VII.

Не помню я, как попал сюда, все словно в лживом сне, окутавшем рассудок. Спутников моих разбросало в стороны; земляные потоки, напополам с мелкими камнями и обломками досок, истекли вниз, шелестя и треща, разделились на множество рукавов, следуя прихотливым изгибам узких колодцев, что пронзали твердь под зданием алхимиков, напоминая дыры в твердом плесневелом сыре.

И вот стою в начале изогнувшейся дугой галереи, с ног до головы облепленный грязью, в разорванном платье. Кожаный ремень на правом ботинке лопнул во время падения, а сам ботинок куда-то запропал, меч дикаря потерялся, в горле и ноздрях свербит от земляной пыли, и та же пыль не позволяет хорошо разглядеть окружающее. Да к тому же свет, проникающий в галерею откуда-то спереди, тускл и мертвенен. Ни звука не раздается здесь, могильная тишь заполнила туннель своей разбухшей мягкой червеобразной тушей. Что случилось, где мои спутники? И сколько времени прошло с тех пор, как земля разверзлась под нашими ногами? Я не знаю, не знаю, не знаю! Как же так, почему я потерял счет мгновениям, не могу определить даже, как давно стою здесь? Нельзя оставаться в этом месте бесконечно, надо идти… но куда?

Миновав галерею, я увидел лестницу. Свет проникал на нее снизу, и я стал спускаться, настороженно прислушиваясь к отголоскам невнятных звуков. Попервоначалу лестница показалась не слишком длинной, всего лишь два десятка нешироких каменных ступеней между земляными стенами, но после выяснилось, что либо зрение, либо нечто иное ввергло меня в заблуждение - я шел и шел, а она все не кончалась. Время, этим днем ползущее то медленно-медленно, то обрушивающее на меня грохочущий камнепад событий, замерло почти совсем. Лестница стала полого изгибаться влево, звуки доносились все явственнее: эхо приносило снизу неразборчивый шепот, бормотание, по временам, отрывистое тявканье. Я шел, а воспоминания о чем-то, что уже происходило - или, быть может, предвиденье того, чему произойти лишь предстояло - смутными картинами проступали в бедном моем сознании. Лестница… мне чудилось, я знаю эту лестницу, как знаю и земляные стены в потеках чего-то темного, уже слышал звуки, что доносятся снизу - все уже было, было, было!

Но откуда взялись эти предвидения… или просто видения? По непонятной причине вспомнилось вдруг, как старик архивариус, однажды вечером беседуя со мной о чудесах современной науки, показал нечто, по его словам, недавно созданное - или изобретенное, или открытое? - верным адептом оной по имени Мабиус. Умный малый придумал вот такую диковинную штуку, сказал тогда архивариус, сейчас увидите, мальчик мой… - после чего извлек из ящика стола широкую ленту жесткой кожи, свернул ее, предварительно перекрутив вокруг продольной оси, а затем попросил меня сбегать к живущему неподалеку кожевнику за иглой и суровой нитью. Когда я вернулся, принеся требуемое, старик все так же сидел за столом, сжимая ленту обеими руками. Несколькими стежками нити, помогая себе извлеченным из того же ящика наперстком, он сшил концы, зубами перервав нить, отдал ленту мне и предложил медленно провести пальцем по любой ее стороне. "Любой" - это слово архивариус выделил голосом, и при том юмористически пошевелил бровями, будто намекая на что-то, еще неведомое мне. Я сделал это - раз, второй, - а старик глядел с любопытством, и, наконец, я сообразил, что такого удивительного присутствует в перекрученном кожаном кольце, которое держу в руках. Особенно поразительным показалось мне самое место изгиба ленты, то, где конец ее заворачивался, соединяясь с другим… собственно, концов этих теперь уже как бы и не было, теперь я держал целое, сплошное кольцо с единой поверхностью, или, быть может, с двумя поверхностями, сросшимися в одну. И место это на какой-то миг показалось мне самым диковинным, что я видел в своей скучной однообразной жизни, эта область соединения несоединимого, область схождения, сращения двух различных направлений и плоскостей, была точкой средоточия истины, той, где в степени наивозможной концентрации сгустилось бытие, где спряталась некая великая тайна сущего - потаенная основа, корень бесконечности, главная формула мироздания… К чему я вспомнил все это? Не следует отвлекаться: что это бурчит, похрюкивает, повизгивает там, внизу? Хотя уже и не внизу, ведь я наконец достиг последней ступени, и лестница закончилась, и вот уже я вошел в небольшую пещеру, и свиньи, желтокожие свиньи с человеческими - хотя все же не человеческими, не совсем человеческими - лицами, страшные свиньи эти, харкая и повизгивая, несутся ко мне!

Вскрикнув, я устремился вбок вдоль закругленной стены, прочь от мчавшихся на четвереньках фигур - ноги и руки, шеи и спины, все это оплывшее, будто у хрюшек, коих недавно стали откармливать, дабы прирезать к праздничному столу, еще не потерявших былой живости, но уже покрывшихся мягким панцирем сала. Обладатели желто-коричневых глаз и жесткой серой щетины на рыхлых головах, - они не просто бежали ко мне, они при том еще и пытались говорить, исторгая из распухших глоток своих неразборчивые сочетания звуков, напоминающих то обрывки слов, то возбужденное похрюкивание. Я бросился прочь, туда, где в дальнем конце пещеры подземный сумрак сгущался до темноты, вступил в эту темноту - и провалился.

Я покатился по чему-то твердому, слыша сквозь стук камней повизгивание над головой, которое становилось все тише и наконец смолкло вовсе. Впрочем, тут же и колодец закончился, и я оказался в начале очередной пещеры, между стен коей бился исступленный крик. Два прохода вели сюда слева и справа, круто наклоненные: под каждым на каменном полу лежали мертвые либо раненые advocatus Dei.

Те самые, что вместе со мной и своим доблестным предводителем устремились вслед за ржавоглазыми дикарями к лесной Alma mater. Теперь большинство из них были мертвы, лежали кучей плоти, залитой кровью, которая натекла из разверстых ран - колотых и рваных, оставленных как оружием, так и зубами, - хотя некоторые еще шевелились, глухо стеная, а один, со свороченной набок головой, почти перерубленной ногой и выбитыми зубами, кричал так истошно, словно находился не здесь, не в каменном мешке глубоко под зданием, но в кипящей смоле, что наполняла котел где-то на самых дальних глухих задворках преисподней. Не в силах выдержать этот крик, забивший мои уши будто горящей соломой, я бросился дальше, к третьему проходу, расположенному в стене куда ниже остальных двух, пригнувшись, нырнул в него, царапая плечи под разорванной курткой, протиснулся в узкий коридор, повернул влево, вправо, и завопил куда громче, чем бедняга advocatus Dei, увидев прямо перед собой искаженное лицо доблестного Паллада. Он сидел на вертикально расположенном копье, воткнутом в расщелину между камнями - зазубренный наконечник прошел сквозь задний проход и, должно быть, пробив желудок, добрался уже до груди - сидел, подогнув ноги, выпрямив спину, свесив руки вдоль боков, запрокинув лицо с раззявленным ртом к низкому потолку, - и вот тогда-то я, узрев все это, завопил, отпрянув, покатился вниз, все дальше и дальше, увлекая за собой маленькую каменную лавину, в глубь подземелий, к темному сердцу того беспорядочного, дурного, перекрученного лентой Мабиуса пространства, что лабиринтом колодцев, коридоров, лестниц и галерей раскинулось под лесной Alma mater.

***

Хорошо, я удачно упал, да к тому же на что-то мягкое. И оно медленно движется вперед, тихо поскрипывая.

Я лежу на животе, вытянув перед собой руки, а на сетчатке еще живет картина: наклонный коридор со стенами из скользкого белого пластика и множеством мощных ламп. Наверняка где-то спрятано реле, которое после открытия двери с секундной задержкой включает и выключает их.

Приподнявшись на локтях, скорее ощущаю, чем вижу, что нахожусь в узком туннеле, и моя макушка почти касается потолка. Осторожно провожу ладонью по поверхности того, на чем лежу, принюхиваюсь, прислушиваюсь… Это конвейер, широкая лента на валиках. Под ладонью не только шершавая резина, еще что-то мокрое, тепловатые влажные кусочки, удлиненные твердые предметы с закруглениями на концах, шерсть - не шерсть, слишком мягкое для шерсти…

Замычав сквозь зубы, рывком приподнимаюсь, стукаюсь затылком о потолок, падаю, дергая руками и ногами, отползаю назад, хоть немного назад, подальше от того, что лежит там. Подступает тошнота, и я переворачиваюсь на спину, запрокинув голову, сглатываю.

Лежу так довольно долго, постепенно приходя в себя. Конвейер не прямой, теперь я чувствую, что он изгибается вправо, словно это круг очень большого диметра.

Сквозь непрерывный шелест валов доносится новый звук. Перевернувшись на живот, вслушиваюсь. Источник звука где-то впереди, то есть мы приближаемся к нему. Размытые фрактальные узоры, все это время плавающие в темноте перед глазами, уступают место тусклым отблескам. По левую сторону совсем близко - каменная стена. Осторожно вытягиваю руку, ладонь скользит по стене, та постепенно отдаляется… здесь в туннеле что-то вроде просторной ниши или пещеры. Свет становятся ярче, стена из-под ладони исчезает окончательно. Вижу тусклый газовый фонарь на крюке под потолком, свет его - мертвый, синюшный - озаряет то, что лежит в нише…

Я сипло вздыхаю, дергаюсь всем телом. Локоть, которым упираюсь в конвейер, съезжает. Мое лицо с размаху плюхается в теплое и осклизлое, из которого торчат густые, мягкие, но уже начавшие засыхать волосы. Они щекочут ноздри, попадают в рот. Кричу, отхаркиваюсь и лезу прочь, стараясь очутиться подальше от того, что лежит на конвейере, но при этом случайно не скользнуть взглядом по нише. Сдерживаться больше не могу и блюю на конвейер перед собой. "ГРУМ! ГРУМ!" - колотится сердце. От рвотного спазма ноют ребра, и зверек боли принимается грызть рану на боку своими острыми зубками.

Ниша уже позади, синюшные отблески газового фонаря больше не нарушают темноту. Во рту кисло и противно. Бок ноет, в животе колет, да еще и голова начала болеть. Конвейер ползет, шелестят валы. Отодвигаюсь подальше, ложусь и расставляю руки. Слева близкая стена, а справа ничего нет. Приподнимаюсь, вытягиваю руку - потолок стал гораздо выше. Конвейер теперь движется иначе. Возникают рывки, резиновая лента подрагивает. Впереди слышен скрип. Лента дергается, идет волнами, амплитуда их все сильнее. Лежа на животе, вцепляюсь в ее края. Что-то там впереди происходит, какой-то резонанс, из-за которого лента вздымается, чуть не подбрасывает меня. В отблесках света видно движение прямо на нашем пути - не разобрать, то ли челюсти, то ли экскаваторные ковши. С громким клацаньем они смыкаются, расходятся, смыкаются вновь. Мне в лицо летят теплые брызги. Пальцы одной руки соскальзывают: переворачиваюсь, пытаясь уцепиться, но не успеваю.

Когда встаю с каменного пола, в груди горячо, и от удара притихшая боль в ране вспыхивает с прежней силой. Подгибаются ноги; чтобы не упасть, семеню, двигаясь боком, наискось от конвейера. Наконец упираюсь плечом в стенку и по инерции делаю еще несколько шагов вдоль нее. Становится светлее, но лучше бы не становилось, ведь теперь, кроме узкого, подпирающего потолок столба, железной перегородки и двери, вижу большую собачью конуру… и ту, что сидит на цепи рядом с ней.

Дверь открывается, входит высокий васильковый мужчина, которого я видел на сцене с беспризорниками. В одной руке большая миска, в другой дробовик. Насторожено оглядывается, но я стою поодаль от освещенного участка, привалившись к стене, и заметить меня он не может.

- Ото… ото… Мальвина! - говорит васильковый, и ковыляющая на четвереньках старуха в порванной ночной сорочке что-то неразборчиво тявкает, приподнимаясь на коленях.

- Мальвина! - Васильковый наклоняется, ставит миску перед ней. - Уууу!.. Жрать, жрать хочешь, а? - Он треплет старуху за ухом, она кладет руки ему на грудь и пытается не то лизнуть, не то поцеловать в губы, при этом неразборчиво бормоча: "зерков… зерков…".

- Ото! Ото! - смеется васильковый. - Уф, бесстыдница. Папочка пришел, любишь папочку, да?

Старуха виляет задом, крутится на полу, запутывается ногами в цепи и падает. "Жикру!!!" - воет она. Руки и ноги у Мальвины такие тощие, что кажется - из сорочки торчат очищенные от коры и покрытые бледно-желтым лаком палки. Васильковый смеется, ухватив ее за икру, приподнимает и высвобождает из цепи.

- Жикру!

- Ото… пшла, дура старая!

Старуха наконец оставляет его в покое, зубами хватает миску и убегает в конуру. Васильковый заглядывает туда. Из конуры доносится звяканье и чавканье. Васильковый улыбается, потом поет: "Но знай, что до сих пор… ото-ото, Пьеро… на тоненьких ногах шатается по све-ету-у-у" - и с песней исчезает в дверях.

Мальвина не показывается, и через минуту я выхожу на освещенный участок. Здесь тяжелый, муторный запах, смесь мочи и пота. Толкаю дверь, со скрипом она открывается. Слышу сзади звяканье миски, поворачиваюсь. Взволнованно урча, Мальвина выносится из конуры. Я отскакиваю, но она пробегает мимо, боком останавливается возле столба и задирает ногу. При этом косится в мою сторону и урчит, оскалившись.

Побыстрее протискиваюсь в дверь.

Десяток низких хатенок с соломенными крышами, кривая улочка между ними. Деревенька будто игрушечная, напоминает сцену кукольного театра, когда зрители из зала уже ушли. Все освещено двумя прожекторами, горящими под сводом в разных концах пещеры. Нигде никого, тишина, только в отдалении приглушенно играет музыка. А еще откуда-то из темноты доносится совсем тихий шелест конвейера. Иду вдоль стены пещеры, двойная тень тянется от меня вперед и назад. Вокруг ничто не шевелится, тишина и покой. Проходя мимо одной из хат, заглядываю внутрь, но там пусто, голые стены - и все. Когда дверь, через которую я проник сюда, уже исчезает из вида, слышу тявканье и окрики со стороны скопления домов.

Ускоряю шаг, спереди доносится тихий плеск. Среди теней возникает движение, что-то шевелится, голоса и тявканье громче. Вижу серые фигуры тех, кто преследует меня. Бегу дальше и падаю в речку, текущую по неглубокой канаве в каменном полу. С одной стороны она исчезает под широкими, закрытыми на два замка дверями, а с другой извивается между хатами.

Бегу к ним, просто потому что больше бежать некуда. Тут неглубоко, вода не достигает колен. По запаху становится ясно, что источник ее - канализация. Стараюсь не шуметь, но эхо подхватывает плеск воды, разносит во все стороны. Канава резко поворачивает, становится глубже. Вдруг небольшое существо скатывается по обрыву прямо мне под ноги.

Оно тявкает и рычит. Зацепившись за него, падаю. Чувствуя, как меня хватают за колено, оттолкнувшись от дна, выпрямляюсь во весь рост. Над водой появляется голова со слипшимися волосами.

- Жикру!

Мальчишка, но не из тех, кого я видел сегодня на сцене. Он голый, на шее веревочная петля. Из-за поворота ручья слышно тявканье и окрики. Обхватив мою ногу всеми четырьмя тощими конечностями, мальчишка отфыркивается, разевает рот и вцепляется зубами в мою ляжку. "ТЬХУ! ТЬХУ!" - выплевывает джинсовый лоскут, урча, кусает вновь. Я ору, молотя его по голове, но он не отпускает. Звуки погони громче. Я хватаю щенка за уши, резко дергаю вверх. Его урчание превращается в стон боли, зубы разжимаются. Приподнимаю его так, что над водой оказывается почти все тело.

- Жикру тай! Чуни зерков!!!

Перехватываю одной рукой за подбородок, а второй за волосы на затылке и дергаю, отбрасывая от себя. Мальчишка совсем легкий, под кожей рельефно проступают ребра, лопатки и позвонки. Слышен хруст, он падает в воду. Оттолкнувшись ногами от дна, опять показывается над поверхностью: голова сворочена набок и почти прижата ухом к ключице. "Жикра-а-а…" - жалобный стон обрывается. Щенок опрокидывается на спину, течение уносит его.

Иду дальше, припадая на прокушенную ногу. В тявканье и окрики вплетается звук охотничьих рожков. Берега сужаются, течение становится сильнее. Поворот и крутой наклон. Вода, бурля, стремится вперед - теперь она течет по склону каменного амфитеатра. Он погружен во тьму, только далеко внизу горит белый огонек.

Вижу над собой двоих. Первый стоит, повернувшись боком, подняв голову и приставив ко рту охотничий рог, а рядом, на четвереньках, второй - иссиня-черные тени на фоне белых перекрещенных лучей прожекторов. Звук рога разносится под сводами пещеры, гуляет эхом, планирует, медленно опускаясь в черноту амфитеатра и там вязнет, затихает. Ему вторит хор воющих голосов. Я пячусь, падаю на спину, и темно-коричневый вонючий поток подхватывает меня.