Часть II.

Глава 17.

Массивные ворота в городской стене были открыты. Стражи кричали хриплыми пропитыми голосами, а женщины, попавшиеся навстречу их отряду, улыбались Ингвару до ушей, отчего, по мнению Ольхи, становились похожи на жаб. Одна даже бросила цветы. Ольха проводила ее долгим взглядом. Это была пышная молодая девка с неопрятной головой, толстая в поясе и с вислым задом. У нее были длинные толстые ноги, крупные, как у коня, зубы и слишком вывернутые губы. Хохотала чересчур громко, суетилась и трясла телесами отвратительно откровенно.

Так ему и надо, подумала она мстительно. Он другой и не стоит.

Кони галопом пронеслись по улице. По обе стороны замелькали мастерские гончаров. У Ольхи закружилась голова от изобилия горшков – больших, малых, широких и узких, расписных и простых, с круто выгнутыми краями. Были и такие затейливые, что потрясенная Ольха уже не назвала бы такую красоту горшками.

Потом в лицо, как дубиной, ударил аромат свежевыпеченного хлеба. Они неслись через улицу булочников. Ольху поочередно овевали запахи хлеба черного, белого, с орехами, с ягодами, хлеба тминного и укропчатого, хлеба и калачей с медом, а еще хлеба настолько странного, но возбуждающе пахнущего, что она ни за что бы не догадалась, из чего пекли.

Когда эта улица наконец оборвалась, а на ней поместилось бы целое племя древлян, пошла улица кожевников, и Ольха вдыхала ароматы кож, самых разных и по-разному сделанных, а потом пересекли улицу оружейников, но она была уверена, что их улица не короче хлебниковской, потом проскакивали через кварталы красильщиков, еще каких-то ремесленников… Наконец, когда Ольха устала дивиться огромности города, – его уже и городом не назовешь, это что-то другое, большее, только слова такого нет, – пошли терема добротные, богатые, искусно срубленные.

Голова шла кругом от богатства и убранства теремов: резные ставни, коньки, богато украшенные стены, крыльцо, окна, но потом кони вымахнули на другую улицу… и у нее перехватило дух, будто дубиной ткнули в живот.

Здесь высились настоящие хоромы. В два-три поверха, со светлицами и горницами, украшенные еще богаче, со странными цветными окнами. Заборы из толстых бревен, а ухоженные деревья полностью скрывают первые два поверха.

На следующей улице хоромы были в три, а то и четыре поверха. Ольха сжалась, чувствуя себя маленькой и жалкой. Как она могла рассчитывать воевать с такой мощью? Киевский князь возьмет народ с одной улицы, получится такое войско, что все племя древлян забросают щитами, как глупую и жадную девку рутуллов.

Киевский князь научился собирать силы соседних племен раньше других, поняла она обреченно. Кого кнутом, кого пряником. Кому достаточно просто показать кулак, грозно цыкнуть, а где и кровь льется как вода. Но Киев уже силен и богат. На их крови, на полюдье, на тяжелой дани.

Дружинники начали попадаться за три квартала до детинца. Перед воротами во двор княжеского терема их стояло около дюжины. Все рослые гиганты в кольчужных рубашках до коленей, с широкими пластинами доспехов, в остроконечных шлемах. Половина с длинными мечами, остальные при боевых топорах и коротких копьях.

Их пропустили во двор, не задавая вопросов, только кричали Ингвару что-то одобрительное. Его любят, подумала Ольха с удивлением. И не страшатся. Эти дружинники, из чужих отрядов, тоже разговаривают как с равным.

При виде детинца она снова ощутила себя маленькой и потерянной. Весь нижний поверх сложен из каменных глыб! Сколы блестят, будто их еще вчера ломали горные великаны и вбивали здесь в землю. А над первым поверхом еще три – из толстых ошкуренных бревен, с широкими окнами… Она протерла глаза, думая, что мерещится. Во всех окнах блещет, переливается едва заметная радуга. Какая-то особенная кожа бычьих пузырей?

Двор вымощен камнями, вбитыми в землю так плотно, что земли не видно. А трава если и пробьется, тут же стопчут. В Искоростене же, вспомнила она со щемом, лишь перед княжьим теремом мостили весеннюю грязь, да и то жердями и хворостом.

Тяжелые кони русов звонко били подковами. Из-под ног летели искры, будто кресалом били по гигантскому огниву. Двор был огромен. На нем поместился бы град Искоростень… И весь двор вымощен каменными плитами!

С широкого крыльца за ними очень внимательно следили пятеро гигантов русов. Все в булате, с головы до ног обвешаны оружием, шлемы надвинуты на глаза. Солнце так играет на выбритых подбородках, что кажутся вырубленными из тех же глыб, что и плиты в основании терема.

Ингвар соскочил с коня, подал ей руки. Павка привычно перехватил ножом веревку под брюхом коня. Ольха попыталась спрыгнуть сама, но Ингвар, угадывая ее изнеможение, подхватил почти на лету. Она пошатнулась, уперлась ладонями ему в грудь. Несмотря на вспышку гнева, ощутила тень благодарности. Ноги занемели, могла бы упасть на потеху киевским русам.

– Спасибо, – сказала она нехотя.

– Не за что, – ответил он, донельзя удивленный, что она знает такие непривычные для лесной зверюки слова. И даже иногда пользуется. Хотя наверняка здесь какой-то подвох. Сейчас укусит, лягнет или хотя бы поцарапает.

Он наблюдал сузившимися глазами, как она сделала нетвердый шаг по каменным плитам. Лицо ее побледнело, но не хочет показать слабости перед ненавистными русами. Что ж, он сумеет ей доказать, что ее сила ничто перед силой Киева! И перед его силой, Ингвара Северного.

Он шел сбоку и на полшага сзади, готовый к любой неожиданности. Павка и без его приказа связал ей руки за спиной. Можно бы и развязать, подумал Ингвар невольно, теперь она в их городе… Нет, сперва надо заслужить. А пока пусть знает, что непослушание карается быстро и жестоко.

С крыльца сбежала, часто стуча сафьяновыми сапожками, молодая девушка. Она была в богатом платье, украшенном жемчугом, кокошник расшит жемчужинами покрупнее, но что привлекло внимание Ольхи, так это ее удивительно чистое лицо с большими сияющими глазами.

Девушка с разбега кинулась к Ингвару. Он улыбнулся, наклонился к ней, слегка обнял. Ее глаза расширились в удивлении, Ольхе показалось, она ждала, что молодой воевода подхватит ее на руки, закружит, прижмет к груди.

Ингвар сказал неловко:

– Дай тебе боги здоровья, Бузина. Ты всегда меня встречаешь первой.

– Это только тебя, мой сладкий.

Ольха фыркнула. Кровавый пес мог быть кем угодно, даже хитрым и умелым, что доказал молниеносным покорением рутуллов, но сладким можно обозвать только в насмешку. Девка красивая, ничего не скажешь, только умишком бог обидел… Хотя, ежели присмотреться, то всего-то и есть, что кукольное личико. А еще неизвестно, что там под дюжиной одежек подложено в нужных местах. А на голове, может быть, и волос вовсе нету, недаром наворотила два платка, а сверху еще и нелепый кокошник!

Ингвар обнял Бузину чуть крепче, погладил по голове. И опять она ахнула, ждала иного. Ольха видела, что бедная девка прямо лезла на него, как древесная лягушка на дерево, но он вынужденно краем глаза следил за своим полоном, потому у бедной ничего не получилось. «Боится, что сбегу даже здесь, – поняла Ольха с презрением. – Сколько копий вокруг меня, руки связаны, а он следит налитыми кровью глазами!».

– Ладно, ладно, – сказал он торопливо. – Мне надо к Олегу. Он здесь?

– Наверху, – ответила Бузина обиженным, как у ребенка, голосом.

– Мне надо с ним повидаться.

Отрок подхватил поводья коня, Ингвар кивнул своим дружинникам на Ольху. Древлянскую княгиню тут же подхватили, как куль с мякиной, и, цепко придерживая за локти, потащили к крыльцу. Девушка, которую звали Бузина, попробовала идти рядом с Ингваром, хваталась за его плечо, но тот бойко взбежал по ступенькам, почти задевая бедром перила, и ей пришлось отстать.

Лишь вдогонку она крикнула:

– Полонянку куда отдашь?

– Князь решит, – отозвался он, не оборачиваясь.

– Если что, я бы взяла. У меня одна челядница захворала и померла.

– Князь решит, – повторил он торопливо.

Русы стражи сдвинулись перед дверью в терем. Они были с Ингвара ростом, но в тяжелых панцирях выглядели как железные башни. Шлемы были с личинами, сквозь прорези недобро поблескивали светлые глаза северян. Ольха впервые видела шлемы с личинами, ей стало страшно, словно дверь загородили не люди, а железное отродье Ящера.

– В чем дело? – потребовал Ингвар.

– Кто таков? – проревел страшный голос. – К кому? По какому делу?

– Ингвар Северный, – ответил он зло. – К Олегу. По делу. Пора бы запомнить, черт бы вас побрал, хотя бы воевод! Вот возьму вас супротив древлян…

Русы не двигались, но Ольха видела их ладони на рукоятях мечей и боевых топоров. И понимала, что такие гиганты могут двигаться очень быстро. А передний сказал все тем же ревущим, как тур, голосом:

– Я один побью все их племя. А ты жди, когда князь изволит выйти. Захочет – молвит тебе слово.

Ингвар мгновенно пришел в ярость:

– Ах ты, чурбан!

Его ладонь со стуком упала на рукоять меча. Никто не видел, как тянул из ножен, только сверкающая полоса прорезала воздух, раздался лязг. Воин пошатнулся, начал сползать по стене. Один рог на его шлеме был срублен.

Другие выхватили оружие, но тут за спиной Ольхи прогремел могучий рев, перед которым голос стража показался ей писком комара:

– Всем стоять!

С огромного, как гора, коня соскочил Асмунд. Каменные ступени потрескивали и вминались в землю под его тяжелыми шагами. Он хлопнул по плечу Ингвара. Тот нехотя бросил меч в ножны, кивнул на стражей:

– Откуда таких набрали?

– Молодняк. Прибыл недавно. Из Руси… Теперь уже Старой Руси. Тебя еще не видели.

– Так какого черта здесь? – буркнул Ингвар. – В лесу есть дело.

– Там их побьют сразу. А тут оботрутся, местные обычаи узнают. Русов мало, Олег их бережет.

Стражи на этот раз расступились почтительно. Асмунд повел Ингвара и Ольху в терем. Павка что-то крикнул вдогонку, но его не расслышали. Ольха шла, держа связанные сзади руки выпрямленными, отчего ее спина была невольно выпрямлена гордо, хотя она вовсе не старалась, а грудь вызывающе выпячивалась. Она чувствовала на себе горящий взгляд Ингвара, тот даже задевал стену, стукался о вбитые в стену светильники.

Ольха стиснула зубы, чтобы не вскрикивать и не ахать от восторга, как лесная дурочка. Лестница широка, под ногами толстый ковер диковинного узора, ноги по щиколотку утопают в мягком ворсе. Везде ярко, это ж сколько надо лучины… нет, здесь масляные светильники, свет ярок, а запах приятно щекочет ноздри. Не бараний жир, как в ее тереме в Искоростене, а странное заморское масло, от запаха которого дышится легче, а кровь быстрее бегает по усталому телу.

По два руса стояло у входа на каждый поверх. Их троих останавливали, выпытывали, кто да к кому, а когда в конце коридора показалась массивная дверь, украшенная золотыми львами, оленями, единорогами, то стражи остановили даже Асмунда:

– А ты кто?

Ингвар рассвирепел:

– Асмунд, я не знаю, что здесь стряслось. Видать, долго меня по лесам носило. Но мне это не нравится! – Он выхватил меч. – Я к князю Олегу, непонятно?

Оба стража разом закрылись щитами. Блеснули смертью топоры. Голоса из-под личин звучали глухо, неразборчиво, но непреклонно:

– Князь занят. Надо испросить изволения.

Ингвар шире расставил ноги, взял меч в обе руки. Асмунд медленно взял из ременной петли за спиной боевой топор, такой же длинный, как у Ингвара, но с лезвием в половину щита.

– Ладно. Олег услышит шум, сам появится. Давай, Ингвар, покажем, как дерутся настоящие.

Стражи внезапно отступили. Ольха не видела их лица, но ей показалось, что даже глаза их побелели.

– Ингвар? Воевода Ингвар?

– Разве я не сказал? – спросил Ингвар сварливо.

– Нет, – ответил страж уже почтительно, – но великий князь изволил как-то спрашивать бояр, что с ним, почему задерживается.

– Потому что с вами языком треплю!

Они отступили еще, освобождая проход. Ольха с трудом сдержала усмешку. Кто любит, а кто и боится. Видно, грозного воеводы давненько не было в Киеве, за это время князь приблизил других любимцев. Видно и то, что кровавый пес мало кого оставляет к себе равнодушным. Одни любят, другие боятся, третьи… третьи ненавидят, сказала она себе твердо. Очень-очень твердо.

Дверь, как рассмотрела Ольха вблизи, была украшена не только золотом и серебром, но и драгоценными камнями. Она видела в своей жизни только рубины, да и то в перстне отца, а тут камни были крупные, с орех и больше, зеленые и синие, фиолетовые и дымчатые, сказочно прекрасные…

Ингвар грубо пнул ногой створки. Распахнулись без скрипа, Ольха увидела большую светлую горницу. Ближе к окну стоял огромный дубовый стол. На нем громоздились свитки пергамента, а четверо мужчин склонились над расстеленным полотнищем из телячьей кожи, разрисованным красками и жирными полосами.

Все четверо подняли голову. Ольха взглянула в глаза самого рослого, широкого в плечах мужчины средних лет с красными, как пламя, волосами. Он был мужественно красив, в нем ощущалась мощь, но глаза были усталые, невеселые. Она сразу угадала, что это и есть великий князь, хотя на трех других одежды были богаче, у каждого на груди блестели золотые цепи, а пояса были сплошь в драгоценных камнях. И, несмотря на то что этот мужчина был в полной звериной силе, Ингвар и другие почему-то называли его стариком.

Двое были с длинными чубами на бритой голове, настоящие русы, третий больше всего походил на древлянина: редкие волосы до плеч, бородка, но у великого князя только лицо было выбрито начисто, а красные волосы свободно падали на плечи. Глаза были удивительно зеленые. Не просто зеленые, а ярко-зеленые, с огромной радужной оболочкой. На мужественном, потемневшем от солнца лице они горели как два изумруда. Князь сдержанно улыбнулся, показав ряд белых ровных зубов:

– Ингвар? Злой бес, что тебя заставило так долго рыскать в лесу?

Он распахнул объятия. Они обнялись, похлопали друг друга по спине. Трое бояр смотрели с кислыми улыбками.

– Двенадцать племен, – ответил Ингвар.

– Двенадцать? – переспросил Олег удивленно. Рассмеялся, довольный. – За один поход? Неплохо. А еще не вечер. Кого, кроме дубян, мелейцев и тиричей?

– Скопян, каргаличей, рутуллов… – начал перечислять Ингвар.

– Рутуллы? – переспросил Олег снова с удивлением. – Гм… Далеко ж забрались. У них князья или как?

– Не знаю, – пожал плечами Ингвар. – Я только краешком прошел их земли. А в граде был их походный вождь Турн.

– Тур? – переспросил Олег. В глазах великого князя Ольха увидела живейший интерес.

– Турн, – поправил Ингвар. – Хотя я бы не сказал, что он больно поворотливый или моторный. А что, ты с ними уже схлестывался?

Олег помолчал, зеленые глаза на миг затуманились, будто чередой промелькнули давние воспоминания.

– Это было давно, – ответил наконец он без охоты. – Так, говоришь, двенадцать племен примучил? А это с тобой кто? Неужто наконец невесту себе подыскал?

– В лесу? – ответил Ингвар вопросом на вопрос. – Какие в лесу могут быть невесты? Там – волки. Погляди на самого хищного.

Ольха ощутила на себе взор великого князя. Он был острым и пронизывающим, она со страхом ощутила, что этот Вещий, возможно, в самом деле вещий: сразу вызнал секреты, увидел предыдущую жизнь и, возможно, предугадал ее судьбу.

– Хищного? – повторил князь Олег. Покачал головой: – Не знаю… Но самого красивого, это уж точно. Зачем привел?

– Княже, я смирил двенадцать племен. За все время потерял восемнадцать человек. Но когда подступил к стенам ее крепости, я потерял еще десять.

Красные, как пламя, брови князя взлетели:

– Брал осадой?

– Если бы осадой, не взял бы вовсе. А штурмом – положил бы все войско. Повезло, что сумел пробраться хитростью, стражей – винюсь! – заколол в спину. Но и тогда были потери. Ты будешь смеяться, княже, но вот эта зверюка правила в том племени!

Князь внимательно смотрел на Ольху. Спросил, не поворачивая головы:

– Почему буду смеяться?

– Ну… все-таки баба.

– Женщина, – поправил Олег. В голосе была странная нотка, которую Ольха не поняла. – Это как раз не баба, а женщина. Ты все еще не знаешь разницы?

– И знать не хочу.

В нечеловечески зеленых глазах великого князя блеснул странный огонек. Посмотрел внимательно на воеводу. Как на калеку, внезапно подумала Ольха; перевел ощупывающий взор на пленницу:

– А сюда зачем привез?

– Княже, – в голосе Ингвара был упрек, – ты ж сам говорил, что у древлян родня – это все. За родню идут в огонь и воду. Вот сейчас прибьем одним камнем двух зайцев! Уберем человека, который так хорошо наладил оборону…

– Ну-ну.

– А если отдадим кому-то из наших, ее родня не сможет вредить нам. А то и вовсе соединится по-доброму.

Взгляд князя был насмешливым. Но с любовью. Словно на ребенка, который обещает поймать жар-птицу, Сивку-бурку, добыть меч-кладенец и все это за одну ночь, не слезая с печи.

– Это по-доброму?

– Ну, почти.

– Хорошо мыслишь, – сказал великий князь неторопливо. – Мы выдадим ее замуж за боярина.

Ингвар вздохнул, начал поворачиваться к выходу. Двигался он так, будто держал на плечах гору. Голос сразу потерял силу, в нем появились хриплые нотки смертельно уставшего человека:

– Добро. А я пойду брошу кости где-нибудь в угол. И буду спать двое суток кряду.

Уже у двери его догнал удивленный голос князя:

– Э-эй! Погоди! А что собираешься делать с женщиной?

– Я? – удивился Ингвар.

– Не я же ее привез.

– Княже, ты же сам сказал… Выдать ее за кого-нибудь.

Князь посмотрел на Ольху, она еще больше выпрямила спину, перевел взор на бояр.

– Ты, Студен, вроде бы женат… Еще одну не желаешь?

Боярин, который обликом походил на древлянина, поморщился:

– Помилуй, княже! Я уже и так наказан тремя женами. По молодости захапал, теперь и одной много.

– Так-так, – протянул князь. Он повернулся ко второму: – А ты, Черномырд?

Боярин засмеялся гулким смехом, будто сидел в глубоком дупле. Его глаза под хищно набрякшими веками неторопливо раздели Ольху, снова одели, затем лишь сказал со вздохом:

– Было бы в моей власти скинуть хотя бы годков двадцать… а лучше – тридцать, я бы сам тебя просил о такой милости.

– А ты, Лебедь?

Третий, единственный, кто был в доспехе, даже не взглянул на Ольху. У него было свирепое лицо с квадратной челюстью, глубоко запавшие глаза, а когда заговорил, то словно бил молотом по наковальне:

– Закончим войну, потешимся бабами. Если еще сможем. Но не раньше!

Князь Олег повернулся к Ингвару. В зеленых глазах князя-волхва прыгали веселые огоньки.

– Тогда остаешься только ты!

Ингвар отшатнулся, словно конь ударил копытом между глаз. Дико посмотрел на князя, на Ольху, снова на князя:

– Это мне-то… за верную службу?

Боярин Черномырд, пряча ехидную усмешку, посоветовал серьезным голосом:

– Бери, дурень. Ее племя самое богатое в той излучине. Но богатство что – она сама жемчужина редкостной красы! Разуй глаза.

Ингвар пятился, пока в спину не уперлись закрытые двери. Ольха стояла гордо, лицо запрокинув, чтобы не выронить слезы. Она чувствовала, как дрожат от обиды губы.

Олег сказал уже серьезным голосом:

– Если не берешь и ты, тогда она на твоих руках до той поры, пока… не найдется охочий, кто ее возьмет. А сейчас отвечаешь за нее ты.

Снова Ингвар отшатнулся, будто после копыта получил в лоб еще и тараном, которым разбивают ворота.

Черномырд сказал утешающе:

– Ингвар, да сегодня же ее выхватят из твоих рук. Отоспишься как барсук. Стоит ее только показать боярам.

Ингвар до хруста сжал кулаки. Ольха ощутила, как его ненавидящий взгляд хлестнул ее, но стояла так же неподвижно.

Князь Олег сказал, морщась:

– Ингвар, ты бы развязал ей руки. Ни в жизнь не поверю, что ты ее так боишься.

Ингвар вспыхнул:

– Я?

Бояре гулко взревывали от хохота, толкали друг друга кулаками. В руке Олега возник нож, простой охотничий, одним взмахом перехватил веревку на ее руках. На миг Ольха ощутила сильные горячие пальцы князя. В нем чувствовалась сила помимо княжеской. Если он может предвидеть грядущее, то почему это наполняет его печалью?

– Я не думаю, – сказал он потеплевшим голосом, – что Ингвар будет обижать тебя, княгиня. Он только с виду зверь, а на самом деле… зверюка еще та! Ты его не дразни, зверей дразнить нельзя… и все будет хорошо.

Он не выглядел кровавым, но она знала, что для того, чтобы проливать кровь, не обязательно самому вспарывать животы и резать яремные жилы на детских горлышках. Тем более, чтобы проливать кровь сразу тысяч и тысяч людей.

Ингвар спросил глухо:

– Когда будет большой совет?

Князь, снова склонившийся над картой, ответил отстраненно:

– А зачем… А, тебя все еще беспокоит, как побыстрее избавиться от женщины? Ну, Ингвар, раньше ты о них столько не думал.

Черномырд сказал намекающе:

– Княже, великий герой вернулся.

В голосе боярина была дружеская издевка. Князь тряхнул головой, словно пытаясь вернуться к реальности, неожиданно улыбнулся, потянулся до хруста в костях:

– Ты прав, боярин. Забываем, что мы пока что не больше чем люди.

Ольха не поняла загадочного замечания, лишь прояснившиеся лица и улыбки бояр подсказали, что на днях, а то и сегодня вечером, будет пир. Мужчинам нужен только повод для пьянства. Поводом для пира послужит победное возвращение их кровавого пса Ингвара.

И на этот пир сойдутся знатные мужи и бояре, пьяные и толстые, и прямо на пиру ее придирчиво осмотрят, как лошадь, и… кому-то отдадут!

Глава 18.

Ингвар попятился к двери. Глаза стали, как у безумного. Рыча, как зверь, рванул ворот рубахи, будто задыхался:

– Так-то ты мне… великий князь, за верную службу? Ну ладно же!

В голосе его была угроза. Ольха ожидала, похолодев, что князь тут же велит покарать дерзкого, но Ингвар схватил ее за локоть, потащил прочь из палаты.

Они почти бегом миновали длинный коридор, оказались в правом крыле терема. Поднялись еще на поверх, под самую крышу, Ольха увидела ярко освещенную узкую длинную палату. Но здесь в стенах были не светильники, а трезубцы с короткими держаками. Вместо жал торчали толстые древки из воска, на кончике каждого горел оранжевый огонек, похожий на крохотное солнце.

У Ольхи чаще застучало сердце от такого милого чуда. Она даже замедлила шаг, а Ингвар, сначала не поняв, вдруг растянул губы в злой улыбке:

– Не встречала? Это свечи. Мы привезли их из Царьграда. Вместе с подсвечниками.

Ольха остановилась, легонько коснулась кончиками пальцев трезубца. Он был прочно вделан в стену, сверху покрылся слоями расплавленного воска, что застыл как наледь возле ключа в зиму. Подсвечник был весь из крохотных фигурок тончайшей работы. Ольха признала только одного человека, явно витязя, судя по его могучей фигуре, только почему-то голого, другие же были диковинными зверями, крылатыми змеями, полканами, грифами, а если и людьми, то лишь сверху, а от пояса уже были в шерсти и с копытами.

– Красиво, – кивнула она, но не смогла в голосе удержать восторга.

– Это еще что, – отозвался Ингвар. Он все еще хмурился, дыхание его учащалось, явно вспоминал, как с ним нечестно поступил князь, затем с усилием снова брал себя в руки. – Здесь Геракл бьется за царство. Нет, это Персей вроде бы… В твоей комнате еще и не то узришь!

Она опомнилась, возобновила шаг. В голос подпустила холода:

– Почему в моей?

Ингвар ответил с равнодушием, в котором она увидела насмешки больше, чем в самых ядовитых выпадах:

– Потому, что в любой комнате как подсвечники, так и все прочее получше, чем на проходах. Или на лестнице.

Не отвечая, все-таки ее пленитель, а теперь еще и тюремщик, она с гордо поднятой головой последовала к той двери, на которую он указал. Из двери торчал золотой рог диковинного зверя, круто изогнутый, блестящий. Сама дверь была украшена серебром и златом.

Ольха остановилась перед дверью, вопросительно оглянулась на тюремщика. Она не знала, как открыть, вряд ли достаточно просто пнуть ногой, но Ингвар понял как невысказанное требование, послушно зашел вперед и положил ладонь на рог. Тот с легким звоном подался вниз, дверь распахнулась. Ольхе показалось, что гордый воевода слегка поклонился… или хотел поклониться, но в последний миг удержался.

Гордая нечаянной победой, она величественно переступила порог. Челюсти стиснула заранее, потому только глупо промычала от восторга, как корова при виде широкого луга с сочной травой. Ей показалось, что попала на небеса.

Просторную комнату заливал изумительный солнечный свет. Широкие окна все так же блистали странными искорками. Она подошла ближе, потрясенно поняла, что вместо пленки бычьего пузыря натянуто нечто иное – прозрачное, блистающее!

Ее палец наткнулся на твердую поверхность. Она словно бы трогала застывший воздух, твердый, как лед, прозрачный, как родниковая вода.

Оглянувшись, увидела Ингвара. В глазах воеводы было странное сочувствие.

– Ты и этого не видела? Боги… Это же стекло.

– Стекло? – переспросила она невольно. Быстро взглянула вверх. – Откуда стекло?

– Не откуда, а что, – возразил он с недоумением, потом расхохотался. – Это про разлитое молоко можно сказать, что оно стекло на пол. А это стекло… словом, это такой камень. Но его не добывают, а делают сами. Из песка. Только чистого! Расплавляют, как воск, как масло, а потом как-то оттирают от грязи. Не знаю. Я воин, а не умелец.

Она ощутила досаду. Выказывает себя дурочкой, и он всякий раз злорадно напоминает, что взял ее город-крепость с налету.

– И что мне здесь ждать?

– Просто ждать, – отрезал он. – Я выставлю охрану к двери. Все, что тебе понадобится, – скажешь. Я пришлю ключницу.

– Зачем?

– На всякий случай.

Он ушел, громко стукнув дверью. Ольха слышала, как грюкнул засов, послышались тяжелые шаги, мужские голоса, среди которых его звучал особенно зло и настойчиво.

Комната была невелика, с двумя окошками в угловых стенах, широким подоконником и столом близь окна, чтобы падал свет, узкое ложе стоит под другой стеной. Пол застелен медвежьими шкурами.

Она осторожно села на резной стул, их три у стола, положила руки на подлокотники. Таких удобных стульев еще не видела. Чтобы и спинка резная, и подлокотники умельцем резанные, и даже ножки покрыты фигурками людей, зверей и птиц.

Легкая горечь коснулась сердца. Эта комнатка, как и десятки других, предназначена для заезжих гостей. То гонцу понадобится переночевать, то еще кому придется по службе задержаться, здесь нет ничего богатого и дорогого, но все же эта комната почти равна по роскоши ее княжеской палате там, в Искоростене!

Она хмуро смотрела на ложе. Спинка из дуба, украшена не только серебром, но и золотом. В стенах крюки из толстой старой меди. Дверь и с этой стороны крест-накрест обита широкими полосами из меди – потемневшей, благородной, тоже в полустершихся фигурках людей и зверей. Здесь вообще, как она заметила ревниво, много железа, меди, бронзы, которыми пользуются расточительно, без всякой скупости. В Искоростене две трети войска вооружены дубинами да рогатинами, железные топоры только в княжьей дружине, а здесь его тратят на пустяки!

Стук в дверь раздался, когда она недвижимо сидела, положив голову на столешницу. Очнувшись, удивилась, кто бы мог быть, а в комнату вдвинулась дородная пышнотелая женщина. За ней Ольха увидела смеющееся лицо Рудого и насупленного Ингвара.

От Рудого пахло хмельным, Ольха не смогла понять чем, на медовуху и бражку не похоже. Да и глаза блестят чересчур хитро.

– Ольха, – сказал он обиженно, – эти двое не хотели меня брать с собой! Но должен же я знать, где твое окно?

– Какое окно? – не поняла Ольха.

– Да вот это. Иначе как я буду лазить к тебе, как кот, по ночам? Да и тебе со мной бежать сподручнее. Убегем в Царьград, заживем, я тебя сделаю царевной, а сам стану базилевсом… Ты знаешь, что такое базилевс? Одни пряники жреть!

Ингвар морщился, а ключница критически оглядела Ольху. Массивная и с огромной связкой ключей на поясе, она выглядела полной хозяйкой, а воеводы при ней казались просто служилыми гриднями. Ингвар полагал, что она относится к нему когда по-матерински, когда грубовато по-отцовски, и он едва не сел на пол, когда вдруг посмотрела так, будто хотела ударить по морде.

– Я не знаю, что велел князь Олег… Но я могу переспросить! А сейчас я принесу девушке горячей воды. Ей надо помыться.

– Она не просила, – сказал Ингвар резко.

– Ты бы шел к себе, – предложила ключница. – Засиделся что-то в этом крыле. Тебя дружки ждут, уже стол накрыли. Да и не одна Бузина все глаза высмотрела, тебя ожидаючи. А красна девица здесь погостит.

– «Красна девица», – передразнил Ингвар. – Эта красна девица пятерых гридней голыми руками раздерет, как пардус! Ей даже здесь лучше сидеть связанной по рукам-ногам, да и то пятерых мужчин оставил бы возле нее с голыми мечами!

– Мне плевать на твои страхи, – ответила ключница резко. – Да и ты мне, воевода, не указ. Здесь терем князя, и пока в нем порядок, он в мои дела не вмешивается. Бедная девушка измучена, покрыта пылью и грязью, словно неделю дралась и спала на голой земле. Как вы можете в таком виде потащить на пир? А ты, Рудый?

Рудый невинно похлопал глазами. Ресницы у него были в самом деле длинные, пушистые, как у красной девицы.

– Это не я, клянусь! Я б ее, сама знаешь, в какой бы холе унянчил.

– Пыль и грязь странствий украшают мужчин, – огрызнулся Ингвар.

– Разуй глаза, воевода! Такой красоты в этом тереме отродясь не бывало. А то и во всем полянском племени. Девки, эй, в коридоре! Ну-ка, готовьте воду!

Ольха с удивлением наблюдала, как прямо в светлицу принесли огромный таз, начали таскать снизу ведра с горячей и холодной водой, поставили кадку, где воду смешивали, добавляя то кипятка, то студеной из колодца. Принесли странные комочки цветной глины, терки, шершавые рукавички, скребницы, которыми трут при купании коней.

– А где же баня? – спросила она высокомерно, скрывая страх.

– Мы, русы, не моемся в банях, – ответил Ингвар гордо.

Она ахнула, не сумела скрыть удивление:

– А как же…

– Для этого есть тазы, корыта, – объяснил Ингвар сердито. – В конце концов, мы всегда мылись прямо в морских волнах! А кто жил на берегах рек и озер, мылся там. А строить эти домики из бревен… ну, бани, только для того, чтобы помыться, – дурь. Дурь и невежество.

Она смотрела на них, не находя слов. Рудый, что прислушивался к их разговору внимательно, тут же влез:

– Княгиня, пусть это будет единственная разница между нашими народами. Давай я тебе расскажу случай. Идет как-то ваш Иваш с березовым веником под мышкой, как у вас водится, увидел Асмунда… а его любят даже славяне, он как конь – здоровый, и зубы, как у медведя, но не кусается… Ага, увидел и кричит: «Асмунд, пойдем в баньку!» А тот отвечает гордо, как положено благородному русу: «Нет, мы, русы, привыкли мыться прямо в озере!» Иваш кивнул, говорит уважительно: «Да, это здорово. Ну а зимой же как?».

Ольха, несмотря на дрожь во всем теле, ощутила, что невольно ждет ответа. Рудый сделал паузу, с пренебрежением пожал плечами, подражая грузному воеводе:

– Да сколько той зимы?

Ольха от неожиданности прыснула, не удержалась, засмеялась во весь голос. Ингвар вздрогнул, втянул голову в плечи, будто его ударили между лопаток. Ольху поразила смесь выражений на его лице. Будто и обрадовался, услышав ее редкий смех, даже с благодарностью взглянул на Рудого, но была в том взгляде и жгучая зависть.

Рудый крутнулся на каблуке, вокруг него ширилось такое мощное облачко хмельного, что Ольха ощутила, как пьянеет. Испуганно посмотрела на него, на Ингвара, и Рудый тут же сказал в пространство:

– Что-то у вас скучно… Пойду в самом деле вниз. Говоришь, там не одна только Бузина ждет? Ингвар, ты не спеши, не спеши! Сторожи пленницу, а я там то да се, слово по слову, хвостом по столу…

Он удалился, подмигнув Ольхе. Шутками и ужимками он на воеводу был не больше похож, чем свинья на коня; только глядя в удаляющуюся спину, Ольха видела и мощные бугры мышц, и широкие плечи, и стянутый тугими мускулами пояс, а двигается, как лесной зверь, который чует, что делается не только впереди и сбоку, но и за спиной.

А девки тем временем в огромное деревянное корыто лили горячую и холодную воду, смешивали, бросали туда пахучие травы. Ингвар стоял, прислонившись к дверному косяку. Ольха зачерпнула ладошками из лохани холодной воды, плеснула себе в лицо, зажмурилась. Капельки повисли на ресницах, блестели на щеках. Одна сорвалась с оттопыренной губы, Ингвар видел, как она падает, блестя в солнечном луче, и у него было непроизвольное желание подхватить, самому поймать на губы, ощутить ее сладость.

Ольха старалась не обращать внимания на Ингвара, если можно не обращать внимания на человека, чей взор ощущает так же четко, как раньше ощущала его руки. Даже от его взгляда у нее по телу идет теплая волна!

Ингвар стиснул кулаки. Она стоит, ничего не подозревая, против окна, солнечный луч пронизывает ее платье насквозь. Он видит каждый изгиб ее тела. Внутри заныло от сладкой боли. Он пытался напомнить себе о ее клятве убить его, но сердце ныло слишком сладко и больно, и ему было безразлично, убьет она его когда-нибудь или он сгинет, как пес, в этих лесах сам. Главное, сейчас видеть ее.

Ольха не могла понять причину злого триумфа в его глазах, словно он видел то, о чем она не подозревала. Она даже провела ладонью по губам, не прилипли ли крошки, потом решила, что губы ее слишком распухли и потемнели… нет, он смотрит на ее тело!

Наконец, сообразив, она ощутила, как горячая кровь прилила к щекам, залила шею. Рассердившись, сказала сердито:

– Если здесь и купаются под присмотром мужчин, то я лучше останусь немытой!

Голос Ингвара был сиплый, натужный, словно после жаркой бани напился холодного молока:

– Конечно, если ноги кривые…

Ключница оборвала сурово:

– Воевода! Даже если эта женщина твоя пленница, жди за дверью. Я отвечаю за нее. Отсюда никуда не денется.

– А если денется?

– Твой меч – моя голова с плеч.

– Нужна мне твоя голова, – сказал Ингвар с досадой.

Он был уже на пороге, когда вдогонку ударило ехидное:

– Будто не видно, чья голова тебе надобна. Да и не голова вовсе.

Он зло хрястнул дверью. В коридоре отослал стражей, остался вместо них. За дверью слышался шум льющейся воды, женские взвизги. Наконец донесся ее чуть печальный смех – нежный, звонкий, пробивающий все кольчуги, панцири души, поражающий прямо в сердце. Заныло, он и сквозь дверь видел ее тело, видел, как она сидит в корыте, а девки льют на нее воду, расчесывают ей волосы, моют и трут ее нежную спину.

У него пальцы задергались, от кончиков пошло жжение, прокатилось по рукам и снова укололо сердце. Он выругался, едва ли не бегом бросился прочь от проклятой двери.

Уже снизу послал стражей, велел не спускать глаз с двери. А еще двух погнал сторожить окна со двора.

Это было нехорошо, нечестно, но Ольха чувствовала, как вместе с грязной водой вымывается и злость из ее тела. Конечно, это ненадолго, но удивительно приятно сидеть в странно нежной мягкой воде, где ажурная пена поднимается выше головы. Эти русы знают некие секреты, их вода разом снимает усталость, наполняет бодростью и, что просто неприлично в ее положении, даже весельем.

Ключница сама помогла Ольхе вытереться мохнатым, как щенок, полотенцем, а девки кликнули стражей. Те помогли вынести бадью с водой. Ингвара, как успела Ольха рассмотреть до того, как дверь за ними захлопнулась, в коридоре не было.

Оставшись одна, она бросилась к окнам. Двор после их приезда разом ожил. Известие о великом пире выдернуло из подвалов сонную челядь, закружило народ, подбавило огня в разговоры, а смех и шуточки зазвучали даже в самых мрачных углах.

Из подвалов выкатывали бочки с вином и хмельным медом, из других выносили копченые и соленые туши, бочки с рыбой, несли на шестах огромные связки колбас, одни толщиной в бедро взрослого мужчины, другие тоньше пальчиков младенца.

Вовсю дымили гигантские печи, где коптили, парили, пекли, жарили мясо, птицу, рыбу. Откормленных жирных гусей ощипывали, резали по спинам острыми ножами, пластали, потрошили, вынимали кости, натирали мясо солью, вешали коптить, но эти гуси будут готовы к осени, их надо коптить с неделю, а потом месяц проветривать на сквозняке, потому Ольха обратила взор на другую часть двора, где кололи свиней.

Головы самых могучих зверей бережно отделяют, чтобы закоптить до весны, а остальные разрезают, нижние челюсти отдают коптить, сама голова пойдет на студень, мозги подадут на стол свежими, сожрут как лакомство, языки тоже съедят свежими, хотя часть могут и закоптить.

Потом снимают слой лучшего сала, остальное сало, что больше похоже на жир, срезают для челяди. Потом вынимают печень и ливер, съедят свежими и добавят в колбасы…

Она со вздохом отвернулась. Даже сюда слышно было, как, подвесив окровавленные туши на крюки, огромными широкими ножами, тяжелыми, как мечи, срубывают пласты мяса, швыряют на великанские чугунные сковороды. Те стояли под стеной забора по всему двору. Это был страшный город, страшный своими немыслимыми размерами.

Другое окошко выходило на задний двор, оттуда слышался лязг железа, хриплые выкрики. Ольха подтащила лавку, взобралась. Там на мечах упражнялись четверо. Молодой воин искусно орудовал щитом и длинным мечом, умело теснил сразу троих противников. Одет он был богато, не простой воин, а когда повернулся, Ольха поразилась его сосредоточенному лицу, умному, так не похожему на лицо ратника, распаленного боем. Это был Влад, подвойский, как его называл Ингвар, что-то вроде подвоеводы, как поняла она. Именно он в действительности захватил ее крепость!

Она смотрела с недоброжелательностью, желая, чтобы его поразили, а так как бой не настоящий, то хотя бы он упал и сломал ногу! Но Влад бьется изо всех сил, бьется умело, в руках чувствуется мощь опытного бойца, а трое ратников наверняка уже слышат вкусные запахи с главного двора, с тоской ждут, когда их подвойский угомонится…

Скрипнула дверь. Не оборачиваясь, она уже знала, что ей в спину смотрит Ингвар. Проверяет, поняла с горькой насмешкой. Теперь все время будет чувствовать взгляд своего тюремщика.

– Я все хотела спросить, – сказала она медленно, – почему у него длинные волосы?

– У кого? – раздался за спиной его сильный, немножко хрипловатый мужественный голос. Ей почему-то захотелось, наверное подействовала тряска на коне, чтобы он произнес ее имя.

– Влада. У вас эти нелепые чубы… я слышала, что вы, как морской народ, зовете их оселедцами, по-нашему – селедками. А славяне вас дразнят вообще… гм… Один Влад волосами больше похож на человека.

Ингвар усмехнулся:

– На волосы кто из мужчин обращает внимание? Растут и растут. Когда становятся слишком длинными, их обрезают. Не слишком коротко, чтобы голова зимой не мерзла. У нас это как-то связано с нашими древними богами. Наш народ избранный, так говорят волхвы. Мы заключили союз с богом, что будем исполнять его заветы, а он нас за это спасет. Ну, когда придет конец света. Вытащит за волосы из пламени, в котором будет гореть весь мир. Или тонуть, не помню. Для этого оставляем чубы, чтобы ему было за что ухватиться.

– Но… – сказала она, несколько сбитая с толку. – Не проще разве оставлять длинные волосы? Как у Влада? Как у древлян? Да и голова не будет зимой мерзнуть.

Он отмахнулся:

– Волхвы говорят, что обычай появился, когда наше племя жило в знойных странах. В Индии! Там голову поневоле бреют, жарко. С той поры так и осталось. Волхвы вообще цепляются за старое. Мол, боги так велели, менять нельзя, что бы в мире ни происходило. У иудеев волхвы вообще обрезание делают каменными ножами! Ибо еще с того времени заведено, когда даже меди не знали.

– Что такое обрезание? – спросила Ольха.

Он поперхнулся, посмотрел в ее невинно распахнутые глаза, промямлил неуклюже:

– Это вроде пуповины… только в другом месте. Словом, Влад хоть и похож больше на варяга, чем на руса… но не варяг и не рус. Он – русич.

– Рус? – переспросила она, не поняв.

– Нет, русич. Сын от брака руса со славянкой. Таких уже много, ты их просто не различаешь. Да мы их сами не различаем. За ненадобностью. Какая разница, из какого рода-племени? Мы ведь сейчас лепим совершенно новое племя. Вернее, новый народ.

– Он дружинник?

– Старший дружинник. Понимаешь, когда русы еще только захватили северные земли… ну, где построили Новый Град, то один из местных князей, по прозвищу Вадим Хоробрый, поднял восстание. Была сеча. В конце концов Вадим пал, его племя оказалось под рукой русов снова. Один из воевод, Ольгард, взял молодую жену Вадима себе… Этот Влад и есть сын Ольгарда и Травицы. Он хорош в бою, умен, уже водит в бой малую дружину.

Ольха вспомнила серьезные глаза Влада, затаенный в них огонь, зябко передернула плечами:

– Похоже, он в самом деле умен.

– Что-то о нем знаешь? – насторожился Ингвар.

– Нет, а что?

– Да так, болтают разное.

– Что?

– Ну, что он на самом деле не сын Ольгарда, а Вадима Хороброго. Но это вряд ли… Он вылитый Ольгард! Хоть и родился как раз через девять месяцев со дня, когда пал Вадим.

Она попыталась припомнить среди пирующих воевод Ольгарда, пожала плечами:

– Да какая разница? Ежели вы в самом деле пытаетесь смешать все племена в кучу, порушить законы…

Голос ее был злым. Ингвар окинул цепким взглядом решетки на окнах, он в самом деле пришел вспомнить, какие они, уже подзабыл, на сердце отлегло. Среди русов по пальцам перечтет тех, кто сумел бы повредить эти решетки. Асмунд, Рудый, но этих двух никакой женщине не обвести вокруг пальца. Еще он бы, пожалуй, смог, но лучше голову себе сорвет своими же руками, чем отогнет хоть один прут!

– Мы строим Новую Русь, – начал он сердито.

Ольха прервала:

– Это уже слышала. Во имя построения своего государства вы готовы залить кровью все эти земли… Погоди, если обрезание касается не пуповины, то чего?

Ингвар попятился, с порога пробормотал, что обед ей не несут, потому что вот-вот позовут на пир. И поспешно закрыл дверь, оставив ее со вскинутыми удивленно бровями.

Глава 19.

Тени от забора удлинились, стали угольно-черными. Багровое, как поджаренное мясо, солнце, огромное и залившее полнеба темно-красным огнем, тяжело сползало по медленно темнеющему куполу к черной черте земли.

Она услышала тяжелые шаги, русы все шагают тяжело, по-хозяйски, затем загремел засов. Дверь распахнулась, там стоял снова Ингвар. Его синие глаза были темными, как вечернее небо. Ольхе показалось, что в них отражается кровавый закат. Он был в белой рубашке с открытым воротом, бритая голова блестела, но подбородок и щеки были иссиня-черными. Судя по всему, воевода не нашел времени выбрить лицо.

– Пора, – сказал он мрачно.

– На твой пир? – спросила она, не двигаясь с места.

– На пир к великому князю, – сказал он.

Голос его был глухой, он смотрел на нее неотрывно. Ольха медленно поднялась. В глаза человеку, который привез ее на глумление, смотреть не хотела. Ингвар отступил, давая ей дорогу, она так же неспешно вышла.

Ингвар повел ее вниз, как он сказал, короткой дорогой. Прошли через две богато убранные комнаты, в одной к балке была подвешена просторная клетка. Птица сидела на жердочке яркая, с таким загнутым клювом, что Ольха остановилась, обомлев. Таких птиц не видела, даже не думала, что такие могут быть на свете.

А птица посмотрела на нее одним глазом, сказала скрипучим голосом, но отчетливо, по-человечьи:

– Начнем с главного?.. Да, наливай!

Ольха вскрикнула, отпрянула, спиной ударилась о стену. Птица почесалась, произнесла хрипло:

– Бей ромеев! Хазары – подлые… Есть хочешь?

Ольха чувствовала, как тряслись ее губы. Ингвар нагло смеялся, будто говорящие птицы паслись по всем помойкам – чему дивиться?

– Свиненок, – сказал он весело. – Жил в комнате Олега, а тот готовил поход на Царьград. Наслушался на военном совете. Ишь, наливай ему…

Ольха прошептала:

– Что… это… за чудо?

Ингвар пренебрежительно отмахнулся, но Ольха видела, каким торжеством вспыхнули его глаза.

– Говорящая ворона. Из теплых краев. Там стаями летают. Тоже кизяки клюют.

– Такие… красивые?

Он открыл рот, хотел ответить, но что-то остановило. И Ольха прочла в глазах воеводы, что и она, для древлян такая красивая и волшебная, здесь в клетке. И тоже будет кизяки клевать, если заставят.

Вспыхнув, она отклеилась от стены и заставила себя идти мимо, не бросив даже взгляда на волшебную птицу. А та что-то кричала скрипучим, но человеческим голосом, упрашивала, грозилась, обещала.

Еще в коридоре она ощутила запах дыма и жареного мяса. С каждой же ступенькой вниз запахи становились сильнее и разнообразнее. Она узнавала и ароматы лесных ягод, что явно идут на подливу, запах меда и медовух, ароматных трав. Но были и запахи незнаемые, пряные, тревожащие. Доносился и слитный шум, будто толпа осаждающих пыталась вломиться в крепость.

Со второго поверха уже различала пьяные вопли, песни, выкрики, здравицы. Она чувствовала, как вся сжимается в комок. Чужой народ, враждебный народ. Она здесь не княгиня, а пленница. Которую сейчас осмотрят, как корову на торгу, и продадут… Хуже того, отдадут любому, кто захочет протянуть к ней руку и назвать женой.

Хоть не наложницей, мелькнуло с горькой насмешкой. Впрочем, Олег не хочет ее чрезмерного унижения. Это вызовет взрыв злобы в Искоростене. А великий князь любых ссор избегает пугливо. Не уверен в своей власти, не уверен! И не зря.

Хотя какая разница, подумала она трезво. Хоть женой, хоть наложницей. Все равно убьет любого мужика в ту же ночь, а затем лишь покончит с собой.

У входа в палату остановилась на последней ступени. Здесь пир уже гремел, на нее внимания не обращали. Под стенами на вертелах поворачиваются, бесстыдно выставляя оголенные ноги, туши кабанов, молодых косуль, оленят, гусей. Жир капает на багровые угли, с шипением взвивается синими чадящими дымками. Из распахнутых настежь дверей непрерывной чередой бегут взмокшие отроки, у каждого в руках огромное блюдо. Ставят перед боярами, забирают предыдущее, даже если гость не успел и дотронуться, подкатывают бочонки со странно пахнущей бражкой или заморской медовухой. Ольха догадалась, что там неведомый напиток, о нем рассказывал побывавший в дальних племенах Вырвидуб, но ему не верили: что на свете может быть еще, окромя браги и медовухи?

Она судорожно перевела дыхание, сошла в палату. Одних бояр больше, чем у нее войска! Вздрогнула от удивления: здесь не только русы. Немало таких, как Влад: с волосами до плеч, есть даже с короткими бородками. Есть с волосами до плеч и чисто выбритыми подбородками, но с пышными усами: у кого свисают до груди, кто лихо загибает кверху, кто вообще срезает лишнее, оставляя только черную щеточку на верхней губе… Похоже, здесь, кроме русов, еще с десяток племен и народов.

Многие, как увидела сразу, в странных переливающихся искрами рубахах. Волосы перехвачены золотыми обручами, а кто предпочел булат, тот вставлял посередке лба рубин или яхонт, а то и вовсе такие невиданной красоты камни, что у нее спирало дыхание. А кто был на воинской службе, тот вовсе явился в доспехе, но таких панцирей Ольха отродясь не видывала: золотые, блистающие, с выбитыми диковинными зверями на груди!

Один боярин в таком доспехе потянулся через стол к другому. Ольха по легкости его движений сразу поняла, что доспех не настоящий, его не то что ножом или стрелой, пальцем проткнешь, но лишь стиснула зубы плотнее. У них даже особые доспехи для гулянок! Как у девок бусы и цветные ленты. Вот это и есть настоящее богатство, а не сундуки с серебряными монетами.

За ее спиной Ингвар сказал негромко:

– Не останавливайся. Топай прямо, а там вправо меж столами. Великий князь звать изволит.

Стол, за которым пировал Олег со старшей дружиной, стоял на помосте в три ладони высотой. Князь видел всех, и все видели князя. По правую руку от Олега было два пустых кресла с высокими спинками.

Ольха на слова Ингвара раздраженно дернула плечом. Она ощутила взгляд великого князя, еще когда показалась на лестнице. Даже когда он отвернулся и беседовал с грузным воеводой, она каким-то образом чувствовала на себе его взгляд.

Они были в трех шагах от помоста, когда Олег повернулся и сразу указал на два свободных места по ту сторону стола:

– Прошу, дорогие друзья! Даже не представляете, как я рад вас видеть!

Его красные волосы на лбу были перехвачены широким обручем из черной бронзы. Над переносицей кроваво блистал неведомый Ольге камень. Даже брови великого князя были красные, как пламя. Тем удивительнее полыхали зеленым огнем глаза – крупные, с неимоверно широкой радужной оболочкой, захватывающей почти половину глазных яблок.

В этот миг один воевода поднялся из-за стола. Ольха узнала Лебедя, что-то буркнул князю, пошел из палаты. Ольха тут же села на его кресло. Вернется, сядет ближе к князю, ему же больше чести. Ингвару сидеть о праву руку своего хозяина. Великая честь, да лишь верный пес ей рад.

За столом узнала Черномырда, Студена, Влада, они добротно веселились по ту сторону стола от великого князя, с левой руки Олега высились Асмунд и Рудый, перед ними быстро таял один кабанчик на двоих. За столом были и знакомые из дружины Ингвара: Павка, Боян, Окунь, остальных не знала. Сидели свободно, с запасом, локтями не пихались, как за столами для младшей дружины и простых бояр. За этим столом отроки следили особо, кувшины с напитками и еду ставили сразу, не дожидаясь истошных криков.

Перед Ольхой услужливо опустили блюдо с молочным поросенком. Пахнуло ароматом молодого мяса, сквозь трещины в коричневой хрустящей корочке стекал нежнейший сок. Запах дразнил ноздри. Ольха сглотнула слюну, но к поросенку не притронулась.

Олег видел и замечал все. Поинтересовался негромко:

– Почему не ешь, Ольха?

– У нас не едят свинину, – ответила она.

Олег удивленно вскинул брови:

– Уже? Быстро же шагает эта новая вера… Или к вам пробралась старая, от хазар? Гм, Ингвар, сядь с нею рядом.

– Зачем? – огрызнулся Ингвар. – Еще укусит!

– Укусит, – согласился Олег, – если не будем кормить. У тебя руки длинные, доставай ей утятину, оленину, а свинину пусть уберут.

– Пусть жрет, что дают, – огрызнулся Ингвар. – Здесь наша Русь, а не дикие древляне.

– Хочешь укрепить ее в своих обычаях? – удивился Олег.

Ворча, Ингвар сел рядом с Ольхой. Повинуясь приказу, он знаком велел отрокам убрать блюдо со свининой. К сожалению, великий князь прав: если насильно принуждать кого-то изменить веру или обычаи, тот лишь еще больше заупрямится, упрется, будет цепляться за старое.

Потому, и лишь потому, он присматривал, чтобы перед пленницей на стол ставили самые изысканные блюда: Олег из похода на Царьград привез и поваров в числе добычи!

– И этого выпей, – велел он, наливая в кубок темно-красной жидкости. – Напиток богов!

– Что это? – спросила она подозрительно.

– Попробуй, узнаешь.

– Не стану всякое снадобье пробовать, – отрезала она. – Мало ли какую гадость пьете. Сок из раздавленных жаб, слюни нетопырей, сопли утопленников…

Ингвар оборвал торопливо:

– Не надо, не перечисляй! Я верю, что у тебя желудок крепче. Прямо из булата! Это вино, перебродивший сок виноградной лозы.

– Что такое виноградная лоза?

– Виноградная лоза, на которой растут ягоды винограда.

– Что такое виноград?

Ингвар в отчаянии ухватил кувшин, налил себе, залпом выпил. Щеки его порозовели, но вид по-прежнему был растерянный. Ольха взяла свой кубок, пахло оттуда тонко и одуряюще, она никогда не слышала такого нежного волнующего запаха. Осторожно коснулась губами. Напиток слегка пощипывал губы, небо, язык.

Сделала осторожный глоток, прислушалась, с усилием удержала на месте расползающиеся губы. Это не брага и не медовуха. Тем до этого… как Ингвар сказал, вина, как жабе до вола.

– Вино? – повторила она медленно, словно пробуя на вкус и само слово.

Ингвар торопливо кивнул, его глаза не отрывались от ее полных, покрасневших губ:

– Хиосское!.. А вон фалернское… И афинского отведай.

Он налил из другого кувшина самую малость, дождался, пока Ольха выпьет, не старается напоить допьяна, отметила она удивленно, затем в тот же кубок налил из третьего кувшина, украшенного на толстых боках цветными картинками удивительной красоты.

Это вино было светлое, оранжевое, словно в нем таилось солнце тех южных стран, о которых рассказывают в сказках. На миг тоска коснулась сердца: только по сказкам знает те страны! А эти, проклятые, бывали. Затем глоток кипрского вина, так назвал Ингвар, снова повернул мысли. Это терпкое, хмельное, жгучее. По гортани словно горячий комок прокатился, в желудке стало тепло и легко.

Ингвар что-то говорил еще, но она решила, что и так разговаривает с ним слишком много. Он ее главный враг, нельзя забывать ни на миг. Даже за таким удивительным столом.

Она видела, как в палату вошли трое в белых одеждах волхвов. Все с одинаковыми седыми волосами на плечах, бородами, посохами, только лица их были закрыты личинами. У двух – берестяными, искусно расписанными, а у третьего маска была из темной меди. Лик, выкованный неведомым ковалем, был ужасен: грозные глаза, ощеренный рот с клыками, хищный оскал, заостренные скулы. Личины покрывали лица волхвов целиком, оставляя только затылок.

Она шепнула Ингвару:

– Это… кто?

– Тайные, – шепнул он тоже, она ощутила в голосе воеводы страх. – Из братства Тайных Волхвов. Никто не смеет зреть их лица. У вас их нет?

– Нет. Я только слышала о них. У них, говорят, ужасные обряды. Они поклоняются богам, что давно забыты… или низвергнуты новыми, молодыми. Б-р-р!

Волхвы прошли вдоль стены, исчезли в другой двери. Ольха заметила, что те из гостей, кто их видел, на время присмирели, словно над их головой пролетела смерть, едва не задев крыльями. И кто знает, не пролетит ли обратно еще ниже.

Она пришла, как поняла вскоре, когда уже отгремели здравицы в честь великого князя, в честь побед, и теперь гости пили и ели в свое удовольствие, на великого князя внимания почти не обращали. Ее хоть и заметили, но тут же забыли, а пили друг с другом, звонко стукаясь краями кубков, расплескивая дорогое вино, громко хохотали, обнимались, подозрительно вызнавали, уважает ли их сосед, после чего снова обнимались и, вытирая друг о друга сопли и слюни, слезно клялись в вечной мужской нерушимой дружбе.

Ольха не выдержала, спросила соседа слева, им оказался добродушный Асмунд:

– Кто вон тот?

Асмунд на миг оторвался от кабаньей ножки, он ее держал двумя руками, но кончиками пальцев, словно лапку дрозда, посмотрел на Ольху, перевел взгляд на Ингвара:

– Где?

Ольха указала глазами на соседний стол, где смеялся и шутил человек со смуглым лицом и ястребиными глазами.

– Слева от мужика с дурацким чубом на бритой голове.

Сказала и осеклась, ибо хотела заодно уесть Ингвара с его нелепым клоком волос, забыла, что у Асмунда такой же, но грузный воевода не заметил или поленился заметить. В один прием сожрал половину ноги вместе с костями, и Ольха невольно вспомнила поговорку русов, мол, как собаке муха. Асмунд же неторопливо сглотнул, снова посмотрел на нее, на Ингвара. По блестящим от жира толстым губам промелькнула едва заметная улыбка.

– Гм… Не упомню. А вот наш молодой воевода знает наверняка.

Он кивнул на Ингвара. Ингвар сумрачно загребал золотой ложкой гречневую кашу, пропитанную топленым жиром из гуся. Уши его двигались, будто прислушивался к шорохам в лесу, а в сторону Ольхи не смотрел вовсе.

Ольха отвернула лицо. На Ингвара старалась не смотреть, уловила первые признаки охмеления. А меньше всего хотелось бы ударить в грязь лицом перед своим тюремщиком. Княгини никогда не бывают пьяными, как простые сенные девки.

Асмунд хитро посмеивался. Дальше сидел Рудый, он незаметно утащил с блюда друга половинку поросенка, взамен положил обглоданный скелет жалкого бекасика. Асмунд не видел еще, смотрел на Ольху и Ингвара, хитро щурился, чем-то став похожим на Рудого. Ольха подумала, что как собаки становятся похожи на людей, так и друзья. Только люди перенимают не у старшего, а у худшего.

– А в самом деле, – сказал Асмунд задумчиво, – кто бы это мог быть? Я его раньше не видел в этих хоромах. Ингвар, кто тот чернявый?

Ольха краем глаза заметила во взгляде Ингвара, который бросил на развеселившегося Асмунда, нечто напоминающее благодарность.

– Чернявый? – сказал он так поспешно, что едва не подавился. – Сын хазарского кагана. Не наследник, конечно. Наследника берегут, а этот прибыл послом. Вчера прибыл, с князем еще не виделся. Олег не спешит, да и этот сперва почву прощупывает, как на болоте, не провалиться бы, узнать все тропки заранее.

Ольха, делая вид, что ей неинтересно, буркнула что-то, хотя внутри все верещало от жажды узнать побольше о загадочных хазарах, о которых доходили в Искоростень лишь смутные слухи, глазами указала на рослого молодого витязя с золотыми волосами, что веселился с такими же могучими дружинниками в дальнем конце палаты.

– А тот?

– Варяг, – ответил Ингвар без промедления. – Зовут его Малькольм, он явился к Олегу, наслышавшись о его мудрости. И остался, хотя вроде бы мудростью Олега попользоваться не пришлось. А вот тот рядом с ним, справа, любопытный зверь… Родом багдадский иудей, но прижился в Киеве, дом купил, трех жен завел, наложниц не меньше десятка, в свои теплые края ездит все реже, без охотки. Видишь, даже одет как киянин, не отличишь. Говорят, богатств у него больше, чем у короля какого, но он начал их потихоньку перетаскивать в Киев. Значит, верит в князя. Верит, что отныне все пойдет без грабежей, по законам.

Ольха нахмурилась: опять хвала ненавистному захватчику славянских земель, Ингвар тут же кивнул на могучего витязя за дальним столом:

– А знаешь, кто это? Мальфред Могучий, сильнейший из киевских богатырей. Коня поднимает со всадником в полном доспехе и носит по двору, в одиночку тараном в ворота бьет, две подковы разом ломает!

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем по две подковы портит?

Ингвар сказал раздраженно:

– Силу свою кажет! Сила – разве это не самое важное для мужчины?

Она ответила тихо, не глядя в его сторону:

– Это не самое главное даже для зверя.

Сама считала, что для мужчины главное – сила, да и не только для мужчин, спорила, чтобы спорить, но когда такое вырвалось, то самой показалось, что сказала истину.

На пороге возникла стройная миниатюрная женщина. Мгновение оглядывала собравшихся, потом уверенно прошла в палату и села за два стола от княжеского. У нее были очень темные длинные волосы, черные, ярко очерченные брови. Изогнутые крутыми дугами, они придавали ее лицу вопрошающее выражение. Она сидела так, чтобы видеть великого князя. Ольха с удивлением увидела, как изменилось лицо дотоле невозмутимого Олега, прозванного Вещим. Перед женщиной поставили блюдо, кубок с золотым ободком, но она не притрагивалась к еде, пока не встретилась взглядом с повелителем Новой Руси.

Олег смотрел неотрывно, женщина чуть улыбнулась и кивнула. Ольха решила после колебаний, что гостья все же красива. Хоть и с черными, как вороново крыло, волосами, хоть и мелковата в кости, но в ней чувствуется степная резкость. Совсем не похожа на красну девицу из терема, что сидит как дура у окошка и ждет, когда ее кому-нибудь отдадут.

Она повернулась с вопросом к Асмунду, но тот, догадавшись, что хочет от него древлянка, тут же развернулся к Рудому, они обнялись и заорали песню. Морщась, она вынужденно – что делать – обратилась к Ингвару:

– Кто эта женщина? В ней чувствуется тайна.

– Тайна?

– Да. И она самая красивая.

– Где?

– Не на меня смотри… Вон та.

Она указала взмахом ресниц. Ингвар еще некоторое время смотрел на нее, потом скользнул взглядом в указанном направлении.

– А, – сказал он небрежно. – Эта… Я ее уже видел. Не однажды. Она миссионерка.

– Что это?

– Ох, эти дикие люди из леса! Да нет, это не о… словом, она не из леса. Она послана с миссией. Говорить о мессии. Новую веру распространяет! Как офеня товар. Только бесплатно.

– Бесплатно? – не поверила она.

Ингвар показал зубы в недоброй улыбке.

– Заметила? На самом деле только кажется, что бесплатно. Любая вера приносит и деньги, и власть, и все-все… Но потом. Словом, она здесь убеждает принять ее бога. Правда, Олег говорит, что это не новая, а как раз старая до нас дохромала. Вон вы, древляне, свинину вдруг перестали есть! С чего это?

– Не знаю, – ответила она искренне. – Наши волхвы вдруг начали вводить новые правила. Мне, правда, понравились.

Ингвар нахмурился:

– А я не верю. Ни ей, ни в ее миссию. И Олег на этот раз, несмотря на всю мудрость, ошибается. Она разведывает, что и как у нас, в новом королевстве! А новая или старая вера – личина. Я, когда лазутчиков или разведчиков засылаю, тоже велю наряжаться кощунниками, купцами или скоморохами. Только до веры еще не додумался!

Она сказала холодно:

– Думаю, они засылают к вам не только миссионеров.

Глава 20.

Насытилась она быстро, чересчур много незнакомых блюд, не удержалась, пробовала, но когда счет пошел на десятки… К тому же Асмунд рядом сжирал, как лесной пожар, все, что ставили перед ним, настойчиво советовал Ольхе отведать то одного, то другого, называл кушанья, объяснял, из чего да как.

Да и как удержаться, когда ни одно блюдо не повторилось, все красиво, подряд не подали, к примеру, два мясных, или два рыбных, или два сладких блюда, а чередовали умело, разжигали аппетит даже у тех, кто пробовал отвалиться от стола, а то и вовсе встать, выйти на свежий воздух!

На закуску подали белорыбицу, ветчину копченую и печеную, грузди соленые, груши в меде, гусей копченых, икру осетровую – Асмунд настойчиво понуждал попробовать эти черные блестящие шарики, настолько огромные, что Ольха не решалась считать их рыбьей икрой, – колбасы все видов, начиная от тонких, как пальцы, копчушек, до огромных кровяных с печенью гусей, корюшек копченых, маринованных угрей, судаков, зайцев копченых, печеных и жареных, рыжиков соленых, всевозможные сыры, начиная от простого домашнего из творога со сметаной и до всяких странных сыров из ягод и яблок, семгу, сиги копченые, языки, масло хоть сливочное, а хоть из рябчиков или зайцев…

Но не успела перевести дух, как прямо из-под носа увели копченого зайца, взамен поставили огромную лохань с крепкой парующей ухой, и Ольха поняла, что пошли первые блюда. За ухой подали горки зеленого горошка, чтобы почистили зубы, затем пошла репа с мясом, грибы жареные и тушеные, оленина, мозги жареные и мозги вареные, мозги со сморчками, отбивные котлеты из телятины, котлеты из зайца, цыплята с подливой, гуси с грибной подливой, холодное из тетерки, щуки вареные, жареные караси в сметане, сиги жареные, раки, окуни с яйцами и маслом, блины, яичница с молоком с зеленым луком, сыр из сметаны, пирожки, вареники, каши грибные и гречневые, каши из зеленой ржи и пшеницы, сырники, кровяные колбасы, колбасы из гусиной печени, колбасы из озерной рыбы, голуби жареные, голуби разварные, без счета подавали после рябчиков блюда из мелкой дичи: бекасов, диких голубей, дупелей, жаворонков, куликов, перепелок, песочников, подорожников, сивков, скворцов, дроздов, стрепетов, травников, чернозобок, зуйков, овсянок…

Ольха по большей части и птиц таких не знала, в лесу не водятся, как и рыбу прежде едала лишь ту, что живет в их крохотной речушке. А в могучем Днепре, что все равно похож на окиян, чего только не водится!

Еще она помнила уже смутно, что ела жареных рябчиков, кашу из раков, снова сыры, суп из свежих грибов, пирожки из мозгов, молодую морковь, репу, земляные груши, горки земляники и малины, жаркое из откормленных кур, набитых печенкой вперемешку с зеленью, разварную говядину, заливное из зайца, компот из разностей, жареные мозги с подливой, жареную баранью грудинку, разварную рыбу с пряными корешками, сбитые сливки, пироги со свежей земляникой, жареного глухаря, судака разварного, щуку с хреном, ряпушку печеную с хвощом, блины гречневые, куличи, бабы, жаркое из медвежатины, кисель со взбитыми сливками, вареный окорок молодого вепря, телятину жареную с яичницей, курицу с черносливом, воловий рубец с оболянкою, кулебяку с рыбою, крапиву с яйцами, сморчки с мозгами, линя с подливой, карпа жареного, карасей в сметане, кисель из крыжовника, окрошку, щуку с грибами, сладкий пирог из свежих ягод, окуней вареных с подливой, рябчиков с ягодами, суп из гуся, оладьи с вареньем и сметаной, ершей жареных, телячью печенку с земляникой…

Были десятки других восхитительных блюд, названия которых даже не пыталась запомнить, только провожала вытаращенными глазами то диковинную рыбу с нежнейшим мясом и совершенно без костей, Асмунд обозвал ее стерлядью, назвал даже дальнюю страну, откуда привозят еще живой, то отодвигала Асмунду и Рудому очередного поросенка с хреном, испеченного как-то иначе или наполненного не рябчиками, а жареными дроздами, то снова дивилась невиданным блюдам и вслушивалась в диковинные названия: капуста, морковь, гречневая каша, окрошка, котлеты, осетрина…

Оглушенная великолепием палаты, богатством одежд, диковинными блюдами, она все же замечала и повышенный интерес к себе. Не только как к пленной женщине, хотя уже ловила похотливые взгляды, но как к пленной княгине. Она это чувствовала, отец не зря учил княжескому ремеслу. Князь всегда должен уметь видеть и слышать больше других, подмечать мелочи.

Поэтому, даже не отрываясь от еды, она чувствовала на себе пристальный взгляд человека с черными глазами. И даже рассмотрела, на него не глядя, что у него черная курчавая бородка, черные, как вороново крыло, волосы и смуглое лицо. Густые брови срослись на переносице, глаза блистают остро, недобро. Хазарский посол, вспомнила она. Он пил и ел как все, смеялся шуткам, провозглашал здравицу в честь великого князя, создателя Новой Руси, но пьет и ест, как она заметила, меньше других, не пьянеет, а его черные, как спелый терн, глаза время от времени обшаривают лица всех сидящих, ничего и никого не пропуская.

Любопытно, подумала она невольно, кто-нибудь видит это? Или замечает только она, с детства воспитанная в княжеской науке все видеть и все примечать?

Когда Ольха, попросив позволения отлучиться, встала из-за стола, хазарин был занят разговором, не видел, как она вставала, однако когда возвращалась со двора, в коридоре ее окликнул негромкий голос. Ольха повернула голову, хазарин манил из раскрытой двери небольшой комнаты.

Ольха горько усмехнулась. Еще когда только встала из-за стола, как почти сразу поднялись трое пирующих у двери. Она не видела, когда Ингвар подал им знак, но дружинники следовали за ней во двор до самого отхожего места. И сейчас едва не наступают ей на пятки, так спешат вернуться за стол.

– Вряд ли мне это будет позволено, – сказала она насмешливо.

Хазарин кивнул:

– Это все просто. Отсюда бежать невозможно. А гридням я подарю по золотому. За то, что поговорю с тобой. У них на виду.

Он сунул гридням монеты, и Ольха удивилась, с какой готовностью ей разрешили остановиться. Хазарин увлек ее в комнату, но дверь оставил открытой. Русы могли видеть пленницу, но не слышали разговора.

Ольха спросила негромко:

– Что ты хочешь?

– Ты боишься?

– Я и так пленница, – ответила она холодно. – Мне хуже не будет.

Он улыбнулся, показав мелкие острые зубы:

– Тогда заботишься обо мне?.. Ладно, шучу. Рискую только я, да и то не очень.

– Что ты хочешь? – повторила она.

Он пожал плечами:

– Прямой вопрос. Древляне все таковы? Я мог просто заинтересоваться красивой женщиной. Как и все другие мужчины.

– Только не ты, – бросила она. – Я тоже видела тебя.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Ты видела меня, я видел тебя… Ты не находишь это знаменательным?

– Нет, – сказала она резко. – Пожалуй, ты зря потратил деньги. Я пойду.

– Погоди, – попросил он уже без улыбки. – Я хотел сказать, что у нас есть нечто общее. Мы терпим обиды от захватчиков. Да, у славян к нам мало любви, ведь часть племен платила нам дань. Те же поляне, к примеру. А часть славян и теперь наши данники. Но древляне никогда ими не были, верно?

Она гордо тряхнула гривой волос:

– Никогда!

– Значит, у вас не должно быть к нам вражды, – ответил он, в черных глазах блеснула насмешливая искорка, и она с внезапным гневом поняла, что он имеет в виду. Древляне не платят дань потому, что сидят в непроходимых лесах, где и человеку пробраться трудно, а уж хазарской коннице никогда не пройти. – Мы можем говорить как друзья.

– А дань с полян? – напомнила она.

– Вы не поляне.

– Поляне нам братья, – напомнила она. – Пусть даже не совсем удачные. Но ведь даже от уродов грех отказываться, верно?

Его черные глаза по-прежнему были насмешливыми, будто разговаривал с ребенком.

– Разве не бьются с братьями хуже всего? Именно с братьями есть что делить. Ладно, я не об этом. К тому же это была малая дань – по мечу с дыма.

– Дань кровью, – напомнила она гневно.

– Да, – кивнул он, – но что можно взять еще с нищих? Зато ваши юноши… прости, юноши полян, взятые в наши войска, участвовали в дальних походах, видели дальние страны. И те, кто возвращался… пусть их было немного, но возвращались богатыми! А русы пришли и насели на вас своим задом. Они не просто берут дань, они превратили в рабов всех, от мала до велика. И даже земли ваши, некогда земли Великой Куявии, назвали Новой Русью!

Она видела, что он прав. Хазары были меньшим злом даже для полян. Их почти не видели, они приходили по весне, отбирали крепких парней в свое войско. С каждой семьи по одному, но детей в полянских семьях больше, чем зерен в маковой головке.

– Ладно, что ты хотел сказать?

– Напомнить, что у нас общие интересы, – сказал хазарин уже серьезно. – И давай действовать вместе… Или, по крайней мере, помогать друг другу. Ибо если русы укрепятся, то подгребут под себя все окрестные племена.

– И будут поглядывать на Хазарский каганат, – сказала она с ноткой злорадства.

Его глаза оставались серьезными.

– До этого еще далеко. А вот от ваших племен ничего не останется. Вы все станете русскими рабами! Или просто – русскими.

В комнату заглянул страж, выразительно подбросил монету на ладони. Ольха усмехнулась:

– Магия твоего золота иссякает.

– Я сказал достаточно, – бросил хазарин небрежно. – Подумай на досуге.

Ольха вышла и, в сопровождении стражей, вернулась в палату.

Она понимала, что хазарин жестоко прав. Русы пришли, чтобы остаться. Дань хазарам славяне почти не замечали, хотя дань кровью считалась самой тяжелой данью. Но в многодетных полянских семьях, где пятнадцать-восемнадцать детей не редкость, всегда находились охочие постранствовать, без принуждения шли в хазарское войско. Понятно, их первыми бросали на взятие чужих городов, но опять же – те первые могли сорвать драгоценные серьги и кольца с жертв, пытками заставить выдать спрятанное золото.

Ольха немало знала о хазарах, ибо в ее племени доживали век трое стариков, что ходили в походы еще с великим Марином, а недавно вернулись два воина, которые служили аларесиями, то есть телохранителями хазарского кагана. Правда, из племени уходило семь лет тому двенадцать сотен молодых парней… Впрочем, не обязательно все погибли. Кто-то мог остаться, прижиться.

От этих двух Ольха и знала о царстве хазар. С бедными кочевниками стряслось то же самое, что со славянами. Южных славян победила и ввергла в рабство невесть откуда явившаяся орда диких кочевников – черноволосых, узкоглазых, злых, во главе с ханом Аспарухом. Кочевники называли себя болгарами и покоренные земли тоже назвали Болгарией. Западных славян теснят и захватывают германцы, а восточных сперва захватили викинги, как делали уже в Нормандии, Корсике и других диковинных странах, а потом, когда славяне викингов погнали, – русы. Хазар же победили и поработили иудеи. Но не силой, а как-то хитростью. Незаметно для хазар заняли места вождей, полководцев, а потом и вовсе сменили местных богов на своих. Вернее, на своего, так как иудеи поклоняются одному богу, очень ревнивому, который других не терпит.

А побывавший в Хазарии волхв древлян рассказывал удивительного еще больше. А про иудеев рек, что они некогда были храбрыми воинами, но так как даже самые сильные рано или поздно умирают, если не гибнут, а новым приходится все начинать сначала, то иудеи долго думали, как бы свою силу копить и передавать этим новым воинам. Чтобы каждое их поколение становилось сильнее, в то время как другие народы постоянно начинают сначала. Но силу нельзя передавать, как и отвагу. Даже у богатырей дети часто рождаются слабыми, а у храбрецов – трусами. Однако можно передавать богатства, знания!

И целый народ иудеев начал заниматься тем, что накапливал золото и добывал знания. По их вере каждый должен уметь читать и писать, только грамотный может собирать и умножать знания, а вместо войск начали собирать деньги, воевать ими, подкупая властителей других стран, покупая себе льготы.

Хазарию завоевали не мечом, а умом и золотом. Сейчас Хазарией правят только иудеи, они все стали боярами… как у южных славян захватившие их дикие болгары, как у северных – захватившие их русы. Теперь хазарские войска двигаются только по приказам иудеев, воюют в их интересах, захватывают славянские племена и требуют молодых парней и девок на продажу в южные страны.

Олег пришел с войском в землю полян и тиверцев, спросил: «Кому платите дань?» Те ответили: хазарам. «Теперь будете платить мне», – велел Олег. Поляне покорились, а тиверцы взялись за оружие, ибо хазарская дань им казалась легче.

Но на чью сторону стать древлянам? От того, куда станут, резко изменится карта всего белого света!

Ингвар встретил ее вопросительным взглядом. «Если скажет, что отсутствовала долго, – подумала она свирепо, – прямо сейчас шарахну по голове кувшином».

Похоже, он прочел это в ее глазах, смолчал, только засопел. Асмунд и Рудый громко разговаривали, чокались полными кубками, пили, вспоминали былые походы. Асмунд придвинул к Ольхе полный кувшин:

– Княгиня, отведай! Настоящее ромейское.

Рудый пихнул его локтем:

– Пожалуй, она еще не пьет прямо из кувшина.

Асмунд захохотал и, опережая Ингвара, налил в кубок Ольхи темно-красного, похожего на кровь, вина. Запах защекотал ноздри, она опасливо пригубила сказочный напиток.

Она видела, как пришли трое с бубнами и двое с длинными трубами, но не обратила внимания, скоморохи везде одинаковы, однако бубен стукнул раз-другой, и ее сердце непроизвольно стукнуло в ответ. Заревела труба, хрипло и протяжно, совсем не музыкально, и Ольха ощутила, как в ее усталом теле вздрогнули какие-то жилки.

Еще двое начали стучать в бубны. Сперва тихо, затем все увереннее, начали ускорять удары. Второй трубач поднес свою деревянную дудку к губам, надул щеки. Ольха вздрогнула от нового рева – чем же он хорош, хриплый и злой? – в это время среди собравшихся пошло движение.

Красивая миссионерка, поляница, как назвала ее для себя Ольха, встала и вошла в освободившийся круг. Замерла на миг, выпрямившись и глядя перед собой надменно, ее ноги переступили дважды, и она начала танец, от которого мурашки побежали по спине Ольхи.

Танец должен быть плавным, женщины должны двигаться аки серы утицы, смотреть сладко и покорно из-под полуопущенных ресниц, ни в коем случае не прямо в глаза, а то сочтут бесстыжей, помахивать платочком. А эта прямо как танцующая змея, не скрывается, двигается резко, угловато, нарочито застывает в конце каждого движения, как вмерзшая в лед лягушка!

Не успела черноволоска пройти круг, как из-за стола вылезли двое из старшей дружины. Волосы до плеч, на лбу по обычаю русов перехвачены широкими обручами. Из серебра, судя по цвету, с богатым узором, затейливыми насечками. Оба рослые, как все в старшей дружине, поджарые и перевитые тугими жилами. Они начали пляс, глядя друг на друга вызывающе, будто готовились к схватке. Бубны били громко, горяча кровь, а от хриплого рева она просто вскипала.

В палате уже все смотрели только на танцующих. Кто-то начал размеренно бить в ладоши, постепенно и другие оставили яства и выпустили из рук кубки. Воздух начал вздрагивать от одновременных ударов в широкие ладони, и это странно и волнующе вплелось в дикую музыку.

Женщина ходила в танце, не сгибая спины, между двумя воинами, а они словно бы боролись за ее внимание. Ольха стиснула кулачки. Никогда не видела такого странного танца, отвратительного и одновременно такого… волнующего.

Ни разу не поклонилась даже князю, отметила Ольха восхищенно. Смотрит дерзко, будто он перед ней и не князь вовсе. Или она настолько выше, что для нее одинаково: смерд ли, раб или князь. И танцует гордо, надменно. Что дивно, так эти двое мужчин тоже не сгибают спин. Никто не пошел вприсядку, не кувыркнулся, не пал на руки!

В бубны начали бить чаще, а хриплый рев труб стал громче. Танец ускорился. Женщина была без оружия, но в каждом движении таилась сила, опасность.

Двигались ритмично, одновременно, их рисунок танца был удивителен и одинаков, как узор на рушнике. Ольха смотрела завороженно, выронила из ослабевших пальцев ножку утицы, а отрок не подобрал, тоже не мог оторвать глаз.

Мужчины одновременно подпрыгивали, выкрикивали что-то на русском языке, с размаха падали на колени, только на одно, но и тогда спины оставались гордо выпрямленными, а смотрели вызывающе.

Еще двое воинов, переглянувшись, вылезли из-за стола и присоединились к танцующим. Трубы ревели хрипло и торжествующе. Женщина улыбалась хищно и победно. Мужчины падали перед ней на колени, вздымали руки, а она танцевала, и ее власть над ними становилась все более явной.

Ольха не замечала, как задержала дыхание, а ее кулачки сжались так, что ногти впились в ладони. Полжизни бы отдала, только бы уметь танцевать. Танец – это зримое колдовство. И сразу видно, как под твои чары подпадают самые-самые стойкие…

Женщина улыбалась Олегу, но улыбалась недобро, даже не прикидываясь, не надевая личину. В ее глазах была неприкрытая угроза. И Ольха, холодея от сладкого ужаса, понимала, что это не только в танце. Женщина в самом деле враг великому князю и вовсе этого перед ним не скрывает.

– Как зовут? – шепнула она.

Ее губы едва колыхнулись, однако сквозь рев труб и оглушающие удары бубна Ингвар услышал, переспросил:

– Кого?

– Эту… миссионарку.

– Миссионерку. Гульча. Ее зовут Гульчей.

– Странное имя… но красивое.

– Если полностью, то – Гульчачак. По-ихнему, это какой-то редкий цветок. Но у нас кличут Гульчей. Еще говорят, что она колдунья. Даже в змею оборачиваться умеет!

Не зря говорят, подумала Ольха. По спине густой стаей побежали злые мурашки. В каждом движении этой женщины есть нечто завораживающее, от большой и сильной змеи. А в глазах, которые не отрывает от великого князя, уже не таится, а кричит о себе явная угроза. Неужели он, прозванный Вещим, не видит?

Трубы взревели в последний раз. И разом умолкли. Бубны гремели уже так часто, что слышался только непрекращающийся громовой раскат, и после дюжины все убыстряющихся поворотов женщина внезапно застыла в такой гордой позе, какую Ольха ранее не могла даже вообразить. Все четверо мужчин стояли, опустившись на колено и прижав правые ладони к сердцу. Лица были обращены к женщине. Бубны разом умолкли. Ольха кусала губы, готовая разреветься. Эта женщина… она будто бы танцевала и за нее, плененную, но не сломленную. И ее душа, душа древлянской княгини, тоже гордо вскидывает голову. И выпрямляет спинку. Там, глубоко внутри.

Женщина улыбнулась победно, вернулась за стол. Ее иссиня-черные волосы падали на хрупкие плечи, закрывали прямую спину. Отроки поспешно сменили перед ней блюда, наполнили кубки. Она искоса посматривала в сторону великокняжеского трона. Ольхе показалось, что в глазах великого князя промелькнула боль. Однако это могло показаться, ибо сразу же он поднялся, кубок высоко в руке, голос мощный и сильный:

– Пьем за здоровье воеводы Лебедя! Его дружина доблестно отстояла земли тираспов от войска волохов!

Лебедь поднялся насупленный, он и за столом не снял кольчугу, небрежно поклонился, угрюмо зыркая по сторонам запавшими глазами из-под выступающих надбровных дуг, молча осушил рог с вином и сел.

Ольха поморщилась:

– Невежда… Ни доброго слова. У нас бы такого не пожаловали.

– И у нас не жалуют, – усмехнулся Ингвар. – Потому он редкий гость за столом князя. Зато на войне незаменим… Его не любят даже друзья, всем в глаза режет горькую правду-матку, а кому это нравится? Нам всем бы послаще! Но уважают и доверяют ему даже враги.

Лебедю что-то шептали с обеих сторон, похоже, уговаривали провозгласить здравицу в честь великого князя, но упрямый воевода лишь покачал головой. Пил, как заметила Ольха, мало, зыркал угрюмо и злобно по сторонам, и некоторые из старшей дружины обрывали беспечный смех, серьезнели, осматривались уже трезво.

Еще Ольха узнала на пиру одного из дружинников, что вез ее из самого Искоростеня. Боян сидел за дальним столом для простого народа, часто склонялся к уху своего соседа, седого как лунь, высохшего старца. Тот был желт, лицо испещрено глубокими морщинами, беззубый рот собрался в жемок, похожий на куриную задницу. Боян заботливо выдирал из перепелок белое мясо, складывал на блюдо старцу, из рыбы выбирал кости, следил за стариком, как за младенцем.

– Молот, – сказал Ингвар.

– Кто?

– Старика зовут Молотом, – объяснил Ингвар. – Он пришел еще с Рюриком. Знатный был воин… Приятно видеть людей еще того, почти сказочного времени!

– Как он добрался до стола? – удивилась Ольха. – Он мог рассыпаться по дороге.

– Думаю, Боян его принес сюда на руках, – бросил Ингвар весело, и Ольха не поняла странного юмора русов.

Глава 21.

Гости все чаще вставали из-за стола. Иные возвращались не скоро, другие собирались по три-пять человек, пили стоя, пуская огромный рог по кругу, обнимались, что-то обсуждали, хватали со стола и с подносов наполненные кубки. Расхаживали вдоль стен, громко разговаривали, а смеялись еще громче.

Она ощутила, что ее рассматривают придирчиво и с восторгом. На той стороне палаты, где гуляли гости князя, на голову возвышался над боярами и знатными людьми огромный белокурый викинг. Золотые волосы казались расплавленным золотом, синие глаза были, как небо, а когда улыбался, зубы блистали, как молния. В правой руке он держал огромный турий рог.

Ольха подумала смятенно, что таких богатырей не встречала ни в своем племени, ни в соседних. В самом деле, в Киеве встретишь все, что угодно. Этот гигант, судя по всему, явился в одежде своего племени – в шкуре пардуса через плечо, легкой обуви из волчьей шерсти. Среди богато разодетых бояр выглядит… необычно и красиво!

Викинг, не отрывая от нее глаз, протиснулся через толпу. Ольха выпрямилась, чувствуя, как его взгляд пробежал по ее фигуре. Голос викинга был сильный, мужественный:

– Что привело такую дикую непокорную красоту в дом, где мало женщин, а слишком много пьяных мужчин?

От него пахнуло вином, чуть-чуть крепким мужским потом, но сам викинг выглядел чистым, как речная рыба.

– Ты тоже выглядишь диким и непокорным, – ответила Ольха и увидела, что ее ответ польстил викингу. Мужчины падки на сладкие слова больше, чем женщины. – Но ты тоже здесь.

– Я проездом, – отмахнулся викинг. – Еду в Царьград. Наймусь в охрану императора. Или пойду на войну. Империя всегда где-нибудь воюет… А что делаешь ты?

– Я – добыча, – ответила Ольха.

Его глаза сразу посерьезнели. Он отнял рог от красных, красиво изогнутых губ.

– Как это?

– Меня взяли в плен. Я княгиня Древлянская.

Он изучал ее несколько мгновений. Спросил серьезно:

– И что собираются с тобой делать? Казнить?

Она невольно вздрогнула. Ее плечи передернулись, словно по палате пронесся порыв зимнего ветра.

– Хуже. Насильно отдать кому-то из бояр в жены…

Он смотрел непонимающе. Потом глаза блеснули гневом.

– Вот как… Но это подло! Лучше убить.

– Ты понимаешь меня, – прошептала она с благодарностью.

– Еще бы! Моя сестра Хильда… – Голос его прервался, будто за горло внезапно ухватила огромная мускулистая рука. Быстро огляделся по сторонам. – Меня зовут Сфенел. Если доверишься мне, мы можем попытаться бежать.

– И ты?

– Я все равно завтра покидаю Киев. Моя дорога лежит прямо на юго-восток. К Царьграду. Жизнь наша будет полна подвигов, как лес муравьев! Мы с тобой отправимся в далекий путь на драккаре с длинными веслами. Но если хочешь, можем расстаться прямо за городскими воротами. Или дальше, как пожелаешь.

Она ощутила такой приступ острой надежды, что пошатнулась, умоляюще прижала к груди руки.

– Да-да, хочу! Вырви меня из этого ужасного места! Но… это же опасно. Если нас схватят, тебя могут убить!

Он беспечно рассмеялся:

– Викинг рождается для битв и славной гибели. А какая гибель может быть прекрасней и угодней нашим свирепым богам, как не за красивую женщину?

– За женщину…

Он поправился, почувствовав тревогу в ее словах:

– Защищая женщину! Как брат. Любая женщина пусть видит во мне брата, старик – сына, а ребенок – отца. Так завещали нам боги.

Она уцепилась за него так, будто уже висела над пропастью.

– Я пойду с тобой!

Сфенел, беспечно разговаривая и слегка обнимая ее за талию, вывел в коридор, дальше неожиданно увлек в небольшую комнатку, запыленную и пустую. Он покачивался, улыбка была широкая и глупая, но глаза оставались трезвыми. Ольха чуть побаивалась, не ведет ли витязя собственная похоть, но викинг, похоже, в самом деле любовным потехам предпочитал звон мечей.

Он подбежал к окну, ухватился за железную решетку. Ольха со страхом и восхищением смотрела, как вздулись чудовищные мышцы, затрещали. Нет, затрещало железо, выползая из деревянных гнезд!

Сфенел осторожно положил решетку на пол, стараясь не звякнуть, выглянул.

– Ты сможешь вылезть за мной?

– Конечно.

– А я не знаю, но попробую.

Он на миг выскользнул в коридор, вернулся с огромным боевым топором. Ольха помогла приладить его в ременной петле за плечами, затем Сфенел, обдирая плечи, протиснулся в окошко, поизвивался, цепляясь на внешней стороне, исчез. Ольха поспешно полезла следом.

Сфенел висел на одной руке, ногами нащупывал опору на гладко отесанных бревнах. Лицо его было злое, трезвое, а глаза грозно блестели. Голос был тихим:

– Нам нужно опуститься побыстрей. Могут поднять тревогу.

Ольха заспешила вниз с такой скоростью, что викинг только ахнул, начал быстрее переползать с бревна на бревно. С высоты в два человеческих роста прыгнул, но Ольху не догнал, она уже стояла на земле.

– Надо пробраться к коновязи, – предложила она. – Там сейчас никого нет.

На его лице было смущение. Она спросила встревоженно:

– Что-то не так?

– Викинги не умеют ездить на конях, – признался он неохотно. – Мы – морской народ. Я научусь в Царьграде.

– Эх… а как же ты думаешь туда добраться?

– На кораблях, – удивился он. – Как же иначе? На кораблях нам нет равных. Как и в сражениях на суше… Там у причала сотни судов. Больших и малых, боевых и торговых. Есть даже наши драккары. Надо пробраться туда, а там я тебе покажу, что такое настоящий викинг в бою!

Их догнали, когда они прокрались через княжеский двор и выскочили за ворота. Сфенел был слишком заметен, ему кричали приветственно, на него указывали – викинг был в самом деле сказочно красив, о таких поют кощунники и грезят девки.

Вдогонку с криками выбежало с десяток дружинников. Сфенел хотел было остановиться и драться. Ольха вскрикнула:

– А Царьград?

Сфенел выругался, побежал, держа ее за руку. Они миновали три улицы, от них шарахались, прыгали с дороги, у Ольхи затеплилась надежда уйти из ненавистного города, впереди уже показались раскрытые ворота, когда впереди раздался конский топот.

В сотне шагов на перекресток выметнулись конники, не меньше двух десятков. Трое ринулись вперед, сзади крикнули, все выстроились в две линии, перегораживая улицу.

Ольха оглянулась. Сзади с мечами и топорами придвигались дружинники. Они прикрывались огромными щитами. Ольха такие видела впервые, надвигались сплошной стеной.

Сфенел со страшным криком потащил из-за спины топор. Лицо его озарилось свирепой радостью. Не глядя на Ольху, сказал сдавленно:

– Прощай, любимая!.. Я не сумел защитить сестру… Может быть, боги простят меня, если умру, защищая тебя.

Он оглянулся, смерил взглядом расстояние до конников. У тех в руках появились копья и боевые топоры. Когда стена щитов приблизилась на десяток шагов, Сфенел с криком прыгнул вперед.

Ольха не ожидала, что огромный викинг, который должен быть грузным, может прыгнуть так далеко. Не ожидали и воины со щитами. Сфенел в прыжке обрушил страшный удар огромного топора, раздался треск, дружинник упал, а Сфенел с диким криком начал рубить направо и налево. Двигался он легко и быстро, как барс, но после каждого удара щит разлетался вдрызг, а воин за ним падал весь в крови.

– Один! – вскрикнул он страшно. – Один!

Ольха со страхом поняла, что Сфенел призывает Одина, верховного бога викингов, который с небес зрит на лучших воинов и отбирает героев себе в дружину.

Боясь опоздать, она бросилась вперед, увернулась от залитой кровью секиры, выхватила из руки павшего дружинника меч. Меч был странный – кривой, с утяжеленным на конце лезвием, но легкий, из синеватого булата.

Она загородила дорогу дружиннику, что пытался прокрасться к Сфенелу сбоку, парировала его удар. Его глаза расширились.

– Баба…

Она быстро и с силой нанесла удар под ухо, под край шлема.

– Женщина, дурак.

Лезвие рассекло череп, кровь брызнула горячей струей. Она снова вскинула меч, уже залитый кровью. Сфенел увидел, несмотря на жаркую схватку – отбивался сразу от троих, – закричал счастливо:

– Валькирия!.. Один, благодарю тебя!

Тремя страшными ударами поверг на землю троих, а Ольха отрубила руку одному, а второму сшибла шлем. Держась за лоб, он поспешно отступил. Сфенел захохотал, высоко запрокидывая голову. Он был очень красив, той мужественной красотой, что нравится женщинам, а у мужчин не вызывает злобы. Забрызганный кровью, разрумянившийся от схватки, он казался совсем юным, почти ребенком.

Дружинники отступили, растерянно и зло посматривая друг на друга. На улице осталось полдюжины трупов, а раненые с криками и стонами отползали к стенам.

Сзади всадники не двигались, запирали выход из города. Спереди посовещались, наконец ринулись разом. Это были опытные воины, стыд придавал силы.

Сфенел рубился страшно, но щит у него был мал, закрывал не больше половины груди. Когда изрубили в щепки, он отшвырнул и сражался уже с одним топором. Он был в крови, но теперь Ольха с болью видела, что это льется и его кровь. Он был ранен в плечо, в ноги, трижды в грудь, а кто-то еще и метнул копье в спину.

Ольха жалобно закричала, а когда побелевший Сфенел повернулся, голова руса уже покатилась от ее меча, а Ольха скрестила окровавленный меч с двумя другими. Их уже окружили, пробравшись под стенами.

– Последний бой! – вскрикнул Сфенел страшным голосом. – Один!

– Перун! – закричала она звонким чистым голосом. – Не дай мне остаться живой!

Они встали спина к спине и встретили яростный натиск. Сфенел хрипел, со лба срывались крупные капли пота. Внезапно изо рта пошла пена, он затрясся, в него словно вселился бог войны. Мышцы вздулись и стали толстыми, как сытые удавы. Грудь раздвинулась, он стал выше ростом, вид у него был настолько ужасен, что дружинники в страхе попятились, а иные и побежали.

– Берсерк!

– Хлопцы, это берсерк!

Сфенел с ревом рванул остатки звериной шкуры, отшвырнул. Грудь и весь торс были залиты алой кровью. Кровь струилась из множества ран, но глаза Сфенела горели такой яростной жизнью, какой не было в глазах дружинников.

Ольха смотрела со страхом и восторгом. В племя древлян доходили смутные слухи о неуязвимых воинах Одина, берсерках, которые в бою приходят в неистовство, сражаются с голой грудью, а если и погибают, то не от множества ран, а от изнеможения.

Они вдвоем стояли посреди широкого кольца. Их окружало десятка три воинов, подбегали новые, но никто не решался сделать шаг вперед. Викинг выглядел разъяренным туром, а маленькая рядом с ним женщина походила на рассвирепевшую кошку, загнанную в угол и защищающую котят.

Внезапно послышался конский топот. На улицу галопом ворвались трое всадников. Ольха с ужасом увидела впереди Ингвара. Лицо его было перекошено, лик страшен.

Дружинники поспешно расступились. Ингвар остановил коня так резко, что едва не разодрал удилами рот. Животное поднялось на дыбы, замолотило копытами по воздуху.

– Сфенел! – крикнул Ингвар мощно. – Ты рехнулся?

Его глаза поспешно отыскали Ольху. Она стояла с окровавленным мечом в руке, ноги ее были забрызганы красным. Сфенел вскинул над головой залитый кровью топор. Обломки его щита лежали среди трупов. Красные капли падали на лицо, он лизнул, сладострастно сощурился. Голос был хриплый, сдавленный от ярости:

– Ты хуже, чем убийца… Ты – осквернитель.

– Сфенел!

Сфенел потряс топором:

– Иди сюда. Ты не был трусом, но если не возьмешь меч и не встанешь напротив…

Лицо Ингвара искривилось в ярости. Все еще не отрывая взгляда от Ольхи, – ей почудился в нем странный страх, – он спрыгнул с коня, держа в руке свой Переляк. Его прямой меч отливал серо-синим цветом, он был едва ли короче топора викинга.

– Ты еще можешь уцелеть, – сказал он резко, – если отошлешь сюда женщину.

Сфенел захохотал:

– Приди и возьми!

– Сфенел, но ты умрешь.

– Погибну, – поправил викинг счастливо. – Погибну красиво. А вот ты умрешь гадко и страшно. Боги дают видеть грядущее тем, кого берут к себе…

Он пошатнулся. Ольха поспешно подставила плечо. Сфенел слегка оперся, тряхнул головой, борясь с головокружением. На Ольху попали капли его горячей крови. Она выставила перед собой меч, нацелив острие в грудь Ингвара.

Сфенел снова захохотал:

– Разве это не ответ?

Еще один всадник показался на улице. Конь его шел легкой рысью. Ольха издали узнала человека с красными волосами. Князь Олег сидел спокойный, странные зеленые глаза смотрели прямо. Ольхе почудилась в них смертельная усталость.

Ингвар повернулся как ужаленный:

– Княже!..

– Не суетись, воевода.

– Он ее похитил!

– Гм…

Князь сделал какой-то знак рукой. Сфенел и Ольха оглянулись. Всадники с копьями и топорами пустили коней вперед. Они теснились от стены до стены. За первым рядом были еще всадники и еще.

– Один! – выкрикнул Сфенел из последних сил. – Прими меня в свою небесную дружину!

Он ухватил рукоять топора обеими руками и вскинул над головой. Ольха ощутила неладное, оглянулась. Она успела увидеть, как князь Олег молниеносно сорвал с седельного крюка массивный топор, швырнул почти без размаха.

Ольха завороженно смотрела, как топор распарывает воздух, переворачивается, проносится над головой пеших воинов, переворачивается еще, и уже ничто не в состоянии остановить смертоносное оружие на пути к золотой голове юного викинга…

На самом деле топор пронесся с такой стремительностью, что многие вовсе не успели заметить смазанное движение. Он дважды перевернулся в воздухе, с силой ударил викинга в затылок топорищем. Ноги Сфенела подломились. Он рухнул, словно из него выдернули стержень. В откинутой руке все еще держал страшный топор, просветленное лицо было повернуто к небу.

Ольха не успела отвести взор, как запоздало услышала стремительный цокот копыт. Что-то тяжелое обрушилось на нее. Она едва успела повернуть меч, услышала сдавленную ругань. Сильные руки сдавили ее, она узнала этот ненавистный запах, грубо выдрали меч из ослабевших пальцев.

Олег подъехал, когда Ингвар, крепко держа сопротивляющуюся Ольху, пытался пнуть распростертого викинга.

– Негоже бить поверженного, – заметил Олег осуждающе с высоты седла.

– Он… он похитил…

– Полно тебе, воевода. Она сама с ним бежала, не видно?

Воины утащили за ноги распростертого Сфенела. За ним оставался кровавый след. Ольха успела удивиться меткости князя, тот явно нарочито ударил в затылок топорищем. Зачем, чтобы юного викинга казнить страшно и жестоко?

Ингвар грубо тряхнул Ольху:

– Он ведь похитил тебя? Похитил?

Воины перестали двигаться, ждали. Олег внимательно смотрел, конь тоже смотрел печальными карими глазами. Ольха понимала, что от ее ответа зависят не только условия плена, но и сама жизнь. Она выпрямила спину, что было нетрудно, Ингвар как в капкане сдавил руки за спиной, голос ее был чистый и ясный:

– Это я побудила его бежать со мной.

По хмурым лицам дружинников видела, что верят. Пусть они самые умелые воины, но древлянские князья тоже учили своих детей владеть оружием. А как – трое киевских дружинников уже проверили на себе.

Князь Олег начал поворачивать коня. Ольха чувствовала, как напрягся Ингвар. Его пальцы, сжимающие ее локти, дрогнули. Ольха ждала, что князь буднично велит ее убить на месте. Что ждал Ингвар, она не знала, но великий князь тем же будничным тоном, которого она ждала, бросил Ингвару уже через плечо:

– Не забудь, за нее по-прежнему отвечаешь ты.

Она услышала могучий вздох Ингвара. Но была ли это досада? Или непонятное облегчение? Возможно, он настолько жаждет ее унизить, что даже смерть считает для нее слишком легким выходом из плена?

Он толкнул ее:

– Пойдем.

Она непроизвольно дернула локтем, попала по ребру, услышала сдавленный вздох. Лицо его было белое, даже глаза побелели. По левому боку стекала струйка крови.

Боян заметил, подбежал:

– Ты ранен?

– Пустяки, – сказал он как можно более беспечно, но голос выдавал, что он сдерживает боль. – Где-то поцарапался. Еще в тереме.

Боян метнул на нее ненавидящий взгляд:

– Я даже знаю где. Эти хазарские мечи оставляют плохие раны. Давай я перевяжу.

– Эта змея ускользнет.

– Порешить ее, и дело с концом, – предложил Боян. – Кто берет меч, тот берет и смерть от меча.

Ингвар сказал хмуро:

– Мы должны думать о благе нашей новой родины. Убить эту женщину – это начать войну с еще одним древлянским племенем.

Но даже Ольха ощутила, что воевода говорит слишком высокопарно. Дружинники его слишком хорошо знают. Их на мякине не проведешь.

Ее окружал лес копий. Сердце стучало отчаянно, раздираемое противоречивыми чувствами. Если бы Ингвар признался, что его ранила она, то князь Олег в отместку за своего любимца мог бы жестоко казнить ее. А то и велел бы сперва обесчестить прямо на улице. Но почему смолчал Ингвар? Жаждет отомстить сам?

Неожиданно для себя сказала негромко:

– Дай я перевяжу твою царапину.

Его глаза все еще были сумасшедшими от бешенства.

– Ты?

– Это не помешает нашей войне.

Он несколько мгновений изучал ее сузившимися глазами. Лицо было изнуренное, злое. Сказал после минутного колебания:

– Обойдемся. У моих людей есть чистые тряпицы.

Она подошла, следуя за его взглядом к оседланным коням. Дружинники уносили раненых и убитых. Павка подвел коня воеводе, на Ольху смотрел сердито, осуждающе. Ольха отыскала коня волхва по запахам лечебных трав и кореньев.

Ингвар скрипнул зубами, когда она расстегнула его рубашку из тонко выделанной кожи. Кровь хлынула свободнее. Ольха ахнула, рана была глубокая, а разрез длинный. Он уже потерял много крови.

– Сядь.

– Пошла прочь…

– Ты сейчас издохнешь.

– Не… дождешься…

В голове слышался звон, Ингвар чувствовал легкость во всем теле. Он ощутил под собой камень, его усадили под стену. С ним что-то делали. Раза два кольнуло болью, потом пришло странное облегчение. Тело словно онемело, он не чувствовал всей левой стороны груди.

Глава 22.

Когда силы кое-как вернулись, он обнаружил себя распростертым на ложе. Комната была знакомая, в ней он ночевал не раз, когда останавливался в княжьем тереме. Перед ним на корточках сидел волхв Крыло, встревоженно заглядывал в лицо:

– Ингвар!.. Ингвар!

Он с трудом разлепил спекшиеся губы:

– Где она?

– Кто? А, ведунья… Варит травы.

Ингвар прошептал с тоскливым отчаянием:

– Олег говорил: свари дурню травы. Если поест – еще свари… Для чего варит?

Крыло удивился:

– Для тебя!

– Ага… Ты все подбирался, как меня дурнем назвать.

– Не дурнем, а сильно раненным, – возразил Крыло сердито. – Ты ж что не сказал? На волосок был от смерти! Хорошо, эта лесная волчица знает травы лучше меня. Сама разжевала листья, чтобы сок пустили, приложила к твоей ране, перевязала чистым. Признаюсь, я и то так бы не смог…

– Какой же ты, к Ящеру, лекарь?

– Походный, – огрызнулся Крыло. – А настоящий лекарь – это старый Пугач. Но его со стула тронуть нельзя, рассыпется. Так вот она с самим Пугачом поспорит по части трав.

Ингвар поморщился:

– Чего удивительно, она из леса. Только как бы мне не помереть в еще больших муках.

Крыло оскорбился:

– Ты бы видел, как она тебя выхаживала!

– Надеюсь, вы ножи держали возле ее горла?

Крыло удивился:

– Зачем?

– А, Ящер тебя забери!.. Ты что же, ничего не знаешь?

– Я подоспел, когда на улице собирали раненых. А тебя несли в расстеленном плаще. Красиво так несли, печально. Будто пробовали, как пойдут опосля, когда понесут в другую сторону. А что? Зачем держать нож, коли так старалась?

Ингвар скрипнул зубами, начал подниматься. Крыло подхватил под спину. К великому облегчению Ингвара, бок был как деревянный, в нем не было жизни, но не было и боли. Когда наконец повернулся, шея тоже была деревянной, не шевелилась. В глазах потемнело, когда увидел такое…

Сероглазую змею никто не сторожил! Разложила прямо на столе пучки с травами, нюхает, перебирает, складывает обратно. Иные отбирает в отдельный мешочек, который явно считает уже своим. Дурень Крыло не препятствует, ходит следом, развесив уши и роняя слюни. Она уже могла бы попытаться сбежать снова.

Или хочет посмотреть, как он будет корчиться в смертельных муках?

– Эх ты, – сказал он походному волхву укоряюще. – Говоришь, сама траву жевала?

– Да знаю, что горькая, как полынь, – посочувствовал Крыло, – но перетирать было негде, торопилась.

– Вот и помру теперь, – сказал Ингвар. – Ее слюна ядовитей, чем у змеи.

Крыло посмотрел с укором. Ольха, видя, что воевода встал, поспешно подошла. Он смотрел в ее серые глаза. В них было странное выражение. Как будто сочувствие боролось с желанием взять палку и стукнуть по его ране.

– Возвращайся в свою комнату, – велел Ингвар сухо. – Тебя вести связанной по рукам и ногам?

– Я даю княжеское слово, – сказала она ровным голосом, – что сегодня не буду пытаться убежать.

Он кивнул, принимая. Почему-то верил, что слово сдержит. Разве для него не стала бы вся жизнь черной, если бы хоть ненароком запятнал слово?

Ингвар сидел в одиночестве за опустевшим столом в малой палате и мрачно пил. О ране забывал, пока не двигался, а сейчас не то что двигаться, жить не хотелось. Гости князя еще веселились в главной палате, другие вышли во двор испытать силу и меткость в метании стрел. Он слышал, как весело орали, славили Влада, тот снова победил в метании дротика. Во всей дружине не было человека, который бы метнул дротик точнее и быстрее.

Он знал о разговоре хазарского посла с Ольхой. Его дружинники монеты взяли, но разговор пересказали. Один не поленился вылезти из соседней комнаты в окно, подкрался по карнизу и все подслушал. Потому Ингвар ждал пакость со стороны хазарина, а на Сфенела никак подумать не мог.

В славянских племенах селились и хазары. В Киеве нашла приют и убежище даже семья предыдущего кагана, ныне свергнутого, прижилась. У кагана было двенадцать жен, и вот уже по улице Киева вместе с полянскими детьми бегают маленькие каганы, коганы, кагановы, кагановичи. От них Ингвар знал, чего ждать, но Сфенел, Сфенел… И только ли будет один Сфенел?

Впервые князь Олег, который был за отца, поступил с ним так жестоко и несправедливо. Он, Ингвар, выполнял прямой наказ покорять племена славянского корня, присоединять к Новой Руси. За последние годы ее границы раздвинул почти втрое, разрушил десятки обособленных гнезд, казнил непокорных, а жителей примучил к дани. Дань наложил малую, зато дал защиту, мир. И чем отблагодарил князь Олег?

Он поморщился, словно хватил кислого. Князь, занятый подготовкой нового похода на Царьград, сбросил ему на руки злобную и неукротимую женщину. И даже не пообещал, что к вечеру заберет ее. Или передаст под опеку другому.

А кто решится сейчас взять ее, если она пообещала убить любого, кто ее коснется хоть пальцем?

Сфенел, подумал он зло. Красавец викинг, сильный и благородный. За таким она может пойти. Даже пойти за такого. Но Сфенел не рус, ее замужество за Сфенелом ничего не даст той Руси, которую они строят.

Напротив, ее племя и народ Сфенела соединят силы против его новой родины!

Он вскочил, едва не опрокинув стол, выругался, перекосившись от резкой боли. Черт, забыл про рану. Снова сел. Что делать? Как поступить правильно? Олег просто отмахнулся, предоставил решать ему самому!

В животе начало булькать, будто влил целое озеро вина. Он обвел палату мутным взором. Наконец-то хмель начал брать верх, а то хоть криком кричи: трезв как стеклышко!

– Да с чего это я сопли жую? – сказал он вслух. – У меня просто давно не было бабы. А тут можно и похоть потешить, и указать ей, кто я, кто она и в чьей полной власти она сейчас.

Он вскочил так резко, что стол подпрыгнул и ударился о стену. Ноги сами бегом пронесли через палату, даже в дверной косяк не врезался, только задел локтем. В коридоре почему-то был красный свет, Ингвар, как лось, пронесся по коридору, с треском вломился в комнатку, в которой он распорядился держать пленную древлянскую княгиню. Вооруженный гридень у дверей понимающе ухмыльнулся.

Ольха в это время встала на цыпочки, смотрела в окно. На грохот двери повернулась так резко, что едва не упала. Ингвар со зловещей неторопливостью закрыл за собой дверь, улыбка его была очень нехорошей.

– Опять прикидываешь?

– Что? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Как убежать!

Она чувствовала самый настоящий страх. Лицо воеводы налилось дурной кровью, перекосилось, как у порченого. Глаза тоже налились кровью, кровяные жилки полопались, в глаза Ингвара смотреть было просто страшно. Она не могла понять, что же он видит через такие глаза. Превозмогая дрожь в голосе, сказала как можно более спокойно:

– Я не клялась быть рабой киевскому князю.

– У князя нет рабов!.. Но ты, ты узнаешь, что такое рабство!

– Нет.

– Да, – сказал он и схватил ее за руку.

Она попыталась высвободиться, но он был чересчур силен. Выпрямилась, стараясь смотреть в злое лицо прямо и бесстрашно. Глаза Ингвара были глазами безумного. Он ухватил ее обеими руками за плечи, сжал, как когтями, и с такой силой притянул к себе, что у нее дыхание вылетело со стоном.

Он всматривался в ее чистое лицо со злым торжеством. Как бы ни прикидывалась ребенком, но ребенок не соблазнил бы бедного Сфенела так, что викинг потерял голову, а теперь, возможно, расстанется и с жизнью. Невинный ребенок не сумеет так заморочить всем голову, что даже ко всему равнодушный Крыло смотрит на нее умиленно, словно на играющую на ветке белочку. Даже Павка и Боян смотрят на него, воеводу, неодобрительно, когда он поступает с нею так, как она заслуживает!

– Кажется, ты хотел меня обменять на мир с древлянами, – сказала она бледнеющими губами.

– Ящер с ними, – грубо сказал он. – Возьмем ваши города на копье.

– Отпусти!

Он захохотал, тряхнул ее с наслаждением, чувствуя свою полную власть. Она беспомощна, он сделает с нею все, что хочет!

Голова ее откинулась, он взглянул прямо в ее глаза. Взглянул, и пальцы сами по себе ослабили свою жестокую хватку. У нее глаза колдуньи, напомнил он себе, нельзя в них смотреть. Но уже не мог оторваться, даже не почувствовал, как его губы начали приближаться к ее губам. Она отвернулась резко, он видел ее нежную щеку. Бледная кожа полыхнула жарким румянцем.

Ольха пыталась противиться, но сил не было. Она трепетала в его могучих руках, с трудом удерживала слезы. Когда он потянулся к ней, она отвернулась, едва не выворачивая шею, застыла так, ждала вечность, а когда повернулась, его губы все еще приближались.

Он накрыл своими губами ее рот, маленький и сочный, как прогретые на солнце созревшие ягоды. Он пришел показать ей свою власть, насладиться ею, потешиться, и когда от его грубых губ ее губы сразу распухли и вздулись, как спелые вишни, он ощутил такое желание, что застонал от жажды получить это теплое нежное тело, насытиться, пожрать ее всю, как хищный волк пожирает ягненка.

Она дернулась беспомощно, но тело ее перестало противиться. Само. Это был не человек, а дикий зверь, и он сейчас пожирал ее. Ингвар же ощутил, как она обмякла, по телу прошла победная дрожь. Она наконец-то поняла, кто здесь хозяин! И почувствовала.

Ольха замерла, потому что странные мурашки бежали и бежали по всему телу. Затем тепло возникло и пошло распространяться откуда-то от хребта. Никогда не испытывала подобного, сейчас ее потрясло, мысли разбежались, как вспугнутые муравьи. Ощущение показалось чудовищным, потому что было приятным. Но как она может чувствовать что-то приятное в лапах этого зверя?

Он оторвался от ее губ, вздутых и потемневших, взглянул в глаза. И снова ощутил острый укол в сердце. Поспешно отвел взгляд, но уже опоздал и сам это ощутил. Пальцы теперь держали ее нежно, правой ладонью поддерживал ей затылок, будто ее голова могла сломиться, запрокидываясь назад, а пальцы левой бережно касались ее щеки, розовой мочки уха, ласкали ее волосы.

«Что со мной? – подумал он люто. – Я – кровавый пес войны. Я из шлема вспоен, с конца копья вскормлен. Я не знаю других радостей, как рубиться в жаркой сече, гнать коня наперегонки с ветром…».

Он коснулся ее губ бережно-бережно, но жар опалил его тело, словно он упал в горячую воду. Его ладони сами медленно сползли по ее телу, на миг задержались на тонком поясе, прижали ее нежное тело к своему, дрожащему от страсти, которую уже не мог обуздать.

Ее дыхание остановилось. Руки слабо попытались оттолкнуть его, но замерли у него на груди. Мир исчез, было только странное наслаждение, что разлилось по всему телу, бездумное, светлое, и у нее не было сил ни прервать его, ни оттолкнуть человека, который сумел погрузить ее в этот странный мир.

Он не мог остановить свой рот, что перестал пожирать ее губы, а уже скользнул по нежному подбородку, целовал ее нежную шею, горло, бережно коснулся ключиц, таких хрупких, что у него перехватило дыхание, а себя ощутил тяжелым и грязным, будто вылез из болота и ввалился в чистую горницу, не вытирая ног.

Его сильные руки сорвали ее пояс. Она не противилась, даже подалась навстречу, хотя прижаться сильнее было уже невозможно. И лишь когда его нетерпеливые пальцы рванули ее платье, она прошептала:

– Так нельзя…

– Нельзя, – согласился он хриплым голосом, – но если очень хочется, то можно.

Он взглянул в ее глаза и снова начал целовать ее губы, щеки, глаза, брови – бережно, нежно, трепетно. Проклятие! Он пришел взять ее силой, дать ей урок власти, показать, кто хозяин. Что он делает, почему не может иначе?

Она закрыла глаза, погрузившись в сладкую жаркую истому, заполнившую все ее тело. Она не чувствовала ног, не знала даже, стоит она сама или он ее держит в руках, как ребенка, и качает. Ничего не существовало, кроме разгорающегося огня в ее теле, который оживал, просыпался, как никогда еще не просыпался раньше. С ней происходило что-то странное, чего не было никогда раньше. Этот грубый рот, что внезапно стал нежным, эти могучие руки, что держат ее бережно, словно бабочку с хрупкими крылышками, этот запах его пота, вина и кожи, который кажется приятным и возбуждающим…

Он стиснул зубы так, что заломило в висках. Он должен остановиться. Он должен. Он кровавый пес войны, он дрался с древлянами и убивал их. Даже в спину, если требовалось, это воинская хитрость. Он брал женщин прямо на полу в горящих домах, в поле или в лесу, но брал тех, кто того стоил… или заслуживал.

Она слишком невинна, чтобы поступить с нею тоже так. Древлянские девушки выходят замуж чаще всего девственницами, хотя запрета на добрачные связи нет. И эта, будь она трижды княгиней и четырежды более умелой с мечом, рождена и создана для семьи, детей, для любви вечной и бесконечной.

Он попытался остановить поток своих мыслей, они выбирают опасное русло, но не мог и с нещадной ясностью увидел, что она та женщина, которая от мужчины, целующего ее, ожидает, что он женится на ней, будет любить и беречь ее вечно.

И с той же ясностью напомнил себе, что он не тот мужчина. И дело не в том, что они враги. Даже не в том, что она поклялась его убить. Для него женитьба – конец жизни, медленное угасание всего мужского. Он просто не создан для женитьбы, для семьи.

Ольха стояла недвижимо, изо всех сил стараясь заглушить тот жар, что разгорелся в теле. Уже не только сердце, она вся была налита сладким жаром, и когда сильные руки отстранили ее, она едва удержалась, чтобы не прильнуть к нему снова, не ухватиться обеими руками крепко-крепко.

Голос Ингвара был хриплый и яростный, в нем было слишком много страсти и жара:

– Их слишком много!

– Кого?

Ее голос был слабый, едва слышный, она возненавидела его за слабость и за то, что в нем чувствуется, как она отчаянно хочет прижаться к этому человеку.

– Предателей! Тех, кого можешь уговорить помочь бежать.

Она покачала головой:

– Я таких не знаю.

Он яростно смотрел в ее нежное лицо. Сказал как выкрикнул:

– Сегодня же я увожу тебя отсюда!

Сердце ее оборвалось.

– Куда?

– В свой терем. Там муха не пролетит, муравей не проползет незамеченным. И все подвластно моей воле. А здесь все лезут, липнут, хапают… Не понимают, что ты их просто используешь, как верховой скот, для бегства.

Она застыла. Кровь ее стала холодной, даже сердце перестало биться. Уйти из этого шумного дома, пусть вражеского гнезда, но полного разных людей, во двор самого лютого врага, где уже никто не улыбнется, не скажет доброго слова?

Он быстрыми шагами пересек комнату, пинком распахнул дверь. Взревел страшным голосом:

– Павка! Вели седлать коней, приготовь повозку.

Послышались торопливые шаги. В дверном проеме появился Павка, уже навеселе, довольный, сытый.

– Уезжаем? – спросил он упавшим голосом.

– Только я. И пленница.

– А я?

– Ты пьянствуешь дальше. Только не пропей коня, портки и оружие.

Павка ухмыльнулся, мол, не обещаю, исчез. Слышно было, как во дворе гонял гридней, готовил коней.

Ингвар услышал ее вздох, оглянулся, это было его ошибкой. Ее лицо было бледным, в глазах стояли слезы. Но она молчала, даже не смотрела в его сторону. В груди у него возникла резкая боль. Он сказал себе, что это от раны, что действие дурман-травы проходит, боль возвращается, но сам себя возненавидел за глупую ложь. Ведьма сумела ранить его сердце, он, по ее подлому замыслу, должен ощутить вину, что увез ее из родного племени!

«Нет, – сказал он себе яростно. – Я прав. Я должен ее увезти, я креплю Новую Русь. Для блага державы можно и невиновного обидеть. А она вовсе не овечка безвинная!».

Держась за грудь, он повернулся к двери. Успел увидеть, как в ее глазах что-то изменилось, но был слишком слаб и измучен, чтобы ломать голову. Еще когда отнял от нее руки, как будто оставил там весь жар, все чувства, кроме злости и пустоты, а сам остался только пустым сосудом.

Глава 23.

Ингвар ушел готовиться к отъезду, а нищей собраться – только подпоясаться; посидела, бессильно сложа руки, снова подошла к окошку, единственному лучику в мир, где есть движение воздуха, где над головой не потолочные балки с мизгирней, а бесконечно высокое небо…

Она увидела расплюснутую фигуру Ингвара. Отсюда, с высоты, он казался вовсе из одних широчайших плеч, двигался, однако, резко, а люди от его злых окриков метались как вспугнутые мухи. Из пристройки выбежала молодая девка. Ольха узнала Бузину. С радостным визгом бросилась к воеводе, повисла на шее, дрыгая ногами.

Ингвар – Ольха видела отчетливо – погладил ее по спине, похлопал по зовуще оттопыренной заднице. Показалось или он в самом деле дернул головой, будто намеревался взглянуть на окна? Затем осторожно опустил ее на землю, расцепил ее руки на своей шее. Что-то говорил, губы шевелились, она смеялась и хваталась обеими руками за его рубашку. Он говорил терпеливо, держал кисти ее рук в своих ладонях.

«Ну разве так можно цепляться?» – подумала Ольха брезгливо. Ни один мужчина не стоит того, чтобы за него цепляться. Да еще вот так прилюдно. Как бы предостерегая всех, что он уже занят. Неужели найдутся такие дуры?.. Хотя, почему нет? Иным нравятся плеть и грубый окрик. А то и кулаки. Бьет – значит, любит.

Наконец Бузина убежала, подпрыгивая, как ребенок, и вскидывая широким задом. На пороге оглянулась, смеясь и двигая глазками, но Ингвар уже гонял челядинцев, что выкатывали повозку, впрягшись в длинные оглобли. Мог бы и оценить, подумала Ольха злорадно. Для него девка старается. И платье носит такое короткое, что смотреть срам. И телесами трясет вовсю, а он только сопит.

Странно, ощутила тайное удовольствие, что он остался равнодушен к сочному мясу Бузины, хотя равнодушен сейчас, при солнечном свете. А когда наступает ночь, когда темные силы крови говорят в мужских жилах громко и оглушающе, когда мужчины, как завороженные жабы, прут в пасти змей…

«Это не мое дело, – сказала она себе резко. – Не мое дело!» Может быть, даже лучше, если он будет проводить с этой девкой не только ночи, но и дни. Не будет раздражать и злить ее своим дурацким видом, насупленным лицом. Словно не он ее держит в плену, а она его!

– Не мое дело! – повторила она твердо. – Больше об этом не хочу знать, говорить и слышать.

Дверь распахнулась, Ингвар вошел, буркнул:

– Запрягают. Ты готова?

– Нет, – съязвила она, – еще не все вещи собрала.

Он нахмурился, голос стал предостерегающим:

– Что-то ты больно осмелела…

– А я никогда не была трусливой. Ты не заметил? – и добавила ровным, как степь, голосом: – Эта женщина… Кто она?

Ингвар застыл, долго собирался с ответом, будто размышлял, как защитить Киев от хазарской конницы и вообще обустроить Новую Русь:

– Э-э… какая?

– Которую ты на руках носил.

Он вспыхнул:

– Я никого на руках не носил!.. Ты говоришь о Бузине?

– Если ее так зовут.

– А в чем дело? – насторожился он. – Она подходила к тебе?

– А что? – ответила она вопросом на вопрос. – Я такая уж заразная? Она могла попытаться меня утешить…

Он отмахнулся с некоторым пренебрежением:

– Тебя?

Она вскинула брови:

– А что? Я уж совсем не нуждаюсь в утешении?

Ингвар смотрел на нее с сомнением. Лицо его было неподвижно, однако в глазах поблескивали злые огоньки. Похоже, не считал, что ей может потребоваться утешение вообще. Но когда заговорил, взор его уперся в пол, а голос стал несколько досадливым:

– Просто она… чересчур проста.

– Мы все просты.

– Она проста как корова. Ей все одно, кто будет ее быком, лишь бы он был самый сильный и здоровый. Ну, чтобы от него был приплод крепкий… И побольше.

От удовольствия горячая кровь бросилась в ее лицо с такой силой, что щеки защипало как ошпаренные. А Ингвар неожиданно добавил с пренебрежением:

– Ей бы среди древлян жить. Там с коровами не считаются. Берут за веревку и ведут, куда хотят.

Ольха опешила от нежданного оскорбления:

– За веревку? Это старинный обычай! Обычай умыкания!

Ингвар прищурился насмешливо:

– Самый древний, значит, самый лучший?

– Да, – отрезала она. – Что хорошего, когда молодые сходятся по любви? Много понимают в своем телячьем возрасте! Куда лучше у тиверцев, там все решают родители. Им, с их жизненным опытом, виднее, кого с кем повязать, кто с кем уживется, от кого здоровые дети пойдут.

– А у древлян? – спросил он совсем насмешливо.

– Еще лучше, – отрезала она с вызовом. – Только настоящий мужчина способен похитить девку из чужого племени! Это не просто. Надо быть не просто лазутчиком, но суметь высмотреть ту, что по сердцу, подкрасться, схватить, связать и бегом унести, когда по пятам гонятся разъяренные воины… От таких мужчин рождаются сильные дети. А те мужчины, которые не сумели добыть себе жен похищением, остаются без потомства. Так сами боги отсеивают слабых.

Он окинул ее придирчивым взглядом. Все верно, древляне по большей части люди рослые, крепкие, мускулистые.

– Но как же ты? – спросил он.

– Что я?

– Не обидно, когда тебя схватят, как бессловесную овцу, и потащат неизвестно куда и кто?

Она гордо выпрямилась:

– Я княгиня!

– Это уже слышал.

– Княгинь не воруют. Мы сами решаем свою судьбу. У князей, в отличие от простолюдинов, хватает ума, чтобы выбрать то, что самое лучшее.

– Для них?

– И для племени.

Он выглянул в окно, бросил с мрачным удовлетворением:

– Повозку уже подогнали. Пошли!

Солнце клонилось к закату. Длинные тени перекрыли улицу, воздух был теплый, устоявшийся, а небо стало синим. Только на западе облака медленно окрашивались алым светом.

У крыльца стояла повозка, запряженная тройкой коней. Дуги были украшены лентами, словно на свадьбе, у коренного под дугой висел бубенчик. Даже Ингвар почуял неуместность такого украшения. Ольха ощутила его настроение, сказала просяще:

– Я дала слово. Могу я поехать верхом?

– Можешь, – ответил Ингвар. Тут же ощутил, что сказал чересчур быстро, вынужденно, озлился на себя. – Но с тобой поедут мои люди.

– Благодарю.

Он кивнул дружинникам, Боян тут же подъехал ближе. Он был на вороном жеребце, тот храпел как огненный змей, выворачивал шею, пытаясь цапнуть седока зубами за сапог.

– Возьми еще Окуня, – велел Ингвар. – И глаз с нее не спускайте.

Боян смерил Ольху недобрым взором. Процедил медленно, с расстановкой:

– На этот раз не уйдет. Я горлицу бью на лету за сорок саженей. А стрелы мои острые.

– Я дала слово, – напомнила она, уже сердясь. – А я, в отличие от тебя, раба своего слова.

Она наблюдала, как воевода пытается сесть на коня, дышит тяжело, его чуть ли не силой усадили в повозку. Ту самую, что пригнали для нее. Когда Окунь заботливо укутал ему ноги медвежьей шкурой, словно старому деду, Ингвар чуть его не убил. В ответ непреклонный Окунь натянул шкуру до плеч, подоткнул за спиной, чтобы не дуло.

Ольха отводила взор. Противника хорошо видеть поверженного, но не униженного. Кровавый пес Олега заслуживает смерти, но не позора. Хотя нет позора быть раненым и ехать в повозке. Может быть, видит позор быть раненным женщиной? Которой победно скакать на коне, в то время когда его повезут, как калеку?

Она ощутила легкий укор вины. Еще чуть, и лезвие ее меча нанесло бы такую рану, что он бы не выжил. Или не выжил бы, чуть дольше скрывай ту рану. Изошел бы горячей кровью… Что все-таки заставило его терпеть, скрывать?

Жаркая краска прилила к ее щекам, когда вспомнила, как омывала его рану, накладывала целебные листья, плотно завязывала чистым. Грудь у него оказалась еще шире, чем она думала, черные волосы покрывают широкие твердые мышцы, словно вырезанные из старого дуба. Живот в ровных валиках мускулов, тоже слегка прикрытых волосами. Тогда она ничего не чувствовала, спешно врачевала, но сейчас в кончиках пальцев пошло странное жжение.

Да, он был беспомощен, как ребенок. Когда его душа покинула тело и витала над ним, наблюдая, его жестокое лицо расслабилось, он показался ей совсем юным. Может быть, и был юн, долго ли войне ожесточить?

Дружинники коней выводили уже оседланных, готовых к дороге. Ингвар спросил зло:

– Ты когда-нибудь ездила верхом?

Она хотела напомнить, что он сам ее вез, не выпуская из рук, но ощутила, что он хочет как-то отыграться за свою беспомощность, и ответила кротко:

– Мало.

– Гм… Окунь, подай ей тогда вон ту рыжую кобылу. Нет, которая еще без седла… Они чем-то похожи. Если не погрызутся, то подружатся.

Похолодев, она осторожно приблизилась к лошади. Кобыла покосилась на нее налитым кровью глазом, грозно всхрапнула. Ольха заговорила тихо и убеждающе. Слова заговора диких и злых коней лились как бы сами по себе, она их помнила хорошо, а руки ее осторожно гладили нежную шелковистую кожу. Она чувствовала подрагивающие мышцы, готовые в любой миг бросить могучее тело в прыжок, чувствовала напряжение и умело его гасила, убеждала, подчиняла.

Окунь смотрел с любопытством. Ольха увидела, как лицо Ингвара дрогнуло, он как будто уже пожалел о своем приказе. Когда его губы шевельнулись, готовые отменить приказание, Ольха взяла седло и, поглаживая и разговаривая с лошадью, надела, затянула подпруги.

Кобыла обнюхала ее. Ольха погладила нежные шелковые ноздри, медленно поставила ногу в стремя, поднялась в седло. Слово предостережения замерзло на губах Ингвара.

Кобыла нервно переступала ногами, кожа ее вздрагивала, она выворачивала шею, разглядывая седока, но стояла на месте.

– Трогай, – буркнул Ингвар возничему.

Беспокойство за всадницу – погибнет, древлян придется огнем и мечом, а искалечится – того хуже, никто не возьмет в жены – перешло в раздражение. Ишь, красуется в седле. Словно на нем и родилась. Ведьма проклятая. Такая и с волками общий язык найдет. Сама зверюка лесная, чего от нее еще ждать!

Они неспешно проехали по улице, повернули, кони резво пошли с холма. Ольха невольно оглянулась, и снова по спине побежали мурашки благоговейного восторга. На вершине Старой горы блистает нечеловеческим великолепием дворец князя Олега. От него и вниз тесно лепятся друг к другу роскошнейшие терема богатейших бояр и воевод. На вершинах других холмов, почему-то именуемых горами, где раньше были дома братьев Кия – Щека, Хорива – и сестры их Лебеди, терема такие же богатые, как у князя. Там жили лучшие воеводы Киева, а теперь их захватили русы…

У Почайны воды не видно из-за множества судов заморских кораблей. Там глохнешь от гула человеческих голосов, слепнешь от обилия товаров, ибо торжище неподалеку, а там есть, по словам челяди, все, что только есть на свете.

Она заметила, что, несмотря на данное ею слово, Боян и Окунь следуют за нею неотступно. Они держались чуть сзади, даже смотрели вроде бы по сторонам, но под нею была гнедая, а они мчались на вороных, а вороные, как известно даже малому дитяти, самые быстрые кони на всем белом свете. Вороных никому не догнать, даже в кощунах и песнях поется.

Настроение ее сразу испортилось. Она пленница, забывать не стоит ни на миг. Он сам нарушает слово, даже гордится, но она слова не нарушит, пусть данное и врагу. Боги следят за нарушением клятв и жестоко карают нарушителей!

Когда выехали за городские ворота, ей показалось, что теплый летний вечер сразу стал сырым и промозглым. Ингвар повез ее среди полей, но после яркости и богатства Киева зеленые поля выглядели бедными, жалкими. Крохотные веси на пригорках – дабы не затопило весной – издали казались кучами навоза. Над ровным полем гулял неприятный мокрый ветер, пробирал до костей. После Киева, а еще после ее густого леса, здесь казалось голо и пустынно.

Едва отъехали, навстречу понеслись телеги с пьяно орущим народом. Ольху удивило, что даже девки и бабы натужно кричали, свистели, что-то разбрасывали яркое, пытаясь возбудить в себе и других веселость. Возница, немолодой мужик с курчавой бородой и сонными глазами, лихо размахивал кнутом, орал, но кони бежали ленивой трусцой, равнодушно встряхивали гривами. За его спиной двое били в бубны, на другой телеге дули, страшно выпячивая щеки, в огромные рога – волхвы не волхвы, но мужики в белых одеяниях.

– Свадьба, – объяснил Окунь.

Но Ольхе свадьба показалась натужной, ненастоящей, здесь люди изо всех сил стараются веселиться, а когда веселье не удается, то затевают кровавую драку, чтобы кровью забрызгать столы и пол, чтобы под сапогами хрустели выбитые зубы. И чтобы потом сказать хвастливо: «Да что за свадьба без доброй драки?».

Повозка с Ингваром тащилась сзади. Ольха то и дело придерживала коня, а то и останавливала вовсе. Лучше подождать самой, чем Окунь ухватит за узду или Боян засвистит предостерегающе. Оба на вороных конях, у обоих луки за плечами, а полные стрел тулы не зря висят на седельных крюках. На этот раз не упустят, задержат любой ценой. Любой!

Потому, когда дорога вынырнула из леса, Ольха первой увидела сверкающую под вечерним солнцем зеленую ширь, а в излучине реки – сказочный терем… нет, кремль. Он высился гордо, празднично, красивый, как ненадолго опустившийся погостить на земле орел, чье место – небо. И весь мир, казалось, смотрит на него и любуется.

Да, он был построен мощно: массивные стены, три поверха, высокая крепостная стена, глубокий ров, что перекрывает дорогу от суши, узкие бойницы в стенах кремля… К воротам ведет мост, что перекинут через ров. Ольха с недоумением увидела толстые канаты. За них, как она не сразу догадалась, привязан край моста. Неужто это, как она слыхала от кощунников, тот самый необычный мост, который можно опускать и поднимать, отрезая дорогу нападающим?

Боян оказался рядом, кивнул:

– Нравится?

– Еще бы, – прошептала она. – Как в сказке… Чей это?

– Ингвара, – ответил Боян с такой гордостью, будто только что сам выиграл в кости этот кремль со всеми окрестными землями, весями и пастбищами.

– Да? Тогда он должен быть сказочно богат.

Подъехал Окунь, фыркнул, как большой конь, которому с сеном попала муха размером с лягушку:

– Для мужчины это неважно. Для мужика разве что…

Послышался стук колес. Ольха тронула коня, Боян и Окунь на рысях ехали по бокам. Дорога дальше пошла прямая, как стрела, словно спешила в нетерпении домчаться до чудесного кремля и юркнуть под его своды.

Ольха, несмотря на сумрачное настроение, ощутила, как сердце застучало часто и взволнованно. Чего только не навидалась с того дня, как ее связанную увезли из родных земель! И, похоже, это еще не конец.

– А кто строил такую красоту? – спросила она возбужденно. Помрачнела, голос стал сухим. – Кого-то из полянских князей зарезали?

Боян расхохотался:

– Полянских? Да разве поляне такой замок построят?

– Замок?

– Ну да. По-вашему, кремль, только чуть… иначе. Это выстроил еще Аскольд. Его люди строили. Правда, поляне помогали, но так, по малости. Ямы копали, бревна носили… Аскольд в нем жил, когда Киев оставлял на своего друга Дира. А потом, когда пришел Олег… Ну, дальше ты знаешь.

Кони, завидя вырастающие впереди ворота замка, неслись весело, взбрыкивали, ржали, помахивали хвостами. Когда копыта застучали по деревянному мосту, Ольха убедилась, что в самом деле тот лежит на деревянном настиле свободно, ничем не закреплен. Входит тютелька в тютельку, телега проедет, и молоко в горшках не колыхнется. А канатами можно поднять так, что встанет на дыбки, прикрывая собой на той стороне рва и без того закрытые ворота.

Окунь, не слезая с седла, рукоятью топора постучал в ворота. Прислушался, привстал на стременах, заорал рассерженно:

– Эй, там? Кончай спать!

Над деревянным частоколом появилась лохматая голова. Мужик тупо смотрел на всадника, зевал, тер глаза, наконец сказал удивленно:

– Никак Окунь? Ишь, пожаловал… А это с тобой кто?

– Открывай ворота! – прикрикнул Окунь, уже свирепея. – С курами ложитесь, что ли? Не видишь, сам хозяин едет.

Над воротами появились еще головы, оглядели всех, рассмотрели наконец в подъезжающей повозке Ингвара. По ту сторону ворот послышался визг, метушня, топот, затем загремели тяжелые засовы.

Ворота отворились быстро, за створки тянули десятки рук. Ольха на мгновение задержала коня, ошеломленная увиденным. Двор огромен и тоже, как у великого князя, вымощен каменными плитами. Терем на той стороне двора сложен из камня, самые мелкие с бычью голову, лишь верхний поверх, третий, из дерева. Однако бревна такой толщины, что какие же велеты сумели поднять их так высоко? Окна из цветного стекла, в то время как даже окна бояр и знатных воевод Киева затянуты пусть не бычьим пузырем, как у древлян, но все же у них вставлены тонкие прозрачные пластинки кварца или простой слюды.

Из пристроек выбегала челядь. Ольха с удивлением заметила, что почти все смеялись, кричали весело, женщины поднимали детей над головой, указывая на повозку с Ингваром. Похоже, его не очень боятся, подумала она с удивлением. А ведь вся прислуга из покоренных полян… Или уже свыклись с ролью рабов?

Окунь у крыльца бросил поводья мальчишке, призывно махал рукой. Ингвар вылез из повозки, держался прямо. Лицо его было бледное, но глаза блестели. Он улыбался и вздымал над головой руки, приветствовал всех и вся.

На крыльцо неспешно вышла рослая, добротно одетая женщина. Лицо было строгим, крючковатый нос роднил ее с хищной птицей. Она уперла руки в бока.

– Явились… – Голос ее был могучим, гулким, словно шел из глубокого колодца. – Где вас черти носили?

Ингвар раскинул руки:

– Узнаю Зверяту! Неужто теперь здороваются так?

Дружинники покидали коней, мальчишки наперебой расхватывали, тащили на конюшню. Двое подрались за право повести к колодцу настоящего боевого коня, оба заревели. Ольха, единственная из приехавших, оставалась в седле. Она пленница, без воли ее тюремщика не смеет шевельнуть и пальцем. Так он сказал.

Ингвар протянул ей руку и насмешливо, так поняла, преклонил колено. Что ж, получи! Она наступила ему на колено, стараясь сделать побольнее, затем спрыгнула на землю.

– У меня в гостях княгиня Ольха, – сказал он Зверяте. – Возможно, пробудет несколько дней.

– Я ей покажу лучшую светлицу, – громыхнула Зверята.

Ее запавшие глаза подозрительно оглядели гостью с головы до ног. Ольха видела в лице женщины, которую Ингвар называл Зверятой, недоверие и неприязнь.

– Спасибо, лучше покажу я, – отрезал Ингвар. – Так надежнее.

– Ее плохо где-то принимали?

Ольха чувствовала на себе ее испытующий взгляд. Это была ключница, она повидала их немало, чтобы не научиться узнавать с первого взгляда. Сильная, уверенная женщина, умеющая держать дворовых девок в кулаке, всем найти работу, держать дом в чистоте, следить, чтобы в подвалах не переводились мясо и хлеб, считать деньги хозяина, лишнее не тратить.

– Плохо, – буркнул он. – Ой как плохо. Но некоторые, наоборот, слишком хорошо.

«Слишком», – подумала она, чувствуя, как в душе закипает гнев. Это Сфенел принял слишком хорошо? Что с ним? Жив ли еще? Конечно, здесь, с точки зрения Ингвара, будет как раз: улизнуть не удастся.

Внезапно взгляд Зверяты смягчился.

– Я вижу, – сказала она, – вам обоим досталось.

– Гм…

– Бедненькая, – сказала Зверята. Она обняла Ольху за плечи, повела в дом, не обращая внимания на запрещающий взор хозяина. – Правда, я не знаю мест, где с нами, женщинами, обращались бы хорошо… Но здесь, я тебе обещаю, тебя никто не обидит. Кроме меня.

Ольха перехватила предостерегающий взгляд, брошенный Ингваром, но Зверята не заметила. Или не захотела заметить. Ольха в самом деле чувствовала странную защищенность. От женщины, судя по ее одежде и говору – полянки, исходила добрая сила и властность.

Глава 24.

Ольха, чувствуя на плече тяжелую руку Зверяты, поднималась по скрипучему крыльцу с сильно бьющимся сердцем. С этим домом явно связана какая-то тайна. Он не выглядит старым, его построили не сто лет тому, но выглядит запущенным, усталым. И это несмотря на множество челяди, усилия могучей ключницы и, как очевидно, несомненный достаток.

Так выглядит старше своих лет человек, которого гложет тяжкая хворь или который давно махнул рукой на то, как выглядит, что ест, как одевается или что о нем подумают соседи.

Зверята молчала, сопела, говорить не давали крутые ступени, а Ольха молча дивилась княжескому убранству терема. Если поразил ее снаружи, то внутри просто дыхание обрывалось при виде дорогих и красивых вещей. В стены вделаны в два ряда огромные светильники в виде сказочных зверей, грифонов, змей, а стены завешаны толстыми коврами! В промежутках торчат рогатые головы туров, лосей, оленей, скалят клыки кабаны чудовищных размеров, грозно смотрят хозяева леса….

Когда Зверята повела ее через цепь огромных комнат, горниц, светлиц, Ольха чувствовала оторопь при виде изукрашенных стен, где на коврах в изобилии висит дорогое оружие. Еще в Искоростене ее научили отличать хороший булат от сыродутного железа, а тут ко всему еще рукояти мечей, топоров, кинжалов блещут драгоценными камнями! Налучники, виданное ли дело, окованы темным серебром!

От обилия всевозможного оружия закружилась голова. Она даже не знала, что оно бывает такое разное и такое красивое. И что его может быть столько в одном месте.

– Вот здесь, – сказала Зверята. – Не перепутай, напротив такая же дверь.

Она оставила ее одну. Ольха прикрыла за собой дверь и робко постояла у порога, боясь сдвинуться с места. Комната была исполинская, целая палата. Высокая кровать с крышей из цветной материи стоит зачем-то посередке. По обе стороны лежат роскошные медвежьи шкуры. Но стены убраны коврами. Ольха с раскрытым ртом, как лесная дурочка, засмотрелась на искусно вытканные цветы и узоры. Она не представляла, как это делается, где живут такие люди, что умеют делать такую красоту. Проклятые русы сумели покорить и это племя! А дань берут наверняка одними коврами…

Под стеной стояли два стола, кресла с резными спинками, тяжелые комоды, сундуки. Все богато украшено искусной резьбой, серебром, даже золотом.

Слышно было, как хлопали двери, слышались шаги. То тяжелые, уверенные, то быстрые шажки сенных девок. Потом протопало достаточно тяжело, так ходят мужчины, но Ольха ощутила, дверь сейчас откроет Зверята.

– Тебе принесут помыться, – заявила Зверята с порога, – потом переоденешься, а ужинать позовут вниз.

– Я не хочу надевать чужое, – возразила Ольха.

Зверята удивилась:

– Чужое? Да в этом доме нет ни одной женщины! Настоящей, я имею в виду. Моль отъелась такая, что ее уже мыши боятся. Осмотрись пока, там в сундуках немало диковин. А я же пойду распоряжусь.

Она погладила Ольху по голове, сразу поведя себя покровительственно, ушла. Ольха выждала, пока шаги утихли, на цыпочках подбежала к двери. Выглянула осторожненько. Коридор пуст, стражей не видно.

Странно. Ингвар утверждал, что в его доме муравей не проползет незамеченным. Что он имел в виду?

Она подбежала к единственному окну, которое не загораживали ни стол, ни сундуки. Далеко внизу во дворе продолжалась веселая суета. Таскали мешки, из подвалов выкатывали бочки, тащили окорока, кувшины. Но ее острый взгляд отыскал и трех стражей. Они держались в тени под навесами, но выбрали такие места, что, откуда ни выйди, попадешься на глаза двум, не меньше. Да за воротами может быть еще кто-то. Ингвар не даст себя одурачить снова на том же месте.

А в коридоре нет стражей, подумала она со страхом, потому что так легче прийти к ней ночью… или даже не обязательно ночью, взять ее силой. Ее криков не услышат, а если и услышат, отвернутся. Кто решится перечить всесильному хозяину?

Молодая смешливая девка прибежала сказать, что ужин готов, гостью ждут в нижней палате. «Гостью!» – повторила про себя Ольха с горечью. Пес великого князя придумал, как поиздеваться? Как еще не привез связанную, с петлей на шее!

В сопровождении девки спустилась по широкой лестнице. Перила были из старого дуба, отполированы до блеска, перекладины умело и старательно украшены головами грифов, драконов. Посреди лестницы с самого верха до низа опускается красный ковер.

Она чувствовала, как ее ноги ступают по мягкому, будто по лесному мху. Ощущение было непривычным. Да, трусила, а от трусости еще больше выпрямлялась, шла надменно и гордо, хотя сердце трепетало, как у зайца.

В обеденной палате за столом сидели трое мужчин. Она видела, как они оборвали разговор и уставились, как подростки. Двое незнакомцев были матерыми воинами, крепкими и жилистыми. Только когда Ольха спустилась ниже и свет перестал ее слепить, она с удивлением и радостью узнала Асмунда и Рудого.

– Ингвар, – проревел Асмунд берложьим голосом, – ты что ж, кабан лесной, не сказал, что привез такую красоту?

Рудый смотрел с прежним восторгом, но что-то ощутил в ее походке, сдержанности, и во взгляде воеводы появилось вопросительное выражение.

«Красоту», – сказала Ольха про себя сердито. Только и того, что помылась в Киеве. Да еще волосы расчесала. А в сундуки и заглядывать не стала, она в плену, а не в гостях!

Ингвар сказал торопливо:

– Асмунд, Рудый, с нами будет обедать Ольха Древлянская.

Асмунд, седой медведь, встал, сделал приветственный жест:

– Я всегда, когда хочу хорошо поесть, заезжаю к Ингвару. Но впервые вижу такое… Как ты решился привезти сюда женщину?

Ингвар ответить не успел, вмешался Рудый:

– Ты же слышал, взята у древлян. Остальное понимай сам.

Он тоже встал, поклонился. Ингвар зыркнул на одного, другого, нехотя воздел себя, упираясь обеими руками в крышку стола. Чтобы как-то объяснить свой жест, для него дикий, буркнул нехотя:

– Она княгиня… Олег отдаст ее в жены здесь.

– Тебе?

Ингвар дернулся:

– Рехнулся? Ты же знаешь, что такое для меня женитьба.

– А кому?

– Кто захочет взять.

Рудый не сводил с него острых глаз. Асмунд поглядывал тоже испытующе, хмыкал. Ольха села за стол, и мужчины опустились на лавки. Ингвар сделал это так поспешно, будто его ударили сзади под колени.

Им прислуживали двое расторопных парней. Все трое мужчин ели быстро, хватая мясо руками и разрывая на части. Зелени, как заметила Ольха, не было вовсе, ели как простые дружинники. Рудый, он выглядел расторопнее своего медведистого приятеля, посматривал на нее вопросительно, что-то прикидывал.

– Мы старые приятели Ингвара, – объяснил он. – Асмунд и я знали его еще в те времена, когда он скакал на палочке и рубил крапиву. Не скажу, что у него вкусно кормят, но у нас вовсе хоть шаром покати. Так что не удивляйся, если мы и завтра… У нас с Асмундом память слабая: где поужинаем, там и позавтракать норовим!

Он раскатисто засмеялся. Ингвар взглянул с удивлением. Асмунд ел молча, сопел от удовольствия, а когда заговорил, то даже Рудый вскинул от удивления брови.

– А что приходить завтра?.. Тут и заночуем. Чтоб не уходить далеко от стола.

Ольха перестала есть, вслушивалась. Что-то происходило, но не могла уловить сути. Ингвар вообще подпрыгнул, смотрит на Асмунда с подозрением. Но Асмунд ей нравился. Он напоминал огромного медведя, но вид у него был добродушный, двигался с ленцой, хотя чувствовались в нем огромная мощь и здоровье. Сколько Ольха ни встречала таких людей, они все становились ее друзьями.

Если Асмунд медведь, то Рудый походит на барса – гибкого, стремительного, легко приходящего в ярость, способного прыгнуть неожиданно, из засады. Однако он пока что никак не выказал ей своей неприязни или симпатии. Или выказал? Тем, что пообещал прийти завтракать?

Она смутно помнила, что случилось после ужина. Рука стала тяжелой, а пальцы едва не роняли ложку. Мужчины что-то говорили между собой, потом явилась Зверята, помогла добраться в ее комнату.

Еще Ольха помнила, что ей помогли снять платье. Дальше она провалилась в такой глубокий сон, что вряд ли проснулась бы, даже если бы в ее комнату вломился хозяин кремля.

И спала без задних ног ночь, все утро, а пробудилась от яркого света. Солнечный лучик проник сквозь окошко и щекотал ей губы, нос, веки. Ольха попыталась закрываться руками, но сон не шел, усталость из тела выветрилась. Еще не открывая глаз, она вдруг вспомнила, где находится, счастливая улыбка замерла на ее губах.

Ее пальцы судорожно пробежали по телу. Голая! Как есть голая, с нее сняли все до ниточки.

Открыла глаза, в ужасе обвела взглядом комнату. Ее платье висит на стене. Замирая от ужаса – вдруг кто войдет, она вскочила, прокралась на цыпочках, торопливо оделась. Лишь когда застегнула последнюю заколку, обнаружила, что задерживает дыхание.

С шумом выдохнула, едва не лопнула, огляделась уже спокойнее. В комнате все как было вчера вечером. Только теперь рассмотрела странную постель. Роскошную, нелепую, с крышей на высоких шестах из темного дерева, кучей подушек и подушечек, грудой одеял… Немудрено, что спала как убитая.

Бесцельно побродила по комнате, вышла. В коридоре пусто, тихо, лишь снизу доносятся голоса.

Тревожно осматриваясь по сторонам, все же замечая роскошные светильники на стенах, она неслышно прошла на поверх ниже, потом еще. Никто ее не встретил, зато уловила запахи кухни. Сбежала по лестнице еще, толкнула дверь.

Кухня была огромная, как палата, в двух очагах горел огонь. На одном стоял большой котел, там нагревалась вода, третий очаг только разгорался. На кухне Зверята гоняла поваров из угла в угол.

Ольха постояла, пока Зверята заметила ее, робко улыбнулась. Зверята всплеснула руками:

– Проснулась? А воевода велел не будить до обеда! Сказал, что у тебя был очень тяжелый день.

– Он так сказал? – не поверила она. – Наверное, перепутал со своим конем. Или своей собакой…

– У него нет собаки, – сказала Зверята.

– Тогда с лестницы упал головой о камень… Иначе почему вдруг стал такой добрый… Это будет борщ?

– Щи.

Ольха скривилась. Как можно готовить щи, когда здесь есть все для настоящего борща?

Зверята наблюдала за ее лицом. Внезапно улыбнулась понимающе:

– По работе нашей женской истосковалась?

– Да не так чтоб уж очень.

– Одно не понимаю, – сказала Зверята, – откуда знаешь, что такое борщ? Его ж занесли русы! А у нас у всех только щи…

– Кто-то занес и к нам. Хорошее перенимается быстро. И свое порой теснит.

Зверята взглянула остро, набрала в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, но смолчала. Только проводила пленницу долгим взглядом.

Перед обедом со двора донесся конский топот. Ольха торопливо выглянула в окно. В открытые ворота въехали в сопровождении дружинников трое воевод: Ингвар, Асмунд и Рудый. Кони роняли пену, к седлам у каждого были приторочены убитые зайцы, косули, а позади Асмунда на коне лежал, свесив ноги, упитанный кабан.

– Поохотиться успели, – сказала Зверята с некоторым осуждением. – Асмунду и Рудому что, а хозяину не стоило бы… Он чуть шелохнется, рану растревожит, опять кровь идет… Надеюсь, он сидел под деревом, наблюдал за их потехой.

Ольха даже из окна видела, что Ингвар бледен, едва держится. Ему помогли слезть на землю, он натужно улыбался. Отроки забрали коня, а Ингвар пошел к колодцу. Он на ходу отряхивал пыль, а Рудый сам повел своего сопящего лохматого зверя в конюшню. Явно хочет проверить, чем кормят и какой водой поят.

Асмунд вытащил бадью воды, неожиданно опрокинул ее на Ингвара. Захохотал гулко, когда тот от неожиданности отпрянул, едва не перевалился через деревянный сруб в колодец.

– Чем не славянская баня?

– Пошел к бесу, – огрызнулся Ингвар. – Теперь вся грязь прилипла! Отряхнуть не успел.

– Привыкай! Здесь так моются.

– Дурачье, – отмахнулся Ингвар. – Я, во всяком случае, никогда в жизни не пойду в их дурацкие бани!

Он стащил рубашку, и Ольха ощутила, что не может оторваться от подглядывания, хотя мать учила, что приличные девушки так не делают. Рядом с Асмундом Ингвар кажется вообще тонким, как лоза. Правда, в плечах не уступит Асмунду, но его широкий пояс с металлическими бляхами подошел бы и ей… во всяком случае, не свалился бы через бедра. Мышцы на спине играют, особенно рельефные под мокрой кожей. Отсюда видны два широких косых шрама, белесые и глубокие, они идут через хребет, едва не повредив…

Она вздохнула. Слева на боку видны края неглубокой, но длинной раны. И остатки засохшей крови, словно рана кровоточила совсем недавно. Острие ее меча тогда скользнуло по ребру, рана не смертельная, но он едва не умер от потери крови. Не хотел, видите ли, чтобы великий князь увидел, что ранила его лучшего воеводу! Боялся, что поднимут на смех, или же… боялся за нее?

Не видела, что Зверята взглянула раз-другой в ее сторону, хотела что-то сказать, но, судя по ее лицу, передумала. Однако в глазах появилось новое выражение.

К столу сошлись угрюмые, сосредоточенные. Ингвар был бледен, под глазами повисли темные круги. Асмунд задумчиво покачивал головой, глаза были отсутствующие. Рудый покусывал ус.

Зверята мановением руки послала поварят вдоль стола. Перед воеводами появились глубокие миски с парующим борщом, посреди стола поставили блюдо с жареным гусем.

Асмунд первым запустил ложку в борщ, хлебнул, обжигаясь:

– А-а-ах!.. Все нутро обожгло. Но зато я был прав.

– В чем? – не понял Ингвар. – Считаешь, не стоит строить оборонительный вал за Черниговом?

– Какой вал, когда такой борщ! Я прав, что остался ночевать. Такого борща с детства не ел. Да где там с детства, вообще не пробовал. Спасибо, Зверята!

Ингвар зачерпнул, подул, ноздри хищного носа задергались. Бросил быстрый взгляд:

– Да, Зверята, ты превзошла себя. Если и на вкус, как на запах…

Зверята кивнула победоносно:

– Проверь.

Ингвар тоже ощутил, что борщ оказался необыкновенным, хмурая ключница никогда так не готовила. Кивнул благосклонно, довольный, что угодила его друзьям:

– И завтра так сможешь? Или это получилось случайно?

Зверята наморщила лоб:

– Не знаю, не знаю… Может, завтра будет что-то новенькое. Если, конечно, милая Ольха задержится до завтра.

Ингвар вскинул брови:

– Ты что, стараешься для нее?

Рудый захохотал, все понял мгновенно, хитрость и сообразительность – сестры, а Зверята притворно удивилась:

– Нет, это она старалась для вас. Не знаю, стоило ли? Вы все жрете как три кабана, не разбираетесь. И гуся она готовила. Мне кажется, очень даже неплохо.

Асмунд хлебал, обжигаясь, но уже посматривал на коричневый холмик, в котором торчал нож. Пахло умопомрачительно, сладкий сок выступил из-под крылышек, а румяная корочка готовилась сладко захрустеть на зубах, открывая нежное сочное мясо.

– Эх ты, – сказал он Ингвару укоризненно, – такого повара отдавать… Ольха, если припечет, то иди за меня! Если, конечно, и в замужестве будешь готовить не хуже.

Ингвар сидел с натянутой улыбкой, смотрел напряженно. Видно было, что слова воевод обрадовали, мол, пленница смирилась, старается угодить, боится немилости, но что-то и тревожило. Рудый первым закончил с борщом, вылизал миску, тут же поспешно отломил гусиную лапу. Корочка с хрустом треснула, запах пошел по всей палате. С запахом мяса смешивались пряные травы, острые даже на нюх.

Асмунд сглотнул слюну, взмолился:

– Погодь, палач! Не дразни.

– Не торопись, не торопись, – успокоил его Рудый благожелательно. Он вонзил зубы в сочное мясо, зажмурился от наслаждения. – А то несварение, то да се…

– Какое несварение? – удивился Асмунд. – Такой борщ мертвого вылечит!

Рудый ел, посмеиваясь, а Ольхе сказал очень серьезным тоном:

– Если ничего лучше не придумаешь, чем за этого увальня, то иди за меня. Я баб не бью, работой не морю. За мной будешь как за каменной стеной.

Улыбка Ингвара стала еще напряженнее. Ольха посматривала украдкой, слова воевод тешили, каждой женщине приятно, когда ее стряпню хвалят, но Ингвар конечно же не рад. Он хочет насладиться властью, отомстить за рану. А когда великий князь велит отдать ее в жены, то постарается, чтобы худшему из всех, а не этим двум сильным и красивым воеводам.

Рудый попросил:

– Ольха, радость моя, подай мне хлеб.

– И мне, – попросил Асмунд.

Ольха протянула им тарелку обеими руками, берите вволю, подняла глаза на Ингвара:

– Тебе, воевода?

Он кивнул, глаза уводил в сторону. Она тоже смотрела в сторону, потому их руки нечаянно соприкоснулись. Оба так дернулись в стороны, словно обожглись, что она задела свою миску, а он выронил ломоть хлеба, к счастью, не в борщ. Поймал поспешно, потемнел, услышав смех Рудого. Чего-то в смехе самого хитрого воеводы Олега было больше, чем простой смех над их неловкостью.

«Как он меня ненавидит, – сказала она про себя. – Но и я, это главное, ненавижу этого кровавого пса великого князя. Он уничтожает вольности племен. Он хочет покорить мой народ и одеть на него гнусное ярмо рабства. Он увез меня, княгиню, пленницей. Даже не на казнь, что было бы понятно, а на гораздо худшее…

Что ж, – сказала она себе. – Пусть у меня нет своего кинжала, но есть много способов наложить на себя руки. Я это сделаю. Но я не слабая трепещущая лань, что покорна чужой воле. Я постараюсь взять с собой и обидчика. А боги рассудят, кому у кого быть в рабстве там, в другой жизни!».

Глава 25.

Когда на столе остались только обглоданные косточки, мужчины уже неспешно потягивали из серебряных кубков редкое вино. В палату заглядывало ясное солнышко, во дворе голосисто кричал петух.

Асмунд пил, причмокивая, наслаждался вином, покоем и вообще жизнью. Рудый почти не притрагивался к кубку, больше щелкал орехи, а вином лишь изредка запивал. Ингвар не притрагивался ни к вину, ни к орехам. Зачем-то сгибал и разгибал ложку, пока не сломал. Тут же взялся за другую.

Асмунд поинтересовался:

– Значит, тобой решено крепить союз племен… Что ж, обычное дело. А когда тебя выдадут замуж?

Ольха ответила сдержанно:

– Не знаю. Ваш князь сказал только, что хочет отдать меня как можно быстрее. Так же жаждет ваш друг.

Асмунд поперхнулся вином. Повернулся к Ингвару:

– Вот этот?

– Князь стряхнул меня ему на руки, – объяснила Ольха с лицемерным сочувствием. – Пока меня кто-то не возьмет, он отвечает за меня.

Асмунд шумно почесал в затылке.

– Почему не стряхнул мне?

Рудый выплюнул, морщась, гнилой орех.

– Потому что он – Вещий! Не тужи, Ольха. Я думаю, что из тех, кто видел тебя на пиру, сегодня на трезвую голову уже половина осаждает великого князя. Просят тебя в жены.

Асмунд удивился:

– А вторая половина? Вряд ли найдется хоть один…

– Вторая просто не верит, что это было наяву. Всем нам такие только снятся! Особенно такими вот летними ночами, когда наешься жареного мяса со жгучими пряностями.

Он посмотрел на ее сразу потемневшее лицо, оглянулся на Ингвара. У того лицо было как вырезанное из камня. Старого темного камня.

– Меня это не радует, – ответила она подавленно.

– Почему? Только потому, что мы – русы?

– У нас женщин не выдают, как скот.

– Гм… Я слышал, что у вас тоже мужчины берут столько жен, сколько хотят. Даже по десять-двадцать!

Она пожала плечами, поправила:

– Не мужчины берут, а женщины идут. По своей воле! Мои три подруги, они сестры, пошли за витязя Вырвидуба. Не захотели расставаться, а любили его все три… Но у нас, лесных людей, чаще как у оленей или лебедей: пара – на всю вечность.

Рудый смотрел то на нее, то на Ингвара. Всегда задорное и плутоватое лицо воеводы стало печальным.

– На всю вечность, – сказал он задумчиво и мечтательно, – как в песнях… Все к этому стремимся. А кто находит? Все женимся на чужих женах… э-э… предназначенных богом для кого-то другого. Может быть, моя единственная в дальней стране? Но как найти даже ту страну, их тысячи… Жизни не хватит обойти. И женщины выходят за чужих, ибо их молодости не хватит найти своего, единственного. А уж у княгинь, да и у князей, выбора вовсе нет. Замуж выходят и женятся для дела. Укрепления союза племен, выгодных договоров, присоединения земель…

Она отвела взор. Рудый прав, беспощадно прав. И в ее племени свобода выбора только у простолюдинов. Князья сочетаются браком, сообразуясь с необходимостью древлян.

Хмурый гридень собрал на поднос грязную посуду, повернулся уходить. Ольха подхватила со стола и ловко поставила на самый верх подноса пустой кувшин. Гридень удалился на полусогнутых, кувшин угрожающе раскачивался.

На широком лице Асмунда появилась широкая улыбка.

– Ты двигаешься как Ингвар… А Ингвар – лучший боец на всей Новой Руси. Конечно, не считая нас с Рудым. Это верно, что у вас женщины дерутся наравне с мужчинами?

– Дай мне меч, – предложила Ольха с вызовом, – и ты увидишь.

– Ну да, – продолжал рассуждать Асмунд, – если ты княгиня, то тебя учили лучшие умельцы. Тебе бы еще силенки, как у Ингвара. Я бы не знал, на кого поставить!.. Но это стоило бы посмотреть.

Ингвар потрогал левую сторону груди, поморщился:

– Иди ты… Еще и силенки ей!

Снова, к своему удивлению, она ощутила чувство вины. Он слишком стойко переносит боль, а на ней еще не помстился. А рана должна ныть, хотя теперь заживает быстро. А когда он напрягается, то края раны расходятся… Если не кровь, то сукровица еще сочится. Кровь прилила к ее щекам, когда вспомнила, с какой силой он притянул ее к своей груди, широкой и твердой.

Асмунд все еще в раздумье покачивал головой, наконец сказал убежденно:

– Если святой отшельник… то бишь великий князь, пошлет меня к древлянам – откажусь! Я не смогу драться с бабами. У меня рука не поднимется.

Рудый засмеялся:

– Да знаю, знаю, что у тебя поднимется! Но я, честно говоря, тоже лучше бы увильнул. Не знаю, как с ними драться. Совестно. Это наш орел Ингвар везде орел!

– Летает хорошо, – заметил Асмунд одобрительно. Он оглянулся на Ольху. – Только садиться не умеет.

Рудый тоже посмотрел на Ольху:

– Да, Ингвар – орел. Который деревья клюет.

Она вспыхнула, не понимая их шуток, но чувствуя, что грубые:

– Кто такой святой отшельник?

Асмунд сказал серьезно:

– Когда мы впервые встретили великого князя Олега… вернее, он нас встретил, он не был ни великим, ни князем. Просто отшельником из пещеры. Но частые войны меж соседями мешали его разговорам с богами. Столько крови пролилось в его уединенном месте, что он, нарушая клятву отшельничества, взял меч и поклялся принести мир в эти земли. А враги, что издевались над ним, слишком поздно поняли, что отшельниками не рождаются!.. Кем он был – это тайна для всех, но я кладу голову, что о нем поют кощунники. Но кто ведает, под какими именами его воспевают?

– Под какими кличками жил, воевал, странствовал, – сказал Рудый задумчиво.

– Любил, – вырвалось у нее непроизвольно. Смутилась под их вопрошающими взглядами. Показалось вдруг, что такой человек не мог не любить. Наверное, несчастливо, слишком печальный у него лик, а во взоре тоска. Много горя видывал?

– Может быть, даже любил, – согласился Асмунд. – От князя всего можно ожидать.

– От человека, который стал нашим князем, – поправил Рудый.

По его тону Ольха поняла, что воевода считает таинственного Олега больше чем князем. Но что может быть больше?

После обеда она пошла в свою комнату. Не стала дожидаться, что изволит изречь ее тюремщик. Надо будет, и вдогонку гаркнет. Или гарканет. Но нет, смолчал. Или, что вернее, не захотел при друзьях раскрываться. Похоже, что-то им не сказал или утаил. Конечно, чтобы не выглядеть глупо. Все-таки два раза убегала, а в третий раз хоть убежать не смогла, но ранила так, как не смог даже бедный Ясень.

Боги, сказала она себе смятенно. Крыло ведь не приехал, или его не взяли. А повязку надо менять, иначе заведется грязь, рана воспалится. Плох или хорош Крыло как волхв-лекарь, но повязку бы сменил, а то и лечебные травы приложил бы… А теперь что?

Когда сворачивала за угол, услышала шорох и быстро оглянулась. Вдали колыхнулся занавес. Понятно, стража следует за нею даже здесь, в доме. А во дворе второй ряд охраны. Зная Ингвара, можно предположить, что за воротами тоже сторожат. Уж очень не хочет потерять ее! Уж очень хочет соединить племена. Или до свинячьего писка боится гнева великого князя.

Молодая челядница попалась навстречу:

– Чем-то помочь?

Ольха мгновение изучала ее, но у девчушки было такое простое бесхитростное лицо, что не стоило даже заводить разговор о бегстве.

– Скажи, почему этот терем… да и все хозяйство так запущены?

– Хозяин здесь почти не бывает.

– Почему?

– Он одержим завоеваниями… Его отец погиб, строя Новую Русь, а его мать…

– И мать?

– Да, ее убили ужасно. – Она вздохнула сочувствующе. – Он остался сиротой. У него нет никого, кроме великого князя и двух воевод…

– Я знаю, Асмунд и Рудый. Они хорошие люди?

– Они его любят и жалеют. У него, можно сказать, теперь три отца. Когда он возвращается из походов, Асмунд и Рудый всегда приходят к нему. Конечно, если сами не в походах.

Странно, она ощутила сочувствие, даже жалость, хотя служанка нарисовала образ врага, который всю жизнь проводит в походах против таких племен, как ее родное. Жить в таком страшном одиночестве, никого не любить, жаждать только проливать кровь других людей, всю жизнь спать на сырой земле, подложив под голову седло?

Она зябко передернула плечами.

Так проходил первый день. Раз уж в доме столько мужчин, она попробовала отсиживаться в своей комнате. К тому же здесь были удивительные ковры. Хотелось посмотреть, потрогать, понять, как делается. Долгими зимними вечерами за прялками коротают время даже княгини, но в их племени никто никогда не делал таких удивительных вещей.

А потом, не в силах сидеть на месте, что яснее ясного говорило о ее тюремном положении, она побывала и в светлицах под крышей, и в горницах, излазила гостевые палаты, приемные, жилые, спальные. В этом доме-замке-кремле поместилось бы все племя древлян, и Ольха с пугающей ясностью поняла еще раз, что не их племени бороться с киевским князем.

Дважды опускалась в поварню, помогала Зверяте готовить. Рискнула даже выйти во двор, но там стражи скрестили перед ней копья. Хорошо, не наорали. Держались так, словно им Ингвар наказал вести себя с нею вежливо. Скорее всего, это Асмунд им так велел. Или даже Рудый. Она подозревала, что оба воеводы остались ночевать у Ингвара только из-за нее. Сперва добрый Асмунд решил скрасить ей одиночество, затем присоединился Рудый.

Или они остались, чтобы Ингвар в их присутствии не решился взять ее силой?

К вечеру она поднялась на самый верх, в светлицу. Из огромного окна были видны настолько широкие просторы, что у нее в который раз перехватило дыхание. Она все не могла свыкнуться с мыслью, что такое вообще возможно. Поля широкие, туда выходят без оружия, целыми семьями. Даже дети без опаски уходят в леса, помогают родителям в поле.

Она дышала полной грудью, когда сзади послышались быстрые шаги. К ней подходил Ингвар. Глаза хищно щурились.

– Что-то задумала? Мне уже доложили о попытке выскользнуть через двор!

– Поганая ворона куста боится.

– Пуганая, – поправил он.

Она кивнула:

– Тебе виднее.

Он сжал кулаки, глаза блеснули яростью:

– Играешь с огнем, женщина!

Он дышал часто, кулаки были сжаты. Она испугалась, глядя на его лицо с раздувающимися ноздрями. Вспышка ярости была слишком неожиданной, она знала, что зверей дразнить не стоит. Или… его беспокоит рана близ сердца?

Чувствуя вину, она смолчала, глядя ему в глаза. Только выпрямилась, что, похоже, привело его в еще большую ярость.

– Если понадобится, – прохрипел он сдавленным голосом, – мои стражи будут не в коридоре, а внутри твоей комнаты!

Это было слишком. Она проговорила язвительно:

– А я в цепях?

– Если понадобится, – отрезал он.

Страх ушел, сменившись раздражением. Он ведет себя недостойно воеводы. Перед ней всего лишь раздраженный мужчина, которому все время наступают на больную мозоль.

– Ну что ж, – сказала она ледяным тоном. – Я сумею умереть достойно. Даже без меча и в цепях.

Она отвернулась, но он схватил за руку и рывком развернул. Он смотрел на ее лицо, на ее губы, всячески избегая встретить взгляд. Грудь его вздымалась от бешенства. У него не было спокойного часа с того дня, как он вывез ее из той проклятой крепости!

– Почему?

– Это лучше, чем оказаться в руках киевского пса.

Она сказала и пожалела, вспомнив, что его самого зовут в лесах кровавым псом и он наверняка об этом знает. Его лицо дернулось, ей показалось, что он готов ее ударить.

– Ты уже в руках худшего из киевских псов, – сказал он сдавленным от ярости голосом.

– Как ты осточертел…

– Ты мне больше! Замолчи, или я убью тебя прямо сейчас!

Он схватил ее за плечи. Пальцы, как когти, впились в ее нежное тело. Она бесстрашно взглянула в его перекошенное яростью лицо. Дыхание его обжигало ей лоб, нос, коснулось губ. Она как завороженная смотрела… как вдруг ее губы обожгло.

Он сам не знал, зачем это сделал. Разве что хотел заставить ее замолчать? Но теперь держал ее в руках, вдыхал ее запах, пожирал ее губы и чувствовал, что уже погиб, что сделал роковую ошибку. Она застыла, но он чувствовал, что она не отбивается, не кричит.

Только мгновение он держал ее, как коршун перепелку. Затем его пальцы сами собой расслабились, уже трогали нежно, словно заглаживая боль. Он чувствовал жар в теле, тот жар, в котором ему гореть в подземном мире вечно.

Ольха ощутила сладкое тепло. Тело само прильнуло к этому странному человеку, чары которого отнимают у нее все силы сопротивляться. Бездумно, сладко она вслушивалась в непривычное чувство покоя и счастья. Странно, оно вливалось из этих ненавистных рук, переливалось из его твердого, как дерево, и горячего, как печь, тела.

Он бережно держал ее в объятиях, страшась повредить ее такие тонкие косточки, хрупкие, как у птички, ладонью поддерживал ее голову, чтобы тонкая, как у птенчика, шейка не сломилась, чувствовал, какая нежная и беззащитная она вся, а его губы, грубые и пересохшие, могут оцарапать, его руки, толстые, привыкли больше смирять непокорных коней и держать меч, а его голос умеет только нагонять страх на дружинников, гонять слуг, отдавать приказы.

Да и весь он слишком груб, неопрятен, плохо пахнет. Она же вся как нежный цветок, ее боги создали для себя, а сюда попала по их недосмотру, она не для людей…

Он на миг оторвался от ее губ, дико взглянул в раскрасневшееся лицо. В ней тоже просыпалось желание, он чувствовал. Желание к нему, дикому и грубому кровавому псу. И если ее не отпускать, если целовать так же нежно, то…

Она старается не задеть его рану, понял он внезапно. Она прильнула к нему справа, упирается в плечо, чтобы не сделать больно. Она все время помнит, она заботится!

Будто отрывая от земли гору, он задержал дыхание, заставил себя поднять голову. Ее лицо было обращено к нему, глаза закрыты. Она тянулась распухшими губами, она хотела и ждала его губ, его рук, его жара.

«Боги, – сказал он себе смятенно. – Как я жажду ее! Я схожу с ума». Как бы ни пытался орать на нее, игнорировать, разжигать в себе вражду, но стремится к ней так неистово, что все каменные заборы, которые воздвигал, сам же и расшибает лбом. Никогда никакую женщину не жаждал так страстно держать в руках. Нет, даже быть рядом. Даже просто видеть ее!

Он заставил себя отпустить руки. Словно двигая гору, сделал шаг назад. Она открыла глаза, чувствуя холодную струю в ее теплом счастливом мире. Его лицо дергалось, в нем была мука.

– Я уезжаю на три дня, – сказал он хрипло. – Князь велел… Тебе здесь ничего не грозит. Но если ступишь за пределы терема, я велел стражам помнить, что ты не женщина, а воин! Воин враждебного племени, который находится в плену.

Он повернулся и пошел быстро, почти побежал. Она смотрела в удаляющуюся спину, еще не чувствуя ни гнева, ни страха, только росло ощущение потери. Словно ее вырвали из счастливого мира или из нее вырвали душу. Неужели он не ощутил того жара, который возник от соприкосновения их тел? И который вошел в ее плоть, расплавил, как воск на солнце, наполнил счастливой истомой?

Или скрывает, не хочет явить врагу свою слабость?

Она услышала внизу голоса, потом дробный перестук копыт. Стражи бросились отворять ворота. Ингвар пригнулся на коне, его синий плащ развевался по ветру. Конь перешел в галоп, тяжелые створки медленно пошли в стороны. Ингвар едва не разбил о ворота ноги в стременах, так спешил вырваться на улицу, так бежал из терема. Навстречу ночи!

Медленно, чувствуя тянущую пустоту, она пошла в свою комнату.

Глава 26.

Да, она могла бродить по терему свободно. Стражи не мешали, она даже не чувствовала их ощупывающих взглядов. Зато во дворе могла пройти не дальше отхожего места. Даже в сторону колодца дорогу перекрывали вежливо, но твердо. Она ловила любопытствующие взгляды той челяди, которой доступ в терем был закрыт. Что уж о ней говорили между собой, могла только догадываться.

Лишь поздно ночью, набродившись по многочисленным комнатам и надивившись на невиданные и даже неслыханные богатства, она упала наконец в роскошную постель, но и тогда не могла заснуть сразу. Нежнейшая ткань легко сминалась под ее пальцами, но тут же складки исчезали, и шуршала вовсе непривычно. Сколько Ольха ни пыталась понять, из чего сделано, даже в голове стало горячо от прилива крови, но так и не поняла. Она знала ткани из льна, шерсти, еще можно было сплести хоть лапти, хоть веревки из лыка. Но это не шерсть, не лен, не лыко!

Забылась за полночь, спала чутко, а проснулась почти на рассвете. Быстро умывшись, спустилась вниз к стряпухам. На кухне было холодно, огонь в очаге не горел. Мальчишка-поваренок спал на лавке.

Стараясь никого не будить, Ольха высекла огонь, раздула искорку, подкладывая смолистые лоскутья бересты. Пришла заспанная Зверята, удивилась:

– Не спится? Какая же ты княгиня!

– А что, – спросила Ольха удивленно, – княгини должны спать долго?

Зверята усмехнулась, пожала плечами:

– Всяк лодырь мечтает, что ежели бы он был князем… а она – княгиней, то ели бы только мед и сало, спали бы ночь напролет, среди дня засыпали бы на часок-другой, а вечером ложились вместе с курами…

– А ты как думаешь?

– Я навидалась князей и воевод. Чем выше забирается, тем ноша тяжелее, а работы больше. Это не сказка, а жизнь, милая.

Она замолчала, прислушалась. Со двора доносился стук подков, конское ржание. Послышался могучий голос, настолько мощный, что с потолка посыпалась труха, как при землетрусе.

– Пойди взгляни, – предложила Зверята. – А я тут сама управлюсь. Все же не княжье дело сажей пачкаться!

«Какая я здесь княгиня?» – подумала Ольха с горечью. Пленница, и тому рада, что дадут на кухне горшки от сажи поскрести. Все же не взаперти!

Небо было ярко-голубое, солнце только что высунулось краешком из-за черной стены леса, ослепило глаза. Двор был заполнен сильными голосами, уверенными и веселыми. Над головой челяди высились на конях, медленно двигаясь к крыльцу, двое витязей. Одного Ольха узнала сразу: Асмунд, второго припомнила с заминкой. Он был тогда с великим князем, когда впервые увидела Олега Вещего: боярин Студен. Если двое других, Черномырд и Лебедь, что тогда с Олегом рассматривали карту земель, были явными русами, то этот явно полянин. Во всяком случае, славянин, потому что волосы падают на плечи свободно, а бороду и усы не бреет, разве что подравнивает слегка.

Она ощутила, что присматривается к Студену с особым вниманием. Он не простой дружинник, среди тех своими глазами видела немало полян, рашкинцев, уличей. Нет, Студен – знатный боярин, с ним советуется великий князь. Ему доверяет чем-то командовать, чем-то править во всем этом огромном княжестве, которое и княжеством уже не назовешь из-за агромадности…

Асмунд, бросив поводья гридню, соскочил с неуклюжей медвежьей грацией. Она видела, что воевода уже немолод, мог бы слезть спокойнее, как подобает солидному знатному воеводе, но мужчины до старости остаются мальчишками – ему нравится показывать окружающим, что не уступает молодежи, все так же силен и быстр, а что эти соскоки даются все труднее, знает он один.

Студен же, будучи явно моложе, слезал с коня так, что Ольха только по этому узнала бы в нем славянина. Медленно, величаво, со славянской ленцой, опираясь на руки подскочивших гридней, отдуваясь. Она ждала, что его и в терем поведут под руки, но в волчьей стае русов Студен малость соотносил свои обычаи с их привычками, потому лишь похлопал их по плечам и пошел сам, не в меру отдуваясь, вздыхая и выпячивая живот.

Ольха улыбнулась: Асмунд втягивает живот, потуже перехватывает широким поясом, не хочет распускать, жаждет продлить период жизни бравого воина, а Студен распускает нарочито, для большей чести и уважения! Для того и бороду отращивает… Что за разные обычаи! И уже не поймешь, какой правильнее. Хотя Студена понимает, в их племени мужчины тоже спешат состариться, чтобы поскорее сесть на довольство детям, на их прокорм.

Асмунд исчез внизу. Ольха заторопилась навстречу, чувствуя, что приехал неспроста. Ингвар еще раньше удивлялся, когда двое воевод, Асмунд и Рудый, вдруг остались у него на ночь. Оба уверяли, что им понравилась ее стряпня, но Ингвар еще тогда заподозрил, что дело не в борще.

Теперь и она догадывается, что не только ее стряпня заманила в эту крепость двух сильных мужчин. От возбуждения по коже побежали мурашки. Что они хотят?

Асмунд поднимался по лестнице быстро, дышал ровно, хотя могучие плечи обжимали булатные доспехи, а грудь закрывали латы. Только шолом снял, нес в руке. Клок волос взмок, прилип к бритой голове.

Ольха вроде бы невзначай попалась навстречу. Делая вид, что засмущалась, поклонилась, хотела пройти мимо. Асмунд протянул руку, загородив путь:

– Доброе утро, лесная лилия!

– Доброе утро, воевода, – пролепетала она.

– Меня зовут Асмунд, – напомнил он густым мощным голосом. Глаза его смеялись, вокруг них разбежались мелкие лучики. Он был добрым человеком, она чувствовала, что бы там ни говорили о нем, каким бы жестоким он ни бывал в битвах. – Как спалось?

– Спасибо, хорошо.

– Здоровый сон – это все. Наверное! Мне никогда в жизни не удавалось выспаться.

– Почему?

– С нашим князем не соскучишься.

Она права, сказала она себе. Воевода прибыл явно неспроста. По тому, как изучающе смотрит, как сразу остановился и завел разговор, видно, что приехал ради нее.

Сердце ее застучало сильнее. Она заставила себя улыбнуться мило, потупилась, позволяя щечкам слегка зарумяниться. Асмунд наблюдал за ней с интересом. Спросил внезапно:

– Ингвар уже встал?

– Хозяин терема?.. Князь его вызвал к себе.

Асмунд хмыкнул, но сколько ни следила за его лицом, не смогла определить, что он думает. Но особого огорчения воевода не выказал:

– У князя всегда есть для нас работа. А ты чем занимаешься?

– Жду палача.

Его лицо потемнело.

– Ольха… ни один волос не упадет с твоей головы. Это я тебе обещаю. Мир жесток, но держится на каких-то правдах. Пусть жестоких. Люди кладут жизни за цели помельче, а в твоем случае речь идет о мирном соединении племен! Ну, без крови. Разве этого не стоят наши жизни?

Они уже поднимались плечо в плечо по лестнице. Она слушала, невольно вбирала жестокую, но понятную логику. В ее племени тоже жертвовали весной ребенка, чтобы удачным было лето, а осенью приносили в жертву темным богам красивую девушку, чтобы те даровали мужчинам хорошую охоту, не отпугивали зверей. А ради мира можно жертвовать и большим, воевода прав.

Зверята вышла навстречу, заулыбалась:

– Воевода! Добро пожаловать, я сейчас приготовлю завтрак.

– И обед заодно, – кивнул Асмунд. – А я пока сменю одежку, умоюсь. Да, на Студена пока не подавай. Он только напьется, потом объедет окрестности.

– Случилось что? – встревожилась ключница.

– Да так… Ему чудится, что в лесах стало многовато лазутчиков. Хочет узнать, чьих…

Зверята, широко улыбаясь, заспешила вниз на кухню. Асмунда в доме любили, заметила Ольха. Ингвар слишком угрюм, чем-то обозлен, а от Асмунда прямо идет животное тепло, все вокруг начинают улыбаться.

Гридень помог Асмунду в его комнате сбросить доспехи, кольчугу, рубашку. Ольха хотела уйти, неприлично девушке наблюдать, как мужчина ополаскивается, но Асмунд держался так по-отечески, что осталась у дверного косяка.

Асмунд шумно плескал из лохани воду в лицо, а то и бережно подносил в пригоршнях и шумно фыркал, выплескивая до последней капли, словно боялся утонуть, затем тер лицо слегка мокрыми ладонями. Почему мужчины так не любят мыться, подумала она невольно. Братьев вовсе не загонишь в корыто с теплой водой. Могут убежать и простоять под холодным проливным дождем, только бы не возвращаться в дом, где их приготовились купать.

Асмунд, не глядя, сорвал с крюка цветастый рушник, вытерся. Он двигался так, словно здесь и родился. В этом запущенном огромном тереме, как заметила Ольха, Асмунд чувствует себя как дома, знает, где и что лежит. Да и второй воевода, Рудый, как она заметила еще в прошлый раз, тоже здесь держался так, словно бывал и ночевал часто, хотя владения обоих воевод поблизости.

Она смотрела на Асмунда с жалостью. Неужто так одинок, что даже в этом запущенном и неухоженном доме чувствует себя лучше? Или же здесь что-то еще? Серьезнее?

– Вы с Рудым знаете Ингвара с детства, – сказала она. – Он и тогда был таким бешеным?

Асмунд отшвырнул рушник, рывком натянул сорочку. На Ольху смотрел с нескрываемым удивлением:

– Бешеным?..

– Ну да. Он лют как зверь.

– Ну, все мы бываем… Ингвар стремится успеть сделать то, ради чего погиб его отец.

Он зарычал, с удовольствием потряс могучими руками. Смыв пыль и грязь, он в самом деле выглядел моложе. Лицо его принадлежало человеку, который умеет жить долго, силы не беречь, расходовать жизнь направо и налево, но боги таких любят и даруют жизнь долгую и полную приключений.

– Поснедаешь со мной?

– Почему нет, – ответила она.

В нижней палате гридень молча и быстро поставил на стол зажаренного поросенка, Асмунд всегда начинал с него, принес для Ольхи широкое блюдо, там лапками кверху лежали коричневые тушки мелких птичек. По всей палате потек аромат хорошо зажаренного мяса, пахучих корней и листьев, пряных и жгучих. Коричневая с оранжевым корка еще пузырилась мелкими крупинками ароматного сока.

– Ты часто приезжаешь к нему? – поинтересовалась Ольха.

– Достаточно. Он чересчур одинок… Мы все одиноки, по правде сказать, но он переносит это слишком тяжело.

– Ингвар? – не поверила она.

– Не похоже?

– Очень, – призналась она. – Мне он кажется закованным не только в доспехи, но и в лед.

Она перехватила его быстрый взгляд, когда он думал, что она не смотрит. Неужели старый воевода жалеет не только Ингвара, но и ее?

Бедняга, подумал Асмунд невесело. Она в самом деле не для плена, не для такого замужества. Великие дела творит Олег, но и много мелких неправд случается. Не всякая птаха приживается в клетке. Даже в золотой. Иная счастлива, что не надо самой корм добывать, гнездо вить, а другая сперва перестает петь, потом хиреет, теряет перья, умирает. Есть птицы, рожденные только для воли. Ингвара угораздило поймать именно такую.

Да еще их вражда… Они так ненавидят друг друга, что вот-вот вцепятся в глотки. Он не упускает случая обидеть ее, она всегда дает сдачи. Ни разу не упустила случая. И чересчур много напряжения между ними. Избегают смотреть друг на друга, зато исподтишка наблюдают. Когда уверены, что их не видят. Это у них вражда так проявляется или что-то другое?

Надо понаблюдать за ними, напомнил он себе. Ингвар лишь кажется себе, да и другим, лютым и свирепым. Но для троих: для него, Рудого и князя – он останется тем ребенком, который так горько плакал по своей убитой матери. И нельзя, чтобы он плакал снова.

Из задумчивости его вывел негромкий голос над ухом:

– Питье подавать?

Асмунд с неудовольствием оглянулся на услужливого гридня:

– Так скоро? Сперва зайца, уже зажарился, я чую за версту, потом рыбу, затем блинчики с гусиной печенью, затем можешь и питье… Стой-стой, погоди! Перед питьем захвати с десяток рябчиков в малине…

Ольха не могла удержаться от улыбки:

– Я вижу, славянский обычай плотно покушать оказался заразителен? Даже для суровых русов?

– Русы, придя на ваши земли, – согласился Асмунд благодушно, – принимают и ваши обычаи… Не все, конечно, но многие нам по нраву. И поесть любите, и мужчины у вас могут брать столько жен, сколько прокормят. Это правильный обычай. Детей должен плодить сильный да отважный, а не то род людской переведется.

Она кивнула, довольная, сама подобное доказывала Ингвару, спросила с покровительственным пренебрежением:

– А у вас как?

– Хуже, – вздохнул он скорбно. – У нас как у иных зверей или птиц. Ну, лебедей, к примеру. Однажды и на всю жизнь. Это называется по любви.

Она помолчала, несколько сбитая с толку. Повторила нерешительно:

– По любви…

– Да, – бросил он невесело. – Но ведь любовь – это такая непрочная… и неверная вещь. Сегодня есть, а завтра уйдет. А то и в самом начале бывает одна видимость или обман с чьей-то стороны. А когда по-вашему, когда здоровый да сильный мужчина берет три или пять жен, то это племени на пользу. Дети от такого быка пойдут здоровые! А слабый да трусливый вовсе уйдет, не оставив потомства.

Она произнесла нерешительно:

– Вот видишь…

– У вас этот обычай лучше, – согласился он. – Потому наши дружинники охотно отступают от наших законов в пользу вашего. Русы любят учиться и перенимать лучшее! Из-за этого они, если верить волхвам, много раз меняли даже имя своего народа, язык, обычаи, земли, веру.

Она ужаснулась:

– Но это ж нехорошо!

– Как знать, – ответил он задумчиво, – как знать. Если не перенимать у других лучшее, то нас бы уже и куры загребли. От нас же перенимают?

Закончив трапезу, он со вздохом отодвинул блюдо с грудой костей. Все еще выглядел неудовлетворенным, хотя сыто отдувался, взрыгивал, прикрываясь ладонью. Гридень принес лохань с горячей водой, вышитый рушник висел через плечо. Асмунд, по обычаю русов, помыл руки в лохани, вытер тщательно о полотенце. Гридень поклонился, ушел. Ольха даже на его спине читала неодобрение таким странным причудам. Ведь грязные пальцы проще вытереть о волосы. Ну а раз уж головы бритые, то о портки или рубаху.

– А пошто Ингвар уехал?

– Не сказал, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – только и рек, что на два-три дня князь вызвал.

– Гм… Стряслось что-то? Говорят, прямо в ночь ускакал?

– Князю виднее, – сказала она только для того, чтобы сказать что-то. В том, что Ингвар ускакал ночью, для нее тоже было много пугающего и странного.

– Нашему в самом деле виднее, – согласился Асмунд. – Но это видно не сразу. Бывало, только через годы вдруг видишь, зачем он делал то, что всем нам казалось дурью.

– Он в самом деле Вещий?

Асмунд кивнул. Глаза стали строгими.

– Только редко рассказывает, что видит. Во многом знании, говорит, много горя. Видать, в самом деле горы невеселого зрит в грядущем.

Она подумала, покачала головой:

– Мне грядущего лучше не зреть.

Голос ее прервался. Асмунд погладил ее по голове. Ладонь у него была огромная, как весло, и шероховатая, как кора дерева, но Ольха чувствовала доброту и утешение в жесте старого воеводы.

– Мы все живем не так, как хотим.

– Почему?

– Ольха, да половина киевлян, будь их воля, вовсе не слезала бы с печи. Думаешь, с чего поляне… а может, и древляне, напридумывали сказки про Емелю-дурака или золотую рыбку? Надо – вот что движет миром! А те народы, которые «надо» ставят перед «хочу», правят теми, у кого это хотенье прет впереди всего!

Студен вернулся перед обедом. Асмунд ворчал, что за снеданком он только червячка заморил, потому на обед пусть подают ему как следует, а заодно пусть несут и ужин. Неизвестно, останется ли он на ночь, а не останется, так вдруг в дороге перекусить не удастся?

Студен туманно сообщил, что приедет, возможно, и Рудый. Он повстречался ему в десятке верст. Рудый зачем-то расспрашивал про Ольху. Асмунд тут же воспрянул духом и распорядился, чтобы стол накрыли на четверых. Даже если не приедет, то еда все равно не пропадет – их тут трое, тарелки худо-бедно да как-то очистить сумеют. Даже собакам не останется, если сама Ольха готовила.

Студен приехал даже сюда, подумала Ольха настороженно. Что бы там ни говорили о нем, но она-то знает, что он приехал ради нее. Но чего ждет от нее? Хочет взять для своей похоти? Возможно, ведь в полной мужской мощи, но маловероятно. Слишком у него прицельный взгляд, а улыбается едва-едва, всегда с некоторым опозданием.

Кто ищет или может искать ее помощи? Нет, для помощи она слаба, а хотя бы союза с нею? Хазарин, ему нужно распространить власть каганата дальше на север. Или хотя бы вернуть земли, отобранные Олегом. Вторая – Гульча, но почему-то еще не попалась навстречу, не сделала ни единого шага. Она больше озабочена продвижением своей веры, а вместе с нею и власти. Уже вся Хазария в кулаке иудеев, а если в здешних славянских племенах примут Моисея, то и они окажутся под иудеями… Хорошо это или плохо? Это лишь сменить проклятых русов на проклятых иудеев. Пожалуй, если Студеном движет не похоть, то что? Он чересчур добр, дороден и по-славянски ленив. А русы – сильны и жестоки. Они двигаются быстро и карают немедля.

– Я пойду распоряжусь насчет зелени, – сообщила она Асмунду.

– Ерунда, – проворчал Асмунд.

– Зелень?

– Все ерунда, кроме жареного поросенка. Ну и, конечно же, жареных гусей, кур, лебедей, куропаток, рябчиков…

– А также жареной рыбы, – добавила она в тон, – вареных раков… и многого другого. А также печеного, соленого, вареного, маринованного. Все-таки я принесу зелени. Ты знаешь, что раньше в наших лесах медведи были с длинными хвостами и ушами?

– Я могу рассказать про селедку, – проворчал Асмунд, – хочешь?

– Селедка в наших лесах не водится.

– Ладно… Почему ж сейчас от ушей одни огрызки? И куда хвост делся?

– Уши оборвали, когда первый раз к меду тащили. А хвоста лишился, когда от меда оттаскивали.

Асмунд оглянулся, пощупал у себя сзади пониже спины:

– Ладно, неси и зелень. Если и понравится, то разве что потеряю?.. Я не какой-то дурной медведь из ваших дремучих лесов. У меня хвост, похоже, оторвали еще в детстве.

Она боялась, что ее снова не пустят дальше отхожего места, но с приездом Асмунда стражи к ней сразу подобрели. Или стали опасаться меньше. Она прошла на задний двор, рассматривала зелень на грядках, а краем глаза косила на главный двор.

Студен вышел на крыльцо, потянулся, смачно зевнул, почесался. Ольха ожидала, что он и помочится с крыльца, как делали все поляне, да и древляне тоже, даже в княжеском доме, но Студен то ли долго общался с русами, то ли сам был излишне чистоплотен, но сходил даже по малой нужде в нужник, а оттуда неспешно пошел наискось, вдоль забора.

Ольха наблюдала с сильно бьющимся сердцем. Студен не стар, матерый, в расцвете мужских сил, статный и сильный, однако в его глазах видно больше, чем желание заголить ей подол. Да, он замечает ее девичьи достоинства, не однажды замечала, как его взгляд с удовольствием скользит по ее длинным ногам, задерживается на высокой груди, но так же он смотрел в Киеве и на арабского коня, что привезли великому князю из Багдада, горячего и с огненными глазами, обгоняющего молнию, как о нем говорили, так же смотрел на красавца сокола Скила, который не умеет промахиваться.

Она выждала, пошла с пучком укропа обратно. Студен брел так же неторопливо. Встретились у перелаза, отделяющего задний двор от головного. Студен подал руку, помогая перебраться на эту сторону. Когда заговорил, Ольха заметила, что он приглушил голос:

– Здесь просто вирий, куда тебя поместил Ингвар!

– Золотая клетка – тоже клетка, – ответила Ольха.

Она заметила в его глазах вспыхнувшую радость. Может быть, не стоило говорить такое сразу, но ее стражи наблюдают за нею с крыльца, а у ворот сидят еще двое. Если задержится надолго даже с боярином, то кто знает, что им наказал хозяин?

Студен пошел с нею рядом, замедляя шаг так, что она вынужденно тоже пошла медленнее, пока не остановились вовсе в трех шагах от кузни. Там глухо бухали два молота, надсадно сипели мехи. На крыльце могут отрастить себе ослиные уши, даже длиной с весла большого драккара, но ничего не услышат.

– Другие женщины были бы рады, – заметил он, – окажись в таком положении.

– Я не женщина. – Голос ее прозвучал излишне резко, и она пояснила вынужденно: – Я княгиня! А это больше, чем дворовые девки для утех.

Он кивнул, в глазах было сочувствие и понимание.

– Знаю. Как боярин больше… или должен быть больше, чем лось в весенний гон. Когда на плечах целое племя или хотя бы десяток весей, как у меня, то поневоле живешь головой, а не сердцем, как хочется… И уж совсем не даешь разгуляться похоти, что у других берет верх и над головой.

Он засмеялся, в смехе звучала горькая насмешка над собой. У него было лицо умного человека, который тащит на плечах большую тяжесть, но сбросить не может, потому что нельзя сбросить, а можно только переложить на другие плечи, а те – увы! – либо хилые, либо ненадежные.

Ольха ощутила горячую симпатию. Сколько самой приходится смирять себя, начиная с тех дней, когда хотелось босоногой малышкой носиться с детворой по лужам, а строгий отец долго и занудно говорил о долге, о том, что дочери князя надо радеть о всем племени, забывая о себе, что сперва – племя, потом – ты!..

– А ты пришел с Олегом? – спросила она.

Студен поморщился:

– Разве я похож на руса?

– Нет, но ты с Олегом.

– Я славянин из племени полян. Одного из полянских племен. Был сыном князя… правда, земли моего племени были втрое меньше моих нынешних владений, но ты понимаешь, что не в богатстве и силе правда, а в справедливости! Князем мне побывать не довелось, пришли русы.

Она прошептала:

– Это я понимаю.

– Тебя, княгиню, – сказал он сочувствующе, – хотят, как полонянку, отдать за кого-то из бояр русов.

– За любого, – сказала она с горечью, – кто захочет меня взять.

– Ты… пойдешь?

– Он умрет, – сказала она просто. – Умрет раньше, чем коснется моего тела.

– Но умрешь и ты.

– Я готова, – ответила она. – Я давно уже готова.

Он украдкой огляделся, еще больше понизил голос:

– Ты права, если гибель, то пусть вместе с врагом! Но еще лучше – победить. Еще не все потеряно.

Сердце ее застучало чаще, кровь бросилась в лицо. Возбуждение охватило с такой силой, что ноги подкосились.

– Ты… можешь помочь?

Он покачал головой:

– Вряд ли. Взаимопомощь – это вернее. У меня сил не намного больше твоих. Все в руках захватчиков русов! Но их мало, а нас, славян, как муравьев. И если мы ударим разом, то сбросим гнусное ярмо вместе с ними, как сбросили раньше варягов в их холодное море.

– Как? – спросила она жадно. – Что можно сделать?

Он кивнул:

– Я вижу, ты настоящая дочь славянского народа. Мы давно готовимся к восстанию, но ты можешь помочь как никто. Только ты беспрепятственно ходишь по терему этого кровавого пса, ты вхожа в крепость Олега!

– Я владею легким мечом, – напомнила она.

Лицо его было мрачным.

– Проще ночью открыть нам дверь. Мы тоже владеем мечами! И сонных русов перебьем, как кур в тесном курятнике. Наша Киевщина будет свободна снова.

– Я все сделаю, – пообещала она. – Скорее бы…

– Я дам знак, – сказал он. – А сейчас я пойду, вон, уже начали присматриваться.

В самом деле, в саду появился Боян, шел по соседней дорожке, трогал с безучастным видом ветви.

Студен сказал громко:

– Здесь настолько богато, княгиня, что все женщины этих земель тебе завидуют!.. Будь счастлива!

Он поклонился, подмигнул и повернулся уходить.

– И ты будь счастлив, – ответила она уже в спину, – за те счастливые слова, что я услышала впервые со дня приезда!

Боян проводил Студена подозрительным взором. А Ольхе подмигнул сочувствующе:

– А если и я скажу что-нибудь хорошее?

Она насторожилась:

– Говори.

Боян расхохотался, развел руками:

– Ингвар велел баньку поставить во дворе. Вашу, славянскую. Выбрал новенькую, купил или отнял, не знаю, но разобрал по бревнышку, перевез… Вон там, вишь, работа кипит? Так что, ежели захочешь, только скажи!

Она вскинула удивленно брови:

– Ингвар? Он же боится воды!

– Воды не боится, – обиделся Боян. – Он на двадцать саженей ныряет! По дну моря ходит! Монеты, золото достает с разбитых кораблей. Только мыться не очень любит. Так что с этой банькой удивил, удивил…

Она заспешила в терем. Щеки ее возбужденно горели.

Глава 27.

Зверята, пропахшая запахами стряпни, попалась навстречу, обрадовалась:

– Я вот чо тебя ищу, не знаешь?.. И я малость подзабыла. Гм… Когда на тебе такое хозяйство…

– Может быть, – попыталась прийти на помощь Ольха, – тебе в чем-то помочь?

– Да у нас и дел никаких, – отмахнулась Зверята. – Когда хозяин отъезжает, жизнь сразу замирает… Ага, вспомнила!

Она оглядела ее критически с ног до головы. Хмыкнула, поджала губы, с неодобрением покачала головой.

– Что-то не так? – встревожилась Ольха.

– Очень даже не так, – проговорила Зверята задумчиво. – Я уж думала сперва, что у древлян так принято одеваться. Ну, бахрома на подоле, лоскутья вместе рукавов… А Боян говорит, что и там люди живут. И одеваются как люди. Мужчины в портках, женщины в платьях. Все без рогов, платья у них целые… или хотя бы латаные. А тебя какой зверь изодрал так люто?

Ольха посмотрела на подол с бахромой, дыру на плече. Пожала плечами:

– Меня это мало тревожит.

– Зато мое сердце разрывается.

– Милая Зверята… мне все равно. Ингвару тоже, кстати.

Зверята сердито отмахнулась:

– Что он понимает? Но у меня будут неприятности, если моя гостья покажется в таком виде князю. Есть слух, что он собирается навестить нас. У меня троюродная племянница стряпухой в его тереме. Пойдем, я кое-что подберу тебе.

– Спасибо, не надо.

Зверята ушла, по ее лицу Ольха видела, что ключница не отказалась от своего намерения. Врет, конечно. У князя в Киеве своих дел хватает. А Ингвар охотнее ее видел бы в грубой мешковине с дырами для рук и ног, неопрятную, со спутанными волосами, грязную.

«А почему я отказываюсь?» – подумала она внезапно. Если Ингвар хочет видеть ее неопрятной, как простую девку-скотницу, почему она должна делать так, как он хочет?

Уже собиралась идти искать Зверяту, когда в ее комнату тихохонько вошли две девушки. Чистые, опрятные, похожие на скромниц рукодельниц, их Ольха сразу выделяла из любой толпы. Одна посмотрела вопросительно на Ольху, улыбнулась застенчиво, махнула кому-то в коридор.

Двое дюжих гридней занесли, покраснев от натуги, огромный сундук. Исчезли в коридоре, вернулись с другим. Третьим, четвертым. Наконец явилась озабоченная Зверята. Мановением руки велела парням исчезнуть, обратилась к Ольхе так, словно все давно было решено:

– Давай примерим… Если что не так, девки быстро подгонят. Они лучшие умелицы в Киеве. А значит, и на всей Руси!

Ольха покачала головой:

– Зверята, а что у тебя не лучшее?

Зверята улыбнулась, это преображало ее звероватое лицо, сама подняла левой рукой крышку сундука. По закону русов, вспомнила Ольха, жених может отказаться от невесты даже в самый последний момент, если та не сможет поднять крышку тяжелого сундука одной рукой. А невеста может отказаться выйти за назначенного даже князем, если жених не сможет ее взять на руки и отнести от капища, где стоит этот ритуальный сундук с тяжелой крышкой, до своего дома. И обязательно перенести через высокий порог.

Зверята вытащила голубое платье, встряхнула. Звякнули драгоценности, но Ольха смотрела, не веря глазам, на странную нежнейшую ткань, что переливалась красками, как увиденная впервые при въезде в Киев радуга.

– Из чего… это?

– Из паволоки, – гордо объяснила Зверята. Увидела лицо гостьи. – Шелк, понимаешь?

– Нет, – призналась Ольха, – никогда не видела… Это из шерсти?

– Да нет, – отмахнулась Зверята с небрежностью, – эту ткань червяки делают. Толстые такие, красивые… Я их не видела, но так говорят.

Ольха прошептала, завороженная переливами ткани:

– Волшебство!

– Конечно, – согласилась Зверята. – Где это слыхано, чтобы червяки ткали? Врут, поди. Мизгири, или, как говорят русы, пауки, – этому еще поверю. Я вон девок учу-учу, и то у всех руки как грабли. Редко у какой прялка из рук не валится… Ну-ка примерь.

Девки, насупившись, помогли Ольхе снять старое платье. Руки у них были умелые, быстрые. Зверята гоняла их явно для острастки. И удивительное платье помогли надеть так, будто само оказалось на ней.

Ольха чувствовала, как по телу пробежали сладкие мурашки. Ткань была нежной и удивительной, будто прохладные струи пробежали по коже. От нее исходила свежесть и бодрость, спина сама гордо выпрямлялась.

– Я тоже не верю, – призналась она. – Если червяки, то волшебные. Людям такое не под силу. Откуда это здесь?

– Еще отец Ингвара добыл. Он был вожаком шайки разбойников. Ходил даже в дальние страны, мир повидал, себя показал. Кое-что привез.

– И жену?

– Нет, жену нашел в Новгороде… Украл, можно сказать. Без благословения родителей. Ты как родилась в этом платье! Разве что рукава чуть заузить… У тебя руки совсем не бойцовские.

Ее глаза оценивающе ощупывали фигуру странной гостьи. Ольха чувствовала, что могучая женщина удивляется: как она, с такими тонкими запястьями, могла владеть боевым мечом? Ну, во-первых, мечи тоже разные. Есть легкие, есть средние, есть тяжелые, а также двуручные. А во-вторых, в схватке не столь важна сила, как умение. Да и быстрота нужна не только при ловле блох. А ее и младших братьев учили лучшие бойцы племени!

Князь Олег потянулся до хруста в суставах. Лицо было усталым, но когда повернулся к Ингвару, глаза блеснули странным весельем.

– Работа идет к концу… Как у тебя, воспитанник?

– Терпимо, – ответил Ингвар. – Только какой конец? И середки не видно.

– Моя к концу, – ответил Олег мирно.

Ингвар посмотрел вопросительно, но великий князь, видимо, решил, что все объяснил. Он часто говорил загадочно, уверенный, что его понимают с полуслова.

В главной палате на трех столах были расстелены карты, лежали толстые манускрипты, свертки грамот. В углу стояло низкое деревянное ложе. Олег, даже став князем, не отказался от причуд отшельника спать на твердом.

Ингвар напряженно ждал. Олег мог бы за государственными делами вспомнить и о пленной княгине. Это тоже дело государственной важности. Везде недовольство русами, довольно искры, чтобы вспыхнуло восстание. А племен подгребли под свою руку столько, что на одного руса уже по сто славян. Если не больше. Никакая отвага и сила рук не спасут. Мир нужен как воздух, и древлянка могла бы как-то скрепить…

Как же, подумал он досадливо. Она скрепит! Так скрепит, что вдрызг все разлетится. А русы не то что к своим островам на море улетят, а за море вверх тормашками.

Олег, разминая застывшую спину, прошелся по горнице, выглянул в окно:

– Погодка разгулялась…

– Старики дождь обещают, – осторожно напомнил Ингвар.

– Ну, старики не всегда угадывают. Пора дать людям отдохнуть.

– Соколиную охоту? – встрепенулся Ингвар.

Он всегда был большим любителем соколиной охоты, у него были лучшие сокольничьи. Странно, сейчас сердце не застучало чаще. Он натужно вообразил себе, как сокол срывается с руки, взмывает в небо и стремительно догоняет птицу, бьет на лету… Увы, сердце продолжало тукать ровно, будто капли осеннего дождя по подоконнику.

Хуже того, он знал почему. Еще хуже, чувствовал, что сердце начинает стучать только в определенном случае. И боялся признаться даже себе, что уже не знал, кто из них пленник.

– Я не люблю охоту, – ответил Олег, поморщившись. Ингвар с раскаянием вспомнил, что князь ни разу не был на охоте, хотя не было ему равных ни в стрельбе из лука, ни в метании копья. – Просто хочу проехаться по киевским лесам… Хочу ехать целый день, не встречая врагов. Хочу заодно погостить в твоем загородном тереме.

Ингвар ощутил беспокойство. Он не был в загородном доме года два. А за последние пять лет заезжал разве что с полдюжины раз. В последний раз отвез туда пленницу. Сам удивился запустению, но, как всегда, махнул рукой. Мужчины не должны обращать внимание на такие мелочи.

Олег смотрел зорко:

– Не готов?

– Да все дела, – пробормотал Ингвар. Он отвел взор. – Дела…

– Эх, не понимаешь… Мы зачем себе Русь творим на новом месте? Чтобы нужда в городских стенах отпала вовсе! Чтобы люди могли селиться хоть в лесу, хоть в поле, хоть на болоте – и ни одна двуногая тварь не смела тронуть! Вчера еще каждый не то что за городской стеной, за крепкими ставнями отсиживался!.. Да еще и дверь на ночь бревном подпирал. А теперь некоторые уже ставни на ночь не закрывают, ленятся. Нужды нет. Ни воров, ни татей.

– Знаю, сам ночной охраной год заведовал, – пробормотал Ингвар.

– А теперь еще и пределы Руси раздвигаем для того, чтобы везде кончилась брань между соседями! Чтоб можно было ставить дом вдали от городских стен, чтобы никто не пришел и не порушил, чтобы была уверенность в дне завтрашнем, чтобы могли сеять, зная, что урожай соберут они же…

Ингвар уронил голову. Разве не для того он с карающим мечом вторгался в пределы враждующих племен, истреблял старейшин, порой устилал трупами поля?

– Я буду ждать тебя в загородном доме, князь, – пообещал он. – Убедись, что мир везде.

– А селяне?

– Свободны. Я никого не давлю поборами.

– Щади народ, – повторил Олег с нажимом. – Дай встать на ноги. Себе в ущерб, но налоги пока не бери. Пусть закрепятся на новых для них землях. Пусть соберут хоть три-четыре урожая!.. А нам хватит дани с тех, кто присоединяться к нам не желает. Надо будет, еще кого-нибудь из богатых соседей примучим.

– Когда желаешь пожаловать?

Олег задумался:

– Да чего откладывать? Сегодня… нет, сегодня поздно, завтра и загляну к тебе. Посмотрим, как ты устроился.

Он говорил спокойно, но Ингвар ощутил угрозу. Олег всеми силами раздвигал пределы Руси, теперь хочет видеть результаты своего труда. А их видел не в данях и захваченных в полон, а в прекращении распрей в пределах Руси. По его замыслу, мечи должны обнажаться только на границах да еще дальних заставах. А вся Русь – это сплошное засеянное поле с золотой пшеницей, города и села со счастливым народом, тучные стада. Всякий, кто мешал его планам, становился врагом.

– У меня все мирно, – повторил Ингвар.

– Завтра увидим, – пообещал Олег, в голосе прозвучала зловещая нотка. – А сейчас кликни воевод. Они бражничают внизу. Надо будет продумать, как лучше наладить полюдье. Много несправедливости предвижу в эту зиму… Надо установить, с кого сколько, а больше – ни-ни!

Ингвар скривился. С побежденных почему не взять вдвое? Они должны оплатить и расходы на войну. Это только справедливо. Покорись сразу, не было бы похода против них, сражений, сирот с обеих сторон.

– Я сейчас вернусь, – пообещал он. – Одна нога здесь, другая там!

Он сбежал вниз, прислушался на ходу. Воеводы и знатные бояре все еще гуляют, орут песни. Княжьи пиры затягиваются надолго. Для князя удобно: воеводы под рукой, можно призвать и на совет, можно дать наказ и сразу отправить на заставу богатырскую. А что расходов больше, так их оплачивают покоренные. Чем больше противятся, тем больше платят. Они сами содержат тех, кто их усмиряет огнем и мечом…

Он пробежал мимо, страшась вызвать гнев князя, ежели обнаружит. Выскочил на крыльцо, огляделся. К счастью, Павка еще не уехал, заболтавшись с дворовыми девками. Увидев выскочившего на крыльцо воеводу, ударил коня в бок пятками, уже поворачивая в сторону ворот.

– Стой! – крикнул Ингвар страшным шепотом, рискуя быть услышанным на пятом поверхе князем. – Стой, шельма!.. Едь сюда!

Павка пытался сделать вид, что не слышит, но Ингвар сказал ясно:

– Клянусь, убью, если сейчас уедешь!.. Ты меня знаешь.

Павка знал грозного хозяина. Помертвев, подъехал, повесив голову. Сейчас он должен был быть уже на полдороге к терему Ингвара.

– Ну… – пробормотал он виновато, – слово по слову, хвостом по столу… Ничо ж не случилось. Ни одна не брюхатая.

– Слушай, – сказал Ингвар тихо, он покосился вверх, – лети сейчас в мой загородный дом…

– Эт который? – спросил Павка. – У тебя их два.

– В который Боян увез Ольху! – гаркнул Ингвар. Он ощутил, как от злости даже волосы на загривке вздыбились. Черт, зря наорал на верного дружинника. Это для него, Ингвара, существует только тот, в котором содержится пленница, а второго как будто нет вовсе. Как вообще ничего на свете больше нет. – И там возьми на себя охрану. Понял?

– Там Боян, Окунь…

– Которые уже сели в лужу? Ах да, ты тоже был с ними. Словом, стеречь пуще зеницы ока.

– Что-то ждешь? – спросил Павка деловито. Он сразу стал серьезен и даже подобрался, как кот перед прыжком на мышь.

– Не знаю, – огрызнулся Ингвар. – Не нравится мне, что с Асмундом увязался Студен. Мужик он хороший, но тревожно мне… А тебе я все еще доверяю, хоть подгаживал мне частенько.

– Воевода! – оскорбился Павка.

– Езжай, – поторопил Ингвар. – Волосок упадет с ее головы – свою потеряешь! А сбежит, это она умеет, на кол посажу.

Лицо его было страшным. Павка побледнел, закивал так, что едва не стукался мордой о луку седла:

– Все сделаю… Не сумлевайся.

– Быстро! – велел Ингвар свистящим шепотом. – Я не могу приехать, буду вместе с князем!

Павка кивнул, ударил коня пятками. Он спешил уйти, пока хозяин не вспомнил о задержке. Ингвар проводил его коротким взглядом, пожалел запоздало, что не додумался велеть хоть как-то прибраться. Впрочем, князю на удобства наплевать с высокого дерева. Говорят, он долгие годы провел в пещере, где спал на ложе из камня.

Он зябко передернул плечами, представив себе каменное ложе, заспешил обратно. Теперь можно созывать старшую дружину на думу о справедливом полюдье с покоренных племен.

Не заметил, что на пятом поверхе от окна отодвинулась тень. Князь Олег, опустя занавеску, задумался. Его зовут Вещим, верят в его особый дар зреть грядущее. Но он-то знает, что для того, чтобы завтра события сложились так, как видится внутреннему взору, надо умело строить день сегодняшний.

Его воспитанник соврал, это видно. И даже сейчас пытается обмануть его, великого князя!

Утром к великому князю Олегу явились послы от малого племени тишковцев. Они жили меж племенами хорсичей и симаргличей. Хорсичи все больше теснили, земли отбирали, симаргличи же нападали на их села, девок уводили для потехи, парней на продажу, а стариков топили тут же в болоте. Тишковцы, наконец, заслышав о кровавом князе, что не делает различий меж племенами, гребет под себя все, в отчаянии явились просить защиты.

Ингвар видел, что у великого князя даже руки затряслись от великой радости. Наконец-то! Первая ласточка, которую он так давно ждал. Ингвар хмуро подумал, что она же, похоже, и последняя. За двадцать лет первое племя само сует выю в ярмо. А пока второе такое отыщется, рак на горе свистнет и сухая верба зацветет.

Олег послов принял немедля, сказал сразу:

– Все ваши прежние права на земли подтверждаю. И на охотничьи угодья. Обязуюсь защищать ваши земли, семьи и добро ваше, как свой дом, свою семью. Но за это будете платить оброк… Не тяжкий, но понять должны: дружину, что защищать вас будет, кормить тоже надо.

Глава тишковцев упал в ноги:

– Милостивец наш! Все исполним, не сумлевайся!.. Оброк хоть сам приезжай бери, хоть сюды привезем, только скажи. Одна к тебе просьба низкая, не гневайся… Кого назначишь к нам князем?

Настала тишина. Хотя Ингвар знал, что ответит князь, все же вслушивался с бьющимся сердцем. На том стоять Новой Руси, так говорит Олег.

А великий князь сдвинул плечами вроде бы в удивлении:

– Неужто у вас нет князя?.. Я слыхивал, есть. И не глуп, коли такое мудрое решение принял. Вот пусть и правит, как правил. Мне вмешиваться ни к чему. Это если враг могучий нападет, тогда в самом деле силы придется собирать из всех племен… уже не племен, а государства Новоруси!

Тишковцы кланялись, благодарили, падали в ноги, снова благодарили. Олег же перешел в другую палату, шепнул Ингвару:

– Быстро собери воевод. Коли тишковцы уже наши…

– Ну, так уж и наши!

– Наши. Они об этом еще не знают, но они уже Русь. А для защиты Руси у нас есть надежные дружины!

– Собрать войско?

– Есть готовое в Любече. Там близко, только реку перейти. Ударить по хорсичам, они давно зубы показывают, а симаргличам можно сперва показать палку. Если пойдут в Новую Русь добром, то так тому и быть, только князя у них сменим, а ежели заартачатся…

– Князей под нож?

– Вместе с детьми до четвертого колена. И старейшин. А молодых парней – для работ под Черниговом. Там земляной вал уже насыпать начали. Людей надо много. Хорсичи – племя большое, надо взять побольше, чтобы обескровить, перемешать с другими. – Он хлопнул ладонью по лбу. – Эх, еще к обеду приедут из Новгорода! Увы, оттуда новости жду невеселые… Ладно, сразу после обеда поедем к тебе.

Он пытливо всмотрелся в лицо молодого воеводы. Тот явно огорчился, потемнел весь. Тревожится? Хорошо.

Не убежит ли полонянка, дергался в это время Ингвар. Ей только вскочить на коня… Да еще выхватит меч или нож у его ворон. Все растяпы, разини, косорукие.

Но и оставлять надолго даже под надежной охраной еще опаснее. Только он надежный противник. Остальных она обведет вокруг пальца с легкостью. А тут как на зло великий князь задерживается. Откуда черти принесли этих тишковцев, новгородцев? Только бы ничто больше не помешало… Боги, только не дайте ей уйти!

Глава 28.

Они выехали не после обеда, как полагал князь, а почти к вечеру. Ингвар извертелся, даже в седле протер дыру, тревога все сильнее угнетала душу. Слишком удобный случай, чтобы она им не воспользовалась. Из загородного дома убежать не просто, но эта сероглазая ведьма в состоянии убежать откуда угодно. Добираться к своим придется через леса, чужие леса, но для нее любой лес все равно роднее Киева…

Ехали неспешно, князь был погружен в думы. Только раз очнулся, вперил в Ингвара испытующий взгляд:

– Что тревожит тебя, воевода?

– Да так… Наверное, съел что-то.

– Гм… На мягких хлебах какое здоровье! Надо чаще в походы ходить.

Ингвар удивился:

– Куда уж чаще? Я дома не вижу.

– Я о том и говорю, – кивнул князь, – ежели твой загородный дом в руинах, быть тебе битому.

– Княже…

– А что? Не бдишь.

Не избежать, подумал Ингвар несчастливо. Тут, надо признать, он оплошал. Великий князь прав. Только походы да ломка границ, а надо и закрепляться на завоеванных землях. И показать народу, что дома можно строить вне высоких стен города. Что враги отброшены далеко, можно пахать и сеять без страха перед соседями.

Но если потерять еще и древлянскую княгиню, гневу князя не будет границ. Удачной женитьбой можно соединить племена крепче, чем морем пролитой крови. Боги, только не дайте ей уйти!

Дорога вилась вдоль Днепра, широкая и протоптанная. Правда, заслуги Ингвара не было: поляне издавна свозят в Киев на торг зерно, мясо, кожи, а взамен забирают сохи, мечи и копья, узорчатую одежду, украшения. А порой и заморскую тонкую соль, пряности, хазарские сабли, узкогорлые кувшины дивной работы.

Солнце коснулось края земли, когда дорога вынырнула из леса, а впереди показался огромный дом-крепость, окруженный хозяйственными пристройками, сараями, конюшнями, помещениями для челяди. Справа от главного терема шел сад – исполинский, роскошный, даже огороженный, чтобы скот не забрел случаем. А все вместе было окружено высокой стеной с тремя сторожевыми башенками.

На лугу паслось стадо коров, пастух уже нетерпеливо щелкал кнутом, сгонял в кучу. Два лохматых пса с лаем и гарчанием заворачивали отбившихся от стада коров.

Ингвар угрюмо отмалчивался. Челядь привольно живет сама по себе. В его тереме все заросло паутиной, жизнь бьет ключом только в домах гридней да прислуги. В их распоряжении все склады, закрома, все стадо и кони, как рабочие, так и верховые. Скажут ему, что все передохло, он и проверить не может: где шатался вдали от дома два года?

Дружинники пустили коней в галоп. С гиком и свистом доскакали до рва. Передний сложил ладошки у рта рупором, приготовился орать, но подъемный мост быстро начал опускаться, а ворота на той стороне рва отворились. Челядь торопливо выбежала навстречу, разбирала коней. Стражи ударили рукоятями мечей в щиты, приветствуя князя.

– Жизнь кипит, – заметил Олег меланхолично. – Народ не чувствует себя в опасности… Верно?

– Да, княже, – согласился Ингвар торопливо.

Кипит, но это во дворе и в пристройках для прислуги. А вот в доме черт ногу сломит…

Он невольно горбился, ожидая взрыва княжеского гнева. Только еще не знал, в чем тот выльется: то ли ушлет подальше с глаз своих, то ли разжалует из воевод в простые дружинники. Мол, одной отваги довольно для простого воина, но не для военачальника!

Олег въехал во двор, только у самого крыльца спешился, спрыгнул прямо на ступеньку. Отрок поймал поводья. Ингвар слез с коня, уже чувствуя приближение грозы. Тучи сгустились, гром вот-вот грянет, молния поразит его буйную голову.

Старший дружинник, мож, распахнул перед князем двери. Открылись просторные сени, на бревенчатых стенах головы вепрей, медведей, лосей, в конце лестница, что ведет вверх. По ступенькам до самого низу опускается красный ковер – чистый, без пылинки. Дубовые перила лестницы сверкают, протертые, отмытые.

Олег хмыкнул, пошел вверх. Двое можей запоздало забежали вперед, вдруг да наверху окажутся подосланные убийцы, на князя уже замахивались не однажды.

Ингвар тащился за князем как на казнь. Бог с ним, гневом князя за неухоженный дом… хотя пока что таким до странности не выглядит, хуже другое! Древлянской княгини и след уже простыл, а когда убежала, и спросить не у кого, да и не станешь при князе. Все его труды понапрасну.

Он ощутил такую горечь, что в глазах потемнело. Она тяжко оскорбила его, унизила, втоптала в грязь. Никто и никогда еще так не издевался над ним. А он… Что он? Как повернется резко, так рана открывается. Еще чуть глубже, уже держал бы ответ перед богами!

Они поднялись на второй поверх. Гридни. Ингвар с трудом узнавал знакомые лица, кланялись, распахивали двери в горницы, светлицы, палаты. Везде светло и чисто, пахнет свежевымытыми полами. И еще странно знакомым запахом, от которого у Ингвара защемило сердце. Неужели память о ней так глубоко впечаталась в его сердце, что всюду чудится ее присутствие? Или в самом деле успела и здесь побывать?

Тяжелые занавеси с окон, которые Ингвар привык видеть и считать вечными, как стены, исчезли. Вместо них висели кружевные легкие занавески из белой ткани. Солнечные лучи преобразили вечно мрачные палаты. В коридорах и палатах стало чисто и солнечно. Похоже, на этот раз чьи-то руки наконец-то прочистили трубы. Дым уходит без помех, а раньше, как Ингвар помнит, заполнял комнаты, расползался по коридорам и палатам, ел глаза.

Олег одобрительно кивнул:

– Хорошо следишь за домом. Чувствуется живая рука.

– Да, гм… стараюсь… – пробормотал Ингвар.

Его мрачный и угрюмый дом-крепость в самом деле выглядит светло и почти празднично. Даже вечно темные чаши светильников, оказывается, могут гореть, как золото. Их надо только отмыть, отскоблить от копоти, натереть, почистить… Но это же уйма работы!

– В порядке держишь, – повторил Олег. – Ну, пойдем на самый верх.

– Гм… Зверята старается, – промямлил Ингвар. Мысли сшибались и разбегались, как вспугнутые тараканы. Неужто Павка сообразил предупредить Зверяту? Или она сама догадалась, что пожалует князь, успела навести такой порядок? Нет, она бы не успела… Никто бы не успел.

Да и вообще… Зверята сама выбирала темные шторы. Еще объясняла со знанием дела, что снаружи не увидят, что делается внутри дома-крепости. К тому же в плотной ткани стрелы застрянут, не причинив вреда.

– Позвать Зверяту, – крикнул он кланяющимся челядинцам. – Могла бы встретить нас и на пороге!

Он шел почтительно на шаг позади князя. Когда Олег внезапно остановился, что-то рассматривал впереди, Ингвар обгонять не стал, не к лицу такое свиноцтво.

Голос князя был странен:

– Так-так… Теперь мне ясно, почему этот свинарник блещет, как начищенный таз!

Ингвар наконец продвинулся вперед, ахнул, даже пошатнулся. Удар под ложечку был силен, он застыл, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть.

С верхнего поверха спешила раскрасневшаяся Ольха. Она была в прежнем домотканом платье, рукава засучены чуть ли не до плеч, скрывая дыры, кисти обеих рук покраснели, словно от долгой стирки.

– Приветствую, красавица, – сказал Олег медленно. Его зеленые глаза колдуна внимательно пробежали по ее фигуре, остановились на румяном лице. Снова у нее возникло странное ощущение, словно князь-волхв проник в ее душу, увидел все, коснулся едва слышно самых тайных струн и деликатно отодвинулся. Но уже с полным знанием о ней.

– Добро пожаловать, князь, – ответила она с легким поклоном. Так кланяются старшему по возрасту или волхву, но не старшему князю. Если князь Олег и заметил, то не показал виду или же, как подозревал Ингвар, ему было безразлично.

– Ну, – сказал князь, он бросил быстрый взгляд на остолбеневшего Ингвара, – покажи мне мою комнатку. Здесь, как я вижу, все на тебе держится.

Она, нимало не смутившись, пошла рядом с князем, повела на самый верх. Ингвар смятенно плелся следом. Не убежала, хотя при ее хитрости да при его растяпах это нетрудно. Еще и шкуру его спасла. Но почему, почему? Где здесь ее лесная хитрость, лесное коварство?

На верхнем поверхе дубовый пол еще блестел от влаги. Две девки поспешно вытирали его отжатыми тряпками. Завидев князя с гостями, с визгом убежали. Олег посматривал на древлянскую княгиню. Показалось, или в самом деле они устрашились именно ее, а не грозного воеводу, победителя рашкинцев и героя битвы при Ладоге, Ингвара Северного? Разве что не успели вовремя вымыть полы…

Ему отвели комнату лучшую, он и не ожидал иного, но его охране и знатным мужам комнаты древлянская женщина распределила так умело, что любой окажется под рукой, буде князь изволит, но в то же время никто не толчется под ногами, как собаки на кухне.

– Спасибо, – сказал он, нарочито обращаясь к Ингвару. – Потешил князя!.. Ублажил.

– Стараюсь, – пробормотал Ингвар.

– Молодец!

– Как могу…

– Орел!.. Как тебе все это удалось?

Вопрос застал Ингвара врасплох. Промямлил, переступая с ноги на ногу и чаще обычного пожимая плечами:

– Ну… Э-э-э… Всегда держу в чистоте и порядке.

– Хоть и не показываешься?

Вопрос таил в себе неприятности. Ингвар сказал поспешно:

– Как это не показываюсь? Дом в порядке, видно же, что живу… хоть и не каждый день, но наезжаю. Да-да, наезжаю.

Князь покачал головой. В зеленых глазах поблескивали грозовые огоньки. Губы тронула загадочная улыбка.

– Ладно. Перед сном встретимся за ужином.

Ингвар сказал с поклоном:

– Я пришлю сказать, когда ужин будет готов.

– Добро. – Он повернулся уходить в свою комнатку, затем спросил внезапно: – Хозяйка, когда позовешь на ужин?

– Хоть сейчас, – ответила она уже без поклона. Ее серые глаза бесстрашно встретились с его нечеловечески зелеными. – Ужин готов. Но сперва стоит выбить пыль с дороги, помыться.

По движению ее руки двое гридней сняли с князя его пурпурный плащ. Третий протянул руку за перевязью с мечом. Поколебавшись, князь отдал оружие, оставив на поясе только нож, повернулся и шагнул через порог.

Когда остались одни, Ингвар впервые не мог найти что сказать. Чувствуя, что выглядит глупо, проговорил со смятенным раздражением:

– А как, в самом деле, тебе все удалось?

Она не смотрела ему в лицо. Голос ее был другой, без прежней воинственности:

– А что? Здесь все сразу поняли. Чистили и скребли эту конюшню целую ночь. Грязи выволокли, весь Киев утопить можно.

Чувствуя себя еще в большем смятении – князь тоже называл его дом свинарником, – спросил глухо:

– Нет, как ты догадалась?

Она удивилась:

– Политика князя! Стоит понять его главную цель, остальное все как на ладони. Объединяет племена в одно большое, а безопасно ли в нем – проверить можно только вот так, наездом.

Он посрамленно покачал головой:

– И ты… когда Павка примчался…

Она все еще отказывалась смотреть ему в лицо:

– Поняла, что твой загородный дом поедет смотреть князь. А раз уж я здесь, хоть и в цепях и оковах…

Он не поверил:

– В цепях? Оковах?

– Ну все равно. А я не привыкла жить в конюшне, хотя коней люблю.

Он буркнул:

– Ты ж говорила, что на коне ездить не умеешь.

– Сюда ж приехала?

– Ты сказала…

– Ну, мало ли что я говорила.

Она впервые посмотрела ему в глаза. Лицо ее было бледным и слегка усталым, словно ночь не спала, а вместе с дворовыми девками мыла, чистила, скребла, начищала, проверяла, все ли готово к приезду великого князя.

Только из-за брезгливости к грязи, подумал он настороженно, или здесь что-то еще? В княжеском тереме ее все настолько полюбили, что уже начал сомневаться в преданности слуг, а здесь даже князь Олег назвал ее хозяйкой. Забыл великий князь за важными делами, кто она на самом деле, или оговорился умышленно?

Но если князь так сказал, то здешняя челядь уже наверняка считает ее хозяйкой, а его – так себе…

Странно, вместо злости ощутил непривычно сладкое чувство. Почему-то приятна была несбыточная и просто дичайшая мысль о своем заклятом враге как о полновластной хозяйке его богатого, но запущенного дома.

– Ты спасла мою шкуру, – сказал он неожиданно. Мгновение назад показалось бы нелепым так раскрыться, но сказал и не ощутил позора в таком признании.

– Она того не стоит, – согласилась она. Добавила, видя, что он просто по мужской тупости не понял: – Дырявая… Даже под ноги не постелешь.

Он понял наконец, ощутил, как слабая улыбка раздвигает губы.

– Уже почти зажило. Ты очень целебные травы наложила. Я даже не знаю, есть ли что на свете, чего не умеешь делать?

– Есть, – ответила она. Ее глаза погасли. – Я не умею добыть себе свободу.

Улыбка замерзла на его губах. И в груди кольнуло острым, словно наконечник стрелы добрался до сердца. Он знал, что прав, прав в великом, правдами и неправдами строя Новую Русь, но почему тогда эта малая неправда ранит так больно?

– Князь погостит всего пару дней, – сказал он торопливо, словно это что-то объясняло. – Потом этого всего… не надо.

– Мне просто чем-то хотелось заняться, – сказала она, голос ее стал прохладнее. – Хотя бы убрать свой тюремный подвал.

Он ощутил, как непонятная злость взяла за горло. С чувством вины сказал яростно:

– Проклятие, женщина! Это не тюремный подвал! Это целая палата под самой крышей! Самое светлое место во всем… во всем доме!

– Просторный тюремный подвал, – сказала она, глядя ему в глаза. – Светлый тюремный подвал под крышей.

Ужинать пригласили, едва воеводы сошлись к Олегу. Студен заворчал, у него разговор к великому князю. Новая Русь обустройства требует, Асмунд же толкнул в бок Рудого, довольно потер ладони. Рудый кивнул понимающе. Если и сегодня готовит Ольха, то даже великого князя, обычно в еде воздержанного, из-за стола придется вынимать силком.

Спускаясь в обеденную палату, уже поводили носами. Вкусные запахи щекотали ноздри, заставляли дергаться кадыки. Во рту накапливалась слюна.

На столе расставляли глубокие миски с ухой, когда Олег с воеводами спустился в палату. Асмунд тут же ухватил ложку побольше, локти расставил пошире, мол, это пространство на столе будет освобождать от еды, как от противника, он сам. Еще и другим поможет, куда дотянутся его руки.

Олег, посмеиваясь, взял ложку. Над миской из старого серебра поднимался пар. От дразнящего запаха в животе взвыло, уж очень медленно хозяин присматривается к оранжевой пленке, ловит запахи.

– А где же хозяйка? – спросил князь внезапно.

Воеводы переглянулись. Рудый сказал медленно:

– Да-да, где она? Великий князь уже догадался, кто варил уху.

Асмунд зачерпнул, поперхнулся горячим, рожа стала устрашающе красной, прохрипел:

– Да, позвать… И наказать, что такую горячую варит…

Все взоры обратились на Ингвара. Тот заерзал, словно сидел не на лавке, а на жаровне рядом с дичью. «А я при чем?» – едва не вырвалось затравленное. Она сама без его ведома и позволения творит, пока он с великим князем Русь обустраивает…

– Ну же, Ингвар, – поторопил его Олег.

Внезапно наступила тишина. Асмунд и Рудый застыли с ложками в руках. У Асмунда медленно отвисала нижняя челюсть. Теперь уже Рудый поперхнулся, закашлялся. Глаза его полезли на лоб. Ингвар решил, что воевода удавился, ждал, что Асмунд с готовностью, даже преувеличенной готовностью постучит пудовым кулаком по спине Рудого, всякий раз вбивая его лицом в стол, но глаза простодушного Асмунда стали еще крупнее, чем у Рудого. Оба неотрывно смотрели поверх головы Ингвара.

Удивленный, Ингвар обернулся. Его дыхание оборвалось, будто конь ударил копытом под ложечку. Внезапно наступила полная тишина, словно громом поразила. По лестнице в их зал спускалась Ольха.

На ней было голубое платье, волосы украшены цветными лентами, коса перекинута через плечо на грудь. Если и было платье раньше не по ней, то девки подогнали быстро и умело. Она показалась Ингвару такой тонкой в поясе, что он невольно спрятал под стол руки. Пальцы зудели от уже знакомого желания обхватить ее, проверить, соприкоснутся ли кончики.

У нее была тонкая белая шея, красивые запястья с узкими ладошками и гибкими пальцами, грудь ее была высокой, женственной. Узкий разрез платья показывал тонкие нежные ключицы.

Лицо ее было гордым, даже надменным, но Ингвару почудилось скрытое смущение. Гордая княжна не хочет признаться, что вынуждена надеть платье с чужого плеча? От ненавистных русов?

Когда она сошла в зал, Олег встал, следом поднялись Асмунд, Рудый и Студен. Ингвар засопел, но воздел себя тоже, стараясь, чтобы она заметила, что встал неохотно, заодно с друзьями и своим князем, просто чтобы не выбиваться из общего ряда. И не выказать неповиновения повелителю Новой Руси с его причудами.

Ольха наклонила голову чуть-чуть, принимая его объяснение. Ее холодный взгляд заверил, что она и не подумала бы, что он может встать из вежливости, она никогда на него такого не подумает, а кто скажет – не поверит.

– Боги, – сказал Рудый придушенным голосом, – я даже не знал… Какие же диковинные цветы в наших лесах!

– Цвет папоротника, – предположил Асмунд, посмотрел на Ольху, поправил себя: – Нет, Ольху ставить рядом нельзя. Любой цветок скукожится от зависти.

Олег молча улыбался одними глазами. Они стали яркими, как два волшебных опала. От них шел странный колдовской свет. Ольха не смогла удержать чуть разъехавшиеся в стороны уголки губ. Их восторг самый настоящий, неподдельный. Даже жрякать прекратили, хотя до этого не представляла той силы, что вырвала бы из цепких пальцев ложки с горячей ухой.

– Где, ты говоришь, твое племя? – спросил Рудый. – Я поеду туда жить. Если надо, стану древлянином, буду по деревьям лазить…

Асмунд укоризненно покачал головой:

– Ну и дурень ты, Рудый, местами. Где ты еще такую красу увидишь? Таких племен нет. В каждом такие рождаются раз в сто лет.

– А то и реже, – согласился Рудый. Он подобрал, наконец, свою ложку, не глядя, попытался зачерпнуть ухи, промахнулся. – Как ты сумела подобрать такое… такое красивое платье?

Он явно хотел сказать что-то другое, и Ольха еще сильнее почувствовала свои рдеющие щеки, а жаркий румянец перебрался уже и на уши.

– Это Зверята… Она настояла.

Рудый перевел взгляд на Ингвара. Тот хлебал уху, губы распухли от горячего. Глаза уткнулись в миску. Рудый покачал головой:

– Во жрет! Как Асмунд после Ладожского сидения. Все же какая молодец Зверята! После того как Ингвар заставил ее раскрыть сундуки его матери, она сделала все, чтобы это не было зря.

Ольха вздрогнула. Олег зачерпнул ухи, дул осторожно в ложку, но посматривал на все с живейшим интересом. Ингвар бросил на Ольху быстрый взгляд и снова уткнулся в миску.

– Сундуки его матери? – переспросила Ольха медленно.

– Да, – сказал Рудый невозмутимо. В его хитрых глазах прыгали бесики. – Ингвар так ими дорожил, так дорожил! Это все, что осталось от матери. Как он сам не надевал, ума не приложу.

Ольха почувствовала, как странная теплая волна захлестнула сердце. Если Рудый не врет, а так нагло при всех врать не станет, то это Ингвар заставил ключницу расстаться с сокровищами. Но зачем? С какой целью?

Несмотря на внутреннее сопротивление, все-таки чувствовала тепло. Так приятно, оказывается, когда кто-то о тебе заботится. До этого времени она всегда заботилась о других. О младших братьях, о граде, торговле, войске, припасах на зиму, бортниках и охотниках, капище… Почему-то приятно, хотя мог затеять это, чтобы как-то унизить, на чем-то поймать… Нет, все равно приятно.

Она кивнула, чувствуя, как горячая кровь залила уже и щеки:

– Благодарствую… Хотя не знаю, зачем это сделано.

Ингвар прорычал, расплескивая уху по столу:

– Князь стряхнул тебя на мою ответственность… надеюсь, подтвердит! А раз уж это на мне, то должен как-то…

– Благодарствую, – сказала она холодно.

А Рудый, довольный и с блестящими глазами, сказал громко, с подъемом:

– Молодец Ингвар! Какой ловкий ход! Все равно что украсть онучи, не снимая с ротозея сапог. Когда все время думаешь, как избавиться поскорее, то и придумываешь. Ты прав, красиво одетую невесту скорее возьмут! Да уже сегодня начнут из рук рвать. Княже, твои гости приедут скоро?

Взоры обратились к великому князю. Тот неспешно хлебал уху, довольно жмурился. Ольха ощутила, что и она задержала дыхание.

Олег отозвался неспешно:

– Кто-то к концу ужина успеет, другие будут завтра утром. Надеюсь, Ингвар сумеет накормить всех.

Асмунд толкнул Ингвара. Тот, побледнев, смотрел неотрывно на Ольху. Ингвар вздрогнул, кивнул торопливо:

– Да-да, княже. Всех, кто приедет, накормлю и напою. И спать найдется где.

– Погуляем, – сказал Рудый ему заговорщически. – Стряхнешь с рук пленницу, закатим пир, потом сами закатимся к девкам. Я заприметил новенький выводок. Свежие, как роса на лепестках розы! Ну, помнишь, как мы однажды… Ты тогда ухватил сразу двух…

Ингвар ерзал, пытался перебить Рудого, толкнул к нему блюдо с жареным гусем, но Рудый продолжал говорить громко, восторженно:

– Или ты трех загреб? Помню, та рыжая тоже вроде бы…

– Рудый, – сказал Ингвар угрожающе.

– Или и та, мясоморденькая…

– Рудый! – проревел Ингвар.

Рудый посмотрел в багровое лицо Ингвара, вдруг хлопнул себя по лбу:

– Стой, чего это я? Мы ж говорили совсем о другом. Верно, ребята? О том, что такую красавицу сегодня же возьмут в жены. Ингвар наконец-то избавится, освободится… Свобода – великая ценность! Вон ради нее восстания поднимают.

– Заберут, – подтвердил Асмунд убежденно. – Как пить дать!

– Наконец-то Ингвар избавится…

– Отдохнет…

– Отоспится!

– Да, представляю, какой сейчас у него сон…

– А какой будет!

Четверо мужчин смотрели на Ингвара. Но он чувствовал только взгляд серых глаз и не знал, что сказать, в какую щелочку забиться, как суметь провалиться сквозь землю, чтобы на свете и пыли от него не осталось, чтобы и не помнили.

Руки судорожно терзали гуся. Он откусил такой кусок мяса, что поперхнулся, и Асмунд любовно бухнул огромным, как молот, кулаком по спине воспитанника.

Глава 29.

Еще во время ужина прискакали на взмыленных конях трое бояр. Не очень умные, не больно знатные, однако это, как говаривал Олег, племена и части племен, что составляют Новую Русь. С ними надо бережно. Ингвар морщился, но натужно улыбался всем. Если Олег постоянно приглашает и таких на пиры, охоту, то без этого не обойтись. В славянских племенах близость к правителю значит многое.

Ночью приехали еще, а утром, как сообщил Олег, приедут остальные. Еще дюжин пять, если не больше.

Пир в честь великого князя разгорался с каждым часом. Ольха поняла, что продолжится без перерыва и утром. Она дивилась роскоши, с которой принимали гостей. С князем прибыла, немного отстав, его старшая дружина, можи, отроки, но всем нашлось место, а когда из подвалов начали выкатывать бочки с вином, а повара длинной вереницей понесли на столы широкие подносы с зажаренными кабанами, гусями, индюками, ставили блюда, откуда через края свешивалась медвежатина, оленина, мясо молочных поросят, несли огромные груды печеных перепелов, куропаток, рябчиков, мелкой дичи, вроде голубей и дроздов…

Она сама руководила угощением, но не знала, что золотой и серебряной посуды хватит на всю дружину. Зверята долго гремела связками ключей, поднимала крышки сундуков, а когда посуду понесли на столы, Ольха ахнула, не удержалась.

Золотыми были не только ложки и чаши, но даже миски и широкие блюда, где помещалось по толстому гусю с задранными к потолку культяпками и еще оставались места для обжаренных перепелок. Чаши были украшены крупными рубинами и изумрудами, ручки золотых ложек сплошь в затейливых узорах.

Ольха не припоминала, чтобы даже у великого князя на пиру она видела золотую посуду. Ложки – да, но не тарелки, миски, золотые подносы. Здесь кроется какая-то тайна. Возможно, для нее жизненно важная.

Зверята придирчиво оглядела палату, подвигала губами, считала гостей:

– Павка! Возьми двоих… нет, лучше троих. Выкатывай из третьего подвала хиосское!

Павка умчался, а Ольха, стыдясь, что не знает, что такое хиосское, спросила тихонько:

– Медовуха?

Зверята вскинула густые, как у медведя, брови:

– Вино!

– Ви… но? Да, я уже пробовала в Киеве. Как его делают? Это из ягод?

– Бедолажка, – сказала Зверята с жалостью, – окромя бражки да медовухи… да настоя из мухомора, что еще в лесу увидишь? Это перебродивший сок винограда… ну, ягоды такие! Слаще малины, а растет гроздьями, как смородина. Только каждая виноградная смородина с орех, а то и крупнее.

Ольха верила и не верила. Но Зверята на шутницу походила меньше, чем ее растоптанные мужские сапоги на лапти.

– В наших лесах я не встречала… винограда.

– Милая, и я не встречала. Он растет далеко. За морями!

– Но как же…

– Князь Олег недавно вернулся из похода. На Царьград! Император откупился, дав богатую дань. Оттуда у нас паволоки, злато и серебро, жемчуга, рубины и яхонты, бочки с редким даже для царьградцев вином. И много-много разного. Чего ни пером, ни слыхом, ни видом. Да ты сама уже встречала…

– Пришлось, – призналась Ольха. Она покраснела, вспомнив, как опозорилась, испугавшись говорящей птицы. – Это все из Царьграда?

Зверята покачала головой:

– В Царьграде есть все, но дешевше бывает купить прямо в Багдаде.

– Богдаде?

– Милая, как много тебе предстоит узнать! Но для этого надо жить здесь. Уже в Новой Руси.

Ольха ощутила, как возвращается знакомое чувство враждебности. Уже как-то забыла, что и Зверята ее враг. Пусть не явный, она даже не из племени русов, но все же служит им. Блюдет интересы Ингвара. Потому будет гнуть линию князя, Ингвара, всех захватчиков-русов.

Пир длился до утра, затем до обеда. К этому времени прибыла вся свита. Не отряхнув пыль, дюжие мужчины, как подростки, бросались к накрытым столам. Палата наполнилась гамом, смехом, веселыми воплями, толкотней. К ароматам мяса, рыбы и ухи добавились запахи пота, выделанной кожи, сапожного дегтя.

Среди знатнейших – они сели к великому князю – Ольха узнала Черномырда, Лебедя, Студена, Влада, еще каких-то знатных, лица которых уже запомнила с прошлого пира. Хазарского посла среди них не было, зато напротив Олега села черноволосая маленькая женщина. Гульча, вспомнила Ольха с холодком, как будто оказалась на краю пропасти.

Когда и новоприбывшие разместились, Ольха уловила настойчивый кивок великого князя. Она села за стол напротив, его зеленые глаза встретились с ее ясным взором. Ей на миг показалось, что великий князь, который выглядит настолько несокрушимым и уверенным, как будто и не человек вовсе, ощутил некоторое смущение. Словно знал, что не прав, что делает недоброе дело, но отступить не может.

– Все великолепно, – сказал он медленно. – И стол, и прием, и размещение. Как тебе удается с такой легкостью руководить чужими людьми?

– Это все Зверята, – ответила Ольха.

– Ладно тебе, – усмехнулся Олег. – В первый раз приезжаю, что ли? В прошлый раз такая толчея была. То все гурьбой у колодца, то всем разом нужно… не за столом будь сказано, то опять кому-то чего-то не хватило.

Ингвар сопел, угрюмо ковырялся в разваренной рыбе. Ольха перевела взор с хозяина крепости на великого князя:

– Мне не показалось трудным помочь уставшей женщине. Я с детства привыкла управляться с большим хозяйством. А отец меня учил управлять очень большим!

Олег кивнул, понимал, о каком хозяйстве говорит. В ее словах звучал вызов, но Ольхе показалось, что великий князь воспринимает ее дерзкие слова, как старый мудрый дед принимал бы прихоти малого и не шибко умного ребенка.

– Ты хорошо управилась, – сказал он так же медленно.

– Это было нетрудно, – ответила она с тем же вызовом.

– Я уверен, ты смогла бы управиться и с еще большим хозяйством.

– Я уже говорила, – напомнила она.

За столом справа и слева притихли, начали прислушиваться. Никто еще не разговаривал с великим князем так дерзко. Олег отодвинул блюдо, взглянул в упор на Ольху:

– Тогда есть ли что-нибудь на свете, милая, что ты не умеешь?

Она ощутила, как горячая кровь прилила к щекам. Краем глаза видела, как напрягся Ингвар, не спускает с них глаз. Но это было не время и не место, чтобы говорить что-то всерьез. За пиршественным столом такие вопросы не решают, а только обозначивают.

– Я плохо владею двуручным топором, – ответила она. – Тяжеловат.

Бояре и воеводы заухмылялись. Ольха подарила им холодный взгляд, добавила:

– Но со своей саблей я встану против двух увальней с их топорами!

Боярин наискось от Олега за столом нахмурился:

– Это нас называет увальнями?

Раздражение просилось наружу, иначе взрыв будет хуже. И Ольха сказала Олегу, не подарив боярина даже взглядом:

– А таких можете выставить троих-четверых.

Боярин всхрапнул, начал подниматься. Глаза и рожа налились кровью. Смеясь, его осаживали с обеих сторон. Он ненавидяще смотрел на древлянскую княгиню. Олег властным движением руки опустил его на место. Глаза князя блестели в хитрой насмешке.

– Верю. Я встречал таких, кто пятерых лучших воинов… Так что не стоит драться. Я не хочу терять своих бояр и воевод. Да, теперь я вижу, как трудно приходится Ингвару.

Он повернулся к своему любимому воеводе. Тот пожал плечами, вымученно улыбнулся, снова пожал плечами. Ему самому показалось, что слишком много суетится и пожимает плечами, вроде бы и не он, уже смотрят с удивлением, но что сказать и как держаться, не знал впервые в жизни.

Бояре похохатывали, но Ольха заметила, что на нее посматривают уважительно. В их взглядах не было привычной покровительственной усмешки.

Черномырд заметил:

– Эта девка умеет готовить как никто, любая работа в ее руках горит. И что же, никто до сих пор не возжелал ее в жены?.. Княже, я беру!

Ольха застыла. Она видела, как вскочил Ингвар, как смеялись и указывали на нее гости, как Олег медленно улыбнулся, развел руками. Когда князь заговорил, голос рокотал довольно, благодушно:

– Ну наконец-то… Я уж думал, не дождусь. Хотя бы Ингвара пожалели! Если бы он знал, что так обернется, ни в жисть не вез бы сюда древлянку. Верно, Ингвар?

Ольха заставила себя посмотреть на искаженное лицо молодого воеводы. Тот стоял, упершись обеими руками в крышку стола. Пальцы и даже кисти рук побелели, а лицо Ингвара разом осунулось, пожелтело, резче стали твердые складки в уголках рта, глубже морщины на лбу.

Кто-то сказал весело:

– Ну, тхор! У тебя шесть жен! Да наложниц не меньше трех десятков! Ты ж говорил, что и тех раздать собираешься!

Черномырд взревел зычно:

– Тех – да! А за такой жемчужиной да не пойти за тридевять земель?

Олег посмотрел довольно на Ольху:

– Ну, дочка, пришел твой час. Пойди наверх, приведи себя в порядок, переоденься.

Первым ее желанием было убежать куда глаза глядят прямо сейчас. И чуть было не кинулась из-за стола к выходу. Волна горячей крови как при буре ударила в голову, а горечь и злость поднялись из глубин души. Но наставники приучали подчинять желания мысли. Она кивнула медленно, видела испытующий взгляд князя. Не верит, видно за версту. Неспешно повернулась и заставила себя двигаться вверх по лестнице.

Зверята ждала на ступеньках. Вид у ключницы был испуганный и вместе с тем обрадованный:

– Не хмурься, милая! Черномырд – боярин знатный. Богат, здоров, не злой вовсе. Жен если и бьет, то редко, и всегда за дело. А вообще-то они с ним как за каменной стеной. Будешь и ты жить как все люди.

Ольха сказала мертвым голосом:

– Замолчи. Или я выброшусь из окна прямо сейчас.

– Боги тебя спаси!

Судя по изменившемуся лицу Зверяты, она в самом деле испугалась до смерти. Ольха с горечью подумала, что не в жалости дело, суровая ключница трепещет, что будут нарушены княжеские планы.

Пока она поднималась до своей светлицы, мысли метались быстро, но без паники. Сколько раз прикидывала все возможности бегства? Правда, на этот раз, не отставая, в трех шагах идут двое. Боян и Павка! Уйти не дадут. Вряд ли решатся убить или даже ранить, но руки у них как железные крюки, схватят и свяжут. Даже если просто поднимут крик, то ей уже не сделать лишнего шага. Зверята заверещит, девки…

Они остались за дверью, а Ольха в своей комнате быстро выглянула в окно. Двор тоже полон челяди, но ее глаз выхватил сразу троих мужчин, что смотрели на ее окна. Ждут! Кто-то понимает, что она попытается бежать. Сейчас даже не уверена, что это Ингвар. Очень уж понимающе смотрел на нее князь. Словно видел наперед каждый ее шаг.

Чувствуя себя совершенно потерянной, дала одеть себя девкам, механически поворачивалась, когда надевали украшения, кольца, браслеты, бусы. Зверята сунулась с румянами. Ольха так же механически отстранила. Отец и наставники учили ее драться до конца. Другая девка на ее месте уже выбросилась бы из окна или как-то наложила бы на себя руки. Человеческая жизнь хрупка, как паутинка, оборвать легко. Но так облегчаешь врагу победу. Только и того, что не дашь насладиться ею в полной мере. Но если наложишь на себя руки, то возврата уже не будет. Ни к жизни, ни к возможности дать сдачи.

Ее повели вниз, на этот раз Боян и Павка прямо-таки дышали в затылок. Они поедали ее глазами. Ольха краем глаза видела на их лицах кроме восторга еще и страх ослушаться кого-то сильного, упустить ее из виду хоть на миг.

Еще наверху услышала пьяные выкрики, смех, шутки, но когда появилась на лестнице, в палате настала тишина. Даже самые удалые гуляки протрезвели, смотрели как на невесть как залетевшую к ним жар-птицу.

Первым нарушил тишину Черномырд. Раскинув огромные руки, проревел:

– Иди ко мне, моя лапочка!

Ольха смотрела неотрывно на великого князя. Он виновник всех ее бед. Этот мудрый человек с печальными глазами. Вещий Олег, который якобы может заглядывать в грядущее. А сейчас продолжает надругательство над ее племенем.

На Ингвара старалась не смотреть. В душе была та горечь, к которой боялась прикоснуться. И боялась понять почему.

Князь Олег раскатисто рассмеялся:

– Молодец, Черномырд! В бою ты быстр, как пардус, хоть и грузен, аки конь, и соображаешь скорее молодежи. Эта древлянка в самом деле – сокровище. Я рад, что ты заметил раньше многих.

Черномырд радостно скалил зубы. Ольха посмотрела на Ингвара. Тот был белым как мел. Губы его дрожали, он не отрывал глаз от великого князя. За столом уже хлопали Черномырда по спине, поздравляли.

– Ты молодец, – закончил Олег. – Я рад, что воевода северных земель соображает как… как хитрый лис. Даже жаль, что тебя опередили.

В мертвой тишине все ждали. Ольха, замерев, прижала руки к груди. Она не замечала, что дышит часто, будто пробежала целую версту. Великий князь обвел чуть насмешливым взором огромную палату: мол, почему такое внимание к такой мелочи, как простые заручены, или, на языке лесных древлян, обручение, протянул пустой кубок отроку, выждал, пока тот наполнит, отхлебнул, прислушался к ощущениям, одобрительно крякнул:

– Доброе вино привезли… А я уж хотел было взять молодыми полонянками. Зачем, когда свои девки краше? А вина в наших краях чего нет, того нет.

Он отхлебнул еще. Черномырд в мертвой тишине замершей палаты осторожно напомнил:

– Княже, ты говорил, что меня опередили. Когда же это было? Ты ж сам велел ей пойти прибраться.

– Конечно, – подтвердил Олег. – Негоже ей, княгине, что весь день и ночь убирала, чистила, варила и готовилась принять такую ораву, сидеть в будничном в присутствии князя. Потому и послал одеться. Разве она так не ярче?

Ольха ждала, замерев. Олег кивком указал на Ингвара:

– Этот упросил отдать ему. Еще когда мы подъезжали к его владениям. Все уши прожужжал, какая она красивая да как жить без нее не может… Чуть бы раньше тебе, Черномырд!

Черномырд с досадой стукнул кулаком по столу:

– Если бы столько дней держал взаперти, рассмотрел такую жемчужину давно!

Олег кивнул Ольхе:

– Сойди, дочка, к нам. А ты, Ингвар, возьми ее за руку.

Ошеломленная, Ольха сошла в зал, Ингвар оказался рядом. Он схватил ее руку с такой силой, что она чувствовала, как ее пальцы слиплись в одно целое. Его пальцы были горячие, вздрагивали.

Зверята метнулась сюда, метнулась туда, появились девки с рушниками, кольцами. У нее все было готово, у нее все всегда было готово. Девки пропели обрядовые песни, перевязали их руки рушниками, посыпали голову житом, провели вокруг стола и поставили перед князем.

Олег смотрел чуточку насмешливо. Ольха старалась не встречаться с ним взглядом. Он был мудр и понимал слишком много. Даже то, в чем она сама не хотела себе признаваться.

– Благословляю вас, дети мои, – сказал он непривычно мягко, даже Ингвар покосился удивленно. – В нашем жестоком времени много сирот, вы – не исключение. Родители твоего жениха погибли в том же году, что и твои… По странному совпадению, в тот же день и в том же месте… Но дрались, не поверишь, на одной стороне.

Он обнял их по очереди, усадил по правую руку от себя. Ольха все еще не могла прийти в себя. Когда пир пошел дальше, она выждала, когда никто не смотрел на них, шепнула:

– Зачем он это сделал?

– Что? – шепнул Ингвар.

– Ну, придумал, что ты первым хотел взять меня. Я же помню, как ты клялся, что лучше быть вздернутым, чем сидеть со мной рядом!

Ингвар покосился по сторонам, не слышит ли кто, ответил сердитым шепотом:

– А ты клялась, что умрешь, но не пойдешь за проклятого руса! Тем более за кровавого пса… Но не мри раньше времени. Я не знаю, зачем князь все это делает, но я на тебя не претендую и пальцем не коснусь. Можешь не страшиться.

– Я не страшусь, – ответила она тем же сердитым шепотом.

Асмунд, сидевший напротив, стал вроде бы прислушиваться к их перебранке. Ольха сладко улыбнулась старому воеводе. Ингвар растянул губы в стороны с таким усилием, словно лицо было из чугуна.

Странно, но она в самом деле не чувствовала ни прежнего страха, ни отвращения. Напротив, мысль о том, что Ингвар возьмет ее в свои сильные руки, обнимет, его горячий рот накроет ее губы… нет, даже думать об этом нельзя. Горячая кровь бросается к щекам с такой силой, что она сама чувствует жар. А во всем теле наступает такая сладкая слабость, что ложка выпадает из руки. И кажется, что все видят и понимают, о чем она думает.

Они касались локтями, но смотрели не друг на друга, а вместе на впереди сидящих. Вместе, подумала она со странно щемящим чувством. Смотреть вместе в одном направлении… Если бы он не был проклятым русом, кровавым псом великого князя! Он именно тот, кого она видела в мечтах. Сильный, красивый, благородный.

Именно такого она бы любила… Вздрогнула так сильно, что Ингвар спросил тихо, не поворачивая головы:

– Что-то случилось?

– Да нет, ничего.

– Уверена?

– Смотри в тарелку.

Да, как бы ни прятала от себя это слово, но именно такого она и полюбила. Именно его – кровавого пса князя!

Ингвар украдкой, когда Ольха не смотрела в его сторону, наблюдал за нею. Она выглядела очень юной и беззащитной среди множества грубых и сильных мужчин. Он чувствовал сильнейшее желание как-то защитить, укрыть, спасти, спрятать. Если бы можно было посадить ее как царевну-лягушку в платочек и носить с собой, он был бы счастлив.

Он вздрогнул, потрясенно поняв, что в самом деле был бы счастлив. Не расставаться с нею – вот счастье. Не расставаться никогда. Быть всегда, всюду вместе. С нею, лесной княгиней, которая била мечом прямо в сердце. Она не знает еще, что попала очень точно. Свалила его одним ударом, как лесного кабана.

Ольха опустила голову, и он сразу ощутил боль и тревогу.

– Скажи, что тебя здесь тревожит?

В ее глазах заблестели слезы. Губы набухли, задрожали. Голос был едва слышен:

– Не знаю… Раньше я могла посоветоваться с няней.

– Я могу послать за ней.

– Правда?

– Если это хоть чуть тебя утешит.

Она слегка улыбнулась, как будто умытое дождем солнышко выглянуло из-за туч. В глазах было недоверие, но и благодарность за то, что почему-то старается как-то скрасить ее неволю.

– Не знаю. Наверное, не надо. Я должна сама находить ответы.

У него на языке вертелось, что готов хоть сейчас голову себе разрубить, даже тупым топором, если это поможет ей найти хоть один подходящий ответ. Но что его помощь? Будет тонуть, но не ухватится за его протянутую руку! Он для нее все еще кровавый пес безжалостного князя-кровопийцы! И таким останется.

– Да, – сказал он с усилием, – ты ведь княгиня.

– Уже нет… уже нет.

Она в самом деле чувствовала себя испуганной девочкой в темном незнакомом лесу. И даже не тем, что Киев ошеломил. Обилие мощи и богатства подавляет постоянно. С детства готовили к неожиданностям, но никто не подготовил к тому, что сердце начинает стучать чаще, когда этот человек сидит рядом. Сама придвигается ближе, будто тянут на веревке, чтобы он задел ее хотя бы локтем, трепетно ждет, чтобы заговорил с нею.

Кто-то внезапно заорал пьяным голосом:

– Горько!.. Горько!

На жениха и невесту снова обратили внимание. Несколько голосов поддержали:

– Горько! Мед горький! Вино горькое!

– Надо подсластить!

Ольха вспыхнула, растерялась. Ингвар смотрел прямо перед собой, рифленые желваки играли под туго натянутой кожей. Челюсти были сжаты так, что перекусил бы топорище.

Олег успокаивающе помахал рукой:

– Тихо! Это не свадьба, забыли?

Черномырд, уже смирившись с потерей, крикнул весело:

– А почему не свадьба сразу? Тут бы им и простынь чистую подложили.

– С меткой? – крикнул кто-то.

– Да уж как водится!

Олег движением руки опустил Черномырда на место:

– Заручены для того и заручены, чтобы заручиться на будущее. Подумать, остыть, еще раз подумать. Чтобы ежели соединить руки, то уже навеки!

Черномырд оскалил зубы, улыбка была грустная. Что говорить, когда князь не хуже его знает, что нет ничего на свете вечного, а любовь – самое непрочное из творений богов. Даже если не вредить, она уходит сама по себе, а ведь в их кровавом мире полно лжи, предательства, измены, отказа от прежде любимых!

А Ингвар прошипел в тарелку:

– Вот видишь, до свадьбы еще далеко!

– Сколько?

– Не знаю, но еще будет время отказаться.

– Спасибо князю, – прошептала она.

В душе странно смешивались облегчение и досада. Рядом что-то жевал Ингвар, ее жених, но она заметила, что и его движения были чисто механическими. Вряд ли понимает, что попадает в рот и что вообще делает.

Гости пьяно разговаривали, поглядывали то на него, то на Ольху, чаще – на Ольху. Он ловил обрывки разговоров:

– Повезло же дурню…

– Бог помогает калекам да убогим. Вот и ему помог!

– Да пошто убогий? – спросил кто-то.

– Как есть… Он же помешан на крови, на боях. С бабами у него плохо.

– Не могет?

– Похоже, совсем неспособный к энтому делу.

Ингвар почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Покосился, не слышит ли Ольха, но та смотрела в тарелку, клевала по зернышку, чаще отхлебывала из кубка светлое вино, разбавленное ключевой водой.

– А девка-то чистое золото.

– Говорят, за ней целое племя древлянское!

– Поди ты! Чтоб девка да правила?

– Она дочка князя, да и внучка светлого князя.

– Да хоть самого Перуна дочка. Когда боги делают девок, они не стараются.

– Эту делали в лучший день. Из хорошего дерева. Потому и правит цельным племенем! Говорят, Ингвар только великой хитростью завладел. Потому и привез, что боится такого врага за спиной оставить.

– Врага? Они ж поженились!

– А ты свою третью жену по согласию взял?

– Так то ее, а эту ежели не по согласию… Нет, моя шея дороже!

– Ежели и поженятся, то она и тут в свои руки все загребет. Ты посмотри на нее, посмотри! Рази такая даст на себе ездить?

– Чур нас такой доли, чур!

Глава 30.

В палате Студен поспорил с Черномырдом, кто кого перепляшет. Оба вылезли из-за столов, оставшиеся орали и хлопали в ладони, свистели, стучали кулаками по столам. Загремел бубен, воеводы пустились в пляс, злобно глядя друг на друга, подпрыгивали, трясли щеками и приседали грозно, а добровольные судьи придирчиво вели счет коленцам.

Ингвар выбрался из-за стола. Голова гудела, он чувствовал, как палата начинает раскачиваться. Сердце то начинало стучать часто-часто, то замирало вовсе, на лбу выступил холодный пот.

Кое-как пробрался через сени, вышел на крыльцо. Свежий ночной воздух освежил лицо. Сильно пахло мочой и блевотиной. Похоже, славяне и здесь не утруждали себя отойти подальше. Весь нижний венец терема потемнел и намок, от него несло гадостно. Поморщившись, хотел было сойти во двор, но подумал, что обязательно к сапогам прилипнет какая-нибудь дрянь, эти гости изгадили нечистотами все, над чем могли свесить свои задницы.

Пока стоял, раздумывая, сзади скрипнула дверь. Асмунд вышел шумный, пахнущий вином, мясом, птицей и печеными карасями. Губы лоснились, обеими ладонями поглаживал живот:

– Люблю повеселиться, особенно поесть… Ты чего через перила свесился, как дохлая гадюка? Это не мост, чтобы вниз головой. Если тебе мост нужен, я покажу, а здесь головой вляпаешься в такое, что у всех отобьешь охоту бросаться даже с моста.

Ингвар прорычал:

– Асмунд…

– Во-во, это я. Ты уже начал меня узнавать?

– Асмунд, помолчи.

Асмунд взял его за плечо, развернул. Глаза старого воеводы были сочувствующие.

– С тобой все в порядке?

– А что? – огрызнулся Ингвар.

– Да вид у тебя… Глаза вытаращены, волосы дыбом. Я только однажды видел такого. Мы были в горах, воевали дикие племена. Вроде древлян, только в горах. Древляне в лесу, потому так и зовутся, а… постой, почему тогда древляне, а не лесяне?.. Эх, дикари! Даже назваться правильно не умеют! Словом, не так страшны были воины у тех горян… только звались почему-то не горянами, а… тоже дикари! Имя свое не запомнят правильное. Ага, страшны были ихние колдуны. Помню, как один мой друг, неустрашимый воитель, вот как ты, вдруг остановился посреди схватки! Кругом свищут стрелы, звенят мечи, а он вытаращил глаза, волосы дыбом, как вон у тебя. Только что сопли не жует, но и до этого близко, чую… Да и вижу.

Ингвар спросил, поморщившись:

– И что же, убили его?

Асмунд горестно покачал головой:

– Если бы!

– А что? В полон угодил?

– Хуже, – ответил Асмунд, и в его глазу блеснула скупая мужская слеза.

– Что может быть хуже?

Асмунд покачал головой, вид его был мрачный.

– Околел. Уже после битвы. Покраснел весь, язык вывалил, как дурной лось, почернел, а потом упал и ногой засовал… Вот как ты, когда спал сегодня под шкурой. Только язык он высунул совсем черный, распухший, прямо в пасти не помещался! А ну, покажь язык! Покажь, покажь. Эх ты, даже язык боишься высунуть! Во что превратился… А мы только по его языку все и поняли.

Он многозначительно замолчал. Ингвар молчал, набычившись, не хотел дать Асмунду удовольствие расспрашивать. Тот сопел, чесался, смотрел задумчивым взором на темное небо в звездных роях. Наконец Ингвар, рассердившись на себя, что играет в такие игры, спросил грубо:

– Что поняли?

– А то. Порчу на него навели. Сам бы он не помер так нагло. Не такой человек! Его по голове молотом бей, а он только оглянется: где это, мол, стучат? И с мечом супротив него не было бойца. А вот супротив порчи устоять трудно.

Порча, подумал Ингвар внезапно. Нет, с ним не порча, от порчи должна быть боль и всякая гадость, а он чувствует только сладкую боль в сердце и щемящую тоску. От нее у него начинают дергаться губы, а глаза застилает пеленой. Он никогда не плакал, но теперь кажется, что он, неустрашимый и жестокий воин, готов брызнуть слезами.

– Не знаю, – сказал он потерянно. – Ничего не знаю. Я сейчас как в чужом славянском лесу.

– Погоди, – сказал Асмунд серьезно. – Стой тут. Я схожу за Рудым. Он порчу сразу видит! Хитрый жук, ему бы самому колдуном быть, да он лучше украдет, чем за труд получит.

Дверь за ним хлопнула. Ингвар тупо смотрел вслед, и вдруг как молния блеснула в мозгу. Если порча, то он знает, когда это случилось и как! Он лежал в бреду, она поила его какими-то гнусными травами, колдовским зельем. Крыло признался тогда, что таких трав не знает!

Он представил себе, как варила в его шоломе жаб, летучих мышей, толкла вонючую чагу, добавляла траву с могил удавленников, а потом подносила эту гадость к его рту… хотел передернуть плечами, они сами должны были передернуться, но пришло неожиданное тепло от воспоминания, как она поддерживала его голову, как ее пальцы, совсем не пальцы воина, трогали его лоб, и боль тут же отступала.

– Проклятие, – сказал он с отчаянием. – Порча… Нет, наваждение. Да, наваждение! Потому что у меня нет ни сил, ни желания от него избавиться.

Он стонал, сжимал кулаки, когда дверь бухнула о косяк, а могучий голос проревел с мужским сочувствием:

– Вишь, как его корежит! С похмелья и то не так сурово.

Сильные руки ухватили за плечи. Тряхнули так, что голова едва не оторвалась, а зубы лязгнули. Рудый всмотрелся в лицо молодого воеводы, прищелкнул языком:

– Да… надо резать.

– Что? – ахнул Асмунд.

– Кровь спустить поскорее, а то… гм… прости, это я по привычке. Вчера у Вязоглота корова издыхала, едва успели зарезать. Если бы кровь не спустили, пропало бы мясо… Ты прав, это порча.

Асмунд сказал раздраженно:

– Это и без тебя видно. Ты скажи, что делать надо?

Рудый оглядел Ингвара критически:

– Ну, ежели продавать багдадским купцам, то деньги получим здесь, а порчу обнаружат только в Багдаде… или по дороге. Хотя нет, это ж Ингвар, он мне как-то жизнь спас! Правда, я его не просил. Ну ладно, давай-ка придумаем, чем помочь. Я отвары не очень-то готовить умею. Не пробовал. Но если надо, могу сварить.

Асмунд покачал головой:

– Не надо. Я знаю одну бабку… Она отвары готовит такие, что три дня потом рачки лазишь.

Рудый в восторге развел руками:

– Он ее называет бабкой! А вчера еще кликал лапушкой, кошечкой, лебедушкой. Это вот такая…

Он нарисовал в воздухе ладонями нечто вроде кувшина с выгнутыми ручками и широченным днищем.

– Бабку, – подтвердил Асмунд грозно. Он еще не понял, где Рудый отыскал зацепку для насмешки, но засопел, метнул глазами молнию.

– Сколько весен твоей бабке?

– Не считал, – ответил Асмунд грозно, – а тебе чего?

– Да если под шестнадцать, то и в самом деле может вылечить. И если горяча в нужных местах.

Асмунд проревел грозно:

– Дурак, и не лечишься! Ей лет восемьдесят, если не сто… или тыщу. И она много видела-перевидела всякого. Такой вылечить или снять порчу – раз плюнуть и растереть.

Ингвар, морщась, поднял руки кверху:

– Прекратите! Где, говоришь, твоя бабка?

Асмунд удивился:

– Как где? Известно где. Где все бабки живут. Я имею в виду не простые всякие там бабки, а такие вот особенные. Бабки, что умеют и могут. Правда, захотят ли… Но тут уж как договоришься. Мало ли что восхочет. Такую не принудишь, не застращаешь. И так свой век пережила. А вот подарок ей какой или еще что…

– Где? – простонал Ингвар в бессильной злости. Сказал с расстановкой: – Где? Живет? Бабка?

– Где? – удивился Асмунд. – Рази я не сказал? В лесу, вестимо. В самом дремучем и темном. Непролазном. Где звери лютые, гады подколодные, упыри и лешие неумытые…

Ингвар прервал:

– Мы все теперь в таком лесу. Где именно? Как к ней пройти?

Асмунд смотрел на молодого воеводу сочувствующе. Лицо кривилось от жалости. Рудый предложил с готовностью:

– Хочешь, я тебе найду бабку лет на сто моложе?

Рано утром, когда самые лихие гуляки сползли под столы, Ингвар тихонько вывел коня за ворота, там вскочил и вихрем понесся к лесу.

Сначала он хотел было отправиться в одиночку. Стыдно было признаться дружине, от какой порчи ищет защиты. Однако идти пешком? Даже если к бабке ехать на коне, то завалы остановят, а идти дальше пешком – дикие звери тут же разорвут коня. А пешим и за световой день не добраться обратно.

Лес начинался сразу за городом, а дремучий лес – сразу за опушкой. Местные бабы собирали ягоды по краешку, вглубь заходили немногие, даже охотникам не было нужды забредать в дебри: кабаньи стада даже среди дня устраивали потраву на полях, не ленись – бей, лоси и олени пасутся по опушке, рябчики и другая птица на каждом дереве.

Въехав под сень ветвей, он сразу очутился в другом мире. Воздух здесь холоднее, влажный, дышится легче. Копыта ступают по коричневому ковру из прошлогодних листьев, затем пошел толстый темно-зеленый мох. Деревья стоят мрачные и угрожающие, над головой в ветвях вскрикивают птицы.

Другой и настоящий мир, подумал Ингвар. Весь мир покрыт лесом, дремучим лесом. И все племена зародились в лесу, там жили и умирали. Не многим удалось подсечь достаточно деревьев, чтобы затем выжечь и освободить от них местечко, где могли поставить дома, чтобы на крыши падало солнце.

– Ждите здесь, – велел он.

Павка и Боян молча слезли с коней. Павка сразу пошел собирать сушняк, ждать придется долго, раз уж воевода пошел смотреть следы лазутчиков, о которых говорил воевода Студен, а Боян занялся конями.

Дебри приняли Ингвара как блудного сына. Воздух стал еще плотнее. Запахи земли и зелени, живицы пропитывали все, даже его одежду. Было тревожно, но вместе с тем каким-то чутьем видел за листвой шныряющих зверушек, чуял затаившуюся птаху, а даже мог бы указать место, где под землей, близко к поверхности, прогрызает дорогу крот.

Тропка повела в сторону, но Ингвар достаточно походил в лесу, чтобы не пойти по тропе, пробитой зверьем. Дальше были выворотни, от которых свернул налево, впереди потянуло сыростью, и он вышел к маленькому лесному болотцу, Асмунд не обманул. Надо при случае узнать, что медведистый воевода искал у ведьмы. На него такие искания не похожи.

Обогнув болото, пробирался сквозь завалы, выворотни, проползал под зависшими валежинами, протискивался между деревьями в три обхвата, как вдруг впереди забрезжил зеленый свет.

Он ускорил шаг, черные папоротники хищно хлестали по сапогам. Между деревьями наметился просвет, расширился ему навстречу. Открывалась поляна, широкая земляничная поляна.

Все было залито светом, листва блистала изумрудами. С небес падал широкий оранжевый луч, упирался в крохотную избушку. Она была из почерневших от времени бревен, густая трава скрывала нижние венцы. Из трубы вился светлый сизый дымок.

Ингвар без нужды провел ладонью по ножнам – нелепый жест, с опаской пошел к избушке. Богов не видывал, как леших и кикимор, колдунов не боялся, но у каждого сильного и здорового мужчины живет опасливое отношение к тем, кого зовут колдунами, ведьмами. Опасливое и малость брезгливое. Как к увечным, которые силой не возьмут, а гадости какой в еду подсыплют или ножом в спину пырнут.

С каждым шагом, подходя к бревенчатой стене, чувствовал себя тревожнее. С этой стороны стена глухая, уже пожалел, что идет отсюда, вроде бы подкрадывается. Сдуру могут пырнуть копьем или всадить стрелу.

Обошел справа, в той стене оказалось махонькое окошко. Мутный бычий пузырь вдобавок был засижен мухами. На широком наличнике три яркие синички весело стучали крохотными носиками. Ингвара подпустили близко, две все-таки взлетели, а одна продолжала торопливо клевать зернышки, пугливо косясь выпуклым глазом.

Ингвар обошел храбрую птичку по широкой дуге, с той стороны наконец обнаружил невысокую дверь. Нарочито низко, отметил привычно. Нельзя не склонить голову при входе, а тут тебя и ребенок успеет шарахнуть. Неужто бабка собирается от кого-то отбиваться? Тогда какая из нее колдунья.

Он постучал в дверь:

– Есть тут кто-нибудь?

За дверью послышался шорох. Ингвар замер, но шорох удалился, словно по ту сторону двери прошло небольшое существо, очень легкое, ничем не пахнущее, но враждебное.

Мурашки пробежали по спине Ингвара. Он опять пощупал рукоять меча. Пусть бесполезно, супротив нечисти меч не поможет, но любое оружие воина успокаивает.

– Есть кто-нибудь? – повторил он громче.

Уши уловили шорох, словно некто по ту сторону двери взвился вверх. На потолочной балке сидит, что ли, подумал Ингвар со страхом. Ну и бабка! Иль впрямь на метле летает. Или в ступе. Хотя какие ступы в лесу? А травы толочь, так в ту ступку и кулак едва поместится.

Он толкнул дверцу, та отвратительно и зловеще заскрипела. Над головой пахнуло воздухом, словно пролетела незримая птица. Он невольно пригнулся. Чувство опасности стало сильнее.

Миновав сени, где по стенам были развешаны пучки трав, корешков, связки целебной коры, мешочки с чагой, он толкнул другую дверь и перешагнул порог.

В лицо пахнуло теплом. Исполинская печь занимала треть избы, от нее шли волны сухого жара. От лежанки тянулись полати, там виднелся ворох шкур.

– Есть кто-нибудь? – повторил он в третий раз, хотя уже видел, что в избе пусто.

И в этот момент над головой раздался шорох. Ингвар похолодел, волосы встали дыбом. По спине пробежала, щекоча, липкая струйка пота. Рубаха мерзко прилипла.

Ничего не случилось, никто не впился ему в волоса, и он осторожно поднял голову. Отшатнулся: прямо в лицо смотрели хищные желтые глаза. В них была дикость, ненависть лесного зверя к человеку.

– Изыди, тварь, – проговорил Ингвар дрожащим голосом. Сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало. – Бес бы тебя побрал…

Черный кот, размеров немыслимых, злобно осмотрел его, лениво отвернулся и пошел дальше по балке, задевая хвостом потолок. Перепрыгнул на полати, шкуры зашуршали. Кот повозился там, ровно пес, укладывающийся на сон, поворчал и лег, вздохнув, как лось опосля долгого бега.

Со все еще бешено стучащим сердцем Ингвар прошелся по комнате, огляделся. Он был напуган до икотки, но не мог своего страха выказывать даже перед котом. На воеводу всегда устремлены глаза воинства, особенно молодых ратников.

В темном углу под потолочной балкой висели темные грязные мешочки. Ингвар брезгливо и с опаской скользнул по ним взглядом, отшатнулся, догадавшись, что это живые нетопыри. Отвратительные создания ночуют в избе ведьмы!

Он не помнил, как выбежал на крыльцо. Воздух показался резким и прозрачным, как вода подземного ключа. Только сейчас ощутил, как взмок весь. Дрожащей рукой стер пот со лба, в глазах защипало. Слава богам, не зрят воины.

Глава 31.

Он сидел на крылечке, когда звериное чувство опасности заставило насторожиться. Через полянку двигалась щуплая седая старушка. Жидкие пряди беспорядочно падали на спину, одета в черное, за спиной мешок. Правой рукой опиралась на клюку, но шаг ее был скор.

– Исполать, добрый молодец, – сказала она первой.

Ингвар встал и поклонился в пояс, как кланяются князю или родителям.

– Добро ли чувствуешь, бабушка?

– Спаси бог, – ответила она, ее запавшие глаза быстро пробежали по витязю.

Ингвар ощутил на теле множество мелких лапок, будто бросили в муравьиную кучу, потом это ощущение исчезло, а старуха сказала заинтересованно:

– Заходи в дом, гостем будешь.

– Да я уже заходил, – ответил Ингвар тоскливо, плечи сами по себе передернулись.

– Здесь теплее, – согласилась ведьма, – солнышко всякой твари, даже человеку любо… Было бы так всегда, зачем бы хатки строить.

Она отворила дверь, вошла первой. Ингвар обреченно последовал за ней. Запах трав и коры в сенях показался еще мощнее, а в комнате воздух был тяжелым и плотным, хоть топор вешай. Кот радостно мявкнул, завозился на балке, оттуда посыпал сор, но слезть поленился. Кожаны спали, равнодушные ко всему.

– Садись, испей кваску, – предложила ведьма.

– Спасибо, не надо, – сказал Ингвар поспешно.

– Как хошь, – ответила ведьма, не огорчившись. – Квас из лесных ягод, он силу и ясность мысли придает. Но тебе-то зачем ясность? Человек не к ясности тянется, а к счастью… Верно?

– Да, – ответил Ингвар, вздрогнув, – наверное.

Он сел на лавку, смотрел, как ведьма вытаскивает из мешка пучки трав, три маленьких лукошка с разными ягодами, связку листьев, развешивает пучки вдоль окна. Лишь потом ведьма отодвинула крышку и зачерпнула ковшиком из бочки темную жидкость. Трепещущие ноздри Ингвара уловили резковатый терпкий запах. Если бы не знал, что готовит из жаб да летучих мышей, а из чего еще готовить ведьме, то не удержался бы, выпил ковш, другой.

И превратился бы сам в нетопыря или черного кота, подумал он с содроганием. Нет, лучше терпеть.

– С чем пожаловал? – спросила ведьма.

Ингвар смотрел еще со страхом, но отвращения не чувствовал, хотя старуха явно общалась, а то и была в родстве с нечистой силой. Хоть и в лесу живет, но выглядит чище и опрятнее, чем многие из княжеской челяди. Лицо как печеное яблоко, но без старческих пятен, язв, а глаза смотрят понимающе, без лютой ненависти к человеку, признающему только светлых богов.

– Да как тебе сказать, бабушка…

– Да так и скажи, – сказала ведьма словоохотливо. – Человеку завсегда что-то надобно. Это зверь лесной: наелся – и на бок. А человек и сытый что-то ищет, стонет, жалуется… Такая судьба человеку – иметь сердце ненасытное.

Ингвар сказал осторожно:

– Так ли? У меня в дружине больше таких, которые сыты и брюхом, и сердцем.

– Да рази то люди? – отмахнулась ведьма пренебрежительно. – А с чем ты пожаловал? По чему твое сердце рвется?

Ингвар смотрел в ее смеющиеся глаза, внезапно ощутил гнев. И сразу исчез страх перед могуществом лесной женщины.

– Знаешь ведь, – сказал он горько. – Чего ж тебе еще?

– Знаю, – согласилась ведьма. – Эх, лучше бы ты жаждал власти или богатства!

Ингвар смотрел недоверчиво:

– Бабушка… мне всего-то надо совсем пустячок. А заплачу я тебе серебром или золотом, как скажешь.

– А яхонтами? – спросила старуха внезапно. – Заплатишь? А рубинами, я больно рубины люблю. И чтоб изумруды еще принес, я их коту дам играться.

Голос ее стал сварливым, злым. Ингвар вспомнил глаза Ольхи, острая боль сжала сердце. Стало трудно дышать, грудь свело. В боку кольнуло, а острый шип остался.

Перекосившись, он сказал едва слышно:

– Все отдам… Только избавь меня от боли.

– Насовсем?

– Да.

– Жалеть не будешь?

– Нет, – вырвалось у него. – Я уже сейчас не человек, а полчеловека. Ни на что не годен, все о ней думаю. Для меня еще вот так… может быть, не дожить до конца недели.

Старуха смотрела испытующе, потом ее взор смягчился. Все еще сварливо, но чуткое ухо Ингвара уловило нотки сочувствия, буркнула:

– Ладно. Если все отдать сулишь, то в самом деле приспичило. Бывает, даже крепкие витязи мрут от такой муки, как мухи в осень. Жалко, вон ты какой вымахал большой и красивый.

Отвернулась, неспешно перебирала пучки с травами. Ингвар смотрел в сгорбленную спину с бессильной ненавистью и надеждой. Даже если придется пить отвар из жаб и летучих мышей, все вытерпит. Только бы снять древлянское колдовство с сердца!

– Подействует сразу?

– Сразу, как только, – ответила ведьма туманно. – Прежде чем выпить, тебе все равно понадобится вернуться, взглянуть на эту женщину… Она красива?

– Нет, – вырвалось у Ингвара. – Нет! В том все и дело!.. Это колдовство, я околдован!

– Ты это знаешь?

– Чую. Иначе почему у меня так болит сердце? Почему я иссыхаю на глазах? Уже мои воины замечают. Еще не говорят, но я вижу, как смотрят. Да и какой я воевода, если не о битвах думаю, а об этой рыжей…

– Рыжие богам угодны, – заметила ведьма.

– Рыжие все ведьмы, – возразил он горячо. – Ты тоже наверняка была рыжей! Теперь не разглядишь, а она сейчас в самом расцвете своей злой красоты.

– Так она красива?

– Нет, – повторил он зло. – Это колдовство, а не красота! Красивыми могут быть только маленькие женщины с золотыми волосами… до пояса, а то и до пят. А глаза чтоб голубые или карие… А эта – здоровая как конь, рыжая, глаза серые, но от злости могут становиться зелеными, как у твоего кота. Злая, того и гляди укусит или хотя бы поцарапает. И если мое сердце болит по ней, то что это, если не порча?

Ведьма поставила на огонь глиняный горшок, налила воды и набросала трав и листьев. Ингвар смотрел жадно, даже сглотнул слюну. Запах от трав терпимый. Может быть, его случай совсем простой, даже не понадобится добавлять в горшок жаб, кожанов, жуков и мух…

– Рубины мне ни к чему, – сказала ведьма, не поворачиваясь. – А серебряные гривны возьму. Имеются?

Ингвар торопливо развязал калитку. Ведьма бесстрастно смотрела, как он достал серебряные прутья, но во взгляде все же блеснуло одобрение, когда он швырнул на стол, не торгуясь. Либо богат, либо припекло так, что света белого не видит. А скорее всего и то и другое.

Когда варево было готово, ведьма налила в крохотную баклажку, с лесное яблоко размером, заткнула деревянной затычкой:

– Держи!

Ингвар принял трясущимися руками:

– А когда пить?

– Как вернешься.

– Может быть, сразу? – взмолился он жалким голосом. – Сейчас? Мочи нет! Я еще добавлю, только кивни.

Ведьма непреклонно покачала головой:

– Подействует, если будешь тверд духом.

– Я тверже своего же слова!

– Нет, сейчас ты слаб, аки весенняя муха. Ты должен вернуться, взглянуть ей в глаза. Именно в ее колдовские глаза! И уже потом, если все еще будешь тверд, пей отвар. И лишь тогда всю твою… твое наваждение как рукой снимет.

Ингвар бережно спрятал драгоценную баклажку на груди. Сердце стучало часто, захлебываясь, словно его трепала лихоманка. Его снова бросило в пот, и он впервые почувствовал, насколько же ослабел, если задыхается и потеет от малейших усилий.

– Благодарствую, бабушка, – сказал он от всего сердца. – Ты мне вернула жизнь.

– Не знаю, – проворчала ведьма и добавила странно: – Может быть, отняла… Не вздумай вылакать по дороге! Как бы ни щемило, как бы ни горел в огне, потерпи, пока не увидишься с нею. Отвару тоже помощь надобна. Будешь тверд, подсобит. А слабым сами боги не помогут!

Как он ломился обратно, не помнил. Павка потом рассказывал, что как озверевший лось в весенний гон. Треск и топот бежали впереди его за версту. Сперва решили было, что лазутчики лазутчиками, а он случаем на бабку наткнулся да содеял что лихое, а теперь за ним ее кот гонится, а то и нетопыри клюют в темечко. Потом решили, что бабка клад указала, а он спешит вырыть, пока хозяйственный Асмунд не дознается.

Боян успел даже коней поймать, седлать начал. Молодой воевода всегда добивался того, за чем ходил, и гридни уже знали, что сейчас поскачут обратно.

Когда Ингвар показался из-за деревьев, Павка заливал костер, откинувшись назад и широко расставив ноги, а Боян уже повел коней встречь воеводе. Он с неодобрением оглянулся на Павку:

– Боги накажут за невежество!

– Поленятся, – оскалил зубы Павка в наглой усмешке. – Мы теперь у славян, а здесь боги ленивые.

– Боги долго терпят да больно бьют!

– То хазарские. А эти не мелочные, поди.

Ингвар, отводя взгляд, вскочил на подведенного ему коня, подобрал поводья. Гридни поспешно садились в седла. Захочет воевода сказать, отыскал ли следы, скажет сам. Но могет быть дело тайное, к примеру – узнать, что задумал хазарский каган.

Лесная дорога пугающе быстро бросалась под копыта, норовила ускользнуть на поворотах. Копыта стучали глухо, эхо тут же исчезало в дуплах и среди корявых ветвей. Дружинники резко бросали коней в стороны, следуя всем изгибам, прижимались к гривам, когда над головами проносились острые сучья, ветви хлестали по сапогам и конским бокам, но мчались так же стремительно, оставляя за собой запах свежей листвы и растоптанных на обочине тропы ягод.

Кони шли лихим наметом, радуясь, что темный лес остается за спиной, а впереди вот-вот вынырнет солнце, уже чувствуется его дыхание, луг, будет колодезная вода и сочный овес в кормушках. Ингвар незаметно, или думая, что делает незаметно, щупал баклажку, и сразу же сказывалось действие колдовского отвара: он чувствовал облегчение, чуть ли не щенячью радость.

Пир в тереме Ингвара продолжался, время от времени вспыхивая с новой силой, как костер, в который подбрасывают новые охапки хвороста. Под утро Ольха потихоньку ускользнула из-за стола. Ее все еще трясло, даже руки дрожали.

Да, замысел Ингвара и великого князя осуществился. Ее выдали замуж здесь, в плену. Вернее, обручили. Но мало надежды, что дальше что-то сорвется. Русы упорны и настойчивы во всем. Если она сама что-то не предпримет…

Но дело в том, подумала она смятенно, что ей самой не хочется ничего предпринимать. В плену из княгини превратилась сперва в женщину, которая борется за свободу, а теперь даже за свободу не бьется… Как-то незаметно вкралось желание ничего не делать, дождаться дня, когда этот бритоголовый с серьгой в левом ухе снова схватит ее сильными руками. Прижмет к груди, вопьется твердыми горячими губами в ее губы, что сразу же начинают таять, как воск.

Она ощутила, как горячая краска то ли удовольствия, то ли стыда снова прихлынула к щекам. «Что я делаю? – подумала она смятенно. – Я живу как простолюдинка». Это они слепо следуют своим желаниям. Они рабы не только князей, но и своих «хочу». А настоящие женщины позволяют себе лишь то, что не ранит их чести и достоинства. У них больше запретов. А она не только настоящая, но еще и княгиня! И пока еще не предавшая свой народ. Пока еще.

Отсутствие Ингвара она заметила на пиру сразу же, не удивилась. Его ненависть к ней, древлянке из враждебного племени, только усилилась после обручения, если там есть куда усиливаться. А великого князя возненавидит вовсе. Еще бы! О женитьбе не помышлял, а когда возжелает, то явно будет сватать царьградскую царевну, не меньше. Или из этой, как ее, Бухары. Сейчас либо пьет в одиночестве, чтобы ее не зреть, либо ускакал к девкам, чтобы полечили уязвленную гордость.

Она стиснула кулачки. Почему-то мысль, что этот враг ищет утешения у дворовых девок, пусть даже у боярских дочерей, ожгла, как вылетевший из костра уголек. Впрочем, разве он лучше других мужиков? И что бы он ни говорил о различии между мужчинами и мужиками, он ведет себя как простой мужик.

Сон не шел долго, несмотря на усталость. А когда забылась коротким неспокойным сном, и тогда ее пальцы сжимались, ноги подергивались, а губы складывались, словно пыталась выговорить чье-то имя.

Ее не тревожили, проснулась сама. Снизу доносился постоянный шум, там пели и плясали, звенело железо. Кто-то с кем-то дрался на мечах, на потеху или за что-то оскорбившись, слышались подбадривающие голоса.

Она сошла по другой лестнице, прокралась мимо распахнутых дверей главной палаты. Оттуда пахнуло таким мощным запахом вина, медовухи и браги, что Ольха пошатнулась. Еще и ароматом крепкого мужского пота: за столами трудились не менее усердно, чем на ратном поле.

На заднем дворе резали скот, потрошили птицу, жарили тут же на кострах, в очагах, пекли на камнях, жарили на вертелах. Зверята строго поучала молодую девку:

– Птицу надо покупать свежую, поняла? Мало ли что несвежую отдают почти задаром! У свежей птицы глаза полные и блестящие, кожа сухая, не скользкая. И везде одинакового цвета. У молодой птицы грудная кость гнется во все стороны, кожа белая, а волоски короткие, их мало. Жир белый, а не желтый… Запомнила?

Девка кивала, глаза были вытаращены.

– Да-да, белый, а не желтый…

– То-то. Когда потрошишь, смотри не раздави желчный пузырь. Иначе мясо пропитается страшной горечью. Даже собаки есть не станут. Если же ненароком раздавишь, то спешно прополоскай в нескольких водах… а потом отдай челяди. В главную палату не неси!

– Да-да, все сделаю, матушка!

– Чтобы мясо птицы было свежим и нежным, надо резать за несколько дней, затем повесить в холодное место. Ну а ежели время не терпит, как вот сейчас, то влить им в клюв уксуса, запереть, но так, чтобы могли двигаться. Через два-три часа зарезать, выпотрошить и готовить. Мясо будет чрезвычайно рассыпчато и вкусно.

Глаза девки были ошалелые, вряд ли запомнила хоть половину из того, что сказала опытная ключница. Ольха пожалела, вмешалась:

– День добрый, Зверята. Добро ли почивала?

Зверята оглянулась, похожая на лютого зверя, но, узнав Ольху, расплылась в улыбке. Всплеснула руками:

– Ты чегой-то встала? Я велела девкам ходить на цыпочках, буде окажутся близь твоей комнатки.

– Не спится, Зверята. Гостей много.

Глаза старой ключницы были хитрые.

– Что ни говори, но мы, женщины, все равно не забываем…

– Чего? – насторожилась она.

– Что мужчин надо кормить. Своих, чужих, заезжих, даже врагов. Без нас запаршивеют, исхудают, коростой зарастут. И в таком тряпье ходить будут, что ворон вместо пугал доведут до икотки. Что-то не так здесь?

Ольха помялась, не хотелось снова влезать в чужое хозяйство, один раз уже поддалась этому женскому чувству, так тут же русы решили, что гордую древлянку покорили, подчинили и могут сесть на шею и ножки свесить.

– Зайцы, – сказала она наконец.

– Что с ними? – всполошилась Зверята.

– Да так… В ваших краях они не водятся?

– Как не водятся? Зайцы везде водятся, – ответила Зверята. – Правда, у нас больше рыбу умеют готовить. Такое жарят, пекут и варят, что свои пальцы проглотишь, не заметишь… А зайцы? Зайцы попадутся, едим. Просто жарим и едим.

Ольха с облегчением засмеялась:

– Тогда понятно. А я уж решила, что лезу в чужие секреты. Зверята, зайцы вообще все самые вкусные – это горные, а в низинах похуже. А твои люди купили низинных. Русак всегда вкуснее беляка. От заморозков до середины зимы – самые вкусные. Зайцев лучше добывать… или покупать молодых. До года. Чтобы узнать вкусность, надо переломить переднюю лапку. У молодых сочных зайцев – толстые колени, короткая и толстая шея. Старые зайцы длинные и худые. Заяц должен пролежать в шкурке не меньше трех дней, а потом, не снимая шкурки, надо его выпотрошить. За два дня до такого вот пира отрезать лапки и начать стягивать шкурку от задних лап, выворачивая кожу и доходя так до ушей. Счистить сгустившуюся под кожей кровь. Снять несколько пленок, которыми покрыт заяц. Последнюю кожицу снять осторожно, ножиком, чтобы не повредить мяса. Голову и передние лапки отрубить вовсе…

Зверята кивала, в глазах было расчетливое выражение. Запоминала, что-то прикидывала, загибала пальцы.

– Жарить их столько же?

– Да. Перед жарением вымыть, очистить, натереть солью… Да-да, сразу натереть, а не потом солить, когда снимешь с вертела! Дать подрумяниться, пока споешь дважды о храбром Мраке и верном Кузнечике.

Зверята широко улыбнулась:

– Чувствую, теперь гостей вовсе из-за стола не выгонишь! А тебе, княгиня, лучше бы показаться в гостевой палате. Хозяин куда-то ускакал, а ты…

– Что – я?

– Ну, – замялась Зверята, – раз обручены, должна как-то заменять. Другая бы не смогла, я таких женщин не знаю, а ты сможешь. И все гости тебе рады.

Ольха покачала головой:

– Я помню, кто я здесь. И не называй меня княгиней.

Глава 32.

Она бесцельно побродила по двору, где все заволокло дымком, пахло паленым пером, подгорелым мясом, смолистыми дровами и сдобными кореньями. Постояла возле дюжего парня, тот на ее глазах зарезал крупного молодого кабанчика, опустив в кадку с холодной водой, потом чуть-чуть подержал в кипятке, осторожно соскоблил ножом, чтобы со щетиной не слезла и кожа, опалил соломой. Быстро и умело разрезал от шеи, выпотрошил, вымыл.

Ольха удивилась, что он не добавил ни кореньев, ни ароматных листьев, ни душистой травы, но когда присмотрелась, поняла. Сам по себе подсвинок был настолько нежен и сочен, что все травы только могут отбить его нежнейший вкус.

Парень оглянулся, подмигнул:

– Угадай, для кого?

Ольха наморщила нос:

– Для воеводы Асмунда?

– Точно. Он так жрет, что для него и готовить одно удовольствие.

Она некоторое время смотрела, как свиненок быстро зажаривается, распространяет вкусные запахи. Парень не давал стечь жиру, кожица зарумянилась, стала коричневой, пахла одуряюще, и у Ольхи тоже потекла слюна, когда представила, как захрустит эта корочка под пальцами Асмунда, как из-под нее вырвется облачко одуряюще пахучего пара, а сочная жижа потечет, потечет…

– Когда изжарится, – напомнила она, – не забудь прорезать ножом спинку до кости. Кожа останется сухой и не потеряет сочного хруста.

– Я не рус, – ответил парень гордо, – наше племя только тем и жило, что диких свиней на своих полях било. Даже в лес ходить не приходилось! Умеем готовить их по-всякому. Я этого начиню гречневой крупой-ядрицей, подрумяненной, прожаренной в масле, а вон того… видишь, моя бабушка готовит?.. поросячьей и телячьей печенкой. Тоже прожаренной, истолченной с маслом, луком и чесноком. Асмунд еще и третьего запросит!

Бабушка молодого повара, сухонькая сморщенная старушка, часто переворачивала тушку, прокалывала самую толстую часть, проверяя готовность, но все еще выступала кровь, и она поливала квасом, еще больше умягчая сочное мясо.

Улыбнулась Ольхе беззубым ртом:

– Милая ты моя, лесная красота!

В ее голосе было столько участия, что Ольха спросила тихо:

– Как вам здесь?

– С русами? – догадалась старуха. – Да свыклись. Я ведь и до них тут работала. Как сейчас помню, когда ворвались в город. Этот Олег хитростью захватил город!

– Как?

– Хитростью да подлостью, – повторила старуха с нажимом. Глаза ее блеснули старой враждой. – Кияне не знали нашествий со времен… даже не знаю. Говорят, вообще никогда и никто не захватывал наш город!

Ольха спросила осторожненько:

– А как же… Аскольд и Дир?

Старуха посмотрела с такой злостью, что Ольха невольно отшатнулась. До этого казалось, что местные притерпелись к русам, относятся уже равнодушно. Правда, она и разговаривала только со Зверятой.

– Те вошли без оружия, – почти выкрикнула старуха. – Их была горстка!.. Даже если бы и хотели захватить город, как бы сумели? Потому и не пытались. Вообще шли в Царьград наниматься на службу. У нас попросились пожить с неделю, починить ладьи, купить еду на дорогу… А потом как-то внезапно напали хазары. Прямо в поле похватали молодых девок, парням повязали руки. Наши не успели за мечи схватиться, а эти русы, что оказались вблизи, вскочили на коней и ринулись в бой. Хазары не ожидали пришельцев, сразу и добычу выпустили, и сами, кто успел, восвояси… Тогда Аскольда спасенные от полона на руках в город принесли! А на другой день вожди и волхвы посоветовались и говорят русам: что искать в далеком Царьграде? Оставайтесь у нас. Будьте князьями, пусть ваша дружина стережет град. Мы и своих парней в нее дадим. И прокормим!

– И что ответили русы? – спросила Ольха, затаив дыхание.

– Не все соглашались остаться. Аскольд сам рвался в Царьград, где сердце мира, где чудеса и теплые моря. И многие из русов настаивали идти туда. Только мудрый Дир, он был постарше и спокойнее, сказал насчет синицы в кулаке, как-то переломил остаться. Правда, с десяток все же ушло, но остальные остались и жили в городе по нашей правде, обид не чинили. Девок брали наших в жены, да не умыканием силком, как у вас, древлян, и не умыканием по сговору, как у тиверцев, даже не по-полянски, то исть по уговору с родителями, а по-своему – по любви и согласию. Это нашим девкам вовсе по душе пришлось. А дети их уже были не русами, но и не полянами, а звались русичами.

– По любви и согласию, – прошептала Ольха. – Это у них в самом деле закон такой?

– Да, – признала старуха нехотя. – Да только недалеко с таким законом пойдут. Разве ж не родителям с их опытом виднее, кого с кем повязать? В общем, так мы жили, пока однажды не пришли еще ладьи. Всего три. Еще издали наши дозорные видели, что там груда мехов, связки шкур и богатые купцы. Потому и не подняли тревогу. А те, пристав к берегу, просили призвать князей. Аскольд и Дир явились, и тут все наши увидели, как те переменились в лице, когда увидели человека в ладье. Тот и был страшный князь Олег!

– Но как он захватил город?

– С ним был мальчонка. Олег указал на него и рек: «Вы не княжьего рода, а вот он – княжьего. И он должен править этим градом». Аскольд и Дир схватились за мечи, оба были отважные и сильные витязи. Но Олег, это сущий зверь, сам прыгнул на них с мечом… Дальше было страшно, но просто. Олег в поединке убил их, хотя те дрались вдвоем против одного, а его русы, что прятались под шкурами, тем временем бросились к воротам. Не давали закрыть, пока подоспели другие ладьи, полные воинов. Так наш великий город пал под их мечами. Пали и все русы, которые защищали Киев от Олега.

Ольха спросила после паузы:

– Эти русы, русы Олега… тоже берут женщин только по любви?

Старуха взглянула с подозрением – что-то спрашивает об одном и том же:

– Да. Но только теперь русов ненавидят. И редкая женщина отвечает на улыбку руса.

Вот она, зацепка, подумала Ольха лихорадочно. Их закон – только по любви, а ее отдают насильно! Или на пленниц это не распространяется? Все равно надо с кем-то поговорить. Со Студеном, он опять посматривает так, будто хочет поговорить. Или с добрым Асмундом. Даже с хитрым Рудым можно…

– Страшные люди, – прошептала она.

– Страшные, – подтвердила старуха с готовностью. – Колдуны!

– Даже колдуны? – переспросила Ольха, по телу пробежала дрожь.

Конечно, колдуны, недаром же в его присутствии совершенно не помнит, что лепечет, ее бросает то в жар, то в холод, не может не смотреть в его глаза, а когда смотрит, то готова либо убить его, либо броситься на шею. Это наверняка значит, что ее обереги борются с его колдовством. Однако их сила постепенно слабеет в борьбе с его темными чарами!

– Колдуны, – сказала старуха убежденно. – Иначе как бы побили наших богатырей?

– Они сильны, – признала Ольха неохотно.

– Но не настолько, чтобы победить все наше войско! Русов явилась горстка, но они побили, побили всех! Так не бывает.

Ее старческие глаза блеснули свирепой гордостью. Она, судя по ее глазам и учащенному дыханию, перенеслась в те славные годы, когда здесь еще не было захватчиков. И когда они явились, когда хитростью ворвались в город, была великая сеча… И многие славянские витязи показали себя равными богам войны, многие были, как пардусы, легки и отважны в бою…

Она не простого рода, подумала Ольха. Простолюдинка так долго не хранит зло. Этой было что терять. Она все еще не привыкнет, что стала простой челядницей.

– Ты не полянка, – сказала старуха внезапно. – Когда-то наши племена бились смертным боем… но сейчас не до вражды и кровной мести. Тем более что никто не вспомнит даже, из-за чего началось. Сейчас вы, древляне, такие же. И я как-то хочу помочь.

Ольха смотрела недоверчиво. Потом вспомнила, что у челяди везде глаза и уши. Челядь иной раз знает больше живущих в доме бояр или князей.

– Помочь бежать?

– Бежать? – переспросила старуха с недоумением, словно только сейчас услышала такое незнакомое слово. – Разве отсель убежишь? Я слышала, что земли древлян за тридевять земель, а по дороге к ним надо пройти три десятка племен, а там везде отряды русов…

– Сколько же у них войска? – усомнилась Ольха.

– У страха глаза велики, – призналась старуха. – Но тебе все равно не пройти. Даже здесь не выйти. Русов мало, но они в самых нужных местах. Это они умеют! Где наши скопом, там у них иной раз один управляется.

– Так в чем же…

– У меня сестра – колдунья. Про нее говорят, что по ночам в кошку перекидывается и чужих коров ходит доить, но это враки. А вот как она тучу как-то от нашего поля отогнала, я сама видела! Я попрошу дать тебе оберег. А то и отвар какой нужный.

Ольха ощутила, как горячая кровь, густая, как кипящая смола, хлынула ей в лицо. Она стиснула кулачки и прижала к груди:

– Правда? У нее есть средство?

– Есть, – подтвердила старуха с гордостью. – Эх, мало у нее силы. Она сейчас готовит обереги и супротив других. А пока что у нее есть только против самых главных. Ну, самого Олега, Асмунда, Рудого, Ингвара…

Сердце подпрыгнуло. Ольха спросила дрожащим голоском:

– Ингвар… тоже среди главных?

Старуха проворчала, на сморщенном лице была смесь ненависти и восхищения:

– Он хуже всех. Тем, что хорош.

Ольха раскрыла глаза шире.

– Как это?

– Кому не нравится отвага? – сказала старуха нехотя. – А это в нем признают даже враги. И в слове тверд. Если дал, сами боги не заставят отступиться. Таких уважает даже подлая в клятвах дрягва… Ест то, что и ратники, спит в походах на конской попоне, первым бросается в бой, последним выходит. В его дружине русов, стыдно сказать, меньше трети.

Ольха ахнула:

– Как так?

– За ним идут и наши дурни, – признала старуха с той же неохотой. – Молодые, подвиги им подавай… Правда, не только поляне польстились. Там и кривичи, тидричи, есть даже урюпинцы… От племен своих отказались, от богов родимых! Идут за этим кровавым псом… аки за новым богом! Тьфу! Ладно, милая. Завтра вечерком жди. Я обернусь быстренько. Сестра хоть и за городом, но сразу за днепровскими кручами. Ну там, где Днепр рэвэ ревучий.

После ее ухода Ольха снова не находила места. Если в дружине Ингвара больше местных, то могли бы сговориться и перебить всех? Например, сонных. Так почему же не сделают? Не по трусости же? Даже поляне и тидричи хоть и враги древлян, но их можно обвинить в лени, тупости, но не в трусости!

Когда раздался стук копыт и прогремели радостные крики челяди, она ощутила, как учащенно забилось ее сердце.

Донесся звучный голос Ингвара, немного хрипловатый с дороги. Тут же снова застучали копыта, и кто-то бегом, звучно шлепая лаптями, бросился в сторону конюшен. Заходящее солнце показывало, что хозяина крепостицы не было почти весь день.

Выглянула украдкой, отроки по двору уже бегом водили трех коней. Вороного жеребца она узнала, а еще двоих, похоже, видела под Павкой и Окунем или Бояном. Значит, он ездил развлекаться… или утешаться не один.

Она отпрянула от окна, отбежала к противоположной стене. Словно бы внутренним взором видела, как он бежит через сени, чуб развевается сзади, в глазах яростный огонь, затем стремительно несется вверх по лестнице, так непохожий на древлянских бояр, что даже в палатах стараются двигаться важно и величаво. Вот врывается на верхний поверх, где видна ее дверь…

Она слышала нарастающий грохот его сапог. И когда дверь с грохотом распахнулась, древлянская княгиня с надменным видом сидела за столом. Перед нею лежали деревянные дощечки, летописи, свертки бересты. Она рассматривала их настолько усердно, что не подняла голову даже на грохот подкованных сапог.

– Добрый вечер! – проревел он злым голосом.

Она ответила, не поднимая головы:

– Только что виделись.

Его голос был сдавленным от ярости:

– Только что?.. Это было еще вчера!

– Да? – удивилась она. – А мне казалось, что врываешься сюда сто раз в день. Как будто не помню, что я в плену, а ты – мой тюремщик.

В ее голосе было столько отвращения, что его будто ударили льдиной. Хрипло произнес:

– Я сегодня был за сорок верст отсюда… Но я пришел не за этим.

Она медленно подняла голову. Он стоял перед ней напряженный, раздвинув ноги. Лицо было злое, но на этот раз на нем проступило странное облегчение. Он прямо впился своими синими глазами в ее ясные серые, смотрел жадно, будто пытался увидеть в них ту жилку, дернув за которую можно умертвить сразу.

Так, скрестив взгляды, они замерли. Наконец Ингвар медленно вздохнул, с удивлением чувствуя, как раздвигается сведенная судорогой грудь. Легкая волна тепла прошла по всему телу. «У меня есть отвар, – напомнил он себе счастливо. – Я могу освободиться от ее темной колдовской власти!».

Она с удивлением и беспокойством видела, как в его глазах разгорается злое торжество. Губы дрогнули и чуть раздвинулись в усмешке.

– Князь послал гонца в твое племя.

– С чем? – спросила она, сразу похолодев.

– Догадайся.

– Он это сделал… И вы думаете, что мое племя покорится? Да мои братья…

– Они еще сосунки, – напомнил Ингвар пренебрежительно.

– У них есть наставники, – возразила она горячо. – Есть воеводы. С одним из них ты разговаривал. Они возьмутся за оружие!

Его рука дернулась к поясу. Калитка топорщилась от баклажки. «Выпить прямо сейчас», – мелькнуло в голове. Нет, выкажет слабость в ее присутствии. А для нее это лишний повод торжествовать.

– Увидимся за трапезой, – буркнул он.

– Разве пленница может перечить? – сказала она.

Он стиснул зубы так, что перекосилось лицо, повернулся и почти бегом вышел. Дверь хрястнулась о косяк так, что посыпалась труха, а потолочные балки заходили ходуном.

Уела, подумала она, но прежнего торжества не ощутила. Или не столь сильное. Почему-то его бесит, когда она называет себя пленницей. Тем более что когда это заметила, то стала упоминать чаще.

А Ингвар почти бегом поднялся в свою комнату. Павка распахнул перед ним дверь, Ингвар рявкнул:

– Я устал, отдыхаю!

– Понятно, – ответил Павка. – Муха не пролетит!

– Главное, никого не пущай ко мне.

Он захлопнул дверь и, не раздеваясь и не садясь, торопливо сорвал с пояса калиточку. Баклажка набралась его тепла, пробка разбухла, ни капли не было потеряно за бешеную скачку.

На широкой ладони баклажка выглядела крохотной, но отвар в ней обещал спасение. Пальцы сами по себе ухватили пробку. Он чувствовал шероховатую поверхность дерева, его тепло.

– Сейчас, – сказал он, – сейчас…

Но пробка оставалась на месте, и он чувствовал, что не торопится ее вытащить. Это раньше, когда спасение было далеко, он отчаянно торопился то ли выпить отвар, то ли обвешаться оберегами, то ли вообще уйти в волхвы. Но сейчас, когда вот он, отвар, сам уже почувствовал облегчение и некоторый стыд. Мужчина должен выстаивать без колдовства. Правда, она сама навела на него порчу, но обереги как-то предохраняют.

После паузы он замедленными движениями, словно удивляясь себе, вложил баклажку на место. Она предохраняет и оттуда. Пусть не так сильно, но и он должен бороться против подлого колдовства! Если научится бороться, это может пригодиться на войне. Во имя создания великого государства по имени Новая Русь.

«А если начну сдавать, – сказал себе, чувствуя себя как-то странно, будто не выстоял в борьбе с колдовством, а как будто поддается ему, – то тут же выпью ведьмин отвар. Даже если вокруг будут дружинники, князь Олег и все волхвы Киевской Руси! На виду у всех».