VII. Моту и Хако — Похищение пакета № 1047.

Будимирский жестоко ошибся, однако, полагая что оба японца, которых он видел на пристани отправились с «Генерал Шанзи». В последнюю минуту перед отплытием катера один из них скрылся в тени фонаря и, незаметно выбравшись на набережную, исчез в темноте. Так было условлено у консула еще. Член великой секты и горячий поборник идеи «Восток для сынов Востока», этот дипломатический чиновник отдал себя в полное распоряжение своих соотечественников, агентов секты, уполномоченных ее главным советом и жрицей следовать за мистером Найтом, «который, вероятно, не раз будет менять свой вид», сообщать куда следует о каждом его шаге, устранять с его дороги всякого рода препятствия, стараясь, однако, быть неузнанными им, в случае же неудачи в последнем отношении помогать открыто, но немедля сообщать об этом. К препятствиям, которые следовало устранять всеми силами, Ситрева отнесла, и даже особо подчеркнула, могущие оказаться посторонние влияния, в особенности со стороны женщин…

Изложив эти инструкции консулу и присовокупив, что Ситрева во всех прочих отношениях безусловно доверяет Будимирскому, то бишь мистеру Найту, едущему в Европу с великой миссией, Хако потребовал помощи консула для устранения первого препятствия и рассказал, в чем оно состоит.

— Так, так, дорогие братья мои, — но что же я могу сделать? Донесение пойдет почтой на «Генерал Шанзи», — вы не ошибаетесь, и под охраной французского почтового чиновника, — я тут бессилен! — ответил консул.

— Нет, этот чиновник при вашей помощи окажется в наших руках, — возразил Моту. — Возьмите ваш бланк и напишите то, что я вам продиктую…

Через 10 минут консул подписал и приложил печать к следующему «отношению», адресованному французскому генеральному консулу в Гон-Конге:

«Предъявители сего кандидаты прав Хако и Моту отправляются по распоряжению императорского правительства в Европу изучать государственную службу во всех ее многообразных отраслях и между прочим службу почтовую, недостаточно еще совершенную в Японии, для которой в этом отношении лучшим образцом может служить прекрасно организованная почтовая служба Франции, почтенным представителем которой здесь являетесь ваше превосходительство. Ввиду того, что гг. Хако и Моту отправляются сегодня на стимере "Генерал Шанзи" французской компании, я имею честь просить вашего распоряжения почтово-пароходному чиновнику о допущении гг. Хако и Моту к ознакомлению и подробному изучению способов хранения, упаковки, перевозки и регистрации в пути французской почты».

Подписав эту бумагу, консул самодовольно потер руки. Он исполнил свой долг перед сектой, не совершая ни малейшего проступка по долгу государственной службы, так как Хако и Моту действительно принадлежали к той категории молодых людей, которых Япония посылает по окончании ими высшего образования на все четыре стороны земного шара наблюдать и изучать все полезное для перенесения и укрепления на японской почве, — что же совершат Хако и Моту на борте «Шанзи» — консулу не было дела.

— Остальное, конечно, ваше дело! — заметил он. — Вы, вероятно, составили уже свой план, и мне остается лишь вам пожелать успеха. Добрый путь!

— Поеду я один! — перебил его Моту. — Хако останется здесь, — ему нужно другое препятствие устранить…

Консул вопросительно взглянул на последнего.

— Ваша помощь в этом деле может скомпрометировать вас, — я один обойдусь, — ответил Хако. — Помощь мне вообще не нужна, Моту же, которому трудно обойтись одному, надеется найти помощника из мелких наших агентов здесь…

— Найдете, найдете… — улыбнулся консул. — Да позвольте, я недавно визировал паспорт одному дженрикши, подавшему мне условный знак… Я сейчас найду в книге его имя и адрес. — Консул порылся в книгах, — Гата-Ми, — стоянка на углу Peddar и Queen Street, — добавил он.

Хако и Моту простились с консулом и, пройдя два-три квартала, остановились на углу указанных улиц перед «биржей» дженрикши.

— Гата-Ми! — крикнул один из них, и к ним подкатил колясочку малорослый, но широкоплечий японец в обычной ливрее рикши.

Хако сложил известным образом пальцы правой руки и поднял ее, как бы поправляя свой цилиндр. Дженрикши понял знак, быстро ответил таким же и поклонился.

Хако и Моту сели в колясочку, и когда рикши обернулся к ним с вопросом, Хако тихо сказал ему:

— В такой чайный дом, где мы можем с тобой поговорить наедине.

Колясочка помчалась и минут через двадцать остановилась в китайском квартале, перед дверями богато декорированного растениями, цветами и разноцветными вывесками-знаменами чайного дома. «Хозяин наш» успел предупредить дженрикши, высаживая седоков и показывая на китайца-старика, в толстого стекла очках на носу, сидевшего в приемной у двери, на низеньком табурете.

На веранде хозяйской половины, за трельяжем, был уютный уголок, куда едва-едва доносились струнные бренчанья гейш, занимавших посетителей на другом конце дома, где Хако, Моту и Гата-Ми могли свободно поговорить между собою, попивая желтый чай и рисовую водку, которою угощал их почтительно державшийся в стороне хозяин.

Японская компания вскоре разошлась, однако, чтобы собраться вечером у пристани.

Моту и Хако, зайдя сперва зачем-то в аптеку и к дрогисту, направились к французскому консулу и вручили ему отношение японского консула.

«Черт бы их побрал этих желтокожих, — подумал француз, прочитав бумагу. — Всюду они тычут нос и всему мы их учим на нашу шею». Тем не менее он написал и подписал распоряжение почтово-пароходному чиновнику «Генерал Шанзи» допустить японских подданных, кандидатов прав, Хако и Моту «к ознакомлению и изучению способов хранения, упаковки, перевозки и регистрации в пути французской почты». Японцы удалились, пообедали вместе, переоделись и приказали доставить их несложный багаж на пристань, где их ждал уже в приличном дорожном костюме Гата-Ми, который на «Генерал Шанзи» должен был играть роль Хако, остающегося в Гон-Конге. На одном из катеров вместе они отправились к стоящему на рейде пароходу, а Хако, как мы говорили, исчез на набережной, откуда он прекрасно видел, однако, как последним отплыл катер с мистером Найтом и постарался запечатлеть в памяти своей физиономию красавца-метиса, в красной феске, управлявшего катером.

«Занавески у рубки задернуты, — она, конечно, там, а в том, что она увозит его в Макао — не может быть сомнений, — завтра я их найду там» подумал юркий маленький японец и отправился на телеграф, откуда подал на имя тянь-тзинского японского консула длиннейшую шифрованную депешу, заплатив за нее около 10 фунт. стерлингов.

«Передайте кому следует», так начиналась депеша, а затем кратко излагалось все происшедшее с Найтом-Будимирским, Хако и Моту до этого вечера. В заключение Хако спрашивал немедленного ответа, следует ли считать красивую женщину препятствием, которое следует устранить. После этого Хако вернулся к пристани, взял свой багаж, хранившийся каким то дженрикши, и на одном из «Gambling Stеаmеr'ов» (игорных пароходов) переправился через залив в восточно-азиатское Монте-Карло, т. е. Макао, где и заснул сладким сном в отведенном ему номере грязной португальской гостиницы.

Моту и Гата-Ми в это время давно уже были на «Генерал Шанзи» и тоже спали, комфортабельно устроившись в кабине первого класса.

Утром на другой день, когда «Шанзи» был далеко уже в открытом море, Моту и Гата-Ми после первого завтрака с бумагами в руках представились старику командиру парохода, настоящему морскому волку, с традиционными во французском флоте бакенбардами-котлетами.

На сносном французском языке Моту объяснил, что им нужно, прибавив, что его компаньон Хако по-французски не говорит, почему во Франции, между прочим, займется и языком, пока же при изучении почтовой службы он, Моту, будет переводить объяснения чиновника своему компаньону на японский язык.

В море свежело, капитан был очень занят, а потому, приказав позвать почтового чиновника, передал ему с рук на руки японцев.

— Очень рад, Жак Бредуйль, — знакомился молодой чиновник в шелковой светло-сивой паре, с живыми глазами и маленькими, но бойко встрепанными усами.

— Хако! Моту! — рекомендовались японцы.

Молодой француз-южанин, только недавно выдержавший экзамен на звание «служащего 2-го класса» по министерству почт и телеграфов, сразу вошел в свою роль учителя и рассыпался перед своими новыми учениками в любезностях по адресу молодой и беспримерно прогрессирующей нации, «азиатской Франции».

Так же любезны были и японцы, и потому неудивительно, что через четверть часа они сидели в кабине Жака Бредуйля, рядом с почтовым отделением, и пили сперва виски с содовой водой, потом шерри-коблер, затем абсент перед вторым завтраком, шамбертен и кло-де-вужо…

После завтрака в кабине к кофе были ликеры, а японцы настояли на том, чтобы первое знакомство учителя с учениками было вспрыснуто, по французскому обычаю, бутылкой Grand Vin… Время между lunсh'ом и обедом прошло «в приятной беседе», точнее — в беспрерывном рассказывании анекдотов скабрезного содержания, репертуар которых у Жака Бредуйля был колоссален. За обедом пили еще, и француз-учитель не помнил наутро, когда именно он простился с японцами-учениками. В почтовое отделение в этот день они и не заглядывали.

Во второй день пути японцы завтракали и обедали в кают-компании, но в промежутках весь день провели с Бредуйлем, который страдал «катцен-ямером», усиленно пил содовую воду и читал японцам «почтовую инструкцию» для почтово-пароходных чиновников. Вечером, однако, после обеда, в кабине Бредуйля было вновь выпито очень много, так что на третий день, когда японцы явились к нему, у него «лопалась голова», по его выражению.

— Жаль, — заметил Моту, — завтра ведь мы высаживаемся в Банкоке, а нам надо со многим еще ознакомиться.

— Это пустяки, — я сейчас буду здоров, — возразил Бредуйль, и явившемуся на звонок бою приказал принести коньяку с содовой водой… Одной рюмки оказалось мало, и вскоре рядом с сифоном стояла бутылка мартеля, к которой Бредуйль и японцы усердно прикладывались.

Бредуйль оживился и бойко, перескакивая с одного предмета на другой, стал показывать японцам книги регистров и контроля. В этом занятии прошло время до lunсh'а, который компанией был съеден в кабинете Бредуйля и запит тремя бутылками старого бургундского. — «Вот учеников Бог послал, — думал полупьяный Бредуйль, — и откуда у этих чертей такие деньги».

— Ну, теперь ознакомьте нас с упаковкой, — попросил Моту.

— Прекрасно! Выбирайте любой из этих кожаных мешков, лежащих в углу, они все одинаково запакованы. Да вот берите хоть этот, побольше который, английский.

Моту и Гата-Ми подняли большой мешок и перенесли его из почтового отделения в кабину Бредуйля, «где стол был больше и распаковывать было удобнее» как заметил Моту… Из почтового отделения на палубу выходило маленькое окно, через которое пассажиры всегда могли видеть, что происходит в отделении, — это неудобство по достоинству оценено было Моту.

Бредуйль показал, как снимается печать, как пропускается цепочка через петли, как открывается замок, а затем стал вынимать пакеты, перевязанные шпагатом, под которыми сверху просунуты были препроводительные ведомости… Один пакет направлялся в Цейлон, другой в Суэц, третий в Бирмингам и т. д. Моту остановился на большом пакете, идущем в Лондон.

— Ну, из пакетов рассмотрим хоть этот, — заметил он.

— All right! — ответил Бредуйль, копируя англичанина.

— Видите, — продолжал он, — в этом большом пакете заключаются, судя по препроводительной ведомости, 43 пакета, каждый под номером, который повторяется в ведомости: вот ищите: № 7, например, «Английскому государственному банку»; № 16, что ли, — «Банку Раулинсона и К°»; № 21, — «Министерству иностранных дел»; № 33 — «Министерству колоний» и т. д.

Моту остановился на последнем и заметил: «Да, здесь направо в углу намечено красными чернилами № 33, но внизу налево имеется ряд номеров».

— А это уже дело отправителя, который опять-таки в одном пакете может отправить несколько бумаг. Мы отвечаем только за пакет такой-то, а не за его содержимое, которое проверять мы и не смеем. Чья печать на нем?

— Англо-китайского банка, — прочел Моту и вздрогнул: он был у цели.

— Ну, у этих с министерством колоний и иностранных дел всегда большая переписка.

— Я думаю, — широко улыбнулся Моту, — что оценив по достоинству аккуратность этой английской упаковки, нам следует по английскому обычаю провозгласить тост в честь королевы. А, что вы думаете?

— Конечно, а потом… в честь французской республики? — воскликнул Бредуйль.

— Прекрасно, только за королеву выпьем чего-нибудь английского, а за республику — шампанского, — добавил Моту.

— Чего же английского? Портеру, элю?

— Нет, сегодня холодно что-то. Попробуем виски с горячей водой? — предложил Моту.

— Идет!

Позвонили. Бой принес целый кувшин горячей воды, лимон, сахар и бутылку виски, и Моту стал приготовлять напиток.

— Ой! — вскрикнул вдруг Гата-Ми и стал чесать себе икру. Он быстро проговорил что-то Моту.

— Его что-то больно укусило, — объяснил тот.

— Покажите, покажите! Заверните брюки и сапог снимите! — захлопотал Бредуйль и стал помогать Гата-Ми. В это время Моту за спиной его спокойно вытащил из нагрудного кармана маленькую пробирку, высыпал ее содержимое в один из стаканов с грогом и спрятал назад пустую пробирку, после чего посмотрел на оголенную икру Гата-Ми, где ясно виднелся укол.

— Пустое, — воскликнул он, — блоха укусила, — вот и все. Берите, господа, стаканы, — и передавая стакан с грогом и порошком Бредуйлю, стал напевать «God save the queen…».

Бредуйль и Гата-Ми захохотали и стали тянуть грог.

Весело болтая, Бредуйль стал учить японцев, как заделывать мешок, но не успел он кончить операции, как голова его склонилась на стол, и он брякнулся на стул.

Моту и Гата-Ми взглянули друг на друга и молча простояли минут пять.

Потолкав Бредуйля и убедившись, что он спит как убитый, Моту заговорил:

— Замечательно натурально крикнул ты!

— Еще бы, — я полбулавки запусти л в икру… — ответил тот.

— А теперь за дело!

Пока Моту опять разделывал кожаный мешок, Гата-Ми, заперев двери, достал из кармана спиртовую машинку для щипцов, из другого — маленькую ванночку, кукольную, налил в нее горячей воды, уставил на машинке и зажег спирт. Моту уже достал пакет Англо-китайского банка, адресованный в министерство колоний. Через две-три минуты из ванночки повалил пар, и Моту дрожащими руками стал поводить пакет над паром… Облатка с печатью отстала моментально, а за ней без труда отклеился и борт конверта. В нем лежало пять бумаг разнообразного, но неинтересного для Моту содержания, и конверт с надписью «№ 1047. Конфиденциально. Его превосходительству господину министру». Моту быстро опустил в карман этот конверт и вновь заклеил пакет и прилепил облатку. Затем он достал два флакончика с какими-то жидкостями и быстро вытравил № 1047, стоявший последним из шести номеров, значащихся на пакете под почтовым номером 33.

Проделав всю эту операцию, Моту вновь заделал мешок, облегчено вздохнул и залпом выпил стакан шампанского, плеснул его и в третий стакан, опорожнил бутылку при помощи Гата-Ми и вместе с ним расположился на койке Бредуйля.

Проснувшись перед вечером, Бредуйль ужасно хохотал, увидев спавших на его койке японцев, хохотал, ужиная с ними и опохмеляясь, хохотал и на другой день, когда прощался с ними в Бангкоке.