парочки, как сомнамбулы, бродили по лунным дорожкам на море, а жестокие убийцы с задумчивыми лицами замирали над своими жертвами.

Иногда Алекс не выдерживал. На бравого пожарника, который с методичностью идиота перебирал руками и ногами по небу – пожарная лестница под ним давно кончилась! – он молча смотрел, а потом начинал скрежетать зубами и с каким-то садистским удовольствием расстреливал его в упор. Из чего бы вы думали? Из огнемета!

Да, работа была не из легких. Но вот что удивительно: чем больше уставал от нее Алекс, тем сильнее становилось в нем стремление создать полноценный фильм. Он понимал: то, чем он сейчас занимается, – уникально и если выполнимо, то очень-очень немногими. И поэтому ему обязательно надо добиться успеха. Нельзя уповать только на деньги от проекта: мечты реализуются делом, твоим делом. Да, он писатель, сценарист. Но вот еще одна прекрасная возможность материализовать свои творческие фантазии: не на бумаге – в пространстве! Если коммерческий план Пита осуществится и его аппаратура станет достоянием "Синема Интернешнл", Алекс долгое время будет единственным дееспособным оператором. А это значит, что дадут зеленый свет любым его задумкам, любым сюжетам. Он наконец-то сможет вывалить из себя все, что копилось в нем, рвалось и не находило выхода под гнетом мелкой обыденности, неудач, злых попреков…

То, что так смешило Пита и выводило Алекса из себя, в то же время служило ему и хорошим подспорьем. Запоминающее устройство генератора послушно нагоняло морские волны на берег, сыпало медленный снег на деревья или сгибало их под ветром и дождем столько, сколько Алексу было нужно. Достаточно было задать погоду или интерьер с монотонно скачущей канарейкой в клетке в самом начале эпизода, и на этом фоне можно было работать, ни о чем не беспокоясь. Пит к тому же научил Алекса программировать некоторые стандартные перемещения, и Алекс теперь мог создавать довольно сложные динамические картины, которые работали без его контроля. Так, он мог спокойно заниматься диалогом генерала Гранта с янки в окопе на первом плане, а на заднем у него работала программа: пушки конфедератов поднимали к небу облака порохового дыма, а южане, как муравьи, суетились возле них. Заметить повторяемость действий было трудно: программа задавалась заранее и была довольно длинной.

Постепенно, где-то на пятом месяце совместной работы, Пит и Алекс собрали такой обширный банк задних планов – интерьеров, ландшафтов, погод, ветров, штормов, боев и пожаров, – что работать стало намного легче. Алексу стало удаваться многое. Конечно, еще во многом ему требовалась помощь и режиссера, и оператора. У него не было опыта работы с кадром, монтажа видеоряда, расстановки акцентов. На бумаге он прекрасно умел строить сцены и отображать нюансы – пространственное же воплощение сюжета требовало другого опыта. И все-таки он был сценаристом. Человеком, который привык примерять свое слово к возможному его изображению на экране. И поэтому режиссура и операторская работа Алекса становились все лучше и лучше.

Он увидел свет в конце тоннеля…

В круговерти проблем Алекс как-то забыл про то недоразумение, которое случилось с ним при создании первой голограммы. Но то, что было связано с Микки, откладывалось в нем раз и навсегда и рано или поздно должно было о себе напомнить. Перед началом каждого рабочего дня его неизменно посещало смутное подозрение, что он что-то не сумел сделать вчера, что-то забыл и оплошность эту надо бы исправить сегодня. Он отмахивался от неясного ощущения и начинал работать. А на следующее утро все повторялось вновь.

Однажды Пит забежал в студию и сообщил, что должен отвезти свою Бобби на демонстрацию коллекции женской одежды какого-то модного заезжего французика-модельера. Он должен отвезти ее именно сейчас, немедленно, француз пробудет в мегаполисе всего один день – "Ах, Пит, если бы ты видел! О-о-о!", – иначе его супружеству конец. Пит изложил это на одном дыхании, а потом сделал свирепую гримасу, полоснул себя ребром ладони по горлу и сорвался с места.

"Работайте один! Я скоро! Только до обеда!" – крикнул он в дверях, а Алекс только сочувственно улыбнулся в ответ. "У меня в распоряжении целый день в одиночестве", – подумал он и стал прикидывать, что бы он хотел сегодня попробовать создать. И вот тут-то, когда он впервые оказался без Пита с аппаратурой в руках, он и вспомнил о Микки на песке. И надел шлем.

Когда он воспроизвел ту давешнюю сцену в дюнах – а делал он теперь это с открытыми глазами, поместив себя в центр, – то сначала совсем забыл о цели эксперимента. Он настолько увлекся видом своего малыша, что прошло немало времени, пока к нему вернулся трезвый взгляд испытателя. И вот в тот момент, когда Алекс заставил себя успокоиться и отвлечься, он и почувствовал воздействие. Голограмма не хотела его отпускать. Та радость, которую он только что пережил, снова рвалась в него, поворачивала голову к сыну, толкала навстречу. Он заставил себя отвернуться от Микки и ощутил, как плотная волна вполне определенного эмоционального состояния – а теперь для него было неважно, какое оно, хорошее или плохое, – нахлынула на него с силой, которой было очень трудно сопротивляться. Он повернулся к сыну и выключил генератор.

Алекс тогда долго сидел на диване и смотрел в одну точку. А потом он целый день занимался тем, что создавал одну простую сцену задругой. Вот Кэт три с половиной года назад. У нее неснимаемый токсикоз беременности. Справиться с этим она не может, ей страшно и плохо, и поэтому она с ненавидящим лицом набегает на Алекса из кухни и выплевывает в него самые страшные оскорбления, которые только может придумать…

Вот они ранним утром у кроватки Микки. У него кишечный грипп, он не спит, Алекс но сит его подмывать в ванную каждые полчаса. Это уже третья бессонная ночь. Алекса тошнит от усталости, от неумеренного курения, от хлестких, грубых окриков Кэт…

Вот годовалый Микки с милой, наивной улыбкой ковыляет к двухлетнему мальчику – тот мрачно наблюдает за ним из-под тяжелых надбровных дуг и вдруг бьет его лопаткой по голове – раз, другой, третий… Микки не понимает, что это такое с ним делают, и беспомощно моргает с той же улыбкой на лице. А потом ему становится очень больно, ротик его искривляется, и он плачет, и поворачивается к Алексу, и даже не делает никакой попытки выйти из-под града ударов. А Алекс бежит, бежит изо всех сил с другого конца площадки, и сердце его сжимается от боли, и он проклинает себя и весь этот дикий, нелепый, больной белый свет…

К концу дня он стянул шлем и рухнул на диван. Он нашел объяснение. Он тоже сделал свое открытие. Внутри открытия Пита Милтона. И по значимости оно не уступало созданию ментально управляемых голограмм.

Алекс открыл, что генератор резонирует с эмоциональным состоянием оператора. А это означало, что если создаваемый образ вызывает у Алекса эмоции, которые чуть сильнее определенной отметки, то генератор воспроизводит не только образ, но и чувство. И сила этого чувства в резонансе настолько велика, что не идет ни в какое сравнение с эмоциями источника, то есть оператора. Генерируемое состояние полностью захватывает наблюдателя и бесцеремонно «включает» его в голограмму. Зритель теряет связь с реальностью и начинает действовать адекватно захватившему его чувству и развитию сюжета картины…

Алекс десятки раз повторял свой эксперимент. Он брал сюжеты из своей жизни – такие эпизоды, воспоминания о которых всегда вызывали у него бурную эмоциональную реакцию. В его сравнительно спокойной биографии это были картины, связанные либо с Кэт – и тогда он скрипел зубами от обиды и ярости, либо с Микки – и тогда он или смеялся, или любил, или заходился страхом за его жизнь, или испытывал ту боль, которую познавал его мальчик. К нему приходили и другие воспоминания, из детства: запах отцовских сигар, его рокочущий басок и теплые сухие губы, восторженное изумление перед необъятной тишиной первых успешных медитаций, гудящее напряжение перед контактным спаррингом с китайским мальчиком на татами… Их он не воспроизводил: слишком далеко отошло его детство, он делал ставку на свежесть и остроту последних переживаний.

Кэт и Микки… Всякий раз, погружаясь в созданную им голограмму, он находился на опаснейшей грани эмоционального срыва. Еще чуть-чуть – и Алекс Норман мог перестать существовать в студии и, перейдя невидимую грань, превратиться в персонаж. Он знал, что в таком случае, принимая живое некритичное участие в сцене, он как бы замыкал работу генератора, и эпизод воспроизводился бы им снова и снова, без конца… И он жил бы там – любя, ненавидя и пугаясь – до тех пор, пока не истощились бы аккумуляторы генератора. А хватало их, по словам Пита, надолго… Одним словом, без постороннего вмешательства Алекс не смог бы выйти из картины.

Конечно, ему каждый раз удавалось вырываться из собственной голограммы: все-таки он был не пассивный наблюдатель, а подготовленный к сюрпризам экспериментатор. Но по поводу потенциального зрителя он иллюзий не строил. Он понял одно – резонансная динамическая картина не выпустит из своей реальности никого. До тех пор, пока оператор не выключит свою дьявольскую аппаратуру.

Яблоневые ветви в саду почернели, звуки за окном смолкли, помещение студии погрузилась в темноту – настал вечер. Алекс уже давно почувствовал себя плохо: он не ел целый день, пил только кофе, голова кружилась, сосало под ложечкой. Давно пора было идти домой, но он не мог заставить себя встать с дивана: собственное открытие сразило его наповал, он должен был сделать выводы, понять что-то еще, уловить во всем этом главное… Скрип открываемой двери вывел его из оцепенения.

– Алекс! Вы еще здесь?! – Пит зажег свет и с удивленным видом остановился напротив компаньона. – Что-то случилось, Алекс?

Алекс поднял на него покрасневшие от усталости и сигаретного дыма глаза:

– Да… Случилось.

– Что? – Пит осторожно присел рядом на краешек дивана. – Что-то с аппаратурой?

– С аппаратурой как раз все в полном порядке. Дело в другом…

Алекс запнулся: он усиленно размышлял. Сказать сейчас? Скорее всего – нет: он так устал, да и Пита расстраивать на ночь… Не очень-то приятно услышать о своем открытии такие вещи. С другой стороны, он так и не успел увидеть всех аспектов проблемы, а Пит сумеет поразмыслить до завтрашнего утра… Надо сказать именно сейчас. Он вдруг почувствовал, что ему стало легче. Он сейчас сбросит на приятеля весь груз этого сумасшедшего дня и пойдет спать. Теперь только спать, домой. Микки и Кэт, наверно, уже отчаялись его дождаться. Он с кряхтеньем поднялся с дивана и устало улыбнулся встревоженному Питу:

– Не волнуйтесь. Я вам сейчас все объясню. Только скажите мне: вы способны соображать после встречи с французским модельером?

Через полчаса Алекс отзвонил Кэт и отправился домой. В студии остался неподвижно сидящий Пит, изумрудные глаза его были широко открыты от изумления.

На следующий день Алекс нашел Пита на том же месте – на диване рядом с «кофейным» столом. Определенно, руководитель проекта провел бессонную ночь: это было видно по осунувшемуся лицу и синякам под глазами. Но встретил он своего компаньона неожиданно оживленным и в непривычно возбужденном состоянии.

– А, пришли! – Пит вскочил навстречу Алексу, схватил его за руку и потянул за собой в глубь студии. – Алекс! Все плановые работы на сегодня отменяются! Сейчас вы мне продемонстрируете то, что открыли!

Опешивший от такого напора Алекс пробормотал:

– Конечно, Пит… Но как вы себе это представляете?

– Очень просто. Вы – оператор, я – зритель!

– Вы?!

– Ну, конечно! А как же иначе? Как еще можно удостовериться в реальности воздействия голограммы?

Алекс внимательно посмотрел на него и осторожно сказал:

– Пит, ведь это будет… Как бы сказать… Не очень приятно.

– Ничего. Я понимаю, что вы хотите сказать. Если все так, как вы изложили, я буду полностью во власти ваших переживаний. В вашей власти! – Он заглянул Алексу в глаза и положил ему руку на плечо. – Но… Вы, может быть, не заметили, Алекс, а мы уже давно с вами друзья… Я очень в вас верю и ценю вас. И не только за мужество и работоспособность… – Он поджал губы, немного грубовато оттолкнул Алекса и отвернулся. – Давайте, надевайте шлем и генератор. Начнем.

Алекс немного постоял неподвижно. Ему нужно было справиться со смущением от внезапного признания. И с охватившим его чувством незнакомой теплоты. И прислушаться снова к этим словам: "А мы уже давно с вами друзья…" – они нашли в нем согласие и отклик… Он хрипло произнес: – Спасибо, Пит… Начнем. Он стал молча настраивать аппаратуру, долго натягивал на себя ремни генератора. Хотя он и научился бегло управляться с пультом дистанционного управления, что избавляло его от необходимости иметь генератор под рукой, но все-таки предпочитал нажимать на клавиши и чувствовать вибрацию аппарата у себя на груди: он хотел осязать, держать в руках свой творческий инструмент. Как художник – любимую колонковую клеть. И сейчас он не спешил. Ему надо было сообразить, в какую же реальность погрузить жаждущего приключений Пита.

Воспроизведенные вчера Алексом резонансные темы были немногочисленны. Он проводил эксперимент со своим жизненным материалом, с событиями, которые когда-либо вводили его в состояние стресса или эмоционального всплеска. Но сейчас Алекс не хотел погружать Пита в перипетии своих отношений с Кэт или делиться с ним отцовскими переживаниями. Хотя бы потому, что это были довольно интимные вещи. Да и по отношению к деликатному Питу делать так было не очень корректно. Алекс находился в затруднении. И тут он подумал: но ведь не только жизнь заставляет нас плакать и смеяться. Вспомни, как ты дрожал от страха, или любил, или обливался слезами вместе с героями своих книг – написанных и только задуманных. Да и не только своих – фильмы, романы, стихи, спектакли… Боевики, фантастика, любовные интриги… Сколько ты их прочел, сколько пересмотрел на экране! Вспомни. Разве это не резонансный материал? Попробуй. А лучше – придумай сам. Тебе нравилась героика? Ну так почему бы тебе не испытать эмоциональный всплеск в хорошо поставленной героической сцене? Ведь до сих пор ты учился, конструировал – не творил. А теперь пришла пора попробовать создать полнокровное, эмоциональное действо. И если это удастся, то резонансная тематика расширится до бесконечности. "Но зачем, – спросил он себя, – зачем мне эта тематика?" И сразу же забыл свой вопрос, потому что уже был полностью захвачен поиском подходящего сюжета. Наконец он решился:

– Вы готовы, Пит?

– Еще бы!

– Не обессудьте, я буду вас пугать, страх у меня лучше всего получается.

– Ну, это понятно… – Пит ответил рассеянно, потому что уже сосредоточенно карабкался на сцену. – Вы только не переборщите. Здоровьем меня бог не обидел, и все-таки…

Алекс улыбнулся:

– Я с вами, Пит. Если что – сразу же выключу генератор.

– Ага… – Пит уже стоял на сцене неестественно прямо и смотрел на него. И, похоже, стал заметно волноваться.

Алекс надел шлем и почувствовал уколы считывающих сенсоров…

Он остановился как вкопанный на краю скалистой бездонной трещины и с отчаянием огляделся. И вправо и влево она тянулась метров на пятьдесят и упиралась в серые отвесные стены горного развала, в который он и вбежал, скрываясь от погони. Трещина была шириной метров в пять – в скафандре и с оружием ему ее не перепрыгнуть. Он мог бы попытаться, бросив дезинтегратор и хорошенько разбежавшись. В случае неудачного прыжка был еще шанс уцепиться руками за противоположный край. Он мог бы. Он бы это обязательно сделал, потому что на этой стороне шансов остаться в живых у него практически не было. Но Сила тяжести… На этой планете она была немного больше, чем на Земле. Совсем ненамного. Достаточно для того, чтобы он не допрыгнул. Он судорожно сглотнул, унял бурное дыхание и посмотрел вниз. Дна он не увидел.

Снизу поднимался тяжелый, маслянистый, желтый туман. Пахло гнилью и еще чем-то незнакомым, какой-то едкой химией. Он отвернулся от трещины и окончательно успокоился.

Что ж, сказал он себе, для каждого когда-нибудь наступает вот такая минута… В конце концов, это правильно. Не вести же мне этого… незнакомца к кораблю: кто его знает – он тоже может перепрыгнуть через трещину… Он кинул взгляд на единственное рахитичное деревце в трех шагах от себя и достал саперную лопатку. Быстро и умело окопавшись в корнях, положил около себя дезинтегратор и замер в ожидании. Ноздри щекотали неприятные запахи из расщелины, он хотел было надеть гермошлем, но передумал: сектор обзора тогда значительно уменьшался.

Он лежал и смотрел вдаль, откуда только что так панически бежал. Туда, где в коротком и страшном бою полег весь его отряд.

Пышный бесформенный кустарник на опушке густого красного леса был неподвижен. Толстые мачтовые стволы деревьев – «живунов» выпускали и втягивали в себя огромные пики колючих сучьев. За ними распускались объемным веером и со зловещим скрежетом схлопывались в багровые трубы папоротники – "оборотни". Над папоротниками шуршали гигантские кроны ядовитых "хлопушек".

Ведь надо такое, подумал он, даже этот чудо-лес был им не страшен – они спокойно проходили по проложенным дезинтегратором просекам. А вот какой-то шарик диаметром метра в два превратил его группу в скульптурную композицию. В мумии… Его не взял ни дезинтегратор, ни бластеры. Люди были бессильны и так и замерли в его лучах. И высохли. Стоя, не падая…

Он зло передернул затвор оружия. "Это коллекционер, – подумал он о шаре. – Таксидермист. Делает заготовки для своего музея. А потом собирает их и отправляет к себе домой… И ему все мало. Из меня он тоже хочет изготовить чучело. Как он это сделал с моими людьми…

Я убью его, – вдруг спокойно подумал он о шаре. – Убью. Не знаю как, но я это сделаю…" Он задумчиво посмотрел назад, на край бездонной расщелины: надо как-то исхитриться и отправить его на дно. Которого не видно.

Еле слышный шорох, как от возни тараканов под обоями, заставил его резко обернуться.

Кустарник на краю леса дрогнул. Шар наполовину вылупился из густой лиственной массы и настороженно замер. Он сжал зубы. Давай…

Алекс, не сводя глаз с Пита, нажал клавишу на шлеме, и картина пропала. Он почувствовал, как разглаживаются скорбные складки у рта, с лица стирается суровая маска. Пит, лежавший на животе с широко раскинутыми ногами, уткнулся головой в пол сцены и не издавал ни звука. Алекс молчал. Несколько секунд в студии стояла мертвая тишина. Потом Пит неуклюже встал на четвереньки, повернул голову и мутным взором посмотрел на Алекса.

– Вы в порядке? – спросил Алекс. Пит смешно потряс головой, встал на колени и недоуменно оглядел свою одежду.

– А где… скафандр? – слабым голосом пролепетал он. И зашарил руками на поясе. "Дезинтегратор ищет", – понял Алекс. И остался недвижимым: въедливый экспериментатор Пит Милтон должен был пройти весь путь пробуждения сам.

Пит еще постоял на коленях, что-то соображая. Его громкое смешливое фырканье застало Алекса врасплох: он вздрогнул. Когда Пит снова взглянул на партнера, в глазах его горели восторженные огоньки. Он обличающе вытянул указательный палец:

– Это… это вы со мной… Со мной такое сделали! – И разразился гомерическим хохотом. Алекс неуверенно улыбнулся в ответ. Пит вскочил, спрыгнул со сцены и подошел к нему. – Алекс, это было удивительно! Я все пережил с необыкновенной силой. Только скажите: я действительно окапывался, а потом залег? Алекс улыбнулся:

– Да, Пит, вы делали все точно по сюжету. И включились почти сразу, как только я создал ландшафт и вошел в образ.

– Да-да, я помню этот момент! Сначала я осматривал то, что вы создали, а потом меня охватила тревога, довольно сильная. И я стал думать о ней. А вместе с этим пришли и мысли вашего персонажа, и… все это подчинило меня. И приобрело такую значимость… Значимость реальности! Я стал им! И я прожил полной жизнью этот эпизод!

– И вы не пытались вспомнить настоящий мир и себя?

– В том-то и дело, что нет! Все происходило так, как вы и говорили: абсолютное погружение и… амнезия, что ли. – Пит почесал за ухом и смущенно произнес: – Ну и хорош я был, когда копал яму на собственной сцене…

Алекс тихо засмеялся. Он был рад, что эксперимент прошел без эксцессов. И еще он радовался тому, что у него получился резонанс на основе выдуманного им самим сюжета. Это означало, что он мог теперь создавать не только трехмерные картины, которые только имитировали присутствие зрителя в картине. Он мог теперь погружать сознание зрителя в иную реальность. А в этом случае эффект присутствия обсуждать не приходилось.

Все это нужно было хорошенько обдумать.

Партнеры уселись пить кофе. Алекс все больше помалкивал, а Пит все никак не мог успокоиться и пересказывал компаньону свои переживания, вспоминая все новые и новые детали.

– Что удивительно, Алекс. Мне вся картина врезалась в память до мельчайших подробностей. Лес, горы, шар… – Пит уставился в невидимую точку на стене и замолчал. Потом тряхнул головой. – Да. Поразительно… Но вы понимаете, что с помощью генератора можно, например, создавать мощнейшие обучающие методики? Ведь говорят же, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! И здесь вам не кино – погружение с вживанием в образ!

Он еще немного побурлил, но потом как будто споткнулся и замолчал. И уткнулся взглядом в кончик своей незажженной сигареты. Алекс удивленно посмотрел на него:

– О чем вы думаете? Пит поднял на него глаза:

– На самом деле, Алекс, все это чепуха – обучение, вживание… Здесь важно другое. Я думаю, насколько сильно воздействие вашего открытия на человека и не помешает ли это реализации наших планов…

– Не думаю, Пит. Ту же самую сцену я мог бы создавать без эмоционального включения. Я уже проверял. Я могу это контролировать. А значит, при плановом создании картины резонанса не будет, и зрители при просмотре воздействию не подвергнутся. Мы вполне спокойно можем продолжать наши прежние работы.

– Все это хорошо, – задумчиво протянул Пит, как бы не слушая. – Все это прекрасно, друг мой… Феномен генератора не помешает нам получить наши деньги, если мы захотим. Но он неразрывно связан с продаваемой нами аппаратурой, верно? Люди феномен получат как бы в нагрузку… И здесь надо думать… Алекс вопросительно поднял брови:

– Но разве мы не сможем найти ему достойное коммерческое применение?

Пит ответил ему невнятной усмешкой:

– Коммерческое применение? Конечно! – В голосе его засквозила ирония. – Конечно, Алекс, мы сейчас посидим и придумаем очень достойные вещи! Несомненно! Мы ведь с вами добрые, порядочные люди, у нас дети… Вы возьмете на себя ответственность показать миру "феномен Алекса"? Да еще и получить деньги за продажу патента?

– Но почему бы и нет?! – воскликнул Алекс.

– А вы еще не задумывались об этом? Это же, по существу, гипноз, Алекс! Сильнейшее гипнотическое воздействие со стопроцентным охватом аудитории! Такого не знал никто – ни один психотерапевт, ни один профессиональный гипнотизер! Граф Калиостро, если бы видел нас сейчас, умер бы от зависти! А гипноз всегда имел разное прикладное значение… Он лечил людей, мог привить несвойственные им полезные навыки, помогал пройти очищающий катарсис… – Пит вскинул на Алекса глаза. – А еще он всегда был мощным средством контроля над сознанием другого человека…

Алекса как будто кто-то толкнул в грудь. Он поднял руку и жестом остановил Пита.

– Не говорите больше ничего. Я понял, – сказал он тихим, надтреснутым голосом.

– Что вы поняли?

– Нам нельзя демонстрировать генератор.

– Почему?

Алекс посмотрел в умные и серьезные глаза компаньона и, хотя ответ был вовсе не нужен, сказал:

– Потому что вы создали не то, что хотели. Генератор – не кино. И не игра. Это – оружие.

ГЛАВА 2.

Десантно-транспортный звездолет космического флота планеты К-3 вынырнул из гиперпространства в районе Сатурна и мгновенно перешел в режим под кодовым названием "Летучий голландец". Все силовые установки корабля автоматически заблокировались, радиосвязь с планетой и внутри корабля временно отключилась, а спецблоки маскировки сделали его абсолютно черным телом для любого вида излучений. Молчаливая темная громада боевого корабля, сохраняя инерцию выхода из подпространства, бесшумно и стремительно неслась по направлению к Солнцу.

Генерал Пирс сильно растер ладонями длинное костистое лицо и оторвал взгляд от завораживающей звездной картины на экране монитора.

– Глен! – окликнул он капитана корабля. Тот поднялся со своего места за пультом управления, подошел к генералу и встал по стойке "смирно".

– Командор? – Молодое волевое лицо было бесстрастно, твердый взгляд голубых глаз по-уставному бессмысленно упирался Пирсу в лобную кость.

Пирс одобрительно посмотрел на капитана. Звание командора он получил перед самым отлетом десанта и сам еще не совсем к нему привык. А этот юноша, по всему видно, далеко пойдет: хорошая память и уставная выучка в таких делах доброе подспорье.

– Сколько времени вы намерены выдерживать режим маскировки?

– Не менее часа, командор. За это время мы прозвоним всю Солнечную систему и составим карту координат и траекторий патрульных станций Земли. Только после этого можно будет подключать к работе штурмана, определять маршрут и приводить в действие силовые установки.

Пирс удовлетворенно кивнул. Так называемый «прозвон» являлся гордостью военной науки колонии. Метод был основан на том, что уже давно освоили на К-3, а на Земле даже и не нюхали, – явлении телепортации. Мини-радары телепортировались в заданные пространственные точки, обследовали огромные сектора Солнечной системы и через некоторое время возвращались на корабль с собранной информацией. Патрульные станции Земли могли зафиксировать источник радиоизлучения и даже уничтожить его. Но не имели никакой возможности найти пославший его корабль. – Хорошо, капитан. Вы свободны. Глен щелкнул каблуками, лихо развернулся и прошествовал к своему месту строевым шагом.

Пирс с плохо скрываемой завистью оглядел стройную фигуру капитана. Да, подумал он, второе поколение колонистов К-3 никому показать не стыдно, кровь с молоком. Как один – что девки, что парни. Да и умом бог никого не обидел. Иногда просто жалко становится, что своих детей так и не заимел – ни на Земле, ни на К-3… Пирс опомнился и сжал в кулаке хищно раздвоенный подбородок. Да что ты такое говоришь, старый болван? Ты забыл, почему ты здесь, зачем тайком прокрадываешься к Земле? На корабле, напичканном новейшим вооружением, и с тысячами отборных молодых головорезов на борту? Он досадливо крякнул: проклятый фактор-икс! Если бы не он… Земляне оказались правы. И, как это ни нелепо, они второй раз заплатят за эту свою правоту. Другого выхода у колонистов нет.

Его размышления прервал приход начальника службы радиоразведки лейтенанта Стива Гордона. Полупрозрачные двери блока управления кораблем бесшумно раздвинулись, и высокая фигура главного электронного спеца возникла на пороге. Он подобно Глену вперил взгляд в Пирса и чеканным шагом промаршировал к командору:

– Первая серия радаров готова к телепортации, командор! Разрешите начать операцию сбора разведданных.

Пирс знал, что тратить время на выяснение деталей и дополнительные вопросы не имеет смысла: К-3 выделила ему лучших специалистов.

– Приступайте.

– Есть! – Стив развернулся и отмаршировал к капитану. Тихими голосами молодые командиры стали о чем-то совещаться.

Пирс задумался.

Последние данные от эскадры космических разведчиков говорили о том, что земные патрульные станции-роботы разбросаны в Солнечной системе довольно беспорядочно. Причем настолько беспорядочно, что определить зону скрытного появления боевого корабля в пределах охраняемого пространства не представляется для них возможным. Сложность состояла в том, что каждая станция работала в режиме свободного полета, то есть не имела точно заданной траектории и руководствовалась неограниченным набором заложенных программ. Спутники хаотично мотались между планет и с редкой периодичностью подавали на Землю скупые сведения об увиденном и услышанном. Такая безалаберная бдительность на первый взгляд колонистов производила довольно приятное впечатление, но вот что удивительно – специалисты К-3 рассчитали вероятность обнаружения корабля Пирса патрулем землян, и она оказалась неожиданно высокой.

Как только эти сведения легли на стол командора космического флота планеты К-3 Фредерика Пирса, он бегло ознакомился с ними и сделал для себя два вывода. Первый – в находчивости бывшим землякам не откажешь. И второй – несмотря на довольно плотное патрулирование, к вопросу защиты от инопланетного вторжения на Земле давно уже относились скептически. Это следовало хотя бы из того, что охранную службу несли станции-роботы, а не люди.

Пирс прекрасно понимал землян, потому что сам был свидетелем восхода и расцвета эры проникновения людей в Глубокий космос. Тогда, пятьдесят лет назад, когда стало доступным посещение любой из планет галактики, казалось, что контакт с инопланетной цивилизацией вот-вот состоится. Но за целых два десятилетия активного освоения межзвездных пространств не удалось найти ни одной высокоразвитой цивилизации. И даже, на худой конец, просто развитой – хоть было бы с кем перекинуться при встрече парой знаков на руках… Но время шло, и теперь даже самые ярые энтузиасты перестали надеяться на скорый контакт, которого когда-то все так ждали.

И тем не менее на Земле успела развиться целая научная отрасль организации контакта и – как закономерная антитеза – спецслужбы защиты от возможного нападения инопланетян.

Первые патрульные космические флотилии были очень внушительны. В их распоряжении находились новейшие модели космолетов и бортового оружия, лучшие летные кадры и техсостав космодромов. Рейды совершались "вживую", специально подготовленными пилотами, вся Солнечная система была разбита на патрулируемые квадраты. Ежечасно на Землю поступали рапорты от космических "пограничников", данные скрупулезно обрабатывались компьютерами.

Работа эта оказалась совершенно бесполезной, если не считать пользой пару раздолбанных вдребезги шальных комет: они опрометчиво пересекли незримую границу и создали гипотетическую угрозу столкновения с планетой Земля.

Их траектории лежали слишком далеко от охраняемого "объекта", но руководители служб не удивлялись их уничтожению. Сами бывшие пилоты, они прекрасно понимали тот энтузиазм, с которым скучающие патрули выпускали весь свой ракетный боезапас в безобидные глыбы из камня и льда.

В конце концов охранная флотилия была расформирована, и вместо нее в космос запустили роботов. Теперь же они создавали небольшую проблему для корабля Пирса, и Стив должен был с ней успешно справиться. Пирс повернулся к Гордону:

– Лейтенант! Оснастите микрорадары дезинтеграторами и при невозможности найти маршрут скрытного подхода к Земле уничтожайте станции, которые нам будут мешать.

Стив Гордон недоуменно нахмурился:

– Но, командор! При уничтожении станции в момент разрушения она посылает мощный сигнал на Землю. Это демаскирует наши действия.

Пирс поморщился: уж он-то должен был подумать об этом сам.

– Так… А если мы будем использовать депортаторы?

Озабоченное лицо Гордона просветлело:

– Это возможно. Ведь при воздействии депортатором происходит всего лишь перемещение объекта в другую точку: факт разрушения не имеет места. Вопрос только в том, куда телепортировать аппараты?

Пирс криво улыбнулся, и его раздвоенный подбородок выдвинулся вперед.

– Не имеет значения, лейтенант. Отправляйте их туда, откуда они уже никогда не смогут вернуться!

Генерал Пирс закрыл за собой дверь личной каюты и тяжело опустился в кресло напротив заваленного бумагами стола. Мягкий свет настольной лампы проявлял в темноте спартанскую обстановку его корабельного жилища и ложился на усталое, изборожденное морщинами лицо командора. Пирс протянул руку, взял со стола пластиковую папку с документами и увидел на гладкой поверхности собственное мутное отражение. Он внимательно всмотрелся в него, вяло выругался, отбросил папку и ослабил узел форменного галстука.

Старость – не радость, подумал он. Здесь, наедине с собой, он мог не демонстрировать энергичность и стальную волю. Он мог просто признаться себе в том, что его игры в этой жизни подходят к концу. И быть тем, кем ему и надлежало быть все последние годы, – стариком, который слишком устал для любых жизненных предприятий.

Он снова приблизил пластиковую папку к лицу. Когда-то он не шарахался от своего отражения. И вообще не шарахался ни от чего, ничего не боялся. И мало с кем считался в своей полной событиями жизни. Можно сказать, шагал по трупам… Потому и стал генералом на Земле. И главой экстремистского Общества эмигрантов. И командором космофлота на К-3. Пирс никогда не давал себе передышки, всегда рвался вперед. Наверно, не его вина – скорее судьба! – что все его предприятия были связаны с уничтожением себе подобных. В молодости это были тайные операции по ликвидации групп населения, охваченных массовыми психозами: иногда на перенаселенной Земле считали более рентабельным убивать, нежели лечить сошедших с ума соотечественников. В зрелые годы – создание мощной боевой машины под названием ОКЭ и реализация жестокого плана захвата космодрома. И вот на склоне лет, когда пора успокоиться и подумать о душе, – подготовка и реализация террористического налета на земной мегаполис Дельта…

Пирс обнажил крепкие желтые зубы в саркастической усмешке. Что ж, раз так написано ему на роду, он сыграет свою игру до конца. В конце концов, создание и обеспечение нормальной жизни в колонии К-3 еще тридцать лет назад стало делом его жизни. И это ему почти удалось. Почти. Если бы не фактор-икс… Но он разрешит и эту проблему. Получается, он не только разрушал и убивал – кое-что удалось и создать. Правда, как-то так всегда получается, что для этого необходимо идти на крайние меры…

Крайние меры. Он знал цену этим словам. Крайними мерами можно решить почти любую проблему. Только вот людской любви и благодарности ими не добьешься. Да и то – спорный вопрос, человеческая психика – сложная штука… Не дури, старик, оборвал он себя. Теперь поздно рассуждать о любви, а ответ на твой спорный вопрос – вот он, в твоей судьбе: тебя-то, волчару с железными зубами, никто никогда не любил, это точно…

Он раздраженно выхватил из коробки сигару, отхватил кончик гильотиной и, громко сопя, затянулся едким дымом. Ладно, подумал он, при чем здесь любовь? Он знает, давно знает закон своей судьбы и только поэтому выбирает успешные маршруты к цели. Возможно, это последняя его задача – уничтожить проклятый фактор, и он ее выполнит.

Как всегда.

Используя крайние меры.

И пусть вся Земля сгорит в аду, но его планета, его К-3, будет жить…

Генерал Пирс раздавил окурок в пепельнице и прикрыл глаза. Ему надо отдохнуть: скоро корабль включит двигатели и понесется к Земле. А это значит, что через несколько часов после старта начнется операция. Он попытался унять непрерывный поток мыслей и расслабиться, но не смог. Память перенесла его на четыре недели назад. В зал заседаний Координационного совета планеты К-3…

Небольшой мраморный Зал собраний был заполнен ровно наполовину. Высший совещательный орган колонии К-3 с особыми полномочиями в деле принятия ответственных решений – Координационный совет – был сравнительно немногочислен и собирался редко, исключительно по экстраординарным причинам.

– Слово предоставляется профессору Дэвиду Коэну! – Голос Председателя Совета генерала Пирса был напряжен. Пирс не любил быть неподготовленным к развитию событий. А на этот раз не знал, какие сведения представит Совету Коэн. От его выводов напрямую зависела судьба планеты, а профессор категорически отказывался оглашать результаты своих исследований. Снять бы его за неповиновение администрации, подумал Пирс, да заменить Коэна в этом деле некем. Специалистов такого уровня в деле исследования биопатогенных формаций на К-3 больше не было.

Пирс смерил сухую фигурку профессора строгим взглядом и указал ему на кафедру. Коэн кивнул и, тряхнув седой шевелюрой, величественно прошагал по проходу между рядами. Определенно, ему есть что сказать, подумал Пирс. Только вот что?

– Господа! – Козлиное блеяние Коэна всегда выворачивало Пирса наизнанку. А сейчас этот голос показался ему особенно противным. Пирс давно изучил свои ощущения. Если ему особенно противно, значит, дело плохо. Хорошего ожидать не приходится. Он опустил голову, уперся взглядом в сцепленные на столе руки и стал слушать. – Господа, всем вам известна предыстория появления первого поколения колонистов на нашей планете. Доблестный генерал Пирс, – вежливый кивок в сторону Председателя. Вежливый, но не более, отметил про себя Пирс, – обеспечил эвакуацию миллиона человек, изъявивших волю найти свою новую родину. Несмотря на запрет землян, колонизация состоялась, и спустя тридцать лет мы можем положительно итожить ее результаты. Положительно. Но с одной существенной оговоркой. И она всем вам известна.

Профессор Коэн сделал паузу и оглядел молчаливо внемлющую аудиторию.

"Издалека начал, старый хрен, – неприязненно подумал Пирс, – любит старик поболтать".

– Первое поколение колонистов прекрасно знало, что эвакуация на К-3 была запрещена землянами по причине косвенно выявленного фактора, который якобы подавлял развитие на планете разумной жизни. Этот факт был проигнорирован повстанцами, и на то, надо сказать, были существенные причины. Фактор-икс, господа – так назвали земляне неведомое влияние, – не был обнаружен ни одним тестирующим исследованием. Единственным свидетельством его существования являлось полное отсутствие на планете существ, освоивших ментальные энергии. Но для нас этот факт свидетельством не являлся. Ведь остановка развития разума могла быть и просто капризом природы: не все ее игры известны человеку! Так мы рассуждали. Я говорю "мы", потому что здесь находятся только колонисты первого поколения…

Он снова обвел глазами зал, в котором сидели несколько сотен пожилых людей.

– Да, господа, тогда новый мир всем нам казался совершенно безвредным. И первые годы пребывания на планете полностью оправдали наши надежды. Никаким патогенным влиянием даже и не пахло. И не только! Я сейчас выскажу предположение, которое многим из вас не понравится: оно умаляет человеческое участие в расцвете цивилизации на К-3. И тем не менее…

Коэн осторожно кашлянул в кулак. Интересно, подумал Пирс.

– Вам всем известно, что контингент колонистов изначально не блистал научными кадрами. Среди миллиона эвакуантов было всего два академика, пара десятков докторов наук и сотня-другая кандидатов, и каждый второй из них являлся чистой воды гуманитарием! Вся остальная масса людей представляла собой сообщество специалистов разного уровня в самых различных прикладных областях деятельности. Первичное тестирование выявило у большинства из них средние творческие задатки или полное отсутствие таковых, что в обоих случаях означало неспособность к масштабной научной работе. Сразу по прибытии на К-3 мы столкнулись с проблемой, о которой даже и не думали: научно-технический прогресс нашей цивилизации, по существу, двигать было некому! Вы все помните, какой шок испытал Координационный совет тридцать лет назад при ознакомлении с такой статистикой. И что же мы имеем на сегодня?

Профессор поднял руку с растопыренными пальцами и загнул мизинец:

– Открыто, изучено и практически освоено явление телепортации. Правда, осуществим пока перенос сравнительно небольших объектов, но это дело времени, господа! О том, как теле-портаторы изменили жизнь на планете, я говорить не буду: это всем известно. Отмечу только, что мы теперь обладаем невиданным по эффективности оружием – депортаторами. Это колоссально – цель не уничтожается, а мгновенно переносится в тартарары, в какой-нибудь заданный квадрат другой галактики, на галактическую свалку!

Коэн сделал паузу и показал аудитории уже только четыре пальца:

– Космический флот, каждый корабль которого превосходит земной по всем основным характеристикам, – это мы тоже имеем, господа. Программа колонизации других планет обеспечена нами технически полностью. Созданы настоящие межзвездные транспортные гиганты. В один день мы все можем эвакуироваться, если захотим, все разом, да еще взять с собой технику, стройматериалы, оборудование – все необходимое! О таких масштабах на Земле и не слыхивали! Кстати, сравнение с земной техникой нам обеспечили телепортационные радары, вот вам еще одно применение нашего открытия – дистанционная разведка!

Коэну надоело держать руку на весу, и он опустил ее.

– Третье. Ряд феноменальных открытий в области органической химии позволил нам синтезировать искусственную пищу, так называемую "пиццу". Ее стереохимическое соответствие ферментным системам человеческого организма стопроцентно, не говоря уже об уникальной питательной ценности! Это пока еще единственное синтетическое блюдо, но не последнее! И благодаря ему голод нам не страшен.

Коэн посмотрел на свои странно раскоряченные пальцы и сжал их в кулак.

– Ну, и так далее… Я привел лишь три примера из бесчисленного количества свидетельств расцвета научной и конструкторской мысли на К-3. И получили мы это на основе того человеческого материала, который имелся в самом начале! Что тому причиной? Ответ известен: наши люди стремительно обучались и так же стремительно включались в исследовательские работы. С новыми идеями. Идеями, которые мгновенно находили свое теоретическое обоснование и практическое воплощение. Удивительно! За последнее десятилетие было сделано столько значительных открытий, сколько на Земле не сделают и за сто лет! Вам это ни о чем не говорит?

Недоуменное молчание членов Совета было ему ответом. Профессор Дэвид Коэн неожиданно насупился:

– Я сам отвечу на свой вопрос. Невообразимый скачок ментальной активности колонистов, а также беспрецедентное и качественное ее преображение можно объяснить только чудом. Но чудо, господа, понятие неопределимое, а нам нужен точный ответ. И он есть. Это – влияние планеты. Как мы и надеялись, она радушно приняла нас. И даже сделала больше – активизировала и значительно улучшила наши ментальные способности! Может быть, вы этого и не замечаете, но соображаем мы теперь намного лучше, чем тридцать лет тому назад…

Нестройные аплодисменты и крики из зала приветствовали его последние слова. Но профессор не принял их. Он сморщился и взмахом обеих рук сделал знак прекратить овации.

– Вы не поняли! – закричал он, перекрывая шум в зале. – Вы ничего не поняли, господа, и забыли, по какой причине мы собрались! И почему-то вы не спрашиваете, что это за штука такая – влияние планеты! – Люди в зале притихли. Он опустил голову и помолчал. – Ваше легкомыслие объяснимо. Ведь неведомое влияние позитивно. Но вот сейчас я произнес эти слова "неведомое влияние", и перед моими глазами встали строчки доклада экспертной комиссии на Земле… Доклада о К-3. Там тоже были эти слова… – Он поднял голову и близоруко сощурился. – Это фактор-икс, друзья мои. Он существует…

Настороженный гул голосов членов Совета заставил Коэна остановиться. Он строго смотрел на людей в зале.

– Фактор-икс существует, и он именно таков, как описали его наши коллеги с Земли… А мы были так безалаберны… – Коэн болезненно сморщился. – Мы слишком долго почивали на лаврах, уважаемые. Мы бездумно и радостно эксплуатировали дарованные способности, но не кажется ли вам, что мы давно начали платить за неожиданный подарок? И платим мы за него непомерную цену. Уже около пяти лет! Именно поэтому мы сегодня здесь. Все вместе. – Коэн сделал паузу и трагически возвысил голос: – Господа! Наши дети – общим числом около полумиллиона половозрелых человеческих особей – совершенно бесплодны!

В зале зашумели. Коэн закричал громче: – Вы это прекрасно знаете, господа! Они бесплодны! И мужчины, и женщины. Все до одного! Счастье тех молодых пар, которые успели завести ребенка более пяти лет назад, – теперь они такой возможности уже не имеют. Не имеем, естественно, ее и мы, и дело здесь не в старости, не в геронтологии. Это та цена, которую с нас потребовала К-3 за свой необычный дар. Фактор-икс существует, господа, теперь уже это несомненно. А наша ментальная активность и бесплодность – две его стороны, лицевая и об ратная стороны одной медали…

Коэн ухватился за горлышко графина с водой, налил себе полный стакан и гулко выхлебал его в один прием. Расстроенный услышанным, Пирс раздраженно поморщился. Только сейчас он понял, что надеялся услышать нечто обнадеживающее. Может быть, про новый вирус, про инфекцию или что-нибудь в этом роде – знакомое, преодолимое лекарствами, изучением, действием… Но влияние планеты, страшный фактор-икс – это слишком! Он бросил на профессора недоброжелательный взгляд, как будто тот был источником беды. А Коэн заговорил ровно.

И быстро:

– Ровно пять лет назад мы столкнулись с этим феноменом – на планете перестали появляться дети. Но этого мало – обнаружено, что с тех самых пор подавляется развитие детей, которые родились до рокового срока. То есть те, кому сейчас более пяти лет, и те, кто не достиг пять лет назад возраста нормально мыслящего человека, который определяется приблизительно двадцатью годами, уже отстают в умственном развитии. Строго говоря, мы сегодня можем доверять только той молодежи, которая перешагнула двадцатипятилетний возрастной порог. Все остальные жители К-3 – в возрасте от нуля до двадцати пяти – в той или иной степени неполноценны. Может быть, это не так заметно, слишком мал срок воздействия, но – уверяю вас! – пройдет несколько лет, и из наших ныне здравствующих малолетних детей мы получим армию молодых имбецилов! Что может быть страшнее для нас – любящих отцов и дедов!

Колонии К-3 грозит полное вымирание, что означает гибель нашего общего дела. Допустить этого нельзя. Именно поэтому Координационный совет попросил меня провести тщательные, непредвзятые исследования на предмет поиска патогенного влияния. Я взял на себя эту тяжкую работу. Научный коллектив моего института.

Включил в себя все лучшие умы в самых разных областях человеческого знания. – Коэн сделал паузу. – Многомесячный труд не принес никаких результатов…

Разочарованное гудение голосов было реакцией на слова Коэна. Он вскинул руку:

– Минуточку! Я еще не закончил! – Дождавшись тишины в зале, он продолжил: – Я попытаюсь сейчас изложить суть проблемы. Бесплодие, господа… – Коэн на секунду задумчиво застыл. – Парадоксальность ситуации состоит в том, что при стопроцентно здоровых органах воспроизведения и идеальном генетическом аппарате буквально у всех обследованных пар половых партнеров оплодотворения яйцеклетки при интимном контакте не происходит. Это факт. И механизм блокировки выявить не удалось. Таковы были неутешительные результаты всех исследований, которые только могли придумать изощренные умы нашего коллектва. И вот тут я понял одну простую вещь…

Интригует, засранец, вдруг вскипел Пирс. Предыстория, завязка, кульминация… Артист, каких мало! Он уже понял и принял то, что дело плохо, и сидел злой как черт: какого лешего Коэн ходит вокруг да около! Пирс хотел теперь одного – добраться до сути. Он был человек действия и хотел услышать выводы, а не описание процесса. "Если этот поганец через пять минут не прояснит все до конца, – подумал он, – я за себя не отвечаю"… Коэн продолжал:

– Дело в том, что если мы имеем дело с запретом на развитие разума, то накладывать такой запрет может только сила или энергия более высокого порядка. А это означает, что здесь действует фактор, который невозможно вскрыть работой ума. Именно поэтому все попытки научного поиска изначально были обречены на провал. – Он скривил тонкие губы в ироничной усмешке. – Обезьяна, господа, не способна ухватиться за собственную шкуру и, подобно барону Мюнхгаузену вытянуть себя из болота животных инстинктов на уровень человеческой разумности. Человек не способен осознать то, что надразумно, даже если это надразумное угрожает его жизни.

Сложно излагает, скривился Пирс. Но явно к чему-то ведет. Значит, докопался до механизма. И, возможно, знает, как убрать этот фактор-икс. Посмотрим!

– Как говорится, правильно поставленный вопрос уже содержит в себе полноценный ответ, господа. И после длительных колебаний я привлек к сотрудничеству Орден планетарных магов.

Зал взорвался хором возмущенных голосов. Пирс открыл рот. Его изумлению не было предела. Дэвид Коэн, материалист до мозга костей,

Въедливый старикашка в пенсне и с пинцетом в руках, который верил только собственноручно поставленному опыту и ничему другому, – и вдруг такой демарш! Коэн под градом реплик являл собой невозмутимое спокойствие. Шум не прекращался.

– Дэвид! Да ты обалдел на старости лет!

– Долой ерундиста! Создать новую комиссию!

– И с этим вы посмели выйти на Совет?! Позор!

– Объяснитесь немедленно, иначе!

Пирс спохватился и взял в руки молоток Председателя, но профессор опередил его. Он презрительно посмотрел в неистовствующий зал, неторопливо поднял над головой графин с водой и с ледяным спокойствием грохнул его об пол у подножия кафедры. Осколки стекла брызнули в разные стороны, вода залила ботинки сидящих в первом ряду.

Зал онемел. Пирс замер, а потом вдруг зашелся деланным кашлем и, закрыв лицо рукавом, беззвучно захохотал. Только старому мудрому незаменимому хрычу Коэну могло сойти такое с рук, и он воспользовался этим на все сто! Пирс вытер выступившие на глазах слезы и явил аудитории суровый лик Председателя. Коэн задумчиво посмотрел наюсколки графина в луже воды, осуждающе пожевал губами и будничным тоном продолжил:

– Мы прервались, господа, а нам сейчас предстоит самое интересное. Но прежде чем изложить суть дела, я хочу ответить на тот оскорбительный бедлам, который завтра в прессе назовут прениями по докладу профессора Дэвида Коэна!

Он угрожающе тряхнул своей седой шевелюрой, тяжело уронил холеные сухие ручки на барьер кафедры и всем телом подался вперед. Сделано это было настолько выразительно, что профессор как бы навис над аудиторией коршуном – злосчастные первые ряды буквально вжались в кресла. Пирс восхищенно цокнул языком – артист! Коэн сотряс воздух гортанным блеянием раздразненного козла:

– Я хочу спросить у почтенной аудитории… Нет, я спрашиваю сейчас у себя: а что, Дэвид, старческий маразм, в котором тебя сейчас упрекнули, – он заразен? Он может передаваться воздушно-капельным путем? Если это так, то я не смогу продолжить свою научную работу после Совета – я стану инфицированным больным!

Возмущенные крики из зала были подавлены стуком председательского молотка. Коэн благодарно кивнул в сторону Пирса.

– Маразм – это прежде всего склеротическая забывчивость. И, как это ни печально, я вижу, что вы стали кое-что забывать, господа! Нас не так много на планете, мы с вами вместе съели не один пуд соли, каждый из вас знает меня с момента заселения К-3. И я хочу спросить: разве хоть раз за все эти годы старик Коэн поступался научными принципами? Разве он когда-нибудь клал истину на алтарь мнимой научной победы? – Коэн выставил вперед острый подбородок. – Нет! Нет, господа! И кто вспомнит обратное, пусть первый бросит в меня камень! Профессор протянул руку в сторону за графином и, не найдя его, удивленно уставился на пустой стакан. Пирс дал знак молоденькому секретарю, и тот убежал за новым графином. Коэн нервно сморгнул и продолжил:

– Уже давно в институте создан уникальный спектрометр, рабочим телом в котором являются различные, в том числе и редчайшие, элементарные частицы. Это означает, что он «видит» такие энергетические поля, о которых наука только подозревала. – Он строго посмотрел в зал. И внезапно для всех улыбнулся. – И вот что удивительно: наш прибор выявляет существование неких полей вокруг любого – слышите, любого! – объекта, будь это человек, предмет или планета! Что это за поля? И в чем польза от такого прибора? – спросите вы. И я отвечу.

Коэн выразительно выпучил глаза.

– Спектрометр «видит» и подтверждает существование вещей, о которых говорят на Земле испокон веков маги, экстрасенсы, йоги, просто любопытствующие чудаки – кто угодно, но только не ученые. Для нас, простых, не верующих ни в бога, ни в черта смертных, до сих пор эта область знаний была terra incognita. И эти вещи – ореол, аура, биополе, "тонкое тело" – мистические названия различных полей, которые наука обнаружила только сейчас!

Коэн многозначительно навалился грудью на кафедру. Пирс тихо выругался. Он усиленно попытался связать существование фактора-икс с треклятым спектрометром Коэна, который "видит", и не смог. Но он чувствовал выразительную остронаправленность изложения и слушал теперь очень внимательно.

– Сразу напрашивается вопрос: если это уровень энергий, с которыми работают экстрасенсы и маги, то нельзя ли проверить идентичность восприятия магов и показаний спектрометра? Это было сделано, друзья мои. – Профессор заложил руки за спину и покачался на носках. – И результаты превзошли все ожидания. – Коэн помолчал и поднял вверх указательный палец. Потом по слогам громко произнес. – Сто-про-цент-но-е сов-па-де-ни-е! – Он гордо оглядел зал. – А это значит, что мы получили в руки прибор, который способен контролировать достоверность магической способности! Имея его в руках, я совершенно спокойно мог идти на консультацию к любому шарлатану или мастеру и задать вопрос о силе, которая блокирует развитие разума на планете К-3. После всех неудач научного подхода к проблеме это был наш единственный шанс. И я воспользовался им.

Молоденький секретарь подбежал к кафедре и поставил перед профессором графин с водой. Профессор долго утолял жажду, но заинтригованный зал оставался недвижим. Коэн пристукнул донышком пустого стакана о кафедру.

– Орден планетарных магов давно обнаружил фактор-икс. Но те условия, в которые их поставило правительство К-3, не давали им ни единого шанса быть услышанными. Наш коллектив провел целый месяц на их общих собраниях и медитациях, получил многочисленные консультации. Единственным и неизменным нашим рабочим инструментом был спектрометр. И те выводы, которые я сейчас изложу, – достояние строго научного эксперимента, который может быть воспроизведен в любое время по желанию членов Координационного совета и с согласия Ордена планетарных магов. Сразу оговорюсь, что мы будем использовать терминологию Ордена. Те энергии, которые «видит» спектрометр, они называют "тонкими телами" объекта, а их совокупность – аурой. Итак, господа…

Пирс окончательно подавил раздражение, отбросил скепсис по отношению к Коэну и весь превратился в слух.

– Многослойное энергетическое поле нашей планеты, ее аура, включает в себя, помимо прочих "тонких тел", ментальное тело. Оно и определяет развитие разума на К-3. И наша беда заключается в том, что аура К-3 содержит некое чужеродное "тонкое тело" – совсем незначительный и ненужный, не свойственный ни одной другой планете слой. Маги назвали его "темным". И вот он-то – причина всех наших бед. Он не то что подавляет… – Профессор запнулся. – А как бы программирует, что ли, особым образом определяет взаимодействие ментального тела с живыми объектами… Если существо обладает высокоразвитым интеллектом, то интеллект усиливается. Этим объясняются наши неожиданные способности. Если же жизнь находится на стадии формирования разумности, то формирование, или эволюция разума подавляется. Вот почему эволюция на К-3 остановилась на стадии человекообразной обезьяны.

– Минуточку! Животные обладают зачатками разума, но тем не менее размножаются беспрепятственно! – выкрикнул кто-то из зала.

– Совершенно верно. Но в этом нет противоречия моим словам. Генетика животных не имеет программы развития интеллекта: они должны медленно эволюционировать от поколения к поколению. И в условиях К-3 ничто не мешает их размножению. Но с человеком дело обстоит иначе. Как известно, оплодотворенная человеческая яйцеклетка изначально содержит в себе генетическую программу интеллектуального развития. Именно поэтому исключается сам факт ее возникновения. Влияние патогенной ауры планеты в этом случае становится доминирующим над силой жизни. Фактор-икс для жизни становится непреодолимым. Оплодотворение блокируется.

Профессор замолчал и развел руками. Зал разразился изумленными возгласами и редкими, но сильными выражениями. С ума сойти, подумал генерал Пирс. Можно просто сойти с ума от его пояснений.

– Это факт, господа. Непреложность! – бесстрастно продолжал Коэн. – Наши дети не могут подарить нам внуков, пока они находятся на К-3. Нам надо искать планету, где наши женщины могли бы беспрепятственно заводить ребенка. И вот здесь не надо спешить с выводами…

Коэн вдруг обернулся и взглянул на Пирса. Тот ответил ему каменным выражением костистого лица. "Я знаю, как надо делать выводы, засранец, – подумал он. – И я их обязательно сделаю. Ты только договори, дай мне информацию".

– Казалось бы, не проблема – найти новый мир, при нашей-то оснащенности космической техникой! Но это не решение. Дело в том – и мы уже говорили об этом! – что, пока ребенок не вырастет, ему нельзя появляться на родине: его развитие приостановится. Не вызывает сомнений, что все наши дети, которые отправятся в новый мир и заимеют собственных детей, на К-3 уже не вернутся никогда. Планета-инкубатор станет их домом: это так естественно и объяснимо! Таким образом, если мы пойдем по этому пути, мы потеряем все – детей, внуков, новые кадры, свежие, лучшие умы. Мы, первое поколение, останемся на планете одни. Колония К-3 прекратит свое существование…

Пирс обхватил голову руками и прикрыл глаза. Он запутался. Здесь имеется какая-то недосказанность, подумал он. Какая-то дырка в изложении. Какая? Что пропустил Коэн? Из зала раздался возглас:

– Позвольте, профессор! Вы все время говорите о блокировке рождаемости и ничем не объяснили странную динамику воздействия фактора-икс. Почему в течение двадцати пяти лет он не оказывал на нас никакого влияния?

Коэн вскинулся и радостно вытянул руку в сторону говорившего:

– Вот! Вот какого вопроса я ждал! Спасибо вам за него, сэр. Действительно, четверть века мы не подвергались влиянию фактора-икс, и в этом факте таится великая надежда. Планетарные маги уже давно изучают патогенную оболочку, которая корежит наши жизни. И вот что они обнаружили.

Наконец-то, подумал Пирс, наконец-то он подошел к самому главному. Сейчас он скажет… – Темный патогенный слой в ауре К-3 поддается определенному воздействию. Его, этот слой, можно истончить и даже вовсе уничтожить. Вопрос – как? Какое воздействие нам необходимо на него произвести? Ответ прост, потому что мы уже делали это. Мы уже один раз почти полностью уничтожили фактор-икс – тогда, когда эвакуировались на планету. Миллион человек, господа, целый миллион разумных существ вторгся в ауру планеты и задавил своим коллективным полем "темное тело". Оно почти перестало существовать. Оно истончилось, и его влияние на планетную жизнь стало минимальным. Это и дало возможность нашим детям развиваться нормально. И ввело нас в заблуждение.

Пирс нервно заерзал на стуле: "Кажется, я начинаю понимать. Ай да старикан Коэн!" Блеяние профессора стало казаться Пирсу более мелодичным. Он теперь не отводил взгляда от узкой профессорской спины.

– К сожалению, дело завершено не было. Через двадцать пять лет "темное тело" скачкообразно восстановилось до своих нормальных размеров и энергетических параметров. Это наблюдали маги своим внутренним зрением. Откуда произошла энергетическая подкачка, они не знают. Никогда не узнаем этого и мы. Но для нас существенно только то, что если каким-то образом нам удастся полностью уничтожить «темную» оболочку, то подкачивать будет нечего. И мы уже знаем, как это сделать!

Пирс заметил, что профессор устал. Он все чаще делал паузы и прикладывался к стакану с водой. "Давай, дорогой, осталось немного, – мысленно подбодрил его Пирс. – Доскажи главное, а там я все возьму на себя. Ты уже будешь не нужен".

Профессор глотнул воды и задумчиво сказал:

– Конечно, не все, что наговорили нам маги, можно проверить. Когда мы прилетели на планету, у нас не было спектрометра, да мы и не думали ни о чем подобном. Воспроизвести эксперимент подавления фактора-икс невозможно по причине отсутствия достаточного человеческого материала. Но! Мы все-таки провели один очень специфический опыт. По нашей просьбе Орден воздействовал на «темную» оболочку во время сеанса коллективной медитации. Реакцию оболочки на концентрированный ментальный посыл магов я наблюдал лично На мониторе спектрометра. Таким образом, наш прибор подтвердил реальность того, о чем они рассказали.

Зал оживился. Самые нетерпеливые повскакали с мест.

– Ближе к делу, профессор!

– Что это нам дает? Коэн подался вперед:

– Что это нам дает? Решение, господа! Решение! Правда, чисто теоретическое. Практика – дело Координационного совета.

"Это мое дело, – спокойно подумал Пирс. – Давай заканчивай, я уже все понял".

– Мы провели скрупулезные эксперименты и получили точные параметры «темного» поля и усредненные параметры ауры человеческого индивида. И пришли к следующему выводу. Если на планету К-3 десантируется еще приблизительно один миллион человек, то этого будет достаточно, чтобы задавить «темную» оболочку навсегда. Фактор-икс будет уничтожен.

"Ага! – чуть не вскрикнул Пирс. – Вот оно! И мне больше ничего не надо!".

– В конце концов, господа, закона перехода количества в качество еще никто не отменял. И в нашем случае он работает на нас. Если нас станет на миллион больше – причем одномоментно, что очень существенно! – то разумная жизнь на планете восторжествует над темными силами стагнации…

Пирсу вдруг стало бесконечно скучно слушать дальше. "Старый дурак так никогда не перестанет токовать, – подумал он, – хотя мне уже все ясно. Ну, сейчас я возьмусь за тебя". Глупый Дэвид, вдруг неожиданно пожалел он Коэна, ты так рад своему открытию и поешь, ничего не слыша вокруг, не думая, к чему ведет это твое знание… Или знаешь и поэтому боишься остановиться, прекратить поток слов? Чтобы оттянуть момент, когда страшный генерал Пирс скажет решающее слово? В любом случае пора брать инициативу в свои руки – пока Коэн в таком жалком состоянии, а остальные только-только начинают шевелить мозгами…

Он как бы случайно уронил председательский молоток на стол. Громкий стук не возымел на слушавших и Коэна никакого действия. Все головы были повернуты к докладчику – тот что-то еще продолжал блеять. Пирс нетерпеливо заиграл желваками на скулах. Все, старый болтливый козел, пора заканчивать!

– Профессор! – Пирс так громко и неожиданно подал голос, что рядом сидящие вздрогнули. Спина Коэна окаменела, он замолчал. – Извините, один вопрос!

Пирс поднялся с места и с грохотом отодвинул стул. Члены президиума откинулись на спинки сидений и воззрились на Председателя. Аудитория вопросительно безмолвствовала. Только Коэн не пошевелился и все так же стоял лицом к залу. Пирс заложил руки за спину, вышел из-за стола и остановился сбоку от кафедры. Воцарилась непонятная тишина. Старый ученый пошевелился, снял руки с барьера кафедры и медленно повернулся к Председателю Координационного совета.

И тогда Пирс заглянул в блеклые усталые глаза старика.

И увидел…

Коэн ждал его вопроса. Его – первым. Он знал, что услышит первым Пирса, только его. Потому что на всей планете только Пирс обладал реакцией кобры при принятии решений. И еще увидел он: Коэн знал, зачем Пирс задаст свой вопрос. И какое решение примет. Потому что на всей К-3 только Пирс обладал хваткой льва и жестокостью всех хищников планеты, а решение напрашивалось само – очевидное, простое, легко осуществимое практически…

– Простите, профессор. Вы говорите, что нам необходимо одномоментно доставить на К-3 миллион человек?

– Не доставить, генерал, вы неправильно поняли…

– Я понял вас прекрасно, мистер Коэн. Людей мы можем только доставить, никакого другого способа получить в одну минуту тысячу тысяч гостей у нас нет. Наши новые транспортные межзвездные лайнеры это позволяют. Да и проблема питания гостей нам не страшна: у нас есть синтетическая "пицца". Вы сами полчаса назад говорили об этом!

– Но что значит доставить, генерал… Это слишком агрессивно… Пригласить, может быть…

Пирс хмыкнул:

– Откуда пригласить? Мы не поддерживаем дипломатических отношений ни с Землей, ни с одной из ее колоний! Кстати, на какой срок нам нужен этот миллион?

– Ну, на месяц, два… Чтобы провести все тесты, быть уверенными в закреплении эффекта…

Коэн с жалким видом трясущейся рукой вынул из кармана большой клетчатый носовой платок, но ничего делать с ним не стал, а так и забыл его в полусогнутой руке. Платок белым флажком повис на уровне его груди. "Как будто капитулирует, – подумал Пирс, – здорово я его. Доигрался, засранец?".

Он надавил взглядом на Коэна – тот неестественно дернулся. "Практика – дело Совета…" Все правильно, теоретик, практик из тебя хреновый. Если ты уж такой гуманист – мог бы подготовиться к этому моменту получше. Ведь мне сейчас можно дать бой, вон вас сколько. Только никто ведь не пикнет, ты же их не подготовил, в тайне держал свои знания, дурак. А я всегда готов, всегда. Потому что таков мой закон. И я за него глотку перегрызу любому. И каждый из них это знает. А ты? Ты можешь перегрызть кому-нибудь глотку, теоретик? Мне, например? Нет. И поэтому сейчас стоишь и трясешься.

Поэтому я их всегда побеждал, – подумал Пирс о таких, как Коэн. – Побеждал, потому что хоть и велики они умом, и гуманисты о видные, да вот беда – недоделанные. Они не с всем люди, точно. Потому что настоящий человек должен иметь не только ум и сердце, он должен знать, как их отпечатать в жизни. И силу для этого иметь не меньшую, чем сила ума и их хваленой любви. Всем они хороши, да. Только вот – не могут!

А я могу, – еще раз подумал он. – Я мог отпечатать генерала Пирса в жизни, да так, что отпечаточек этот веками не сотрется. Я, может тоже недоделанный – у меня не хватает их знания или добра, – но я имею волю и хитрость чтобы взять у них их знание и их понимание доброты – и поступить по-своему. Я имею сил; поступать по-своему. И поэтому я – настоящий. А Коэн – так, тень, мысль, набор сведений… Для меня".

Пирс еще раз брезгливо взглянул на белый платок. Надо задавить их всех сейчас, гуманистов несчастных, потом будет поздно. Потом уже ничего не сделаешь. Изменится все – они кинутся в ножки Земле, наприглашают таких же гуманистов, смешают кровь. А кровь колонистов К-3 смешивать ни с какой другой нельзя, она особая, чистая…

Он стоял и смотрел на враз постаревшее, растерянное лицо Коэна. И думал.

Насильственная доставка миллиона человек на К-3 – это шаг первый, строгая изоляция в специально оборудованной резервации – шаг второй, через два месяца – возврат и разрешение конфликта – шаг третий.

Но если не лгать самому себе…

Какое там разрешение, при таком масштабе диверсии! Это же война, война миров, никто не примет никакой компенсации и объяснений! И бойня начнется сразу же после похищения…

Но почему, спросил он себя. Почему бойня, если в его руках будет находиться целый миллион заложников? Он, только он будет диктовать условия с таким козырем на руках. Они не поверят, подумал Пирс о землянах. Они тебе не поверят, они тебя знают… Бойня начнется, как только правительство очнется от шока. Они похоронят заживо миллион человек, похоронят заочно и кинутся в драку – честь дороже…

"Ну и пусть, – спокойно сказал он себе. – Пусть только попробуют сунуться. Я их сотру в порошок, с нашей-то техникой и оружием! Только вот заложников они обратно не получат уже никогда".

И все-таки, подумал он, все надо делать тайно, то есть инкогнито, без опознавательных знаков, с немым персоналом. Вероятность мала, но вдруг получится тайное похищение!

А возврат? В случае тайного похищения как осуществить тайный возврат? Исключается… Тогда примерно так – транспортный корабль с миллионом пленников на обратном пути к Земле терпит крушение. Доблестный генерал Пирс с горсткой десантников чудом спасается на аварийном космокатере…

Возврат пленников не получался – нив случае явного похищения, ни в случае тайного.

Но этого нельзя говорить сейчас, подумал Пирс. Надо все брать на себя. "Генерал Пирс все устроит, друзья, вернет на Землю несчастный миллион и договорится о компенсации. Земляне – народ миролюбивый и жадный, живут плохо, да и старых друзей у Пирса осталось на Земле немало – договоримся. Главное сейчас – украсть, на весах – один месяц безопасного плена миллиона землян, на других – жизни всех жителей К-3…".

Давай, Фредерик, подбодрил себя Пирс, не в первый раз и, дай бог, не в последний тебе подминать под себя кучку слюнтяев. Он тяжело шагнул к кафедре, и как-то само собой получилось, что профессора Коэна на нейне стало, а на его месте выросла высокая, сухая и неожиданно тяжелая фигура Пирса.

– Уважаемые члены Совета! Нам предстоит принять трудное и ответственное решение…

Через двадцать минут большинством голосов была вынесена резолюция Совета о насильственном вывозе с планеты Земля миллиона человек – малой части населения одного из тысяч земных мегаполисов.

Вывозе насильственном и тайном.

Тайном и временном.

Всего на один месяц…

Подготовка и проведение операции были возложены на Председателя Координационного совета Фредерика Пирса. Ее особую значимость подчеркнуло немедленное введение высшего воинского звания командора космофлота и присвоение его генералу.

При голосовании по каждому пункту профессор Коэн был в числе нескольких и немногих воздержавшихся. Пирс обратил на это внимание, презрительно фыркнул и тут же выбросил из головы: он уже разворачивал в голове карту земного шара и отыскивал на ней объект, удобный для десантирования…

Громкие звуки мелодичной музыкальной фразы из динамика видеомонитора вернули Пирса в настоящий день. Он открыл глаза и выпрямился в кресле. Затянул узел галстука, одернул китель и нажал кнопку включения связи. На экране возникло лицо капитана корабля Ричарда Глена.

– Командор! – торжественно воззвал он.

Пирс ответил кратким кивком. Справился с задачей, щенок, одобрительно подумал он, проложил скрытный маршрут к Земле. Быстро. Даром что молодой.

Он не ошибся.

– Командор! Система «прозвона» уничтожила, то есть депортировала пятнадцать патрульных станций землян. Образовался безопасный пространственный коридор "корабль – Земля", который, по нашим расчетам, будет вне зоны обзора всех остальных станций в течение двух часов. Этого времени достаточно для скрытного продвижения к Земле на номинальной скорости. Разрешите дать команду к старту?

– Стартуйте, капитан!

Пирс отвернулся от экрана, чтобы скрыть довольную улыбку. Все, началось! Он быстро зашарил руками по столу, сбросил ворох бумаг на пол и впился глазами в карту мегаполиса Дельта. Вот твой следующий плацдарм, командор. Ты сам выбрал его. И ты не ошибся.

Пирс хищно прищурился. Это была приятная задача – выбирать объект диверсии. Приятная, но не такая уж и простая. Выбор должен был учитывать многие факторы, и важнейшие из них – состояние экологии, здоровья населения, возможность безопасного приземления корабля, отсутствие скопления войск… Жертвой десанта командора Пирса должен был стать мирный город – неохраняемый, расположенный вдалеке от космодромов и военных баз, с хорошей посадочной площадкой для огромного транспортного корабля. И еще – в этом мегаполисе – а все они зловонные, загаженные автомобильным смогом! – должен был иметься довольно обширный цветущий райончик с населением не меньше миллиона человек. Такое место, где течет река, есть лесопарк, растут сады и… "И весело играют дети!" – выкрикнул тогда какой-то дурак на военном совете. Пирс скривился: при чем здесь дети – важно, что в таком месте десантники не наберут в трюмы серый чахлый народец с дряблым биополем. Им нужны здоровые люди. Сильные. Способные подавить фактор-икс.

Тем более сильные и здоровые, что им придется испытать сильный стресс.

При формировании эвакуационных групп и доставке на планету К-3.

Исходя из представленных требований, Пирс выбрал мегаполис Дельта. Этот город не только удовлетворял всем условиям, но имел одну выгодную особенность. Заключалась она в том, что "цветущий райончик" в нем представлял собой как бы полуостров: с трех сторон его огибала широкая река. Достаточно было блокировать узкий сухопутный перешеек между мегаполисом и полуостровом, и густонаселенный городской регион с полуторамиллионным населением оказывался полностью отрезан от внешнего мира. Реку в непреодолимую преграду превратить намного легче, чем условную сухопутную границу, уж генерал Пирс знал об этом. И знал, как он это будет делать.

Обдуманный выбор района десантирования упростил масштабный тактический план операции чуть ли не до уровня теракта по захвату атомной электростанции. Полуостровное положение района позволило сократить количество заявленных на операцию десантников с двадцати до пяти тысяч человек. Отпала необходимость включения силового поля вокруг захваченной территории – дорогостоящие генераторы были заменены на сравнительно дешевые скоростные глейдеры с дезинтеграторами.

На военном совете прения вызвало обсуждение выбора места для посадки корабля. Огромное стальное тело транспортника должно было накрыть шесть квадратных километров полуострова и не уйти в землю под собственной тяжестью. При этом согласно плану «гуманного» похищения с возвратом без конфликта нельзя было повредить постройки. Тем более, как выразился на Совете Пирс, нанести вред драгоценному человеческому материалу. Этот вопрос генерал оставил себе на закуску. Теперь время пришло.

Коричневый узловатый палец Пирса уперся в желтое пятно на карте. Располагалось оно как раз внутри речной подковы около мегаполиса Дельта. Постройки на пятне обозначены не были. Это пляж, понял Пирс, но он слишком мал. Но рядом – лесопарк. Мы сядем сюда, подомнем под себя лес, носовой частью перекроем магистраль, ведущую в город, и зависнем на антигравитаторах в трех метрах над землей.

Он оторвался от карты и замер. Кустистые седые брови зашевелились. Глубокие морщины на длинном лице разгладились. Пирс слушал внутри себя нарастающую музыку предстоящей диверсии.

Прошло несколько минут. Из задумчивости Пирса вывел сигнал видеомонитора.

– Командор! – Глаза молодого капитана горели от возбуждения. – Через десять минут мы пересечем орбиты земных спутников ближнего наблюдения и войдем в атмосферу. Вы подтверждаете плановое отношение к спутникам?

Пирс, не отвечая, включил экран внешнего обзора. Вся стена перед столом провалилась в черную объемную пустоту, засыпанную звездной пылью. Прямо напротив головы командора завис голубой шар. Пирс уперся в него взглядом, и у него вдруг защемило сердце. Шар был теплый и беспечный, он весело рос прямо на глазах и, проворачиваясь вокруг своей оси, доверчиво показывал старому приятелю знакомые с детства контуры материков.

Земля!

Что-то сместилось внутри Пирса, и в груди засмеялось и заплакало совсем маленькое и незнакомое, такое же, как голубой шар, теплое и беспечное существо… Фредерик Пирс сжал зубы так, что заныли челюсти. Это ностальгия, заставил он себя помыслить трезво. Это всего лишь ностальгия, упрямо повторил он, чтобы унять неожиданное смятение и жалость. Какая-то неизбывная память… Костистое лицо командора напряглось. К черту! Он опустил тяжелый взгляд на экран:

– Подтверждаю, капитан! В атмосферу мы должны войти беспрепятственно. Десантные группы готовы к выгрузке?

– Готовы, командор!

– Тогда вперед!

ГЛАВА 3.

В этот раз они все-таки опоздали на автобус.

Вот уже несколько дней, как лето вступило в свои права, отобрав их у поздней весны на две недели раньше. К великому восторгу Микки, пляжный сезон начался – со всеми своими атрибутами: яркими солнечными днями, теплой рекой, обжигающим песком городского пляжа и безудержным природным весельем – первобытной радостью вырвавшегося из-за стылых облаков солнца, нежно-зеленой листвы леса, желтых, еще не оперившихся одуванчиков и молодой травы. Не прошло и восьми месяцев, а ежевечерние походы Алекса и Микки на пляж возобновились.

Все осталось по-прежнему, думал Алекс, как всегда, стоя у воды и наблюдая за купанием Микки, и все-таки многое изменилось. Вот, например, теперь вытянуть Микки из воды намного сложнее, чем в прошлом году. Он внимательнее присмотрелся к барахтающемуся в воде сыну и увидел, что того уже пробирает от холода мелкая дрожь. Вот упрямец, заледенеет до судорог, а будет торчать в воде!

– Микки! – закричал Алекс, делая страшное лицо. – Сколько раз я могу повторять! Ну-ка, марш на берег!

– Пап, сейчас! – Малыш присел на корточки, прыгнул вверх и упал животом на новый надувной матрас. Матрас опрокинулся, и Микки с радостным воплем ушел под воду. Алекс смотрел на его уверенные движения, сильное гибкое тельце и удивлялся. Меньше года прошло, а вот посмотрите – он гордо вздохнул, – малыш уже плещется, как взрослый. Не боится воды, ныряет, учится плавать. "Прошлым летом сколько раз я брал его на руки, хотел научить держаться на воде – ни в какую! Растет, – думал Алекс, – мой мальчик уверенно растет, и этим летом мы с ним еще много дел натворим, дайте срок!".

Он воровато оглянулся – народу на пляже было мало, никто не смотрел в его сторону – и сделал несколько плавных и резких, длинных и стремительных движений. В них неожиданно слились грация танцора и динамика бойца. Странные пируэты закончились сальто назад.

После этого Алекс уселся на глубокий шпагат и цепко взглянул на воду. Мальчик купался.

– Ух ты, папака! – закричал он, глядя на отца.

"Папака" довольно улыбнулся. Последние недели у него было отличное настроение. Этой весной у Алекса получалось многое, не только каты, а работа с Питом получила новое и очень плодотворное направление.

После рокового открытия резонансного влияния динамической голограммы на зрителя компаньоны долго ломали головы над тем, как же все-таки окупить затраты на проект. Деньги нужно было получить, не выявляя грозного "феномена Алекса". Для Пита и Алекса было само собой разумеющимся, что, пока они не найдут защиты от гипнотического воздействия резонанса, ни о какой продаже права проката аппаратуры речи быть не может. Феномен стал пока камнем преткновения для их наполеоновских планов, а деньги были нужны: финансовые запасы Пита за год истощились. Единственное, что они имели, – нерезонансные фильмы Алекса. Но как их продавать, не демонстрируя генератор?

Пит ответил на этот вопрос.

В один прекрасный день ему пришла в голову спасительная идея. А что, если фильм делать силами Алекса со шлемом и генератором, а воспроизводить на аппаратуре трехмерников? Это был выход. Питу пришлось здорово попыхтеть над созданием установки перезаписи голографического фильма на проектор "Синема Интернешнл", но с работой он справился блестяще. Теперь Алекс создавал полнометражные, вполне профессиональные картины по своим сценариям, а потом Пит переписывал их на стандартную голографическую пленку и продавал кинокомпании. Спрос на уникальную художественную видеоработу, которая не требовала ни актеров, ни режиссеров, ни операторов – ничего! – был бешеным. И высокооплачиваемым – денежные дела Пита и Алекса пошли в гору.

Казалось бы, друзья с честью вышли из положения. Но это было не так. Решение финансовой проблемы вызвало к жизни необходимость решения другой, намного более серьезной.

За бешеным спросом на загадочную продукцию домашней киностудии последовал и не менее активный интерес. Как, какими средствами, почему? А можно ли это увидеть своими глазами? А потрогать руками? А взять себе? Нет? А купить?

Вокруг студии Пита появились лазутчики "Синема Интернешнл", боевые группы тележурналистов, к дому стали подкатывать блестящие длинные легковые автомобили, в двери стучались солидные воротилы кинобизнеса. Все их усилия были напрасными. Как и положено в такой ситуации, до момента защиты авторских прав секрет производства компаньонами держался в глубокой тайне.

Пит и Алекс, как всегда, много работали. Теперь они не только делали фильмы – висели на телефонах, согласовывали сценарии, заключали договора на производство фильмов, встречались с заказчиками, а их осаждали везде: лезли в окна студии, грубо нарушая границы частного владения Пита Милтона; хватали за рукав на улице и в коридорах кинокомпаний; совали в рот толстые микрофоны и по-сутенерски завлекали в кабинеты… Пит и Алекс работали, держали оборону и понимали, что долго так продолжаться не может. При таком давлении рано или поздно стены их крепости должны были рухнуть – причем, возможно, вследствие кражи генератора и документов! – и допустить этого ни в коем случае было нельзя.

Как-то вечером они сели за свой «кофейный» стол, чтобы серьезно обсудить создавшееся положение. Их волновали два вопроса – угроза потери авторских прав и выход в мир "феномена Алекса". Вопросы эти надо было закрывать, и как можно скорее. Именно поэтому они оставили даже самые неотложные текущие дела и все последние дни вплотную занимались активной юридической защитой детища Пита.

А попутно, как могли, искали противоядие гипнотизму резонансных голограмм.

Они более подробно изучили свойства резонанса. И еще больше озаботились. После ряда экспериментов Пит сделал вывод, что индуцируемое лазером излучение как бы «транспортирует» ментально-эмоциональное состояние Алекса в пространстве. И при этом световые волны не являются несущими, не модулируются мыслями и чувствами оператора, а как бы «тянут» их за собой, сопровождают. Там, где существовала резонансная голограмма, имел место и гипнотический эффект. Но вот что удивительно. Даже если голограмма просто окружала некое замкнутое пространство – Пит залезал для такого эксперимента в огромный студийный шкаф и плотно закрывал за собой дверцы, – резонанс действовал и там. Физических преград для "феномена Алекса" не существовало…

Жизнь Алекса была полна работы, событий и смысла. За долгие годы он почувствовал себя настоящим человеком. В семье появились хорошие деньги, успокоилась Кэт. Несмотря на все рабочие проблемы и загруженность, у него вдруг появилось свободное время, время для себя. Теперь он уставал намного меньше, чем в первые месяцы партнерства с Питом, а главное, его операторская работа перестала быть авралом, с ростом его умения она уверенно приобрела плановый характер. Он стал раньше приходить домой, дольше гулял с Микки, чаще держал его за руку, носил на плечах, читал сказки.

А потом настал пляжный сезон, и Алекс занялся тем, чем занимался всегда, как только удавалось хоть чуть-чуть сбросить с себя груз забот.

Алекс всегда помнил свое «китайское» юношество. И не столько из-за экзотики Востока – это почему-то его трогало мало, – сколько благодаря цепкой памяти тела. Его тело помнило тренировки на татами, сосредоточенное дыхание перед схваткой, огонь в груди от ударов соперника, необычные движения, больше похожие на танец, нежели на выпады, удары и броски. Оно помнило ледяные струи горного водопада, тяжесть речных валунов, неимоверное напряжение занятий, освежающее расслабление после схватки. Его руки и ноги, его мышцы любили просто движение и нагрузку, но навсегда запомнили эффективную слаженность и красоту действия в китайской борьбе. Когда-то Алекса – очень незаметно! – покорила дисциплина, которая превращала обычную физическую работу в философию, схватку – в искусство. И теперь, многие годы спустя, стоило ему найти время и силы для ухода за собой, только пожелать физической нагрузки – память услужливо выдавала ему древние китайские упражнения – коты, стоило только начать двигаться определенным образом – тело мгновенно отвечало всплеском полузабытых движений, радостным откликом и ожиданием команд.

Алекс никогда не пренебрегал памятью тела. Он ценил ее. И как только появлялась возможность, отдавался ее мудрому зову.

Сейчас у него такая возможность была.

Алекс встал из шпагата и сделал несколько успокаивающих дыхательных упражнений. Потом взглянул на часы и покачал головой: пора собираться домой, а как не хочется уходить! Он посмотрел на вконец продрогшего в воде Микки и снова сделал страшное лицо:

– Микки Норман! Я иду за тобой!

В ответ раздался громкий визг, желтый матрас готовно опрокинулся на малыша, а Алекс стремительно ворвался в воду, схватил сына в охапку и вынес на пляж. А потом, с Микки на руках, остановился и поднял мокрое улыбающееся лицо к небу.

И подумал о том, что был, наверное, счастлив.

Здесь, на пляже, с самим собой и сыном.

Им можно было не спешить, если бы не раннее прекращение движения рейсового автобуса. Теперь Алекс уже не боялся опоздать домой. Микки окреп, почти не болел, свежий воздух и вода были ему только на пользу, а Кэт… Кэт теперь существовала дома спокойно и не поднимала скандалов. Рассказы Алекса о перспективах его занятий с Питом завораживали ее. Она тихо улыбалась и ждала. Да, она находилась в ожидании. Ожидании успеха мужа, и больших денег, и другой, совсем другой жизни. Жизни, которой она так желала и которая скорее всего положит конец их браку…

Да, Алекс теперь не спешил. Они с Микки уезжали с пляжа на последнем автобусе, каждый раз рискуя опоздать и на него. Когда-нибудь нам придется идти домой через лесопарк, как-то подумал он, а путь это неблизкий…

Алекс как в воду глядел.

Сегодня они все-таки опоздали.

Алекс осторожно вышагивал по аллее лесопарка. Он двигался медленно и плавно: Микки сидел у него на руках и, положив головку на папино плечо, мирно сопел. Алекс спокойно улыбался. Ничего, что автобус ушел. Как-нибудь не спеша, за часик, они доковыляют до дома.

На город уже опустились сумерки, а среди деревьев было и вовсе темно. Похолодало. Алекс осторожно достал свободной рукой из сумки детскую курточку и накинул ее малышу на плечи. "Спи, спи! – тихо прошептал он сыну. – Когда спишь, быстрее растешь!" Микки знал эти слова наизусть, папака говорил их ему каждый вечер, и снисходительно улыбнулся во сне. Алекс посмотрел на выступающие на небосклоне звезды, оценил расстояние до дома и пошел быстрее.

На аллее зажглись фонари. Черные деревья плотнее подступили к асфальту. Дальние городские шумы смолкли. Они поглотились поздним часом, вечерней росой, черно-синим бархатом небосвода, сонным шелестом леса. Запахло влажной корой и грибами.

Алекс разогрелся от ходьбы, джинсовые шорты на нем высохли. Тяжесть маленького теплого тела не беспокоила – только наливала руки нежной силой. Он шел и слушал шлепанье своих пляжных тапочек, и вдыхал влажную свежесть летнего вечера, и щурился на фонари. И ему казалось, что они с Микки идут по очень большой и очень уютной комнате и это их комната, их дом, они здесь жили всегда – в лесу, на этой земле, и всегда были счастливы. Здесь все знакомо, и нет врагов, и им не страшно…

Неприятный сухой треск, как будто кто-то над ухом ломал стрекозе крылья, заставил его вздрогнуть. Треск повторился, потом еще и еще, сменился серией гулких негромких хлопков. Звуки раздавались откуда-то издалека, сверху, из непроглядной звездной вышины. Алекс поднял голову и остановился.

Источники шума он увидел сразу.

На небе вспыхивали крупные золотые звезды. Они рождались мгновенно, издавали треск и хлопки, а потом, обагренные секундным светом микроскопических язычков пламени, исчезали. Их было несколько, они последовательно появлялись в разных частях небосвода и – одна за другой – гасли. Продолжалось это недолго, какую-то минуту, а потом снова установилась тишина, но была она уже не такой, как прежде… Микки проснулся.

– Пап, ты чего? – непонимающе заморгал он. Необычные звуки были совсем негромкими, но разбудили его. Неудивительно, подумал Алекс, слишком уж странно трещали эти… Спутники? – вдруг задал он себе вопрос. И ответил – похоже на то: что еще может создавать такой эффект? Если бы это были метеориты, то выглядели бы они как падающие звезды, а не золотые вспышки…

Он осторожно опустил Микки на землю. Но если он прав, то, значит, что-то произошло… Что-то неожиданное, иначе при плановых маневрах или испытаниях с такими визуальными и звуковыми эффектами население мегаполиса оповестили бы заранее.

Он посмотрел на сына. Мальчик стоял возле него в своей великоватой красной курточке ниже колен, тер руками глазенки и задумчиво зевал. Пухлые ножки в канареечных носочках как-то по-особому беспомощно выглядывали из-под полы.

– Папака… Пойдем?

– Сейчас, малыш…

Алекс медленно огляделся, как будто его с сыном потревожило что-то в знакомом окружении – не в небе. Аллея и лес ответили ему той же странной тишиной – неуютной, таинственной, враждебной… Она, эта тишина, уже не была здешней, земной – она разливалась откуда-то сверху и несла в себе предвестие беды…

Тащи Микки скорее домой, вдруг тихо сказал он себе. Беги домой. Бери его на руки и беги во всю мочь. Что-то не так со спутниками – черт с ними. С Микки – слышишь, с Микки! – должно быть все в порядке. Он нагнулся, чтобы взять мальчика на руки…

Шелест. Нарастающий шелест стрекозиных крыльев, которые только что ломали там, высоко в небе, перекрыл собой все звуки, в одну секунду стал невыносимо громким, заложил уши. Микки вскрикнул и вскинул на отца испуганные глаза. Алекс замер в нелепой полусогнутой позе и смотрел на сына и не хотел, не мог выпрямиться и оглянуться вокруг…

Над его спиной огромным шатром разрастались сегментированные слюдяные поверхности гигантских крыльев и вибрировали, и трещали, и выворачивали наизнанку от омерзения.

Крылатые твари. Мутанты.

Они сейчас сожрут вас живьем, Алекс, их много, они огромны, они опускаются прямо на вас, закрой, закрой Микки, пусть они садятся тебе на спину… кто бы они ни были, им не должно быть до него никакого дела, пусть они общаются с твоей спиной, если так хотят… закрой, прикрой, его они не заметят…

– Папака!

– Микки!

Он сбросил с себя оцепенение, обнял сына, прижал к груди и, не разгибаясь, вывернул голову так, что затрещали шейные позвонки. Он был готов увидеть что угодно, потому что никогда не слышал ничего подобного и никогда его так не выворачивало от страха. Он был готов увидеть и вцепиться в любую мерзость, которую только могло нарисовать его испуганное воображение. Он был готов заорать на весь свет, чтобы спугнуть тварей, которые так напугали его и Микки, или ломать их уже переломанные крылья, если у них все-таки были крылья, или бежать от них, бежать так быстро, как потребовалось бы, – что угодно, лишь бы унести от этого кошмара мальчика.

С тем, что он увидел, справиться было невозможно. И убежать от этого они не могли.

Над кронами самых высоких деревьев зависла необъятная черная плоскость. Она закрыла собой все небо и медленно опускалась на лес. Шелест прекратился и сменился могучей вибрацией тяжеленного необъятного тела. Алекс распрямился и замер, не отрывая глаз от страшной картины. Плоскость с низким гулом опускалась на них. "Боже мой, это не насекомое, – Запоздало и медленно подумал он, – это механизм… Я вижу дно…" Он уже успел отметить мелкопористую фактуру неведомой поверхности, толстенные ребристые выступы, сложный рисунок извилистых углублений…

Выбирайся из-под нее, скорее!

Вместе с пониманием пришла быстрота реакции. Взгляд его заметался – он искал край чудовищного механизма и не находил. Он пробежал по аллее вперед и выбрал место, чтобы видеть плоскость в просвет между деревьями – с тем же результатом. Плоскость казалась бесконечной и неумолимо опускалась на Алекса и Микки.

Фонари на аллее внезапно погасли. Теперь, когда плоскость закрыла собой все небо – слабый свет звезд и ярко-желтый абажур луны, – кромешный мрак окутал все вокруг. Алекс застыл на месте, не решаясь сделать ни шага в абсолютной темноте. Он ничего не видел – только слышал учащенное дыхание Микки и гулкую вибрацию над головой.

И стук своего сердца – как торопливую поступь надвигающейся гибели.

– А фонарики сейчас зажгутся? – Голос сына прозвучал на удивление спокойно.

Как бы ему в ответ по всему видимому пространству плоскости с диким скрежетом открылись зияющие провалы, в нос ударил резкий кислотный запах, и из образовавшихся люков заструился на землю слабый фиолетовый свет. К низкому гулу прибавилось тонкое мелодичное дзеньканье. Опускание плоскости замедлилось.

Тормозит, с облегчением подумал Алекс. Сейчас остановится. Не может она, эта дура, не остановиться. Она же садится на городской лесопарк, здесь могут быть люди! Он облегченно вздохнул.

Теперь он мог видеть. Прежде всего он сблизил свои глаза с глазами Микки и ничего не прочел в них, кроме легкого непонимания и усталости. Для его мальчика это было слишком – светящийся лифт, опускающийся на лес. Он воспринял непонятную картину, как когда-то в младенчестве – спасительным ровным восприятием грудничка. "Что есть, то есть. Это дело папаки, это не мое дело…" Ну и слава богу, подумал Алекс и пробормотал:

– Ночь, малыш, уже ночь, фонарики уснули… Зато вот видишь, включились другие…

Он задрал голову. Фиолетовые провалы увеличивались в размерах, гул нарастал – плоскость опускалась, теперь уже не теряя скорости.

Равномерно и неумолимо.

Алекс обреченно прижал к себе малыша. Он стоял в нелепом оцепенении и никак не мог понять, что от него сейчас требуется. Он стоял и просто смотрел на фиолетовые блики на лице своего Микки, на пугающе-искаженный освещением лес, а гигантский механизм продолжал свое движение, с каждой секундой вдавливая в землю их мир, их воздух, их жизнь… Над головой раздался резкий шорох. Алекс растерянно посмотрел вверх: махина достигла верхушек самых высоких сосен и уже прогнула некоторые из них. И тогда он как будто вырвался из нелепого сна и безмолвно закричал: "Что ты стоишь, идиот? Что ты стоишь? Вас сейчас раздавят или сожгут! Беги! Беги!".

И он побежал.

Он бежал по аллее в неверном фиолетовом свете, прижимал к себе безвольно обмякшее тельце Микки и не думал ни о чем – ни о том, откуда взялась эта напасть, эта махина, и что она собой представляет, какое у нее назначение и что от нее можно ждать еще… Мысли роились в голове – беспорядочные, шальные, тревожные, но он гнал их от себя и только старался не сбиться с дыхания, не упасть и молил бога, чтобы эта страшная микропористая гадина опускалась помедленнее, дала бы им возможность спокойно из-под нее выбраться.

Плоскость опускалась и теперь со страшным треском подминала под себя верхушки мачтовых сосен. Деревья прогнулись под неимоверным давлением, они стонали и трещали и посыпали землю дождем хвойной трухи, а спустя несколько секунд раздались сухие выстрелы – верхушки стали ломаться, в разные стороны полетели ветки, щепа, шишки.

На Алекса и Микки посыпалось мелкое крупное лесное ассорти. Это только начало оценил положение Алекс, уворачиваясь от небольших падающих суков и хвойных лап, это верхушки. Но что будет, когда начнут рушиться стволы… Он споткнулся о лежащую ветку и чуть не упал. А когда восстановил равновесие, снова с надеждой взглянул вперед и вверх. Нет, ничего, не видно края! Он приподнял Микки над головой, вытер пот со лба и прибавил ходу.

Днище невиданного механизма неумолимо двигалось вниз. Треск подминаемых деревьев стал ужасающе громким. Микки очнулся от своего детского забытья, его расширенные глазенки наполнились ужасом и слезами. Он обнял Алекса за шею и громко заплакал ему в ухо. Алекс не отвечал: малыш все равно бы его не услышал.

Вокруг них уже творилось нечто невообразимое.

Толстые стволы сосен с уханьем рушились на землю, многие не падали, а расщеплялись, веером расходясь огромными рваными клиньями в разные стороны. Скрежет изуродованных стволов перемежался треском сломанных ветвей, грохотом падения деревьев; на аллею летели огромные суки, выстреливали крупные острые щепки. Еще через некоторое время на асфальт стали вылезать густые и ветвистые кроны согнутого или сломанного подлеска – молодых берез, орешника, кленов. Из фиолетовой полутьмы к ногам Алекса стремительно выдвигались толстые и кривые деревянные пики. Неожиданно и одновременно прямо перед ними поперек аллеи упали две сосны – если бы Алекс двигался чуть быстрее, они угодили бы под стволы.

Тяжело дыша, Алекс остановился. Дальше бежать было бессмысленно. "Мы не пройдем, – вдруг понял он, – не пройдем, нам надо хотя бы укрыться от ударов самого крупного лома". Он подлез под шлагбаум из первой упавшей сосны и остановился возле второй. Загнанно огляделся и встал под укрытие мощной и ветвистой сосновой лапы.

Здесь они будут ждать развязки. Какой бы 'она ни была.

Алекс поудобнее перехватил сползшего вниз Микки и посмотрел вокруг. Они уже находились не в лесопарке на аллее, а среди чудовищного бурелома, хода в котором ни вперед, ни назад, ни в стороны не было. Весь неимоверный объем лесной массы упаковывался к ногам Алекса и Микки – чудо, что до сих пор они уцелели в этом лесоповале!

Умирающий лес должен был поглотить их еще до того, как плоскость опустится на землю.

Микки плакал, уткнув лицо в полу курточки. Его рыдания еле прорывались сквозь стоящий в ушах шум. Алекс вдруг понял, что еще немного – и он уронит сына, если не даст себе хотя бы минутной передышки. Он уже давно задыхался. Насыщенный поднятой пылью, мелкой трухой и запахами растертой зелени воздух загустел и стал почти непригоден для дыхания. Алекс стер с лица пыльную маску и увидел, как дрожит от усталости рука. Он застонал, опустил сына на землю и с бессильной злобой поднял голову. И, уткнувшись взглядом в нависшую в пяти метрах над собой пористую, остро пахнущую миллионнотонную плоскость, вдруг ясно и окончательно понял, что не сумел спасти сына. Алекс притянул растерянного плачущего мальчика к себе, тот уткнулся ему в бедро, крепко уцепился за шорты.

– Ничего, Микки, ничего… Не бойся, сынок, не бойся…

Алекс стоял, обнимая Микки, и загнанно дышал. Что он мог сказать ему еще? Что?! Они попали в какую-то передрягу, о которой он не узнал заранее, не прочувствовал опасность, не смог предотвратить! Он виноват, он знает, но что толку?! Он снова затравленно огляделся, прикрывая Микки от выстрелов щепы и наползающих веток. Плоскость достигла верха железобетонных фонарных столбов и теперь начала крошить их в муку. Во все стороны от ближайшего фонаря полетела щебенка, железная сердцевина вылезла из бетонной оболочки и пучком извилистых червей поползла к земле. Страшная буреломная масса налезала на Алекса и Микки со всех сторон. Если бы не прикрытие из сосен, они бы уже давно были исколоты, изранены, задавлены. Он отвел взгляд от лесного месива и бессильно и зло взглянул на гудящую черную плоскость. Крышка гроба…

– Что это такое, черт возьми! – закричал он. Что это за глупость, откуда?!

Плоскость опускалась.

Он взял Микки на руки, сделал несколько шагов вдоль сосны, растерянно постоял, повернул назад. Потом снова спустил сына на землю, зачем-то заглянул под ствол, а потом вдруг взял здоровенный сук, валявшийся под ногами, занес его, как копье, и заорал безжалостному днищу, которое было уже в двух метрах над их головами:

– Сволочь! Остановись!

Произошло невероятное. Яростный гул прекратился. Безобразное днище дернулось, замерло на месте и, как бы проседая в мягком ложе, подалось еще чуть-чуть вниз и остановилось. Лесная мясорубка мгновенно выключилась – мешанина стволов, ветвей и сучьев обездвижилась, звуки лесоповала смолкли, только кое-где скрипели согнутые в дугу деревья, шуршали проваливающиеся вниз ветви. Установившаяся тишина надавила на уши.

Алекс превратился в неподвижную статую. Он выкаченными глазами смотрел вверх и не верил. И боялся пошевелиться: ему казалось, что стоит сделать одно движение, как замершая махина рухнет вниз.

– Па-ап! – раздался плачущий голосок Микки. Алекс осторожно повернулся к сыну и снова задрал голову – ничего не произошло: над ними на уровне потолка простиралась черная поверхность, которая несколько секунд назад превратила в кучу щепы городской лесопарк.

– Она больше не опустится?

Алекс почувствовал, как спадает неимоверное напряжение, расслабленно опустил плечи и подошел к сыну. В фиолетовом свете его лицо казалось мертвенно-бледным. Алекс присел перед ним на корточки, вынул из кармана шорт платок и вытер испачканное личико малыша.

– Нет, Микки, не волнуйся. Сейчас пойдем домой.

– А она нам не помешает?

"Она", – рассеянно подумал он, – скорее "оно"… Хотел бы я знать, что нам теперь помешает, а что поможет!".

– Нет, не помешает. У тебя ничего не болит? Нигде царапинок нет?

– Не-ет. А ты возьмешь меня на ручки?

– Конечно. Вот только найду проход среди деревьев и возьму.

Алекс вдруг заметил, что стоит босиком – ну конечно, разве он мог бы бежать в шлепанцах!

Он посмотрел на грязные, рассеченные мелкими порезами ступни и снова ощутил, как неимоверно устал – как гудят мышцы ног, ноют плечи. Он закинул руку назад и осторожно потрогал лохмотья майки на спине. Под ними саднили и зудели глубокие ссадины. Алекс опустился на ближайшую ветку, сморщился от боли и устало уронил руки между колен.

– Сейчас, малыш. Папака немного отдохнет, и двинемся. Иди сюда…

Микки подошел к отцу и присел к нему на колени.

– Сильно испугался?

Малыш прислонил голову к его груди и успокоенно засопел:

– Не-ет, папака. Только спать очень хочется… А эта штука – она чья?

"Хотел бы я знать", – зло подумал Алекс. Но думать сейчас об этом, строить предположения у него не было сил. Он ласково взъерошил светлые волосики Микки.

– А вот мы дойдем до дома и все узнаем. – Он еще немного посидел, собираясь с силами, потом подсадил сына на руки и встал. – Устраивайся и засыпай. Теперь уже скоро. Мама, наверно, ждет нас и волнуется. Спи.

Он немного постоял на месте, с сомнением посмотрел на коварный потолок над головой, тяжело вздохнул и пошел искать проход в буреломной массе.

Алекс сообразил, что им нужно идти налево – туда, где еще час назад довольно густой сосновый лес сменялся редколесьем. Несколько лет назад в том месте проходила широченная, никому не нужная просека. Ее засадили молодыми деревцами, и, конечно, за такой малый срок они не могли создать густой и высокий лесной массив, подобный тому, в котором сейчас находились Алекс и Микки. А следовательно, после давильни там не мог образоваться плотный непроходимый бурелом. Алекс знал, что если ему удастся добраться до бывшей просеки, то по ней они смогут идти почти беспрепятственно.

Как только он тронулся в путь, Микки почти сразу уснул у него на руках, и Алексу пришлось очень туго. Он должен был пробираться сквозь завалы и не имел возможности ни как следует пригнуться, ни перелезть через преграды, ни растащить колючие еловые лапы в узких проходах. У него была одна свободная рука, и ею он мог только отводить от головы Микки тонкие ветки. Усталому Алексу приходилось искать обходные маршруты в тех местах, где они могли бы легко пролезть вдвоем, если бы Микки не спал. Несколько раз Алекс останавливался, собираясь разбудить сына, и всякий раз не решался это сделать. Пусть спит, думал он, пусть отдыхает: неизвестно, что еще ему предстоит увидеть и услышать…

Он уже понял, что находится под гигантским летательным аппаратом. Теперь, в тишине почти замкнутого фиолетового пространства, он хорошо слышал звуки, которые доносились из открытых люков днища. Это были вполне характерные звуки – лязг металлических конструкций, вой сирены, электронные контрольные сигналы, шипенье пневматики…

Алекс хоть и был гуманитарием, но также являлся сыном XXI века: он много раз летал на космических кораблях самого различного класса и прекрасно знал механическую и электронную атрибутику техники подобного рода. Сомнений быть не могло: это был звездолет, которого еще не видел ни один землянин.

А может, это земной аппарат, засекреченный, спросил он себя. Нет, такого быть не могло, никак. Мировое правительство уже давно не играло в секреты с населением Земли… К тому же Алекс точно знал, что ни один звездолет на Земле не умеет передвигаться с такой, можно сказать, малошумностью: шелест стрекозиных крыльев при снижении пришельца и посадочный грохот земных кораблей были несравнимы. И еще: зависать на космическом корабле в трех метрах над землей, не расплавив ее под собой огнем дюз, земляне тоже не умели.

Алекс протискивался в узкие и колючие тоннели зеленых проходов, отводил от лица гибкие ветви, продирался сквозь густые кроны и непрестанно думал о том, какую угрозу несет им прилет черного гиганта. То, что это непрошеный и нежданный гость, было ясно. С какой целью нанесен этот зловещий визит? Это робот или пилотируемый корабль? Один раз Алексу почудилось, что он слышит наверху топот множества ног и зычные команды. Он остановился и навострил уши, но больше ничего не услышал. Показалось… Но если все-таки – нет, если это инопланетные пришельцы, подумал он, то ведут они себя очень по-человечески.

Алексу ничего не оставалось, как только вооружиться домыслами и идти навстречу своей судьбе. Он преодолел последний завал и, запыхавшись, вдруг вывалился на открытое пространство.

Они добрались до просеки.

И оказались у края днища гигантского пришельца.

Алекс устало навалился спиной на плотное сплетение ветвей и радостно воззрился на нетронутый лес в ста метрах от них. Днище гиганта накрывало собой почти всю ширину просеки, и противоположная сторона леса смотрелась как темная стена огромного фиолетового коридора. Свет из люков недружелюбно струился на упрямо упершиеся в пришельца невысокие стволы молодых дубков и кленов.

Алекс посмотрел вдоль просеки. Сначала в одну сторону, потом в другую. Фиолетовый коридор с черным потолком и тонкими кривоватыми подпорками из молодняка, казалось, был бесконечен. "Ничего, – вдруг неожиданно для себя нервно хихикнул Алекс, – ничего, друг, – он поднял вверх грязное, исцарапанное, зло улыбающееся лицо, – если есть у тебя один край, значит, найдем и другой. И тогда, гад, я обязательно зайду к тебе в гости – внутрь, значит, зайду – обязательно. Тогда и поговорим…".

Прежде чем идти дальше, он задержал дыхание и чутко прислушался. И услышал…

Далекие-далекие звуки аварийных полицейских сирен комариным писком растерянно и бессильно пытались нарушить неколебимый сумрачный фиолетовый покой. Им вторили более низкие и надрывные сигналы пожарных машин. Что-то еле слышно металлически вещал дикторский голос.

Сквозь полупустое пространство просеки к Алексу прорвался зов растревоженного города.

Значит, это точно не плановая посадка и не земной аппарат, подумал Алекс. Власти включили уличную систему оповещения и подняли на ноги все аварийные службы. Этот гад поставил на уши весь регион, он не остался незамеченным…

Далекие городские шумы вдруг заглушились сухим треском пистолетных выстрелов и автоматных очередей. Стычка полиции с экипажем гиганта-пришельца! Все-таки внутри аппарата – живые существа, инопланетяне! Алекс озабоченно нахмурился. Кто они, эти чужаки? Удастся ли с ними справиться? Людей должны на всякий случай эвакуировать в бункеры мегаполиса, размышлял он; потом блокировать подходы к жилым кварталам, окружить звездолет и начать переговоры. Уже сейчас к нашему району стягиваются правительственные войска, включена ракетная "сфера". Подняты по тревоге все континентальные космические и военные подразделения.

Ничего, подумал он, все в порядке, наши одолеют кого угодно. Звуки боевых действий полиции почему-то придали ему уверенности. Он вдруг почувствовал прилив бодрости и сил. "Мы не одни, Микки! Все будет нормально! Нам надо только дойти до дома!" – тихо шепнул он сыну и улыбнулся в маленькое розовое ушко.

И в этот момент – только сейчас! – в нем возник тихий-тихий вопрос, очень тихий, бесстрастный голос… "Как там Кэтти?" – спросил он. Алекс вскинулся. Боже, он совсем забыл о ней! К горлу подступила тошнота, и в груди неожиданно занялась такая тревога, что он охнул. Как она, где? Что с ней? Почему он вспомнил о ней только сейчас?

"А почему ты о ней вообще вспомнил? Ты же не любишь ее, сколько раз ты говорил это сам себе… И что ты так взволновался?" – снова так же тихо спросил бесстрастный незнакомец. К черту, растерянно оборвал его – его или себя – Алекс. К черту реминисценции. Уверенность в благополучном исходе событий вдруг покинула его. Надо идти домой, спасать Кэтти, подумал Алекс, а разбираться в отношениях… Потом. Потом. И все-таки…

Он прислушался к себе. И все-таки, ответил он на немой вопрос, все-таки… Она – часть моей жизни, она – мать Микки, она… Он почувствовал, как в груди нарастает чувство давно забытой нежной признательности и вины. Всего этого слишком много, сказал он себе, слишком много для того, чтобы не думать о ней…

Он пересадил Микки на отдохнувшую руку и двинулся в сторону дома.

Теперь он шел быстрее и легче. На просеке было не так пыльно, редкие завалы на пути можно было обходить, углубляясь в нетронутый лес за краем днища чужого звездолета. Во время одного из таких обходов Алекс догадался зайти в чащобу поглубже, метров на сто, и с этого расстояния хорошенько рассмотрел пришельца.

Корабль был необъятен. Над лесом нависала черная микропористая, абсолютно глухая стена высотой в два небоскреба, она уходила влево, строго в сторону реки и пляжа, и вправо, в сторону города. Алекс напряг зрение и увидел один ее сливающийся с темнотой край – там, где-то около самой воды или над рекой. В сторону города стена тянулась, казалось, без конца.

Сердце Алекса заныло. Неужели эта дрянь подмяла под себя жилые кварталы? Он немного поразмышлял и пришел к выводу, что вряд ли. Если бы это случилось, то звуки разрушения зданий ему были бы слышны намного раньше, чем их заглушил скрежет лесоповала. Да и сейчас над лесопарком металось бы огненное зарево: катастрофы такого рода всегда сопровождаются пожарами.

Звуки городской тревоги стали теперь намного громче. Выстрелов слышно не было. Алекс пошел быстрее: конец путешествия приближался.

Фиолетовый коридор обрывался на самой границе лесопарка, но Алекс не сразу это заметил. Он достиг конца просеки и прежде всего увидел прямо перед собой целый парк незнакомых машин. Они занимали все пространство просеки и закрывали проход мощными, блестящими серебром корпусами. Вокруг них суетились люди. Люди!

Алекс порывисто сделал шаг вперед, но вдруг остановился, встал за дерево и заставил себя успокоиться. Не спеши. Посмотри. Что это за люди? Что это за люди, ты подумал?

Он выглянул из-за дерева и всмотрелся в движущиеся фигуры незнакомцев. Темная форма неопределенного в фиолетовом свете цвета, все молоды, короткие стрижки, за плечами – короткоствольные автоматы. Очень похожи на землян, обычные молодые парни. Может быть, это какой-то неизвестный отряд спецназначения, они прибыли сюда на своей технике и теперь исследуют чужой звездолет? Алекс посмотрел на спящего Микки. Тогда он зря тянет время, надо идти домой…

Он стоял в нерешительности. Странная все-таки у них форма, он такую никогда не видел…

Над головами парней раздался громкий скрежет. Алекс насторожился и расширил глаза: над одной из машин в днище звездолета открылся широкий светлый квадратный проем. Из него выползла широкая лестница, и по ней посыпались вниз люди в той же, незнакомой Алексу темной униформе.

Это не земляне, это пришельцы! Те, кто посадил огромную блямбу на пляж и хоженый-перехоженый лесопарк, туда, где гуляют матери, и отцы, и дети!… И он чуть не кинулся им в объятия! Алекс прижался спиной к стволу. На каком языке они разговаривают? Он вслушался… Бог мой, обычный международный – общепринятый, земной!

Алекс рассеянно поправил на Микки курточку. Что происходит? Инопланетный звездолет и земной экипаж… Откуда они? Какая у них цель?

Он вдруг вспомнил про золотые звезды в ночном небе. Они уничтожили спутники, вдруг пришла в голову ясная мысль. Они уничтожили спутники и таким образом вывели из строя всю систему противовоздушной обороны. И не только противовоздушной – все ракетное оружие стратегического назначения. И если не все на Земле, то, во всяком случае, на нашем континенте – точно.

Он оценивал теперь обстановку совершенно по-другому, чем полчаса назад. Звуки выстрелов смолкли, а пришельцы спокойно разгуливают, как ни в чем не бывало. Сопротивление полиции и муниципальных силовых подразделений подавлено, а армия…

В них, в пришельцев, теперь никто не будет стрелять. Они в городе. У них в заложниках миллионный городской район…

"Это теракт, – подумал Алекс, – теракт космического масштаба. Вторжение. И цели его я не узнаю, пока мы не выберемся в город…" Но можно ли идти в город, если – и это очевидно! – ситуацию полностью контролируют эти молодые люди? Мировое правительство пойдет на все их условия, но каковы эти условия? Выполнимы ли они? Если нет, то тогда Алексу и Микки лучше остаться здесь – может быть, они останутся живы…

Он внимательно оглядел механизмы на просеке. Самоходки-эвакуаторы… Он хорошо разбирался в военной технике – однажды ему пришлось писать заказной сценарий о давно прошедшей Войне Континентов – и сразу определил класс и назначение увиденных машин. Это были обычные самоходки-эвакуаторы – боевые машины "Скорой помощи" на гусеничном ходу или воздушных подушках. Создали их для оказания первой медицинской помощи раненым в боевых операциях, и представляли они собой настоящие передвижные госпитали, довольно комфортные и объемные. Вместить в себя они могли не меньше трехсот человек и были оснащены новейшей медицинской аппаратурой внутри и оружием сферической защиты – снаружи. Уже около двадцати лет – со времени образования Мирового сообщества и полного прекращения любых военных столкновений на Земле – они использовались для помощи пострадавшим от стихийных бедствий, а также для эвакуации населения из опасных районов.

Какого черта инопланетный звездолет привозит на Землю земную технику? И почему эвакуаторы?

Алекс осмотрелся, подошел к молодому ельничку и осторожно положил Микки на сухую мягкую хвою. Мальчик мирно сопел, и его нисколько не волновали те дикие метаморфозы, которые претерпевала его судьба с момента появления пришельца. Не волновали. А Алекс ничего не понимал. И ему нельзя было ошибаться. Он должен был знать, что ждет их за нагромождением техники, за краем гигантского днища. Он должен был решить, идти им в город или нет.

Он прикрыл Микки еловыми лапами, отошел на несколько шагов, посмотрел на свою маскировку и остался ею доволен – мальчика заметить издалека было трудно. Потом он заправил рваную майку в шорты, подвигал изодранными пальцами ног, расслабил натруженные руки и отправился на разведку.

Алекс боялся далеко уходить от Микки: малыш мог проснуться и испугаться. Один, в глухом лесу, под фиолетовым светом, без отца… Это было еще полбеды – испуг, Микки обязательно бы заревел и обнаружил себя. Конечно, Алекс сильно рисковал, но что он мог придумать, он должен был узнать хоть что-то еще, понять, в какую сторону им двигаться, что делать! Его теперь успокаивало только одно. Он увидел, что пришельцы безбоязненно работают под фиолетовым освещением, а это означало, что излучение безопасно для жизни. У Алекса камень с души свалился: всю дорогу под днищем его преследовала подспудная тревога – они с Микки борются за свою жизнь, а фиолетовый свет их медленно убивает…

Пробираясь вперед по лесу, не затронутому посадкой звездолета, он считал шаги. Не больше ста, говорил он себе, не больше ста. На таком расстоянии ты услышишь плач Микки и сумеешь быстро вернуться.

Через пятьдесят шагов он достиг крайней в ряду самоходки-эвакуатора. Вокруг нее никто не суетился, Алекс одним прыжком пересек пустое пространство между лесом и машиной и прижался спиной к ее огромным колесам. Он не имел никакого четкого плана действий, но теперь стало ясно: нужно ползти вперед под эвакуатором. Сколько рядов имеет строй машин? Он посмотрел вперед вдоль тридцати метровой механической туши и ничего не увидел. Конструктивные выступы огромного механизма ограничивали обзор. Он опустился на землю, прополз между траками под эвакуатор и поглядел вперед.

Перед Алексом открылся тоннель высотой в человеческий рост с далеким выходом, заполошно мерцавшим огнями разных цветов. Аварийные огни стянутых к звездолету силовых служб города, понял Алекс. Судя по тому, как спокойно работают здесь парни, в гробу они видали нашу полицию и "чрезвычайку"… Он оценил расстояние, которое ему нужно было проползти, – не менее ста метров. Значит, машины стояли в три ряда… Алекс опустил голову на руки: о ста шагах и контроле за плачем Микки не могло быть и речи. Двигаться дальше или возвращаться?

"Я быстро, – виновато сказал он себе, – я быстро. Не могу же я сидеть с Микки и дрожать от холода в лесу всю ночь – не ведая, не понимая, ничего не предпринимая… Не имея возможности ни согреть его, ни накормить… Я быстро. Мне надо только понять, чго они делают там, впереди, на выходе из своего драндулета, на границе городских кварталов…".

Он скосил глаза, как бы желая еще раз посмотреть на своего мальчика, и усиленно заработал локтями и коленями.

Сто метров по земле, усеянной острыми щепками, колкими еловыми ветками и сосновыми шишками дались ему нелегко. Локти были изодраны в кровь, на свои несчастнее ноги он просто боялся взглянуть. Звуки шагов технического персонала, сновавшего между машинами, заставляли его замирать и прижиматься к земле. Это дополнительно отнимало силы. Задыхаясь от усталости и боли, он подполз к передним колесам машины первого ряда, прижался к тракам правой гусеницы и буквально впился глазами в развернувшуюся перед ним картину.

Все поле перед звездолетом было заставлено полицейскими и пожарными машинами. Они орали как резаные, почти человеческими голосами, сирены были включены на полную мощность. Фонари аварийной тревоги – «вертушки» – крутились в разные стороны, и какофония диких звуков усиливалась мешаниной красных, синих, зеленых лучей. Двери машин были открыты, на траве возле колес валялись полицейские бластеры и дубинки, защитные шлемы и щиты. И ни одного человека, ни одного землянина – полицейского, пожарника или муниципала – не увидел Алекс в этой беспорядочной свалке машин, огней и звуков. По полю собранно и деловито сновали парни в незнакомой форме цвета бордо и заглядывали под каждую машину.

Что они делают? И где наши люди?

Неожиданно Алекс увидел, как один из пришельцев что-то заметил около большой красной «пожарки» и громко окликнул своих товарищей. Пришельцы подбежали к нему, нагнулись к земле, и Алекс увидел, как они бережно подняли на руки бесчувственное тело в форме пожарника и быстро понесли его к эвакуаторам. Они двигались прямо на Алекса, он теснее прижался к тракам и, когда они проходили мимо, услышал:

– Еще один… Тяжелый, черт…

– Давай быстрее! Если он умрет от усыпляющей пули, с нас голову снимут! Приказ самого Пирса!

– Да знаю я… Они для него на вес золота, земляне эти!

Группа прошла мимо, Алекс вздохнул свободнее, еще раз оглядел видимое пространство и намного правее себя обнаружил еле заметный отсюда край гигантского трапа, спущенного из тела звездолета на землю. Трап рассмотреть как следует никак не удавалось, но и того, что видел Алекс, было достаточно – он оценил массивность и прочность конструкции и сквозь вой сирен уловил зловещий гул движущихся по ней механизмов.

Десант! Настоящий боевой десант! И оружие у них заряжено транквилизаторами: им не нужны трупы, нужны живые земляне!

Алекс вытянул шею, пытаясь увидеть жилые дома района – туда, именно туда спускался километровый мост между звездолетом и землей! – и ничего не добился. Он только отметил, что у десятка небоскребов делового центра горят все окна – горят так, как бывает только во время больших праздников: включены были все, буквально все осветительные приборы, превращая каждый небоскреб в светящуюся башню, огромный городской фонарь.

Алекс замешкался – может, встать в полный рост? Он очень хотел взглянуть на кварталы поверх машин. Совсем недалеко отсюда был их дом, он мог бы его увидеть. Что творится теперь вокруг него? Там их ждала Кэт… Он дернулся, чтобы подняться на ноги, но заставил себя остаться на земле. Он не встанет: его обязательно заметит кто-нибудь из рассыпанных между машин пришельцев. Ничего, сказал он себе, все и так ясно. Ползи назад.

И он пополз.

Назад, к Микки.

Алекс добрался до ельничьего молодняка и с замиранием сердца раздвинул лапник. Облегченный вздох вырвался из его груди: Микки спал под еловыми лапами, как под одеялом, как ни в чем не бывало. Он лежал, по-детски положив обе ладошки под щечку и трогательно поджав ножки в канареечных носочках.

Алекс присел рядом с сыном на корточки. Еще в детстве он почему-то не верил, что так удобнее – класть ладошки под голову, хотя у всех взрослых было это на языке. "Положи ручки под щеку и спи!" – говорила ему мама, воспитательницы в детском саду вторили ей, как одна, да и в книжках спящие детишки сплошь и рядом были нарисованы в такой позе. А Алексу это не нравилось, он не хотел спать, как все, и поэтому никогда не складывал ладошки вместе, чтобы сунуть их между подушкой и щекой. А став чуть постарше, просто перестал думать об этом – о том, что детишкам так удобнее. И вот теперь, когда появился Микки, он каждый вечер с удивлением смотрел на его толстенькую, раскрасневшуюся ото сна щечку, которая расплывалась по пухлым сложенным вместе ручонкам, и – верил, знал, любил и соглашался: да, да, так действительно удобнее, спи, Микки, спи, мой мальчик, сладких и сказочных тебе снов…

– Встать!

Алекс почувствовал прикосновение холодного металла к спине раньше, чем услышал этот негромкий спокойный голос. И ему показалось, что дуло автомата дотронулось до сердца – так холодно и пусто стало в груди. Он раздвоился. Он видел себя как бы со стороны, сидящим на корточках перед человеком с автоматом, и в то же время ощущал себя, но – другим, совсем другим…

Старым, усталым, больным. Беспомощным. Неудачником. Изгоем.

Он заставил себя собраться, встряхнулся и повернул голову. Над ним стоял человек в незнакомой форме цвета запекшейся крови и, уткнув дуло автомата в спину Алекса, твердо смотрел ему в глаза. За спиной пришельца находились еще двое.

Алекс встал и оглядел незваных гостей. Все они были вооружены, молоды и спокойны. В их глазах не было остервенения и злобы, но в уверенности и собранности, с которой они держались, чувствовалась непреклонность воли. Воли, которая знает, что делать, и сделает это во что бы то ни стало…

Это армейцы, подумал Алекс. Заглянув пришельцам в глаза, он еще раз убедился, что его город стал объектом высадки военного десанта. Только армейцы могут смотреть так спокойно, уткнув в твою грудь автоматное дуло.

– В чем дело? – как можно спокойнее спросил он. – Говорите тише, вы разбудите ребенка.

Взгляд старшего десантника скользнул вниз, к Микки, остановился на пухлых оголенных ножках спящего малыша, и ничто не отразилось в серо-стальных глазах пришельца. Он снова посмотрел на Алекса и сказал:

– Забирайте мальчика, сэр, мы проводим вас.

– Куда?

– Вы все узнаете на месте. Это рядом. Вам нужно пройти с нами всего несколько сот метров.

Алекс не стал больше ничего спрашивать. Он проиграл. В этой игре он проиграл, хотя и надеялся хотя бы на ничью. Он уже заметил, что предплечье каждого десантника было охвачено браслетом какого-то небольшого прямоугольного прибора с выпуклым мини-дисплеем. Один из десантников поднял руку, поправляя ремень автомата, и Алекс увидел на дисплее картинку-карту. В центре ее светились два маленьких человеческих силуэта. "Это я и Микки", – понял он. У них ручные индикаторы биологических объектов, и, судя по масштабу картинки и фигур, приборы эти имеют большой радиус действия…

"Не нужно было подходить так близко", – шепнул ему укоризненный голос. "Поздно, – ответил ему Алекс. – Слишком поздно. Советы теперь не нужны. Я играл вслепую, и шансов у меня почти не было". Он посмотрел на старшего десантника – тот выжидательно наблюдал за Алексом, и палец его лежал на спусковом крючке оружия.

Алекс присел перед Микки, просунул одну руку ему под спинку, другую – под коленки и осторожно поднял на руки. Потревоженный малыш заворочался у папы на руках, откинул головку назад, сонно зашептал: "Ля-ка, ма-ка-ка… Нет…" Его вечное, блестяще исполняемое "ка"! И самое любимое слово – "нет"! Алекс растерянно и ласково улыбнулся ему, успокаивающе пошикал, Микки устроился поудобнее, прижался теплым тельцем к отцовской груди и снова уснул. Алекс отер с его щечки сладкую сонную слюнку, пригладил спутанные во сне светлые волосики…

И тут что-то переключилось в его сознании. Он как будто очнулся. "Что ты делаешь? – спросил он себя. – Что ты делаешь? Зачем ты взял Микки на руки? Ты собираешься идти с ними? Куда? Это же не люди – враги. Они отнимут у тебя Микки, угонят вас на край галактики и там отдадут на съедение каким-нибудь инопланетным тварям. Они прилетели за людьми, за человеческим материалом, вспомни, как бережно они обращались с уснувшим пожарником. Вы для них – живая рыба. И вам никто не поможет. Они блокировали ваш район, взяли в заложники, правительство вступило с ними в переговоры. Но в них, в этих переговорах, они переговорят кого угодно, потому что нет – слышишь, нет! – у правительства ни одного козыря на руках…".

Он прислушался к себе. Что-то еще раз переключилось глубоко внутри. Панические размышления вдруг оставили его. Сердце теперь забилось ровно, мысли были слаженны и спокойны. Он как будто заледенел, и этот лед внутри его распирал грудь, отдавал свою немереную ледяную силу и ледяные, бесстрастные, четкие мысли. Не подавай вида, что встревожен, – они насторожатся. Не задавай лишних вопросов. Иди. Ты теперь один. Ты сделаешь все сам, один. От тебя зависит жизнь мальчика… Иди.

Алекс неуверенно, как-то глуповато улыбнулся пришельцам и сказал:

– Я готов…

Ствол автомата указал ему в сторону самоходок-эвакуаторов.

– Проходите, сэр.

Очень уважительное обхождение, мелькнула мысль, но и очень легко объяснимое в их положении. Каннибалы, черт бы вас взял… Алекс еще раз лицемерно улыбнулся и расчетливо медленно зашагал к эвакуаторам.

Он чутко прислушивался к звукам шагов позади себя. Трое… Автоматы с пулями, напичканными седативными препаратами… Один, тот, который у старшего, наведен на меня. Остальные висят на ремнях, дулами вниз, если только те двое не вскинули их при сопровождении. Но вроде бы я ничего не слышал… Старший идет прямо за мной, за спиной. Если я вышибу у него оружие из рук, то все успею, все сумею – одними ногами, не выпуская Микки из рук… Даже если у них под формой бронежилеты с ребрами жесткости – я сумею, я смогу, шлемов-то на них нет…

Он прошел еще несколько шагов. Сейчас… Алекс перехватил Микки поудобнее и крепче прижал к себе…

– Ну, нашли? – Громкий выкрик сбоку. Алекс повернул голову. Из ближайших кустов к ним выходили еще трое пришельцев. Еще один наряд, обреченно подумал Алекс, да они на нас целую облаву устроили! Спокойно, ответила ему ледяная сила внутри. Думай. Шестеро. У двоих автоматы наготове. Стоят с разных сторон…

Ты не справишься. Не успеешь…

– Кто такие? Почему ночью под кораблем? – Старший второго наряда, как две капли воды похожий на всех остальных, подошел к Алексу вплотную.

Алекс не отвечал, а слушал своего ледяного собеседника. Выясни насчет Микки…

– Не кричите, пожалуйста, – тихо сказал он. – Ребенок спит. Взрослых и детей вы содержите вместе?

Старший второго наряда бросил на него внимательный взгляд. "Удивился отсутствию недоумения и паники, – подумал Алекс. – И не удивляйся, гад, не увидишь ты моих круглых глаз и слез, – мысленно сказал он врагу. – Скорее рак на горе свистнет, чем ты услышишь мои мольбы". Он вдруг ясно понял, что Микки сейчас у него отнимут, и провалился в иное состояние еще глубже – в полное бесчувствие при полном контроле над ситуацией.

– Нет, сэр, – уважительно ответил пришелец. – Детей мы содержим отдельно. Им требуется более тщательная подготовка… – Десантник прикусил язык. "Напрасно, – подумал Алекс, – я уже понял – "более тщательная подготовка к перелету".

Он не удивился – он знал. Ему показалось, что он уже тысячу лет знает о том, что Микки отправят на другую планету, и он никогда не увидит родителей, и будет плакать, и звать их, а ему будут обещать, каждый день обещать… "Они обязательно приедут, не плачь. Они уже едут к тебе, Микки, подожди до завтра, а пока сделай-ка вот что…" И он будет ждать и ждать и делать все, что ему скажут, – за эти обещания, за эту святую ложь… И однажды ночью он не сможет уснуть и уткнется носиком в мокрую подушку…

И не дождется, не дождется никогда…

"Папака, а мы всегда будем вместе, да?".

– Позвольте мне взять у вас малыша, сэр, – вежливо сказал старший первого наряда. – Вы еще увидите его. Через несколько часов, после проверки и регистрации.

Проговорился, бесстрастно подумал Алекс, проговорился – "еще увидите"… «Еще» сколько раз – один, два?.. И «еще» до чего? До смерти?

Мысли приносились как бы издалека, из какой-то ватной и зловонной тишины. Они были теперь ему не нужны – он уже знал, что будет сейчас делать, что ему предстоит в следующую минуту и куда он пойдет потом. Он точно это знал. И знал, что это случится. Во что бы то ни стало. Как у этих армейцев: во что бы то ни стало.

Только он не армеец – отец.

И их непреклонность против его непреклонности…

Просто дерьмо.

Он слушал ледяной голос.

– Сэр! – еще раз деликатно окликнул десантник.

– Да-да… – Алекс кивнул головой, волосы упали на лоб и скрыли от пришельцев его взгляд. Его взгляд. Тот последний, прощальный взгляд, который он бросил на Микки. Они не увидели его глаз, и это было хорошо. Это было просто здорово, иначе бы они позвали целый батальон, чтобы сопровождать Алекса к кораблю. Или расстреляли бы его из своих автоматов.

В его глазах не было тоски, не было страдания – одна любовь.

И то великое обещание, которое может давать только великая сила.

"Я приду!".

Алекс отвел взгляд от спящего малыша, медленно повернулся и протянул сына чужому мужчине:

– Пожалуйста, будьте с ним осторожнее…

– Не беспокойтесь, сэр. – Десантник бережно принял Микки на руки – не очень умело, но все-таки бережно – и дал знак своим подчиненным следовать за ним. Трое пришельцев обогнули неподвижно стоящего Алекса и зашагали к эвакуаторам.

– Пойдемте, сэр.

Дуло автомата командира второго наряда ткнулось Алексу в бок. Он не пошевелился. Обеспокоенный десантник ткнул его посильнее:

– Ну-ка, вперед!

Подожди, мысленно ответил ему Алекс. Подожди хоть немного, дай им уйти… Он смотрел вслед уходящей команде и считал секунды. И ждал, ждал, бесконечно долго ждал, когда же наконец спины цвета запекшейся крови в фиолетовом спектре скроются за деревьями и кустами. Дальше, дальше, еще…

Звуки ударов никто не должен услышать.

– Вперед! Или стреляю!

– Иду, командир.

Алекс опустил полностью расслабленные руки вдоль тела и с мертвым лицом повернулся к троице пришельцев…

Занимался рассвет. Сырой туман наползал на берег с реки и оседал утренней росой на серую в неярком утреннем свете траву, на снулые ветви прибрежных ив, на редкие кривоватые скамейки возле воды. Солнце выглянуло из-за дальнего леса и приветливо и игриво бросило первые ласковые лучи на остывший песок узкой полоски берега между лесопарком и рекой.

Бродячий пес, заночевавший сегодня около воды, поднял умную овчаристую морду, вытянул крупные передние лапы, зевнул во всю пасть и со стоном потянулся. Ночью на лесопарк упала с неба какая-то огромная и вонючая штуковина, и ему пришлось срочно ретироваться со своего обычного места ночлега. Потом было много шума, да он и сейчас не прекращается, только перешел от берега подальше, в город. Но это ничего, пес чувствовал, что для него нет угрозы в этом шуме. И еще он чувствовал, что в город лучше ему сейчас не соваться, хотя и очень хочется есть. Он несколько минут задумчиво посидел и поглядел на воду. Есть, конечно, хочется страшно, еще со вчерашнего вечера, а в город, получается, нельзя… И охотиться на мелких тварюшек в лесу он не умеет… Он озадаченно почесал за большим вислым ухом. Из задумчивости его вывел ровный рокот мощного мотора. Пес поднялся и настороженно вытянул морду в сторону воды – звук раздавался оттуда.

Из-за изгиба берега на середину реки на большой скорости выскочила большая плавающая миска. Еще одна зараза, раздраженно подумал пес. Одна за другой шастают, всю ночь спать не давали. Пес хорошо знал звуки, которые издают железные плавучие тарелки, но вот странные незнакомые штуковины на них – на этих новых, появившихся сегодня ночью – его пугали. И не его одного. Недавно с того берега пытались сюда пробраться люди, много людей. Но штуковины на подскочившей миске как-то странно потрещали, и люди испугались… Побаивался и он, но сейчас не дрогнул. За ночь он к ним привык, он знает, что новые миски для него не опасны.

Пес ловко выкусил из хвоста блоху и снова улегся на песок. Делать нечего, придется ждать, пока от людей в городе отстанут неприятности. Когда им хорошо, они добрые. А если им плохо, лучше не подходи… Он опустил голову на лапы и стал задремывать, неизменно отвечая на звуки моторов курсирующих катеров ворчливым рычанием. Внезапно он услышал шорох ветвей и чьи-то спотыкающиеся шаги со стороны лесопарка. Пес на всякий случай сел и, склонив лобастую голову, стал ожидать приближения незнакомца.

Тот вывалился из прибрежного кустарника прямо напротив пса. Это был невысокий мужчина – бледный, с исцарапанным лицом, странным, лихорадочным взглядом. Глаза человека и животного встретились, и пес понял, что, во-первых, ему нечего бояться, а во-вторых, что незнакомец поесть ему не даст.

Мужчина был страшно утомлен, думал о чем-то своем, и еды у него не было. От него пахло той штуковиной, которая ночью упала на лесопарк. Пес приветливо помахал человеку хвостом и опасливо потрусил в сторону. Ну его, подумалось псу, от греха… Его немного встревожил непривычный, темно-багровый цвет одежды пришельца и то, что он держал в руках. Такие предметы плюются огнем, далеко-далеко. Лучше с ним дел не иметь, подумал многоопытный бродяга, взгляд у него странный, отсутствующий какой-то…

А ведь только кажется, что этот человек прямо сейчас свалится от усталости, отметил пес, только кажется. Он куда-то идет, и он обязательно дойдет. Что-то есть в нем такое… Там, внутри, в глазах… Очень яркое… Пес не знал этому названия и вернулся к привычным категориям. С таким лучше не встречаться на пустынной дороге, еще раз предупредил он себя, глядя вслед удаляющемуся мужчине. Лучше не встречаться, если ты его враг. А если друг… Ему вдруг захотелось побежать за этим человеком и идти с ним рядом, по его делам. И заглядывать ему в глаза, чтобы видеть в них эту странную яркую глубину. И иногда чувствовать на своей голове его сильную, теплую, добрую руку…

Голодный ведь, как и я, сочувственно подумал он о мужчине. И на ногах еле держится. Он печально и громко, как человек, вздохнул и снова упал мордой на лапы. Люди, позволил он себе некоторую философичность, люди – они как собаки: тоже бывают голодны, так же страдают, ищут себе пару и ухаживают за своими щенками. Они были бы очень похожи на меня, подумалось псу сквозь дрему, очень похожи… Если бы…

Если бы в них не было того, что он увидел сейчас в глазах незнакомца.

И названия чему он не знал.

Алекс уходил из леса, от корабля вдоль берега реки, огибая родной район мегаполиса по периметру. Он не пошел к своему дому искать Кэт – он знал, что или не найдет ее, или разделит ее участь, равно как и участь всех жителей их района. В комплекте обмундирования, снятого с бесчувственного тела одного из оглушенных им десантников, он нашел рацию, настроил ее на нужную радиоволну и теперь был в курсе всех событий.

Он не вникал в подробности. Ему было неинтересно, какими средствами блокировался их район, каким способом пришельцы собираются «зачищать» – их словечко! – город, какие меры предпринимает правительство и что сказал командор пришельцев. Он даже не очень внимательно слушал выводы аналитиков правительства о том, откуда взялись человеки-инопланетяне, обладающие фантастической техникой. Для него было важно только то, что их всех – Микки, Кэт, Пита, Бобби, его и еще тысячу тысяч горожан – собираются забрать на, огромный транспортный корабль и увезти в неведомом направлении. И еще ему было важно понимание – и он получил подтверждение его истинности из радионовостей! – того, что Мировое правительство в растерянности и не знает, что можно сделать в такой ситуации. Только этих двух вещей было достаточно Алексу, только их – для того чтобы идти вот так, знобким майским утром по берегу реки, сжимать в руках автомат и слушать, слушать ледяной голос внутри, голос, который знал, что делать.

Идти и не думать больше ни о чем, кроме одного.

"Я приду!".

Правда, он внимательно выслушал обращение командора пришельцев к жителям региона. Тот приглашал всех добровольно сдаться и обещал, обещал, обещал…

"Хорошие условия содержания, курортный рацион и мероприятия", "вы можете это рассматривать как туристическую космическую экскурсию", "всего на один месяц с последующим комфортным возвращением и выплатой компенсаций", "все разлученные домочадцы встретятся после прибытия на новое место"…

Алекс не верил ни единому его слову. Он не знал почему – он просто не верил. И неверие это шло из глубины его сердца. А зову своего сердца он следовал сейчас так безоговорочно, как еще никогда в своей жизни. Зову сердца и тому ледяному голосу внутри, который точно знал, что нужно делать…

Он шел вдоль воды и останавливался только для того, чтобы круто повернуться и спрятаться за кусты при появлении катеров пришельцев. Он уже понял, что для него они не представляют угрозы. Он был в форме десантника, да и контролировали эти катера подходы к воде с той стороны реки. И все-таки он хоронился: ему сейчас нельзя было ошибаться ни в чем. Он должен был исключить любую случайность.

Его мутило от слабости, плотная ткань комбинезона прилипла к ссадинам на спине и ногах и пропиталась кровью. Несколько раз силы оставляли его. Тогда он падал плашмя на песок и пил воду из реки. Вода казалась ему горькой, как не пролитые при разлуке с Микки слезы. Он пил эту воду, он глотал ее холодную мутную горечь и, когда к горлу подступал угловатый горячий слезный ком, снова вставал и снова шел и опять не думал ни о чем, кроме самых нужных вещей. Он постоянно сверялся с биоиндикатором и проверял безопасность маршрута; чутко прислушивался к звукам на воде и залегал при появлении катеров; углублялся в лес и осторожно выбирался на опушку, чтобы взглянуть на городской ландшафт и оценить расстояние до цели.

Он забыл обо всем – о целом мире, который жил, страдал, блаженствовал, пел, смеялся и плакал у него за спиной, вокруг него, там, на другом берегу реки… Он забыл обо всем, потому что он должен был дойти.

Добраться до оружия.

Добраться до оружия, в котором была его последняя надежда.

Когда он вышел из леса, бегом пересек совершенно чистое зеленое поле и из последних сил перемахнул через ограду особняка Пита Милтона, ему стало легче. Он вошел в особняк. Его встретила неуместная для этого дома тишина, неубранная гостиная, безжизненная трагичная пустота спешно покинутого жилища. Он не удивился. Бросив ничего не выражающий взгляд на разбросанные в гостиной игрушки и одежду, он медленно поднялся по лестнице, вошел на чердак и в узком пазу балки перекрытия взял ключ от студийного сейфа.

Пересекая дворик между особняком и студией, он отметил, как непривычно тихо в коттеджном поселке. Было уже около восьми утра, и в этот час дети шли в школу, на улице раздавались их веселые крики, матери окликали их вслед, давали последние наставления, а потом и сами выходили из домов за покупками… Сейчас не звучал ни один человеческий голос, нигде. Только кудахтали в клетях голодные куры да звенели цепями молчаливые, испуганные собаки.

"Зачистили" уже, значит, микрорайон, бесстрастно подумал Алекс, "зачистили"…

Он подошел к крыльцу студии, отковырнул нижнюю мраморную ступеньку и достал из тайничка ключ от входной двери. Открыл дверь. Не глядя по сторонам, прошел к сцене.

Когда он достал из темной глубины сейфа объемный оранжевый ребристый шлем и белую пластиковую коробку генератора, лицо его не выразило никаких чувств. Он просто прижал аппаратуру к груди, прошел к «кофейному» столу и сел на диван. Посмотрел на биоиндикатор, поставил его в режим аварийного оповещения при приближении объекта.

И прежде чем упасть на диван навзничь и провалиться в сон, сказал своему Микки, сказал тихо, всего два слова:

– Я приду!