ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Воспользовавшись окном, образовавшимся в цепи дозорных, путники беспрепятственно добрались до линии границы, обозначенной уже знакомыми им каменными истуканами. Пустое пространство, ограниченное ногами-арками ближайшего из них, никак не прореагировало на брошенный сквозь него камень. Тем не менее чувства, которые испытывал Артем, вступая под низкие, грубо отесанные своды, нельзя было назвать особенно приятными. Однако ничего примечательного не случилось. Границы Страны Максаров действовали по принципу обратного клапана, пропуская всех странствующих и путешествующих только в одном направлении: отсюда — туда.

Слыша за спиной запоздалый перезвон гонгов, они, не таясь больше, двинулись через равнину, которую, похоже, сначала долго молотили гигантскими цепями, а затем поливали горячей смолой или чем-то в том же роде. От каймы леса-сторожа, составлявшего передовой рубеж обороны Страны Максаров, не осталось ничего, кроме голых, аккуратно заточенных к вершине кольев. Не вызывало сомнения, что в не очень отдаленном прошлом на каждый такой кол было нанизано довольно кошмарное украшение, под воздействием непогоды, стервятников и естественных процессов разложения успевшее утратить свой первоначальный весьма поучительный вид. Лишь кое-где на засохших древесных стволах еще висели черепа, тазовые кости и полукружья ребер.

— Калека помнит эту битву, — как бы нехотя сказала Надежда. — В тот раз его народ выступил против максаров в союзе с жестянщиками. Огромную армию прикрывали железные машины, способные метать огонь и гремучие смеси. И вся эта армада погибла, не пройдя и десяти тысяч шагов. Машины принялись уничтожать друг друга, а затем и тех, кого должны были защищать. Стена огня стояла до самого неба. Горели даже камни. А немногие уцелевшие воины готовили для себя острые колья и сами садились на них. Невредимые помогали раненым, сыновья уступали место отцам, а вождей пропускали без всякой очереди. Двое или трое максаров, устроивших всю эту бойню, стояли на ближайших холмах и покатывались со смеху.

Артем так и не понял, чего в словах Надежды было больше, сочувствия к несчастной судьбе жестянщиков или гордости за максаров.

Пройдя мертвый лес, они вновь углубились в запутанный, ветвящийся лабиринт лощин и балок. До того, как сделать очередной привал, путники отмахали немалое расстояние, но окружающий ландшафт ничуть не изменился, разве что кое-где появились редкие кустики жесткой травы. Не верилось даже, что это уже совсем другая страна.

По поведению Надежды было ясно, что все опасности остались позади, и поэтому Артем был слегка ошарашен, когда вокруг них внезапно сомкнулось кольцо вооруженных людей, чей суровый вид не предвещал ничего хорошего. Без всякого сомнения, это были жестянщики — такие же приземистые, большеголовые и коротконогие, как и расставленные вдоль границы изваяния. (Но, естественно, в уменьшенном масштабе). На них была одежда из добротной ткани, обувь на деревянной подошве и металлические шлемы. В руках воинов сверкали не мечи и алебарды, а устрашающего вида сложные устройства. Круглые желтые глаза горели нескрываемой ненавистью.

— Стой, проклятая ведьма! — крикнул один из воинов. — Ни шагу дальше! Мы не враждуем сейчас с максарами, но они также должны уважать наши законы и не переступать без особой надобности границу.

— Ты смеешь приказывать мне? — Надежда величавым жестом запахнула свой пропыленный плащ. — Запомни, жалкий червяк, для максаров не существует границ.

Жестянщик направил свое оружие прямо под ноги Надежды. Бесшумно полыхнувшая вспышка была так нестерпимо ярка, что Артем не только ослеп, но и впал в состояние близкое к ступору. Когда же к нему снова вернулась способность ощущать и мыслить, обстановка вокруг резко переменилась. На прежнем месте осталась стоять только Надежда, возле сапог которой еще продолжало малиново светиться пятно раскаленного камня, а все жестянщики сбились в кучу вокруг смельчака, поднявшего оружие на максара.

— Это мое последнее предупреждение! — Воин хотел сказать еще что-то, но сразу несколько ладоней зажали ему рот.

— Мое тоже. — Надежда повелительным взором обвела толпу, и жестянщики рьяно накинулись на своего товарища. Похоже, они совсем не соображали, что делают. — Отберите у него оружие, а потом забейте камнями. Подобные Наглецы не заслуживают другой смерти.

— Прости его, несравненная! — вперед выступил жестянщик, отличающийся от всех остальных покроем одежды и куда более почтенным возрастом. Кряхтя, он опустился на колени, а затем лег на землю лицом вниз, крестом раскинув руки.

— А тебя, как видно, научили правилам благопристойного поведения, — усмехнулась Надежда. — Но где же ты был раньше, когда это грубое мужичье оскорбляло меня?

— Максары не раз преподавали мне уроки благопристойного поведения, — голос старика звучал сдавленно и глухо, ему все время приходилось отплевываться от пыли. — Я начал осваивать эту науку еще в детстве, когда они убили моих родителей и всех братьев. Да и у твоего отца Стардаха я перенял немало хороших манер. Особенно после того, как он велел оскопить меня за недостаточную почтительность. А в то время, когда это мужичье оскорбляло тебя, я отошел в сторонку. Ведь гнев максара неминуемо должен был обратить их всех в крошево. Вот я и хотел избежать общей участи. Почему ты не покарала этот сброд своим смертоносным клинком, Ирдана?

— Если тебе известно мое имя, значит, известно и многое другое. Например, то, что мой клинок утратил прежнюю силу.

— Известно, — старик не то чихнул, не то удовлетворенно хмыкнул.

— Но тебя и этих людишек я могу уничтожить и без помощи клинка. Запомни это.

— Я это никогда не забываю.

— Тогда встань.

— Благодарю тебя, несравненная. — Старик с трудом поднялся, но остался стоять полусогнувшись, упираясь руками в поясницу.

— Как дошли до тебя все эти известия? Но только не пробуй лгать. Ведь я могу легко прочесть все твои мысли.

— Дабы такое не случилось, человека, выходящего на переговоры с максарами, просто не посвящают в тайны. Можешь сама убедиться, я знаю только то, что имею право знать.

— Тогда смотри мне прямо в глаза! — Несколько минут Надежда буквально пожирала старика взглядом, исследуя самые сокровенные глубины его сознания. Затем она задумчиво сказала: — Значит, в последнее время Стардаха никто не видел? — эта фраза прозвучала как вопрос-полуутверждение.

— Да, несравненная. Рана, нанесенная нашим клинком, не заживает даже на максаре. Ходят слухи, что ему пришлось заменить немалую часть своего тела. Он не оправился до сих пор.

— И все-то ты знаешь, жестянщик!

— Не называй нас жестянщиками. Эту кличку мы получили от врагов. Сами себя мы зовем первозданными. А мое имя — Азд Одинокий.

— Хорошо, Азд. Но и ты не зови меня Ирданой. Будь ты хоть жестянщик, хоть первозданный, мне все равно. Для тебя слишком много чести звать максара по имени. Обращайся ко мне как принято: несравненная.

— Прости мою ошибку, несравненная. — Старик снова попытался лечь, но больше для вида.

— А теперь поговорим о вещах более серьезных. Как скоро я смогу встретиться с вождями твоего народа?

— Никогда. Все переговоры с ними ты будешь вести через меня. Сама знаешь почему…

— Пусть будет так, — Надежда нахмурилась. — А сейчас мне и моим спутникам нужен отдых и хорошая пища.

— Я обо всем позабочусь, несравненная.

Затем все первозданные, кроме Азда, покинули их. Воины, неся оружие на плечах тем же манером, каким пастухи носят свои посохи, двинулись в сторону границы, а старик повел путников в противоположном направлении. Извилистым оврагом они выбрались к дороге, гладкой и ровной, словно ее залили стеклом. Здесь их ожидал пустой экипаж, похожий на небольшие аэросани. (Калека, которому не хватало места в кабине, с трудом устроился на задних лыжах, в опасной близости от винта). Однако ехали они по этому шоссе очень недолго и вскоре пересели на громоздкую машину, передвигавшуюся по бездорожью посредством двух огромных архимедовых винтов.

— Никто не должен знать, в каких местах вы побывали, что делали и с кем общались, — пояснил Азд. — Стардах, конечно, догадается, где вы скрылись, но догадка — это еще не повод для войны.

— А как же те люди, что встретили нас? Ведь они слышали весь наш разговор слово в слово. Воля отца рано или поздно проникнет в их сознание, — сказала Надежда.

— Они смертники, несравненная. Их послали уничтожать дозорных, заметивших, как вы пересекали границу. Эти отступники приходятся нам братьями по крови. Максары приняли их на службу и превратили в сторожевых псов. За кусок хлеба и драную одежду они стерегут владения своих хозяев.

— Но ведь дозорных защищает невидимая стена. Через нее и камень не пролетит, — вмешался в разговор Артем.

— Ненависть наша обоюдна. Приняв вызов, они обязательно выйдут из-под защиты стены. Такие схватки происходят постоянно, и живыми из них редко кто выходит.

— А как же ты сам, Азд Одинокий? Или ты считаешь себя защищенным от прозорливости максаров? — в голосе Надежды прозвучала ирония.

— Я немного умею контролировать свое сознание. И едва только мне покажется, что кто-то копается в нем, нить моей жизни сразу прервется. Смотрите, — он распахнул высокий воротник, скрывавший его шею почти до ушей. — Достаточно нажать на этот обруч в нужном месте, и моя голова отделится от тела. А что можно извлечь из такой головы? Боль да ужас смерти, ничего больше.

— Ну что же, если не умеешь рубить чужие головы, имей хотя бы мужество отрубить свою.

— Ты это верно заметила, несравненная. То, что для одних безделица, для других непосильный труд. Вы с детства привыкаете испытывать на чужих головах клинки, а мы учимся совсем другому.

— А ведь твоя почтительность притворная, Азд Одинокий, — Надежда сбоку уставилась на старика своим разящим взором. — В твоих речах я угадываю презрение и насмешку.

— Значит, я и в самом деле неисправимый наглец. — Старик сосредоточенно смотрел вперед. — Только тебе опять придется простить меня, несравненная. Отрезать у меня, кроме головы и конечностей, больше нечего, а все это еще может тебе пригодиться. Да и мой разум мутить сейчас не стоит. Потеряв управление, эта машина способна погубить всех нас.

— Тогда думай, прежде чем говорить. Мысли я еще могу простить, но не слова.

— Я как раз совсем не то хотел сказать. Разговор зашел о головах. Ведь для максара чужая голова не дороже гнилой репы… Вот я и подумал… Как бы головы твоих слуг не погубили нас… Возможно, будет лучше, если…

— Это не должно тебя беспокоить, — оборвала его Надежда. — Сознание одного из них неподвластно воле максаров. А второго я всегда держу под контролем. Если Стардах посягнет на его душу, я сумею помешать этому. Кстати, вон то существо, оказывается, знает тебя. Оно только что сообщило мне об этом.

— Кто — он? — Азд опасливо покосился на Калеку. — Откуда, интересно?

— Ты был еще совсем молодым, когда он привел на помощь вам свои отряды. Вы вместе выступили против максаров и оба сумели уцелеть в той битве, которую потом нарекли Великой Бойней. Тогда его звали Иллабран. В беспамятстве он попал в плен к Стардаху и был превращен в его прислужника. То, что ты сейчас видишь, уже третий его облик.

— Не ожидал я еще раз увидеть тебя, Иллабран Братоубийца, — старик тяжело вздохнул и покачал головой. — Много я слышал о твоих кровавых подвигах во славу максаров… Хотя я и понимаю, что ты не можешь отвечать за свои поступки, лучше бы тебе здесь не появляться.

Наступила долгая тишина, которую не решилась нарушить даже Надежда.

Машина шла напрямик через солончаки и ржавые болота, но всякий раз сворачивала в сторону, стоило только на горизонте появиться каким-нибудь строениям, дымам или стадам пасущихся овец, похожих издали на упавшие с неба плоские белые облака. Рассчитывать на то, что им удастся близко познакомиться с жизнью первозданных, не приходилось — хозяева приняли все меры, дабы визит прошел в условиях строжайшей тайны. За кого они боялись? За себя? За Надежду? Артем так и не мог понять, какой смысл имеет вся эта конспирация.

Приютом для них стало просторное бревенчатое жилище, затерявшееся среди глухого дремучего леса — первого настоящего леса, который Артем увидел с тех пор, как пришел в Страну Забвения.

Прислуга сплошь состояла из олигофренов с тупыми, бессмысленными лицами. Наверное, даже самый искушенный максар не смог бы ничего извлечь из их затуманенного рассудка. Угощение Артему и Надежде подали действительно царское. (Калека местом обитания для себя выбрал глубокую берлогу под выворотнем и пищей ему, как сказочному дракону, служили живые овцы).

— Ты можешь поведать мне, несравненная, какая нужда привела тебя в Страну Первозданных, — важно сказал Азд, когда с едой было покончено.

— Объясни мне сначала, почему вы зовете себя первозданными? Не чересчур ли кичливо это звучит? Тем более для такого забитого народа, как ваш. — Надежда нервничала и, наверное, поэтому дерзила.

— Макаров всегда удивляло, что еще кто-то, кроме них, может обладать чувством собственного достоинства. Да, мы разбиты, но не уничтожены, а тем более, не унижены. Позади лежит безмерная дорога времени, и такая же дорога ожидает нас впереди. А в долгой дороге всякое может случиться… Первозданными мы называем себя потому, что первыми пришли в этот мир после того, как божественные кузнецы выковали его из осколков другого, куда более великого и справедливого, но бесславно погибшего мира. Долго народ наш был гол, бос и не умел держать в своих руках даже палку. Сменилось немало поколений, прежде чем сюда явились предки максаров во всем блеске своего великолепия, с двигающимися крепостями, со стадами чудесных животных, с семенами невиданных растений. Они научили нас письму и ремеслам, они лечили людей и зверей, тогда они могли оживить даже мертвого. А посмотри, кем максары стали теперь! Несколько тысяч кровожадных чудовищ, сидящих в своих полуразрушенных гнездах. — Старик начинал говорить тихо и терпеливо, но постепенно слова его становились все более смелыми и резкими. — Единственное, что вы еще умеете, это убивать, да еще превращать людей в послушных себе уродов! Вы забыли свое собственное прошлое, утратили способность к совершенствованию, живете только ради удовлетворения своих прихотей. Даже смертоносные клинки для вас сейчас делаем мы. Недолго вам осталось править этим миром. Рано или поздно вы передавите друг друга! Но нельзя допустить, чтобы вместе с вами погибло и все живое! Нельзя позволить Стардаху создать то, что он задумал — бессмертного и неуязвимого Мирового Зверя! Говори скорее, что ты хочешь от нас, несравненная! Совет вождей ждет от меня известий.

— Я хочу, чтобы вы вернули силу моему клинку, — раздельно произнесла Надежда, сдерживая клокочущую в ней ярость. — Или изготовили другой. Оружие нужно мне, чтобы сразиться со Стардахом. Думаю, что от этого будет выгода и вам.

— Волчица может растерзать волка, но после этого она не перестанет резать оленей. Что один максар, что другой… Но я все же посмотрю твой клинок. Дай его сюда.

Надежда вытащила клинок из-под плаща и положила на стол, среди пустых кубков и тарелок с объедками. Азд долго рассматривал оружие, не прикасаясь к нему. Затем его толстые пальцы быстро забегали по рукоятке и лезвию.

— Сделать тебе новый клинок мы не сможем. Максары знают всех мастеров наперечет и не спускают с них глаз. Да и материалы, нужные для этого, мы получаем только от них. Или это еще старые запасы, или дань, взимаемая с неведомых нам народов. В нашей земле такие металлы не встречаются. Но отремонтировать твой клинок, думаю, можно. В подвале есть мастерская со всем нужным инструментом. — Он ловко отсоединил гарду от рукояти и презрительно усмехнулся. — Здесь ковырялись грубые и неумелые руки. Скорее всего, заказ Стардаха выполнял один из отступников, пусть ослепнут его глаза! Я передам твою просьбу куда следует, несравненная. Как только придет ответ, можно будет браться за работу.

— Какой ответ? — переспросила Надежда. — Что-то я тебя не совсем понимаю.

— Тебе сообщат цену, которую мы потребуем за свою работу. Если она удовлетворит и тебя, договор будет заключен.

— Надеюсь, цена эта не будет чрезмерной.

— Чрезмерной ценой можно считать только твою жизнь. В твоем положении не торгуются, несравненная.

— Но тебе еще придется научить меня владеть клинком. Я даже не имею представления, как он устроен. Какая сила вселяется в него во время боя? Что помогает ему рассекать железо так же легко, как и стебелек цветка?

— Знаний, которыми обладают сейчас максары, уже не хватает, чтобы понять устройство клинка во всех деталях… Обрати внимание вот на это. — Азд указал на довольно неуклюжую скульптуру, весьма условно, без детализации изображавшую человеческую фигуру. Вся она была составлена из множества разноцветных шариков, ничем, кажется, не скрепленных между собой. Лишь внимательно присмотревшись, можно было заметить, что каждый шарик связан с соседними посредством тончайших прозрачных нитей. — Наше бренное тело, несравненная, впрочем, как и любой другой реальный предмет, состоит из бесконечно большого количества мельчайших частиц. — Кончиком клинка он тронул один из шариков. — Все эти частицы связаны между собой, иначе наш мир давно бы распался. В железе эти связи сильнее, в нашей плоти слабее, но, чтобы разорвать их, обязательно требуется приложить силу. — Клинок вонзился в грудь фигуры и увяз, запутавшись в проволочной сетке. — А теперь я сделаю по-другому. — Взяв из жаровни горящую головню, Азд провел ею за спиной манекена. — Как видишь, свет проходит между этих частиц беспрепятственно.

— Но когда ты уберешь источник света, это чучело останется таким же, как и прежде, — возразила Надежда.

— Верно, — согласился Азд. — Если речь идет только о свете. Но наш клинок в боевом состоянии уже не сталь, и еще не свет, а что-то среднее. Он свободно проходит между частицами любого вещества, однако безнадежно нарушает их связи. Клинком с одинаковым успехом можно расщепить человеческий волос и разрубить камень. Единственное ограничение — расстояние. Клинок действует не далее, чем на пятьдесят шагов. Все остальное я объясню и покажу тебе потом, уже на деле. А пока отдыхай, несравненная. Мой вестник с зашифрованным сообщением отправится в путь немедленно. Не старайся проследить его путь, это тебе не удастся.

— Ты уверен? — рассеянно произнесла Надежда, не отводя взгляда от клинка, все еще торчавшего в груди манекена.

— Прежде чем достичь тех, кому Оно предназначено, послание пройдет через многие руки, и не все эти руки будут руками людей.

— Как же вы меня боитесь…

— Мы боимся не тебя, мы боимся максаров.

Артему было над чем думать:

«Если Азд не лжет (а на это не похоже), значит, максары вовсе не аборигены здешних мест. Еще в незапамятные времена потеснив первозданных и другие народы, они затем отгородились от них неприступными стенами. Где же тогда их родина? И вообще, что могло заставить сильный цивилизованный народ искать счастья в чужой земле? Или вселенская катастрофа (вариант праотца Ноя), или корысть (вариант испанской конкисты). Рассуждать о том, почему максары деградировали, пока не стоит. Мало фактов, да и не мое это дело. Мне нужно найти правильную дорогу и заняться, наконец, тем, ради чего меня сюда послали. Не мешало бы осторожно прощупать Азда. Возможно, первозданные сохранили какие-нибудь письменные источники, принадлежавшие некогда максарам. Или хотя бы записали их легенды. А что имел в виду старик, когда говорил о божественных кузнецах, сковавших этот мир из осколков другого?».

Однако Азд оказался не слишком удобным собеседником. Стоило только Артему перевести разговор с общих тем на что-то конкретное, например, на историю взаимоотношений максаров с первозданными, как у старика сразу находилось какое-нибудь неотложное дело. Оживился он лишь однажды, когда Артем случайно упомянул имя Адракса.

— В ту пору, когда он уже был изгоем, по пятам преследуемым слугами Стардаха, а я доставлял в земли максаров дань, мы не раз встречались и по ту и по эту сторону границы. Уже тогда он предсказал многое, что потом случилось… Даже свою смерть.

— Я прошел вместе с Адраксом немало дорог, — сказал Артем. — Мы даже сидели вместе в подземной тюрьме Стардаха. Мне он показался… каким-то странным. Не похожим на других максаров.

— Максар с клинком в руках и максар безоружный не совсем одно и то же. Но, конечно, Адракс — это не Стардах… Что-то угнетало его. Он как будто сам искал смерти. Много раз преследователи теряли его след в неведомых краях, но всякий раз он сам возвращался к границам Страны Максаров.

— Что тут удивительного. Даже зверей тянет в родные края.

— Так то зверей… Для максара не существует привязанностей. Тем более, что эта земля не родная для них. Сколько бы поколений не родилось и не умерло в этой стране, они всегда ненавидели ее. Поэтому и вели себя здесь, как разбойники в чужом доме.

— Так где же тогда их родина?

— Наверное, они сами забыли об этом, как и о многом другом. Слышал, что в давние времена народ максаров распался на несколько ветвей и каждая выбрала свой собственный путь.

— Но что-то же заставило их покинуть обжитые места?

— Это древняя и темная история. Не то они сами погубили свою родину, не то она отвергла их… Да и зачем это знать тебе, созданию максаров? И вообще, кто ты такой? Зачем явился сюда? Почему выспрашиваешь о том, чего не положено знать чужаку?

— Я не создание максаров и не слуга им. Даже Ирдану я могу покинуть в любой момент, хотя меня и связывают с ней некоторые обстоятельства. Пришел я издалека и видел столько стран, сколько, наверное, не видел и Адракс. Но сейчас я заблудился. Это не мой путь.

— И куда же должен лежать твой путь?

— Мир, который я ищу, скорее всего, имеет немало разных названий. Но мне он известен как Изначальный. Не приходилось ли тебе что-нибудь слышать о нем?

— Нет, — резко ответил Азд. — Ничего.

— А не слышал ли ты о…

— Нет, — Азд встал, что, очевидно, означало конец разговора. — Я слаб слухом и памятью. Потому-то мне и доверили столь щекотливую миссию. Но одно я могу тебе сказать: весь этот мир сотворен не созидающей, а разрушительной силой. Для чего в него вброшены мы, несчастные людишки, остается одной из главных загадок бытия. Имеют ли к этому отношение максары, я не знаю. Но думаю, что вряд ли. Скорее всего, они такие же жертвы, как и мы. Вот и все. Больше мы на эту тему говорить не будем.

И действительно, в этот раз Артем больше не добился от старика ни слова.

Жестянщики умели измерять время, даже самые малые его промежутки, и пользовались календарем, чересчур сложным и запутанным для народа, не имевшего понятия о смене времен года, а тем более — о месяцах и сутках. Скорее всего, это был анахронизм, сакральный рудимент, память о столь далеком прошлом, что сама вещь уже утратила утилитарное значение, превратившись в некий символ веры, однако создавшие его существа, несомненно, могли наблюдать звездное небо и происходящие на нем циклические явления, будь то смена фаз спутников, изменение угла наклона колец или нечто в том же роде. Кому принадлежал этот календарь когда-то — неведомым предкам жестянщиков, максарам, какому-нибудь другому народу — оставалось только догадываться.

Скоро Артема стала донимать скука — он давно уже отвык от размеренной жизни, обильной еды и долгого сна. Азд избегал его, прислуга понимала только простейшие просьбы, отношения с Надеждой оставались натянутыми. Все чаще он проводил время в компании Калеки. Сидя на краю берлоги, он что-нибудь рассказывал или просто размышлял вслух, а его молчаливый товарищ внимательно слушал (то есть не делал нетерпеливых жестов). Проблем в общении почти не было — движение любого из щупальцев могло выразить и согласие, и протест, и одобрение, и гнев (вплоть до понятий чисто отвлеченных). И когда Калека однажды ткнул своей змееобразной конечностью в сторону дома, изобразив при этом и финал долгого ожидания и благую весть, Артем сразу понял, что гонец, посланный Аздом, вернулся.

Однако во дворе и в жилых покоях не было заметно суеты, обычно сопровождающей подобные события, да и новых лиц вроде не прибавилось. Артем пробыл в тревожном неведении до самого обеда, который, вопреки правилам, накрыли в подвальном зале. Следовательно, предстоял серьезный разговор, что косвенно подтверждало догадку Калеки.

Богато (хотя на вкус Артема несколько аляповато) обставленный бункер освещался высоким сосудом, в котором мерцала серебристая жидкость. За столом прислуживал сам Азд, торжественный и молчаливый, как никогда. Хотя угощение оказалось отменным, Артему кусок в горло не лез. Надежда к еде вообще не притронулась, а только нервно мяла пальцами хлеб. Уж она-то наверняка была в курсе всех последних событий.

— Да перестань, наконец, бряцать посудой, — сказала Надежда. — Ведь ты уже виделся с гонцом. Но я до сих пор не могу понять, какое известие он доставил. Неужели вы, научились скрывать свои мысли от максаров?

— Я сам еще не знаю содержания послания, точно так же, как и доставивший его гонец. Оно здесь, записанное тайными знаками. — Азд вытащил из поясной сумки квадратик плотной желтоватой ткани.

— Опять какие-то фокусы, — фыркнула Надежда. — Разве нельзя было передать эту весть изустно?

— Письмена, которыми мы пользуемся, изобрели ваши предки, — невозмутимо ответил Азд. — Посредством их они могут сейчас говорить с нами через бездну времени. Эти малопонятные для непосвященного знаки — речь тех, кто не может явиться перед нами.

Окунув послание в бокал с вином, он затем поднес его поближе к свету. Со своего места Артему было хорошо видно, как на желтом фоне стали проявляться бурые каракули, похожие на бессмысленные рисунки ребенка. Азд стоял, закрыв глаза, словно опасаясь прочесть свой смертный приговор.

— Долго ты будешь испытывать мое терпение? — Надежда топнула ногой.

— Я готов. Но… Нужен ли нам свидетель?

— Повторяю, от него у меня нет тайн! — Надежда даже не глянула в сторону Артема.

— Воля твоя, несравненная. — Азд разлепил глаза и уставился в текст. — Ты читаешь мои мысли быстрее, чем я эти письмена, поэтому буду краток. Ты получишь клинок исправным, если выполнишь одно-единственное наше условие. Здесь, в этом доме, ты зачнешь ребенка от мужчины народа первозданных. Как только он родится, ты немедленно передашь его нам, даже не поднося к груди. В послании написано еще кое-что, но это — самое главное.

Наступила тишина. Все, включая Азда, были ошеломлены. Первой пришла в себя Надежда.

— Зачем вам мой ребенок? — Глаза ее опасно сощурились. — Зачем вам дитя максара? Хотите хоть на нем отыграться за свои поражения? Жаждете насладиться местью?

— Нет, над ним не будут издеваться, — Азд снова уставился в послание. — Нам нужен вождь, не менее сильный и проницательный, чем любой из вас. Ты родишь нашего защитника.

— Свора псов решила вскормить льва! Разве ты не знаешь, что максаром мало родиться. Им нужно еще стать!

— Это будут уже наши хлопоты, несравненная.

— И кто же, интересно, назначен в отцы? Уж не ты ли?

— О своем мужском естестве я вспоминаю только тогда, когда брею бороду. Человек, который отдаст тебе себя, молод, здоров и силен. Исполнив свой долг, он немедленно умрет, дабы это событие осталось тайной для максаров. Настоящим отцом твоему ребенку будет весь народ первозданных.

Надежда, куда более бледная, чем обычно, встала и с видом сомнамбулы двинулась в обход стола. Ее плащ зацепился за что-то, и она рванула его так, что плотная ткань лопнула по всей длине. Азд сжался, став похожим на жирного мышонка, к которому приближается кошка.

— И как только вы осмелились предложить мне такое? — с жутким весельем спросила Надежда. — Твоя жалкая жизнь весьма малое возмещение за подобное оскорбление.

— Ты вправе отказаться, — ответил Азд, уже действительно готовый распрощаться с жизнью. — Забирай свой клинок и ступай, куда тебе вздумается. Но от своего решения мы не откажемся.

Руки Надежды застыли в нескольких сантиметрах от горла старика, а затем безвольно опустились.

— Допустим, я приму ваши условия, — сказала она бесцветным, усталым голосом. — Где мне тогда придется рожать? Здесь?

— Об этом в послании, не сказано. Тут мы тебе не указчики.

— А если я обману вас и не отдам ребенка?

— Тогда тебя погубит твой собственный клинок. Для нас устроить это будет нетрудно.

— Не означают ли твои слова, что жестянщики способны уничтожить всех максаров, имеющих клинки?

— Мы можем уничтожить любого максара, клинок которого приведен в боевое состояние. Но маловероятно, чтобы одновременно в таком виде находилось больше дюжины клинков. Допустим, их хозяева погибнут все разом, на радость соседям. Но что будет потом с нами? Какая участь ждет мой народ? Против нас максарам не клинки нужны. Это оружие они применяют только против равных себе. Нас они вырежут так же просто, как волки — стадо овец.

— Клинок необходим мне только для борьбы со Стардахом. Зачем он будет нужен мне, если я убью своего отца еще до того, как родится ребенок?

— Безоружный максар то же самое, что беззубый лев. Его сожрут собственные братья.

— Я могу воспользоваться оружием Стардаха.

— В каждом клинке есть свой секрет. Управляться с ним может только хозяин или тот, кому он доверяет. Сомневаюсь, что перед смертью Стардах откроет этот секрет тебе.

— Вы, кажется, все предусмотрели. Кроме одного.

— Чего же? — насторожился Азд, уже успевший пересилить испуг.

— Гордость и честь могут оказаться дороже жизни.

— Гордость! Честь! — глаза старика внезапно сверкнули. — Разве может быть гордость и честь у вампиров? Вы насилуете детей и совокупляетесь с животными! Вы пожираете человеческое мясо! Вам мало просто убить, вы наслаждаетесь муками жертвы! Ваши цитадели воздвигнуты на костях! Вас нельзя разжалобить или уговорить! От вас не откупишься! Вы — наказание, ниспосланное всему живому за неведомые грехи! О чем ты говоришь? Какая честь! Какая гордость! Если они у тебя действительно есть, значит, ты вовсе не максар и не подходишь для нашего дела! Живи среди наших женщин, готовь вместе с ними еду, шей и стирай! Клинок тебе ни к чему!

— Ладно, — отчетливо сказала Надежда. — Пусть будет по-вашему. Веди сюда твоего красавца. Но и у меня имеется одно условие. После всего… он останется жить и будет сопровождать меня в Страну Максаров. А об его памяти я сама позабочусь…

… И тут Артем окончательно понял, что девочки по имени Надежда (хрупкие плечи, шаловливый взгляд, мягкие податливые губы) давно нет, что она навсегда исчезла, переродившись в Ирдану — безжалостную богиню с глазами василиска.

Однако никогда еще он не любил ее так мучительно и сильно, как сейчас, никогда — даже в минуты смертельной опасности — он не ощущал сердцем такую пустоту и боль, как от слов: «Ладно, пусть будет по-вашему!».

Наверное, нужно было что-то сказать, но в горле его словно сухая тряпка застряла. Наверное, нужно было что-то сделать, но любой его поступок, кроме самого простого — уйти — выглядел бы сейчас глупо.

«Чего она ждет, — подумал Артем. — Почему не гонит меня?».

Заслышав за дверью чьи-то неуверенные, медленно приближающиеся шаги, он встал, еще сам не зная, как будет действовать в следующую секунду: бросится с кулаками на соперника, отхлещет по щекам свою бывшую подругу или в отчаянии разобьет о стену собственную голову — но Надежда-Ирдана, все еще стоя к нему спиной, кратко и властно сказала: «Сиди!» Это немного отрезвило Артема; и дальнейшую сцену он наблюдал если и не с олимпийским спокойствием, то, по крайней мере, без надрыва. Вошедший в зал жестянщик был нескладен, как и большинство его соплеменников, и в то же время очарователен, как очаровательно бывает все юное — будь то верблюжонок или молодая горилла. Он старался держаться с достоинством, но глаза его выражали панический страх. Не на брачное ложе он явился, а на Голгофу.

— Ты знаешь, для чего послан сюда? — спросила Надежда.

— Да, — ответил жестянщик. — Отец сказал мне.

— Азд твой отец?

— Приемный. Мои родители погибли в том же сражении, что и его дети.

— И ты согласен умереть после этого?

— Да.

— Почему?

— Я ненавижу максаров.

— Умереть лучше от любви, чем от ненависти.

— Я люблю свой народ. Я люблю своих друзей. Я люблю Азда. Возможно, когда-нибудь моя смерть принесет им пользу.

— А ты такой же дурак… как и все вы. Что же ты стоишь, как столб? Делай то, ради чего ты пришел. Возьми меня. Разве я хуже ваших девушек?

— Сейчас… Только не смотри на меня так… Я…

— Да ты не просто дурак, но еще и трус. И такие, как ты, хотят победить максаров?

— Мы побелим вас. Обязательно. — Пересилив себя, он шагнул вперед. — Сейчас ты убедишься, что я не боюсь тебя.

Надежда осторожно взяла молодого жестянщика за шиворот, ногой распахнула дверь и, как напроказившего щенка, выбросила его в темный коридор.

— Досчитай до тысячи и уходи. Скажешь Азду, что дело сделано. Еще скажи, что я беру тебя к себе оруженосцем.

Затем дверь с треском захлопнулась, и заключительным аккордом лязгнула задвигаемая щеколда. Надежда повернулась к Артему. Глаза ее были полуприкрыты, и тени от ресниц лежали на скулах, как черные полумесяцы.

— Я пообещала жестянщикам подарить им своего ребенка… Ты должен помочь мне в этом.

В ее словах был призыв, прощение былых обид и упование на будущее, но что-то сковывало Артема, не позволяя действовать. Сходные чувства, наверное, испытывала и Надежда, бесцельно бродившая по залу.

Все оказалось намного сложнее, чем даже в первый раз, когда всепоглощающая страсть не ведала стыда и не нуждалась в услугах опыта. Теперь Артем и Надежда стали другими, да и немало тяжелых воспоминаний легло между ними: и проклятая рама, на которой он сотни раз умирал под ее ножом, и гибель Адракса, и развороченная постель Генобры. Он боялся даже прикоснуться к ее телу, ибо не знал — осталось ли оно человеческой плотью или оделось в чешую дракона.

Внезапно Надежда остановилась возле светящегося сосуда и резким движением опрокинула его. Фейерверк холодного мерцающего огня рухнул на пол, искрами рассыпался во все стороны и угас, постепенно меняя свой цвет от серебристо-голубого и фиолетового до пурпурного. Наступил мрак, который бывает только в подземелье, да, пожалуй, еще в могиле.

Артем встал и ощупью двинулся туда, где еще недавно пылал высокий фонтан живого света. Посреди зала он столкнулся с Надеждой, которая шла ему навстречу. Они вцепились друг в друга так крепко, как будто собирались не любить, а сражаться. Артем попытался что-то сказать, но Надежда опередила его. «Молчи! — прошептала она. — Только не говори ничего!» Не разжимая объятий они осели на мягкий ковер, и Надежда, как и в тот первый раз, сама поцеловала его. Завитки ее волос коснулись его лица, и вместе с их ароматом вдруг вернулось все прежнее. Они словно перенеслись во времени и пространстве назад — в Страну Черепах, в темную утробу подземной хищницы, в засыпанный снегом и укрытый туманами мир, где она была милой взбалмошной девчонкой, а он влюбленным в нее скитальцем.

Поцелуй получился долгим, потому что взаимная жажда, иссушившая их души, слишком затянулась, да еще, наверное, потому что оба они теперь могли не дышать часами.

Затем ее пальцы словно мягкие маленькие зверьки перебежали с его затылка на плечи, а нежная грудь прижалась к губам. И что ему было до того, что эти пальцы могут ломать сталь, а грудь выдерживает удар пули! Гибкие и сильные, они катались по ковру, то сплетаясь, как змеи в брачную пору, то принимая самые немыслимые положения. Там, где только что была мокрая от слез счастья щека, вдруг оказывалось упругое бедро или узкая лодыжка, а он ощущал ожоги ее поцелуев по всему телу. Тьма совсем не мешала им — пальцы и губы были куда прозорливее глаз.

Нельзя было даже приблизительно определить, сколько это длилось, много часов или всего несколько минут (недаром древние верили, что время любви не идет в счет человеческой жизни), — но вот наступила пора, когда их тела окончательно слились, став двумя равноценными частями одного неразделимого целого. Вместе, уже на последнем дыхании они домчались до края бездны, за которым был только краткий упоительный миг, на циферблате человеческой жизни противолежащий смерти и эту смерть собой искупающий…

Тьма не располагала к громким словам, и они разговаривали полушепотом, хотя в этом подземном убежище их вряд ли кто мог подслушать.

— Что-то я не совсем уверен, что все у нас получилось, как следует. Надо бы для верности еще несколько раз попробовать, — говорил он, уткнувшись носом в ее волосы.

— Да уж, придется, — расслабленно отвечала она. — Нельзя подводить бедных жестянщиков.

— Кто у нас будет, как ты считаешь?

— Сын. Это уже точно!

— И мне так кажется. Спроси у будущего, на кого он будет похож.

— Этого нам никогда не узнать.

— Почему.

— Мне не суждено увидеть своего ребенка. Ни крошкой, ни тогда, когда он вырастет. Так уж предопределено судьбой.

— Печально… А он действительно станет Губителем Максаров?

— Единственное, в чем я уверена, — он благополучно появится на свет. Все дальнейшее скрыто мраком. И этот мрак надвигается на меня. Очень медленно, но надвигается.

— Перестань меня пугать… Рано или поздно мрак настигнет любого из нас. Давай не будем об этом говорить сейчас.

— Давай…

— Интересно, догадается ли Азд, что его обманули?

— Старик не так прост, как это кажется. Кое-чему жизнь его научила. Стоит только мне проникнуть в его мысли, как он ввергает себя в состояние, близкое к обмороку. Это не сон и не явь. Сознание открыто, но все в нем так перепутано, что невозможно ничего понять. А относительно обмана… Тут ты не прав. Им нужен ребенок с кровью максара. Ни больше и ни меньше. Не так уж важно, кто станет его отцом. Даже наоборот, наследственность жестянщиков может повредить ему. Они хитры и изобретательны, но трусливы.

— Некоторые ведут себя довольно смело, я бы даже сказал — вызывающе.

— Это напускное. Ты не умеешь читать в душах. Бывает, что обезумевший олень бросается на льва. Но никогда оленям не победить львов.

— Если только оленей не поведет в бой выросший среди них лев.

— Лев не может вырасти среди оленей. Чему они могут научить его? Есть траву? Он либо подохнет с голода, либо сбежит, зарезав своих воспитателей. Как ты не понимаешь таких простых вещей?

— Так мы с тобой снова рассоримся. К чему эти бессмысленные препирательства? Сейчас мы в безопасности, но скоро наша жизнь снова повиснет на волоске. Нужно дорожить каждым ее мигом. Лучше обними меня покрепче.

— Нет, нам уже пора идти. Даже оленей не стоит дразнить без особой нужды.

В доме царила необычайная тишина. Вскоре Артем и Надежда убедились, что все слуги покинули его и, судя по беспорядку в комнатах, покинули в спешке.

Посреди огороженного частоколом двора они обнаружили Азда, одетого как для боя — в потертый и прожженный балахон из нескольких слоев толстой кожи и кольчужные перчатки. Он только что отвалил ломом тяжелую железную плиту, прикрывающую круглое отверстие — не то горловину колодца, не то начало уходящего вертикально вниз подземного хода, — и сейчас опускал туда на веревке объемистый, но, скорее всего, не очень тяжелый мешок. Еще несколько таких же мешков лежало рядом, ожидая своей очереди. Среди них валялся и клинок, небрежно завернутый в ветошь.

Не ожидая расспросов, Азд кратко пояснил, что намерен спуститься в мастерскую, где и займется ремонтом поврежденного клинка. На поверхность он поднимется только после завершения работы. Все посторонние из дома удалены, и гостям придется самим позаботиться о себе, что не должно доставить им неудобства, поскольку в кладовых достаточно пищи, а в загонах овец. От помощи, предложенной Артемом, старик вежливо отказался. По его словам, причиной этому была вовсе не боязнь раскрыть свои секреты, а опасность, грозящая здоровью всех, кто хоть как-то связан с ремонтом и созданием клинков. Жизнь оружейников коротка — они опухают, слепнут, теряют зубы и волосы, их кожа синеет и покрывается язвами. Когда Надежда осведомилась, где же ее новый приятель, Азд неопределенно ткнул пальцем в отверстие колодца, и чти-то похожее на досаду отразилось на его одутловатом лице.

Когда все мешки были отправлены вниз, старик плотно надвинул на голову капюшон своей странной одежды и, подобрав полы, полез в нору, из которой тянуло прохладой и затхлостью. Артем не преминул заглянуть в нее. Колодец, выложенный изнутри металлическими кольцами, резко расширялся книзу, а по его окружности шла узкая винтовая лестница, шестая или седьмая ступенька которой терялась во мраке. Единственное, о чем на прощание попросил Азд — ни при каких условиях не закрывать люк.

Для этого, видимо, были веские причины, потому что спустя некоторое время из колодца повалил густой серый дым.

Внешние проявления того, что творилось в подземелье, могли ассоциироваться только с работой кузницы Гефеста. Дым то извергался клубами, то лишь слегка курился, а однажды над колодцем встал рыжий страшноватый гриб. Глухие толчки заставляли дребезжать посуду на кухне и тревожно блеять овец в загоне.

В большом обезлюдевшем доме все как-то быстро покрылось пылью и пришло в запустение. В комнатах толкалась мошкара, а в подполье шуршали грызуны. Сырость и неуют все чаще гнали Артема и Надежду на свежий воздух, в мягкий сумрак вековечного леса, где ветер разносил запахи цветов и смолы, а трава на полянах была мягче любой постели. Здесь они забывали и о Стардахе, и о Азде, и о клинке, и о всех мирах, через которые им пришлось вместе пройти. Они утоляли голод ягодами и диким медом, пили родниковую виду и сладкий сок, любили друг друга на ложе из свежей хвои и засыпали там, где к ним приходил сон. Птицы и звери не пугали влюбленных, а они не причиняли вреда их норам и гнездам. Надежда рассказывала о своей жизни в Стране Забвения, и в этих рассказах детские впечатления причудливо переплетались со странными снами, смутными воспоминаниями о мире максаров и пророческими видениями. Артем же развлекал ее нескончаемой запутанной сказкой, где были и Золушка, и Шахразада, и Белоснежка, и Снежная Королева.

Они как будто догадывались (а Надежда могла и наверняка знать), что это их последние счастливые минуты, и потому хотели растянуть свое счастье до бесконечности. Эту идиллию нарушил Калека.

Надежда только на мгновение глянула в его сторону, но за это мгновение, наверное, было сказано очень многое.

— Нас ищут, — она встряхнула головой, словно прогоняя остатки сладкого сна. — Клинок готов.

Радости в ее словах не было.

На этот раз Азд встретил их сидя и даже не попытался встать, чтобы поприветствовать Надежду. Однако с первого взгляда было ясно, что причиной этому является не его чрезмерная гордыня, а крайняя степень усталости. Лицо старика еще больше распухло, глаза превратились в щелки, кожа потемнела и на скулах отливала багрово-синим глянцем. Сейчас он был похож на утопленника, пролежавшего на дне реки по крайней мере неделю.

Его приемный сын стоял чуть сзади и держал в руках клинок. На Надежду он упорно старался не смотреть.

— Подтверждаешь ли ты, несравненная, свое прежнее обещание? — болезненно морщась, спросил Азд.

— Подтверждаю, — ответила Надежда без всякого выражения.

— Ты уверена, что зачала ребенка?

— Уверена.

— Ошибки быть не может?

— Максары в достаточной мере владеют своим телом, чтобы не ошибаться в подобных делах.

— Сейчас тебе передадут клинок. Как ты намерена поступить дальше — останешься здесь или вернешься в свою страну?

— Я немедленно покину этот дом. Необходимо покончить со Стардахом прежде, чем плод станет тяготить меня.

— Сумеешь ли ты так быстро исполнить задуманное? Времени у тебя немного. Стоит ли рисковать ребенком?

— В период опасности, голода или войны мы способны задержать развитие плода безо всякого ущерба для него.

— А ускорить? — впервые в словах Азда прозвучал неподдельный интерес.

— Можно и ускорить. — Надежда еле заметно усмехнулась. — Но тогда я сама сгорю, словно свечка.

— Мой приемный сын Яшт будет сопровождать тебя. Ты сама просила об этом. Ему ты и отдашь новорожденного.

— Хорошо.

— Кроме того, ты обеспечишь его надежной охраной до рубежа Страны Максаров.

— Постараюсь…

— Это было наше последнее условие. Прежде, чем ты получишь оружие, которое когда-то было сделано для Адракса, а теперь станет твоим, я покажу тебе, как с ним управляться. — Старик протянул правую руку в сторону, и Яшт вложил ему в ладонь эфес клинка. — Никогда не пытайся проникнуть в секрет его устройства. Этим ты можешь разбудить такие силы, которые способны устрашить даже бессмертных богов. Это оружие питают кровь и плоть тех, кого оно убивает. Но перед схваткой не помешает его немного подкормить — сунуть в землю или воду. И запомни главное. Твой клинок на целую треть длиннее любого другого. Тут уж мы постарались. Это еще не гарантирует тебе победу, но дает изрядное преимущество в схватке с другими максарами. А теперь смотри внимательно…

Старик взялся за эфес обеими руками.

— Пусть смотрит и он, — Надежда кивнула на Артема. — Если со мной случится беда, ребенка придется защищать ему.

— Воля твоя, несравненная. Смотрите оба… Сначала нажимаешь здесь и поворачиваешь сюда. Клинок пока выглядит как обычно, но предохранитель уже снят и разящая сила готова проснуться. Соблюдай осторожность. Острие следует направлять только в сторону врага. А теперь внимание! Я поворачиваю вот эту часть эфеса сюда и нажимаю здесь. Все!

Сверкающее лезвие истаяло, став почти прозрачным, и одновременно стремительной тенью рванулось вдаль.

Прочь полетели верхушки частокола и нависавшие над ними ветки деревьев.

— Я довольна твоей работой, Азд Одинокий, — сказала Надежда, уже вновь превратившаяся в холодную и беспощадную богиню. — Осталось только вернуть клинок в прежнее состояние.

— Это еще более просто. Смотри. Раз! Два! Готово!

Рука Азда еще не выпустила клинок, а пальцы Надежды уже легли поверх нее. Кости оружейника негромко хрустнули, а синюшное лицо скривилось.

— Прости меня, — спокойно вымолвила наследница Стардаха. — Кажется, я немного поторопилась.

— Это ты прости меня, несравненная. — Азд прижал поврежденную руку к груди. — Я забыл, как нетерпеливы бывают максары, едва только в воздухе запахнет кровью.

— Ты забыл не только это. Ты забыл, что максара нельзя допрашивать, словно блудливую девку. Спасибо тебе за клинок, но всегда помни, кто ты и кто я… А теперь пусть твой сын соберет немного еды и следует за нами.

— Скажи, несравненная. — Старик встал, цепляясь за стенку. Лицо его приобрело жалкое, почти подобострастное выражение. — Скажи мне… Ведь ты умеешь заглядывать в будущее… Я еще когда-нибудь увижу Яшта?

— Нет, — без промедления ответила Надежда. — Вам лучше попрощаться навсегда.

— Если так, то я сам провожу вас к границе. Там мы и попрощаемся.

Азд прилег в доме немного отдохнуть перед дорогой. Яшт собирал походный мешок. Калека отлеживался в своей берлоге, наедаясь впрок, и Артем понял, что это, возможно, последняя минута, которую они проводят с Надеждой наедине.

— Ты получила, что хотела, — сказал он.

— Я получила то, что всегда принадлежало мне по праву, — рассеянно ответила Надежда. Мысли ее были уже далеко отсюда, где-то у стен отцовской цитадели.

— Следовательно, схватка со Стардахом предопределена?

— А разве нет?

— Давай порассуждаем вместе. Допустим, ты одолеешь Стардаха, хотя я до сих пор не представляю, как это можно сделать. Захватишь его цитадель. Перебьешь всех его прислужников и всех тех новых монстров, братьев Калеки по несчастью, которых он успел за это время наделать. Что потом? Остается еще Генобра, ненавидящая тебя лютой ненавистью, остается сумасшедший молокосос, домогающийся твоего тела, остается Карглак…

— При чем здесь Карглак? — Надежда пожала плечами.

— Он, наверное, единственный из максаров, хоть как-то пекущийся за ваше общее дело. Поэтому для тебя он опаснее всех других. Едва только станет известно о твоей беременности, он вспомнит предсмертное пророчество Адракса. А другие максары? Думаешь, они дадут тебе жить спокойно?

— Но и от меня им покоя не дождаться.

— Я тоже об этом. Весь остаток жизни тебе придется засыпать под грохот боя и просыпаться в дыму и пламени осады. Для пополнения рядов своей челяди тебе понадобятся новые рабы. Кровь зальет твой дом. Ты уподобишься Стардаху, а возможно, даже и превзойдешь его в душегубстве. Разве о такой жизни ты мечтала?

— Так, — сказала Надежда, поигрывая клинком. — А что можешь предложить ты?

— Эпоха максаров на закате. Неужели тебе не терпится принять участие в кровавой распре, которая еще долго будет сотрясать эту несчастную страну? Разве ты мечтаешь увидеть, как твой сын поведет на максаров армии жестянщиков, пусть и трусливых, но вооруженных могучим оружием, спаянных железной дисциплиной, а главное — вдохновляемых могущественным вождем? Сможешь ли ты тогда чем-то помочь своим гибнущим соседям? Устоишь ли в схватке с собственным сыном? Тебе уже не спасти этот мир. Спаси хоть бы себя, а главное — свою душу. Не вмешивайся в бессмысленную свару. Не проливай чужой крови, пусть даже это будет кровь Стардаха или Генобры. Прости своих обидчиков, а если простить не можешь — хотя бы оставь их в покое. Они сами свернут себе шею. Не переступай границы Страны Максаров! Я знаю достаточно миров, до которых никогда не дотянутся лапы Стардаха. Там мы начнем совсем другую жизнь…

— И там ты заставишь жалеть букашек и научишь плести веночки из полевых цветов? — Надежда в упор уставилась на него. — Кто внушил тебе подобную чушь? Жестянщики? Разве это слова мужчины? Неужели я позволю Стардаху жить и дальше? Неужели прощу Генобру? Если ты струсил, если не хочешь идти со мной навстречу опасности — убирайся прочь! Значит, я ошиблась в тебе!

— Значит, ошиблась, — вздохнул Артем. — Но, тем не менее, я пойду за тобой до конца.

Однако Надежда уже не слушала его. Клинок занимал ее, как новая игрушка малого ребенка.

«Максар с клинком в руках и максар безоружный совсем не одни и тоже, — вспомнил Артем слова Азда. — Конечно же, она права. Разве можно не прирезать папашу, если такая возможность вдруг появилась? Как не расправиться с зазевавшимся соседом? Почему бы не сжечь чужой дом, если он так красиво горит? Господи, как я устал от всего этого! Неужели зло и в самом деле бессмертно?».

И вот перед ними снова предстали жутковатые каменные истуканы, олицетворяющие непобедимость максаров и позор жестянщиков. Распростертая между ними стена была, как всегда, невидима для глаза, и лишь иногда между двумя далеко разнесенными друг от друга фигурами беззвучно и стремительно проскальзывало что-то похожее на радужную рябь.

Напоминает мыльный пузырь, подумал Артем. Огромный мыльный пузырь, покрывший целую страну.

С вершины холма ему было хорошо видно, как к стене скрытно подбираются молодые жестянщики, вооруженные короткими мечами. Еще несколько, держа наизготовку извергающее пламя оружие, залегли прямо напротив арки, образованной ногами ближайшего истукана. По замыслу Азда, они должны были вызвать на бой дозорных, редкой цепочкой разбросанных по ту сторону стены. Когда схватка станет приближаться к концу (и независимо от ее исхода), Надежда клинком низвергнет невидимую стену. По соображениям старого оружейника, она не должна была устоять перед оружием максаров. В схватке никто не поймет, что же это такое на самом деле случилось, да и свидетелей штурма не останется. Все это позволит Надежде и ее спутникам скрытно пересечь границу.

Со стороны статуи раздались крики и звон оружия, а с противолежащих холмов донеслось бряцание сигнальных гонгов. Дозорные парами и целыми отрядами сбегались к стене и уже рубились с жестянщиками под сводами арки. Братья истребляли братьев с беспощадной яростью, свойственной только схваткам волкодавов с волками.

— Пора идти, — сказал Азд некоторое время спустя. — Сейчас на нас никто не обратит внимания.

Одетые как жестянщики (исключая, конечно, Калеку) они цепочкой спустились с холма. Впереди ковылял старик, выставив перед собой трость с ярко начищенным медным наконечником. Артем, ощущая смутное волнение, внимательно наблюдал за этим наконечником и не упустил момента, когда он внезапно исчез, а трость укоротилась на целую четверть.

— Пришли, — негромко сказал Азд. — Стена.

Подержав трость горизонтально несколько минут, он извлек ее конец из пустоты. Крепкое суковатое дерево обратилось в дымящуюся головешку, а остроконечный кусок меди раскалился. От недоступной глазу пограничной стены тянуло жаром, как от доменной печи.

— Осторожнее, — предупредил старик. — Сделаешь один неверный шаг и останешься без носа, а то и вообще пропадешь.

— И вся стена такая? — спросил Артем.

— В чем-то да, а в чем-то нет. Любой предмет, преодолевший ее, исчезает бесследно, но, если я суну голову в другом месте, она не сгорит, а превратится в ледышку.

«Примерно так же выглядит межпространственный переход, — подумал Артем. — Щель между двумя сопредельными мирами, в которую я однажды протиснулся. Но то была действительно щель, если говорить о ее происхождении. Не дверь, не нора, а именно щель — невероятная прихоть слепого случая, редчайшее стечение необъяснимых обстоятельств, что-то столь же уникальное, как Красное Пятно на Юпитере. Здесь же пространство рассечено намеренно. Щель между мирами превращена в неприступную стену и растянута на многие тысячи километров. Один шаг — и ты оказываешься в космической пустоте или на поверхности звезды. Да, надежней преграды не придумаешь. Из этого следует, что предки максаров знали об устройстве Вселенной гораздо больше, чем нынешние земляне, а главное — владели тайной создания межпространственных переходов. Кое-что из своих знаний они, очевидно, передали жестянщикам».

— Тебе известно что-либо об устройстве стены? — спросил Артем у Азда. — Ведь говорят, что ее создали твои соплеменники.

— То были великие мастера, но все их тайны умерли вместе с ними. Максары пообещали им несметные богатства, а наградили только каменными надгробиями.

— Гордыня сгубила твоих мастеров, — сказала Надежда. — Гордыня да алчность.

— Такой слух распустили максары. Уж тут ты мне поверь, несравненная. Они не пожелали, чтобы секрет создания стены остался известен хотя бы одному из нас.

Шум схватки постепенно стихал. В живых остались всего с десяток дозорных и еще меньше жестянщиков.

— Пора, — сказал Азд. — Чтобы действовать наверняка, лучше сокрушить статую. Думаю, что именно она питает стену неведомой силой.

Предводительствуемый Надеждой отряд двинулся к арке-статуе. Кто-то из дозорных сунулся было им навстречу, но, отброшенный щупальцами Калеки, навсегда исчез с глаз человеческих, обретя в соседнем измерении весьма экзотическую могилу.

Клинок Надежды уже был приведен в боевое состояние, и с расстояния полусотни метров она дважды рубанула истукана — сначала сверху вниз, а потом справа налево. Статуя пошла бесчисленными трещинами, перекосилась и рухнула, в единый миг обратившись кучей щебня. Вихрь, взметнувший столбы пыли, налетел, как самум в пустыне.

«Колосс на глиняных ногах, — подумал Артем. — Но уж что-то слишком легко мы добились своего!».

Между тем бешено ревущий шквал не спадал, а даже наоборот — набирал силу. Артема как пушинку подбросило в воздух и пребольно швырнуло на землю.

А затем раздался звук, который, наверное, однажды уже слышал святой Иоанн Богослов, когда на его глазах небо свернулось, как свиток, звезды пали на землю и все горы сдвинулись с мест своих. И сразу же пыль осела. На месте рухнувшего идола торчал другой, точно такой же, а пространство слева и справа от него, подобно крыльям невероятно огромной бабочки, вспыхивало тусклыми радужными бликами. То, что осталось от дозорных и жестянщиков, еще недавно с энтузиазмом рубивших друг друга, было размазано и разбросано по обе стороны стены. Калека не только уцелел, но и успел, словно шатром, прикрыть своим телом Надежду. Яшт, стоя на коленях, из фляги лил воду на голову Азда.

— Клинок… — простонал старик. — Клинок не пострадал?

— Клинок-то не пострадал, — сидя на земле, ответила Надежда. — А вот меня как будто цепями отмолотили… Ну что, попробуем еще разок?

— Не стоит. Боюсь, так мы загубим твое оружие. Да и время утеряно. Скоро здесь соберется столько дозорных, что ступить будет негде. А после и кто-нибудь из максаров обязательно появится.

— Идти напролом через стену было твоей идеей.

— Если человек и в старости продолжает делать ошибки, он должен по крайней мере уметь их исправлять. Я знаю еще один путь, которым можно проникнуть в Страну Максаров. Он тяжел и мучителен, но зато надежен.

— Почему же ты сразу не повел нас тем путем? — нахмурилась Надежда.

— Не каждому по силам пройти по нему… Да и очень не хотелось открывать его непосвященным. Ведь мы союзники только на время.

— Мне все это уже надоело! Я максар порождению! Я владею родовым клинком! Почему же я не могу свободно войти в свою страну?

— Ты максар, — кивнул головой Азд. — Но пока еще бездомный максар. Победив Стардаха и овладев его цитаделью, ты получишь и ключи от всех ворот пограничной стены. Ну, а пока тебе придется пробираться в родной дом черным ходом…

На этот раз, чтобы попасть в Страну Максаров, маленькому отряду пришлось идти в глубь Страны Жестянщиков — и опять заповедными тропами, обходя пашни, стада, поселения. Меры предосторожности, предпринимаемые Аздом, наводили Артема на мысль, что он боится не только первого встречного, но даже самого себя. Вскоре старик окончательно выбился из сил и дальнейший путь продолжал верхом на Калеке. Зато его приемный сын стойко сносил все тяготы путешествия через леса и болота.

Место, к которому их привел Азд, напоминало одновременно и свежий лунный кратер и громадный заброшенный карьер, из которого уже успели добыть все более или менее ценное. Осевшие, размытые дождем стенки уступами спускались к неровному глинистому дну, на котором среди мутных луж торчали заржавевшие железные монстры — остатки каких-то механизмов. Кое-где в стенах чернели провалы пещер. Несколько дюжин хорошо вооруженных жестянщиков (было у них даже что-то похожее на небольшую бомбарду) охраняли эту унылую яму, на многие тысячи шагов от которой не росли ни трава, ни кустарник. Азд коротко переговорил с их предводителем, и, получив разрешение, отряд начал спускаться вниз по разбитому дорожному серпантину. Спрямить путь означало немедленно вызвать мощный оползень, который неминуемо похоронил бы всех пятерых.

Однако целью старика было вовсе не дно карьера. Остановившись у входа в одну из пещер, он знаком предложил своим спутникам располагаться на отдых, а сам шагнул во мрак. Вероятно, потому, что странствие по бездорожью вымотало путников и все они нуждались в передышке, долгое ожидание не показалось слишком уж томительным. Азд вернулся грязный и усталый, но, видимо, с хорошими новостями. Жадно съев полкаравая черствого хлеба и выпив целую фляжку воды, он приступил к рассказу о причинах и результатах своего вояжа в подземный мир.

— Когда первозданные потерпели поражение в Великой Бойне, многие их союзники, в том числе и воины Иллабрана Братоубийцы, которого в ту пору звали Иллабраном Верзилой, были окружены прислужниками максаров в безводной пустыне у подножия Серебряных гор. Их предводителя, — старик покосился на Калеку, — тогда уже не было с ними. Побежденным была обещана жизнь в обмен на службу у максаров. На это они ответили, что скорее будут жрать землю и весь остаток жизни ползать на брюхе. Соплеменники Ирданы, большие шутники и любители всяких каверз, порешили, что так тому и быть. Полуживых от жажды и гноящихся ран воинов, а также их жен и детей, изгнанных из родной страны, они превратили в слепых, безногих и безруких чудовищ, способных жить только в глубоких подземных норах. Более того, питаться они теперь могут лишь той самой сырой землей, в недрах которой обитают. В ней так мало съедобных веществ, что эти люди-черви должны непрерывно грызть грунт, буравя в нем бесконечные запутанные ходы. Но максары не забыли позаботиться и о своей выгоде. Пропуская через свое тело огромные массы земли, эти несчастные отделяют от нее металлы. Поэтому их зовут рудокопами. Слитки, в которых золото перемешано с железом и медью, они обязаны регулярно сдавать в наши мастерские. Под контролем прислужников максаров, конечно. Пограничная стена уходит под землю на порядочную глубину. Это уже проверено. Но рудокопы могут рыть свои норы еще глубже. Они согласны проложить для вас подкоп в самый центр Страны Максаров.

— А плату за это они с нас, случайно, не потребуют? — недобро усмехнулась Надежда.

— Нет, несравненная. Услуга эта будет оказана вам безвозмездно, но…

— Что — но! Опять какие-то условия?

— Это даже не условие… — старик замялся. — Как бы это лучше выразиться. Прежде чем вы пройдете подземным ходом, одному из вас… я имею ввиду Иллабрана… придется встретиться со своим родным братом. Я не уверен, что встреча будет слишком радостной, но рудокопы настаивают на ней.

— А откуда они узнали, что Иллабран с нами?

— Я им это сказал, несравненная.

— Кто тебя тянул за язык?

— А как бы иначе я договорился с ними? Мы не имеем власти над рудокопами. Более того, в своей беде они винят нас. Якобы в последней битве мы сражались недостаточно стойко. Посторонних они допускают в свои норы весьма редко. Для этого необходим чрезвычайный повод. Не мог же я, несравненная, поведать им о нашем договоре. Вот и пришлось упомянуть о Иллабране. Рудокопы его прекрасно помнят.

— Они хотят устроить над ним суд?

— Этого я не знаю, несравненная…

— Ты не только трус, но еще и лжец! Отвечай прямо, не виляй!

— Не гневайся, несравненная. Тебе ничего не грозит. Ты в любом случае доберешься до страны Максаров.

— Доберусь. С клинком в руке я пройду весь лабиринт от начала до конца! Показывай, куда идти!

— Идите все время по этому коридору, и вас встретят. — Азд отступил на несколько шагов. — Мой путь закончен. Здесь я с вами расстанусь. Береги, несравненная, клинок… и своего будущего ребенка. Прощай и ты, сынок. Чувствую, нам уже не свидеться больше. Скоро ты окажешься в самом логове наших заклятых врагов. Я не могу дать тебе никакого оружия. Но возьми вот это. — Старик снял свой ошейник. — Как и при каких обстоятельствах пользуются этим предметом, ты знаешь…

Их не снабдили ни факелами, ни самыми простейшими светильниками. Тесная галерея, постепенно сужаясь, полого уходила под землю. Вскоре макушки путников стали касаться потолка. Впереди теперь шел Яшт, до этого уже несколько раз сопровождавший названного отца в таких походах, а замыкал шествие Калека, внимательно выслушавший весь разговор между Аздом и Надеждой, но ничем не выразивший своих чувств. Ныне же, в полной темноте, вообще нельзя было определить, как он относится к перспективе скорой встречи с земляками.

— Стойте! — вдруг раздался из мрака глухой, прямо-таки замогильный голос. — Кто вы такие и что вас заставило спуститься во владения моего народа?

— А сам ты кто такой? — Надежду было не очень-то легко смутить, а тем более запугать.

— Отвечайте на вопрос. Иначе я обрушу на ваши головы своды этой пещеры, — с угрозой произнес невидимый страж.

— Я Ирдана, дочь и наследница максара Стардаха, одно имя которого должно внушить тебе ужас, презренный раб. А что касается твоей угрозы, она неосуществима. Прежде чем ты шевельнешься, мой клинок сделает из тебя очень много очень мелких кусочков. Впрочем, ты и шевельнуться не успеешь. Если не веришь, попробуй.

— Как же мне не верить тебе, Ирдана, дочь Стардаха, — голос подземного жителя дрогнул. — Ведь это именно твой отец сделал из меня то, чем я являюсь теперь. Наши дети рождаются в грязи и мраке, потому им легче переносить такую жизнь. А я помню свет неба, шум лесов и вкус дождевых капель на губах. Когда-то меня звали Иллаваст Десница, потому что в войске моего брата Иллабрана Верзилы я всегда командовал правым крылом. Последний раз я видел его в самом начале Великой Бойни, еще до того, как злая воля максаров заставила жестянщиков повредиться умом. Правда ли, что мой брат сопровождает тебя сейчас?

— Да, — ответила Надежда. — Он здесь.

— Пусть скажет сам.

— Как и ты, он был подвергнут переделке. И не один раз. В нынешнем своем облике он лишен дара речи. Воину достаточно иметь зоркий глаз, тонкий слух и крепкие мышцы.

— Я восторгаюсь тобой, Ирдана. Тобой и твоими соплеменниками. Как легко вы решаете, каким должен быть человек и каким не должен…

— В свое время вам следовало лучше воевать. И тогда бы сейчас не мы все решили за вас, а наоборот. Неудачникам и трусам место в пыли, у ног победителя.

— Так оно и случилось, — тот, кто назвал себя Иллавастом, скорбно вздохнул. — Но как же мне убедиться, что с тобой пришел именно мой брат, а не какой-нибудь самозванец? Ведь я не могу видеть, а он не может говорить.

— Я легко читаю его мысли и могу передать их тебе. Сейчас я буду говорить только от его лица. Можешь задавать вопросы.

— Если ты действительно Иллабран, мой родной брат, ответь, что было зарыто под порогом жилища нашего отца?

— Осколок кувшина, дабы ничего из дома не пропало, ветка заговоренного вереска, дабы дом не сгорел, и железный нож, дабы враг не вошел в его двери, — низким, почти мужским голосом объявила Надежда.

— Верно, — Иллаваст задумался. — Однако эти ответы, Ирдана, ты сама могла извлечь из моего сознания. Это еще недоказательство. Пусть лучше он сам задаст мне вопрос. Такой вопрос, который убедит меня, что это на самом деле мой старший брат.

— Действительно ли в то время, когда я собирал войско в Еловых Дебрях, ты домогался любви моей жены?

— Это наветы наших врагов. Клянусь тебе, мой брат!

— Значит, ты признал меня?

— Да… Но что из того? На тебе лежит тяжкий грех. Ты проливал кровь врагов максаров, в том числе и кровь своих соплеменников. Признаешь ли ты это?

— Признаю и раскаиваюсь. Но оружие, даже самое кровавое, не ведает греха. В руках Стардаха я был лишь секирой, хотя, возможно, и самой острой из его секир.

— Полагаешь, это оправдывает тебя?

— Нет. За свой грех я согласен понести любую кару. Но сначала ради ее искупления я намерен помочь моей нынешней владычице убить Стардаха. После этого можете делать со мной что угодно.

— Я верю тебе. И поручусь за тебя перед всеми рудокопами. А пока заложницей за твою жизнь будет моя собственная. Исполни свой долг, а затем найди способ с честью умереть. Этим ты не только искупишь прошлый грех, но и отвратишь грех будущий. Хватит сеять зло. Хватит служить максарам. Иначе ты опять станешь лишь секирой в их руках.

— Все будет исполнено, как ты велишь мне, брат. — Надежда продолжала говорить чужим голосом, но ее собственное раздражение так и прорывалось наружу. — А теперь обнимемся, как мы обнимались тогда, перед началом последнего боя.

— У меня нет рук, — печально сказал Иллаваст.

— Зато у меня их целых восемь. Хватит на двоих, да еще и останется.

Тело Калеки, одновременно твердое и податливое, легко протиснулось между Артемом и стеной пещеры. По песку прошелестели щупальца, раздался увесистый шлепок, как будто бы тюфяк упал со шкафа, затем последовал протяжный вздох, и наступила долгая тишина. Артему не нужно было обладать способностью видеть в темноте, чтобы предельно отчетливо представить себе, как два некогда родных человека, волею злой судьбы превращенные в столь по-разному уродливых монстров, замерли, тесно прижавшись друг к другу.

Плакать они не могли, поскольку имели только один глаз на двоих, да и тот был лишен слезных желез.

В чем другом, но в этом Азд не солгал — путешествие в Страну Максаров через владения рудокопов оказалось мучительным и трудным. Эти червеобразные существа, лишенные всего человеческого, кроме разума и речи, не могли задерживаться на одном месте и часа, потому что их организм постоянно требовал пищи, скудные крохи которой содержались в пожираемом ими грунте. Это было главной причиной того, что рудокопы никогда не пользовались проторенными ходами, каждый раз заново прокладывая свои подземные тоннели. Человек мог передвигаться в них только ползком и только в одном направлении — вперед. Как они все до сих пор не задохнулись в этом донельзя спертом воздухе, Артем и сам не понимал.

Путники давно утратили представление о времени и пройденном расстоянии. Вся их жизнь теперь состояла из медленного, упорного продвижения вперед, вслед за Иллавастом или кем-нибудь из его товарищей, коротких остановок для сна и еще более коротких остановок для приема пищи, запасы которой таяли с катастрофической быстротой. Некоторое разнообразие в эту изматывающую рутину вносили регулярные обвалы сводов тоннеля, когда следовавшим за людьми рудокопам приходилось спешно откапывать их, а потом оживлять самыми варварскими способами. Несколько раз они едва не захлебнулись в плывунах — отложениях мельчайшего, перенасыщенного водой песка, дважды проваливались в карстовые пещеры и один раз чудом спаслись от смерти, напоровшись на обширную газовую шапку. Одежда путников давно обратилась в лохмотья, колени и локти покрылись кровоточащими ссадинами. Больше всех страдал молодой жестянщик, кожа которого не отличалась сверхъестественной прочностью, как у Артема и Надежды, а легкие привыкли дышать обыкновенным воздухом, а не азотно-метановой смесью с незначительной примесью кислорода. Калека сносил муки подземного перехода стоически. Впрочем, пожаловаться он все равно не мог, даже если бы и хотел.

Страдания хороши тем, что когда-нибудь да и заканчиваются. Пришло время, и Артем почувствовал, как тоннель медленно, но неуклонно стал забирать кверху. Пища у них давно кончилась, а во флягах осталось лишь по несколько капель протухшей воды, но стремление поскорее увидеть небо и вдохнуть свежий воздух оказалось сильнее голода и усталости. Час за часом они карабкались вверх по все более крутому уклону. Каждую секунду ожидая увидеть свет и опасаясь за свое зрение, Артем последние метры полз, плотно зажмурив глаза.

Однако тоннель окончился не на поверхности земли, открытой вольным ветрам и сиянию дня, а в затхлой пещере, мрак которой был лишь чуть пожиже, чем мрак подземелья. Рудокопы помнили и любили все, что навсегда было потеряно для них, но уже не могли жить и дышать нигде, кроме своих нор.

Здесь братья Иллабран и Иллаваст попрощались навсегда.

Состояние путников было таково, что о немедленной схватке со Стардахом нечего было даже и думать. Все четверо нуждались в отдыхе, а жестянщик еще и в лечении — раны на его руках и ногах воспалились.

К счастью, в глубине пещеры обнаружился обильный, чистый источник, и тут уж они отвели душу — сначала вдоволь напились, а затем искупались. Надежда, как и подобает богине в присутствии простых смертных, наготы своей не стеснялась, чем повергла юного Яшта в великое смущение. После этого все завалились спать, даже не выставив караульного. Порукой их покоя было только исключительное чутье Надежды на опасность.

После пробуждения голод дал о себе знать с новой силой. Даже Надежда, способная, как и все максары, подолгу обходиться без пищи, высказалась в том смысле, что сейчас съела бы даже жареного ежа вместе с колючками. На поиски пропитания, а заодно — на разведку — отправился Калека. Отсутствовал он недолго и принес ворох окровавленного платья («Ты такой неаккуратный», — поморщилась Надежда), два дорожных мешка и следующие новости: местность вокруг ему незнакома, но это безусловно Страна Максаров, поскольку невдалеке торчит полуразрушенная цитадель: кругом безлюдно, и даже дозор встретился ему всего один раз.

Все, кроме Калеки, жадно набросились на грубую солдатскую пищу. Когда первый голод был утолен, Артем, по некоторым, чисто этическим причинам, обеспокоенный отсутствием аппетита у товарища, подозрительно поинтересовался, какого же рода был дозор — конный или пеший.

Конный, устами Надежды ответил Калека и скромно уточнил, что пегий жеребчик был совсем молоденький, ну прямо объеденье.

В одном из трофейных мешков нашлись лекарства — бинты, баночки с целебным жиром, высушенные травы, болеутоляющее зелье. Пока Надежда занималась ранами Яшта, Артем сам (дабы не оскорблять максарское достоинство подруги) выстирал в источнике одеяния дозорных. Вышитые на них эмблемы были ему незнакомы.

— Нам понадобятся лошади или любые другие скакуны, — сказал Артем, развешивая мокрую одежду на ветерке, поближе к выходу. — Не станем же мы добираться до владений Стардаха пешком.

— Скакуны сами к нам идут, — беззаботно ответила Надежда. — Выгляни наружу.

Высунувшись из пещеры, Артем действительно разглядел, что в их сторону направляется какой-то вооруженный отряд. Воины шли зигзагами, время от времени останавливаясь — видимо, разглядывали запуганный след, оставленный Калекой. Даже с такой дистанции можно было различить, что большинство из воинов размером превышают обыкновенных людей, и не все они двуногие.

— Перебить их не трудно, — сказала Надежда. — Но за этим отрядом явится другой, а за другим — третий. А это нам сейчас меньше всего нужно.

— И как ты собираешься поступить?

— Пусть Калека вернется на свой след и уведет воинов подальше от нашего лагеря. Я же тем временем постараюсь затуманить их сознание.

Она еще не окончила говорить, а длинная серая змея с единственным глазом посреди туловища уже выскользнула из пещеры. Отряд прошел по направлению к их укрытию еще некоторое расстояние а затем повернул в сторону и вскоре скрылся из глаз.

— Ты не заглядывала в сознание этих вояк? — спросил Артем.

— Что толку, — Надежда махнула рукой. — Ясных мыслей у них в голове не больше, чем у охотящейся собаки. Даже имя их хозяина я не сумела уловить.

Время тянулось медленно, зато еда окончилась быстро. В отсутствие Калеки Артем стал сам выходить на поиски пищи — таскал яйца из гнезд, мешком ловил рыбу в ручьях, собирал дикий лук и головки мака. Яшт уже поправлялся, но от этого забот у Надежды не убавилось. Ей приходилось держать под постоянным контролем сознание сразу двух существ — жестянщика, неискушенная душа которого могла стать легкой добычей для любого максара, и Калеки, уводившею преследователей все дальше и дальше. Иногда Надежда рассказывала Артему о том, что видел и ощущал в данный момент великий воин Иллабран Верзила, вернее, его третья ипостась.

Увязавшийся за ним отряд постепенно таял. После каждого привала один, а то и парочка воинов — главным образом, караульные — бесследно исчезал. Преследователи понимали, что уже давно превратились из охотников в добычу, однако на попятную не шли — страх перед хозяином-максаром был сильнее страха смерти. Несколько раз, пытаясь избавиться от погони, Калека прокладывал свой путь по руслам рек, но всякий раз без заметного успеха — его недруги обладали не только зорким глазом, но и отменным нюхом. Лишь только тогда, когда впереди замаячили каменные истуканы, а воины растянулись в цепь, Калека (а одновременно с ним — Надежда) понял замысел их предводителя: прижать неведомого врага к пограничной стене. В такой ситуации был возможен только один-единственный выход, которым Калека и воспользовался. Надежда чужими глазами молча наблюдала схватку, и лишь когда она вдруг резко вздрагивала или непроизвольно вскидывала руки, Артем мог догадаться, что его восьминогому приятелю приходится туго.

— Ну все, — сказала она наконец с облегчением. — Калека возвращается. Те, кто остался жив, за ним уже не погонятся. И, кажется, у него есть для нас какой-то сюрприз.

Однако, вопреки ожиданиям, возвращение Калеки затягивалось. Край, через который он пробирался, кишел прихлебателями максаров самой различной масти, по примеру хозяев жестоко враждовавших между собой, и одинокому бродяге (даже весьма неслабому), дабы уцелеть в этом аду, приходилось проявить максимум осмотрительности.

Между тем Надежда становилась мрачнее час от часу. Она совсем перестала выходить на свежий воздух и почти все время проводила в глубине пещеры, до изнеможения упражняясь с клинком. Однажды Артем имел неосторожность заметить, что подобное самоистязание может не пойти на пользу будущему ребенку, но она в ответ только бешено зыркнула на него своими глазищами.

Последние десять или двенадцать часов, предшествующих появлению Калеки, Надежда неподвижно просидела у входа в пещеру. Она не скрывала тревоги, и это чувство передалось Артему и Яшту, тем более, что накануне она заставила их искать запасной выход, который, по ее разумению, обязательна должен был где-то здесь находиться.

Калека появился в своем любимом обличье восьминогого мешка, правда, мешка наполовину опорожненного. Длинный белый шрам рассекал его шкуру, а верхнее костяное веко было проломлено.

— Туго же тебе пришлось, — в присутствии третьих лиц Надежда взяла себе за правило разговаривать с Калекой вслух. — Ну, а где же обещанный сюрприз?

Калека одним щупальцем бросил к ее ногам грязную, запыленную сумку, а другим протянул лоскуток розовой блестящей ткани.

— Что-то в этом роде я и ожидала, — вымолвила Надежда и уже специально для Артема пояснила: — Это обрывок моего платья. Его я носила, живя в цитадели Стардаха.

Повинуясь ее приказу, Яшт открыл сумку. Из нее на землю вывалилась человеческая голова, вырванная из плеч какой-то страшной силой — у шеи бахромой болтались жилы, кусок гортани походил на гофрированную трубку противогаза. На покрытом засохшей кровью лице резко выделялся нос — мясистый, с вывернутыми вперед огромными ноздрями. Выбритый череп и прихотливые зигзаги свежих шрамов на нем свидетельствовали о том, что его владелец совсем недавно подвергся переделке в одной из цитаделей максаров.

— Из этого человека должны были сделать мрызла, а сделали вот такую тварь, способную по запаху отыскивать жертву на огромном расстоянии. — Надежда презрительно усмехнулась. — В отряде, преследовавшем Калеку, были сразу две таких ищейки, и каждая имела при себе клочок моего платья. Сколько же подобных уродов шарит сейчас по всей этой стране, вынюхивая мой след? Наше счастье, что я еще ни разу не покидала пещеру.

— Но ведь рано или поздно тебе придется это сделать, — сказал Артем. — Не подыхать же нам с голода?

— Делайте, что хотите. — Надежда уселась на прежнее место и положила подбородок на рукоять клинка. — Но сейчас мне нужно побыть одной.

Когда спустя немалый промежуток времени Артем, совершенно опухший ото сна, снова выполз из недр пещеры к свету, Надежда занимала прежнюю позицию и даже, казалось, не изменила позу. Однако по выражению ее лица можно было понять, что она уже приняла для себя какое-то решение.

Повинуясь чувству нежности, внезапно нахлынувшему на него, Артем протянул руку, желая коснуться ее волос, но Надежда резко остановила его.

— Всему свое время, — сказала она почти по Экклезиасту. — Время любви прошло. Наступает время войны.

Как бы в подтверждение ее слов снаружи раздался визгливый хохот.

— Ирдана! Ирдана! Возвращайся домой! Покайся, и отец простит тебя!

Два уродливых, наспех сляпанных существа приплясывали прямо перед входом в пещеру. Головы их мало чем отличались от той, которую Калека принес в мешке.

— Ирдана! Ирдана! — снова завыл один из них. — Хватит болтаться по свету! Иди домой! Отец тебя ждет!

Их глумливый смех эхом отдавался под сводами пещеры. Надежда лишь мельком глянула на незваных гостей. Похоже, что их появление только подтверждало ее решение.

— Скажите Стардаху, что я скоро приду, — спокойно ответила она. — Пусть готовится к встрече.

— Он готов, готов, — нараспев заголосили твари. — Он давно готов встретить тебя, Ирдана.

— Нас выследили, — сказала Надежда, когда все ее спутники собрались вместе. — И, наверное, довольно Давно. Я все время ощущала, что кто-то пытается проникнуть в сознание Калеки. Скорее всего, это Стардах. Об Яште он ничего не знает, поэтому пока и не трогает его. Однако Стардаху неизвестно еще и главное — исправен ли мой клинок. Поэтому он и выжидает, подсылая к нам своих лазутчиков. Я ничего не намерена от него скрывать: ни своей силы, ни своих намерений. Мы немедленно выступаем в поход. Открыто, ни от кого не таясь. В свое время я даже вызову Стардаха на единоборство. Каждый, кто попытается помешать нам, — мой враг. Порукой этим словам — мое имя и мой клинок.

— Прежде чем выступить в поход, не мешало бы знать, в какую сторону идти, — осторожно заметил Артем. — Чувство опасности не самый лучший проводник.

— Сейчас мы все выясним, — Надежда кивнула Калеке, словно благословляя на какое-то давно задуманное им предприятие.

Живое ядро вылетело из пещеры столь стремительно, что посланцы Стардаха даже не успели броситься наутек. Спустя несколько секунд оба они уже трепыхались в воздухе, туго скрученные могучими щупальцами.

— Ты, который висишь слева, — сказала Надежда. — Отвечай, как нам кратчайшим путем добраться до цитадели Стардаха.

— Не смей так обращаться со мной, Ирдана! — заверещала та из ищеек, к которой был обращен вопрос. — Стардах не прощает тех, кто глумится над его слугами!

— Мне не нужно прощения Стардаха. Мне нужно узнать дорогу в его владения.

— Я ничего не скажу тебе! Отпусти меня!

— Так и быть, — кивнула Ирдана. — Лети, как птица.

Калека постарался сделать все возможное, чтобы его жертва хотя бы раз в жизни действительно ощутила себя птицей, правда, полет ее оказался недолгим — только до крутого гранитного склона ближайшей скалы.

— Ну а ты, который висишь справа, — обратилась Надежда к другому лазутчику. — Помнишь дорогу?

— Помню, несравненная. — Он не мог оторвать взгляд от каменной стены, на которой четко отпечаталась огромная кровавая клякса.

— Тогда вспоминай как можно подробнее. Язык пока можешь прикусить. Я и так все пойму.

Несколько минут прошло в молчании. Пленник от усердия даже глаза закатил. Надежда замерла, сосредоточившись на картинах, мелькавших в его затуманенном страхом сознании.

— Все! — тяжко выдохнул лазутчик. — Я постарался вспомнить каждую мелочь. Теперь отпусти меня, несравненная. Только не заставляй лететь птицей.

— Тогда ползи змеей, — милостиво разрешила Надежда.

Пленник с переломанным хребтом плюхнулся на землю и в самом деле пополз, волоча за собой отнявшиеся ноги.

— Зачем ты так… — сказал Артем. — Убей врага, если другого выхода нет. Но издеваться над ним…

— Началась война! — в самое ухо ему крикнула Надежда. — Ты можешь это понять? И с сего мгновения мы живем по законам войны!

После недолгих сборов армия двинулась вперед. Она казалась до смешного маленькой, но ее вел неуязвимый максар, в руках которого был клинок-всеуничтожитель, а в сердце — отчаянная решимость.

Первое боевое крещение они приняли, не отойдя от пещеры и нескольких шагов.

Внезапная атака лавины мрызлов, поддержанная на флангах отрядами всадников, таких длинноруких, что они, оставаясь в седле, могли касаться ладонями земли, не застала Надежду врасплох. Еще до того, как из-за ближайшего холма появилась боевая хоругвь Стардаха, она привела клинок в боевую готовность и поставила Яшта (единственного, кто был уязвим для стрел и метательных снарядов) у себя за спиной.

Они выстояли под убийственным градом свинцовых шаров, которыми забросали их длиннорукие всадники, и теми же шарами отогнали людей-псов, пытавшихся напасть на них с тыла (действия Калеки в этом эпизоде были не менее эффективны, чем стрельба из восьмиствольного миномета). А затем наступил черед клинка.

Артем несколько минут тупо наблюдал за этой бойней, а затем просто закрыл глаза, чтобы не видеть, как целые шеренги живых существ превращаются в безобразные груды мяса, как отрубленные головы летят по инерции вперед, опережая своих поверженных владельцев, и как человеческие внутренности перемешиваются с лошадиной требухой. Поистине клинок можно было сравнить только с легендарной косой Смерти. От него нельзя было укрыться ни в земляных ямах, ни за каменными валунами, ни за стальной броней. Вокруг четверки путников уже воздвигся вал из мертвых тел, но задние ряды все еще напирали, и, поражая их, Надежда была вынуждена кромсать и без того до неузнаваемости изувеченные трупы.

«Еще немного, и мы захлебнемся в крови, — подумал Артем почти равнодушно. — Или, связав из мертвецов плот, поплывем по кровавому морю. К пристани по имени Ад».

— Поздравляю тебя с победой, несравненная! — в голосе Яшта слышалось неподдельное восхищение. (Да и почему бы кролику не радоваться при виде стаи издыхающих псов?).

— Разве это победа? — буркнула Надежда. — Так, проба сил. Стардах прощупывает мои возможности. Теперь он знает, чем я вооружена. Но он не знает, какой у меня клинок. Ведь я до сих пор не использовала его в полную силу.

Поражение прислужников Стардаха было полным, но, судя по возникавшему то слева, то справа, то позади шуму стычек, сражение еще не закончилось.

Несколько всадников верхом на мрызлах (да и сами страшные, как мрызлы) бросились им наперерез. Надежда уже ухватилась за рукоятку клинка, но вся компания успела распластаться на земле в самых подобострастных позах.

— Несравненная! — взвыл кто-то из них. — Разреши нам сопровождать тебя. Мы обещаем верно служить тебе. На привалах мы станем оберегать твой Сон, а в походе понесем твою добычу. Много нам не надо. Мы будем подбирать только то, от чего отвернешься ты и твои слуги. А сейчас разреши нам дорезать этих презренных псов, посмевших поднять на тебя руку, а заодно и воспользоваться их имуществом.

— Сами вы псы, — сказала Надежда. — Трусливые и жадные пожиратели падали. Собираетесь даром кормиться возле меня? Впрочем, так и быть, я позволю вам сопровождать мою армию, но за неповиновение и измену покараю мучительной смертью. И не смейте без приказа приближаться ко мне ближе чем на сто шагов. А теперь приведите сюда лучших лошадей и подайте самые тонкие яства, которые только отыщете.

Свой путь Артем и Надежда продолжали верхом, удобно сидя в высоких деревянных седлах. Яшт от скакуна отказался и шел слева от Надежды, держась за ее стремя. Калека — тот вообще был сам себе конь и всадник (если лошади и интересовали его иногда, то совсем в другом плане).

А вокруг них, то отставая, то вырываясь далеко вперед, валила, словно стая саранчи, сжирая все на своем пути, постоянно увеличивающаяся рать бродяг, мародеров и насильников. Они поверили в Надежду сразу же после первой ее победы и намеревались сохранять ей верность до первого поражения.

Что осталось в памяти Артема от этого долгого сумбурного похода, когда они то ночевали в первой попавшейся яме среди чужих пылающих жилищ, то восседали за пиршественным столом в цитадели какого-нибудь максара, от души радующегося распре Стардаха с родной дочерью? Разве что ужас многих бессмысленных сражений (ведь исход таких войн обычно решала только непосредственная схватка двух враждующих максаров), кровь, обильная, как молодое вино на празднике урожая, и вино, сладкое, как кровь врага; неожиданно хлынувший на них густой едкий дым, под покровом которого отборные головорезы Стардаха пытались покончить с Надеждой, и бесконечный ряд костров, над которыми эти головорезы были потом развешаны. И еще ему запомнился сладковатый приторный душок тления, сопровождавший их армию на протяжении всего пути.

И вот наступил момент, когда цитадель Стардаха во всей своей мрачной величавости предстала перед ними. Опять их было четверо (не считать же за людей тесно сгрудившийся вокруг человекообразный сброд), но трое из этой четверки внешне и внутренне стали совсем другими, а место лукавого старца занял неискушенный юнец.

Никто не вышел им навстречу — ни с оружием в руках, ни с ключами на блюдечке. На стенах не развевались стяги и не сверкали алебарды защитников. Створки ворот были распахнуты, а решетка, каждый прут в которой был потолще талии Генобры — поднята.

— Можете войти в цитадель, — после некоторого раздумья сказала Надежда главарям разбойничьей армии. — Там всего вдоволь, и вина, и сокровищ. Берите все, что сможете унести, но не смейте ничего поджигать.

Со сноровкой, весьма удивительной для этого с бору по сосенке набранного воинства, вся банда кинулась на приступ. Пока одни, ворвавшись в ворота, разбегались по многочисленным галереям и дворикам цитадели, другие, с помощью веревок и крючьев, карабкались на стены.

Штурм завершился в считанные минуты, о чем возвестил нестройный, но громогласный победный клич. Еще довольно долго изнутри доносился треск взламываемых дверей, звон посуды и радостные возгласы.

А потом настало молчание.

Никто не выходил из ворот, шатаясь под тяжестью добычи, никто не орал похабных песен, упившись драгоценными винами, никто не насиловал прислугу, если таковая еще оставалась в цитадели.

— Поставьте палатку, — устало сказала Надежда. — Или хотя бы постелите попону. Я хочу отдохнуть.

— Что все это означает? — спросил не на шутку встревоженный Артем. — Что там могло случиться?

— Все, кто вошел в цитадель, мертвы. И больше я ничего не знаю. О-о-о, — вдруг поморщилась она.

— Что с тобой? Ты не ранена?

— Нет. Это ребенок… Первый раз он шевельнулся во мне.

Смежив глаза, Надежда лежала на мягком чепраке, сработанном из шкуры какой-то огромной кошки и богато изукрашенном золотыми кистями и бронзовыми колокольцами. Тени быстро бегущих облаков проплывали по ее лицу, то пятная ярким светом, то затушевывая серой усталостью. Яшт, сидя в отдалении, смотрел на нее, и в глазах молодого жестянщика было такое искреннее, прямо-таки молитвенное восхищение, что Артем даже немного позавидовал приемному сыну Азда. Ничего похожего на ревность даже не шевельнулось в его груди. Это был совсем не тот взгляд, которым мужчина смотрит на соблазнительную женщину, скорее, это был взор верующего, созерцающего алтарь своего божества.

Калека ходил вокруг, отгоняя в беспорядке разбредшихся лошадей. Несколько коноводов, оставшихся при них, почуяв неладное, давно сбежали.

— Ты не забыл, как обращаться с клинком? — не открывая глаз спросила Надежда.

— Нет, — ответил Артем.

— Если со мной что-нибудь случится, тебе придется мстить за меня.

— Где сейчас опасность?

— Опасность со всех сторон. Стардах придумал мне какую-то ловушку. Лучше бы мы дожидались встречи с ним в чистом поле.

— Может, сейчас нам разумнее будет отступить?

— Никогда! — Надежда вскочила так стремительно, что Артем даже не уловил мгновения, когда ее тело отделилось от разостланного на земле чепрака. — Мы сейчас же войдем в цитадель, и будь, что будет. Время работает против нас, уясни это себе. Я ведь не могу носить ребенка под сердцем вечно. Ты и Калека пойдете со мной. Стардах не страшен вам в такой мере, как другим. Особенно, когда я рядом с вами. А ты, Яшт, оставайся здесь. Забейся в какую-нибудь щель, притворись мертвым и ожидай, когда тебя позовут.

Решительным шагом она двинулась к цитадели, но не напрямик, к воротам, а в обход — к дальней башне. Клинок — впервые во владениях максаров — развернулся на всю свою длину, и в ров посыпались сначала каменные зубцы, затем плиты и колонны, поддерживающие свод, а уж потом рухнула и вся башня, изрубленная вдоль и поперек. В стене образовался пролом, пока еще скрытый от глаз плотной клубящейся массой пыли, к которому вело нагромождение булыжников, кирпича, расщепленных свай и всякого другого строительного мусора, в который имеет свойство обращаться любое многоэтажное здание, внезапно покинувшее фундамент. По этому импровизированному мосту маленький отряд и вошел в цитадель.

Первое, что они увидели (кроме, конечно, угрюмой громады внутреннего замка да многочисленных пристроек, превративших эту дьявольскую скворешню в подобие Вавилонской башни), были бренные останки их воинства, столь неосмотрительно покусившегося на сокровища Стардаха. Одни вповалку лежали на плитах двора, другие в проеме проломанных дверей парадного входа, третьи — вперемешку с мешками, сундуками и бочками, извлеченными из кладовых — на истертых ступенях замковой лестницы. Позы, в которых их заставила окостенеть мгновенная смерть, выглядели весьма причудливо, однако выражение застывших лиц было одинаковым у всех — выпученные от ужаса глаза, оскаленные рты с вывалившимися, а иногда и напрочь откушенными языками, обильная седина, побившая немытые и нечесаные гривы. Невозможно было даже представить себе, какое кромешное наваждение могло так испугать этих головорезов, ожесточившихся в постоянном насилии и давно продавших свою душу (а возможно, никогда ее и не имевших).

Перешагивая через неподвижные тела, Надежда вышла на середину двора, предварительно измерив клинком расстояние до ближайших построек (некоторые при этом обвалились). Артем догадался, что она опасается нападения Стардаха из-за какого-нибудь укрытия и старается сохранить вокруг себя круг безопасности диаметром в пятьдесят шагов, что при разнице в длине клинков на одну треть давало ей безусловное преимущество в схватке.

Вот только что же будет, подумал он, когда сражаться придется внутри замка, в узости коридоров и в тесноте винтовых лестниц? Там ведь особо не размахнешься, если только не собираешься по примеру Самсона похоронить себя вместе с врагом.

— Стардах! — изо всей мочи крикнула Надежда, оглядываясь по сторонам. — Ты велел мне вернуться, и я пришла! Почему ты не встречаешь меня?

Узкий обломок стены одной из пристроек, с обнажившимися внутренностями комнат, зависшими в пустоте лестницами и распотрошенным добром, до этого чудом сохранявший вертикальное положение, рухнул, еще в падении распавшись на каменное крошево — и это был единственный ответ на ее слова.

— Выходи! — снова крикнула Надежда. — Иначе я вдребезги разнесу твое гнездо. — В доказательство своих слов она сверху донизу вспорола фасад замка, который, впрочем, устоял, за исключением одного-единственного портика перед входом.

— Не забывай, что это также и твое собственное гнездо, Ирдана, — голос, раздавшийся со стороны ворот, заставил всех вздрогнуть. — Чтобы восстановить его, понадобится немало сил и времени.

— Если такова цена моей жизни, я согласна! — Клинок, опустившись, замер, направленный на какую-то цель, и, глянув в том направлении, Артем разглядел, наконец, Стардаха.

Максар стоял в узком промежутке между привратной башней и стеной кордегардии, но темнота за его спиной была более густой, чем обычная тень.

С двух сотен шагов было трудно определить, во что он одет и чем вооружен, но его яростный взор разил даже на таком расстоянии, а голос гремел, как горный обвал.

Калека резко дернулся, словно от удара невидимого меча, и подался поближе к Надежде.

Даже у Артема на какой-то миг затуманилось сознание и затряслись поджилки.

— Разве я когда-нибудь грозил тебе смертью? — продолжал вещать Стардах. — Наоборот, я уготовил тебе участь, которой может позавидовать любой максар. Мы вместе будем править миром. Только ты и я. Железной пятой ты растопчешь всех, кто не пожелает нам покориться, и сметешь во мрак небытия все народы, в душах которых осталось хотя бы капля строптивости.

— Но сначала ты отрежешь мне голову, заставишь питаться через кожу и лишишь дара речи, как уже сделал однажды с этим несчастным. — Надежда указала на Калеку. — Нет уж! Позволь мне остаться такой, какая я есть.

— Тебе никогда не стать настоящим максаром, — как будто даже печально сказал Стардах. — Ты чужая нам. Создавая твою новую сущность, я что-то проглядел. Придется начинать все сначала.

— Не придется, — заверила его Надежда. — Потому что я убью тебя, Стардах!

— К сожалению, я ничего подобного обещать не могу. Ты мне нужна живой.

— Сейчас я обрушу на твою голову все эти стены и башни! Даже ты не сможешь выбраться из-под такого роскошного надгробья!

— Позади меня, как ты можешь убедиться, тайный ход в подземелье, которое простирается на десятки тысяч шагов во все стороны, а глубиной впятеро превышает высоту этих стен. Там ты не достанешь меня даже с помощью своего необыкновенного клинка. Так что схватка еще только начинается, дочь моя. Я удаляюсь, но оставляю дверь открытой. Приходи, когда примешь мое предложение. Заодно мы решим и судьбу твоего будущего ребенка. Возможно, я даже сохраню ему жизнь. Сама знаешь, в обмен на что.

— Ему все известно, — сказала Надежда после того, как Стардах исчез, канув во мрак подземного хода, как вурдалак в раскрытую могилу. — И о клинке, и о ребенке.

— Интересно, от кого?

— Теперь это уже не имеет значения.

— На отступление ты по-прежнему не согласна?

— Отсрочка ничуть не улучшит наше положение. Что бы там ни болтал Стардах, а перевес на нашей стороне. Большинство его прислужников перебито, а цитадель взята приступом. Не мы прячемся от него, а он от нас. Я начала это дело, я его и закончу.

— Значит, ты собираешься спуститься вслед за Стардахом в подземелье?

— Да. Другого способа добраться до него я не вижу. Он же не лисица, которую охотники выкуривают из норы дымом.

— Но это равносильно тому, что мы сами сунем голову в ловушку.

— Не забывай, что у меня есть перед ним одно преимущество. Я нужна ему живой, а он мне — нет. Вот пусть и попробует захватить меня в плен. Я даже согласна на какое-то время стать приманкой. Посмотрим, кто кого одолеет. Стардаха я не боюсь. Он один, а со мной ты и Калека.

— Здесь крутая лестница, — сказала Надежда, когда они прямо из ясного дня ступили под мрачные своды подземелья. — Идите за мной и не бойтесь. Я прекрасно вижу в темноте. А когда мы спустимся ниже, станет светлей.

И действительно, едва только ступени винтовой лестницы закончились и они ступили на гулкие плиты подземной галереи, как где-то невдалеке замерцал сосуд с серебристой жидкостью, в точности такой же, какой Артем видел в Стране Жестянщиков. Чем дальше уходил от него отряд, тем тусклее становился светильник, но зато впереди уже разгорался новый. Вскоре ход раздвоился, и Надежда выбрала левое направление, а спустя еще несколько минут они повернули вправо. В коридорах было сухо и совершенно пусто, только иногда мимо с писком пробегали крысы. Похоже, Надежда неплохо ориентировалась в лабиринте или, по крайней мере, умело создавала видимость этого. Следующая лестница была примерно вдвое длиннее первой, а в третьей, на которую они ступили через несколько часов беспрерывной ходьбы, Артем насчитал ровно двести ступенек. Действительно, на такой глубине Стардаху была не страшна даже атомная бомба, а не то что клинок, изготовленный жестянщиками.

— Ниже этого уровня располагается только тюрьма, — сказала Надежда. — А здесь мы найдем все, что дорого сердцу моего папаши: его мастерские, лаборатории и мертвецкие. Может быть, и его самого.

Они вступили под высокие своды зала, сплошь заставленного качающимися рамами, один только вид которых заставил Артема вздрогнуть. Теперь все они были пусты. В жаровнях не горел огонь, от чанов с отбросами распространялось невыносимое зловоние.

В следующих залах царило такое же запустение, и только в одном из них они вспугнули стаю мартышек-ассистентов, по очереди отрывавших кусочки несвежего мяса от какого-то распятого на раме полуобглоданного тела. Зал, или, по выражению Надежды, «мастерскую», где ему когда-то пришлось до дна испить чашу страданий и унижений, Артем узнал по раме, все еще увешанной заржавевшими цепями, предназначенными для Калеки.

Но совсем не это заинтересовало его, впрочем, как и Надежду, — посреди зала была установлена новенькая рама, отличающаяся от обычной куда более сложной, а главное, усиленной конструкцией. Количество расставленных возле нее бутылей, тазов и горшков с разнообразными снадобьями не поддавалось подсчету, точно так же, как и число режуще-пиляще-рубящего инструмента. С потолка на жгутах свисали приборы непонятного назначения и крючья, наподобие мясницких. Все выглядело так, словно было доставлено сюда только вчера.

— Догадываешься, для кого все это предназначено? — Надежда тряхнула раму, словно проверяя ее прочность.

— Догадываюсь, — ответил Артем. — Для максара, который должен превратиться здесь в Мирового Зверя.

— Отойди в сторону!

Клинком, который сейчас был не длиннее двух метров, она превратила раму в кучу металлолома, а затем занялась сосудами. Жидкости всех мыслимых цветов, перемешавшись с порошками, вступили между собой в бурную реакцию, пуская пузыри и струйки дыма. В мастерской сначала запахло как на парфюмерной фабрике, а потом как в дубильном цехе. Затем она обошла все помещение по периметру и остановилась перед тяжелой, плотно подогнанной дверью, кованные завесы которой покрывал слой инея.

— Ты здесь? — крикнула Надежда, держа клинок наизготовку.

— Здесь, — раздался из-за двери голос Стардаха. — Только не вздумай рубить меня через стену. Во-первых, тебе никогда не угадать, где именно я стою, во-вторых на эту стену опираются такие мощные своды, что, повредив ее, ты заживо похоронишь всех нас… И не перебивай старшего! Дай мне высказаться до конца.

— Мне надоело каждый раз выслушивать одно и тоже.

— Сейчас у меня совсем другое предложение. Нам обоим опротивела эта бессмысленная беготня друг за другом. Пора завершить наш спор…

— Наш спор завершится только после твоей смерти, — прервала его Надежда.

— Или после твоей. Поэтому войди сюда и докажи свою правоту клинком. Смелее, дверь не заперта.

— Ну-ну! Я войду, а ты тут же нанесешь удар. Уверена, что острие твоего клинка уже почти касается этой двери.

— Поединок будет совершенно честным. Когда ты войдешь, мой клинок будет лежать в десяти шагах от меня. Это может заранее проверить твой слуга. От того места, где я стою, до дверей ровно восемьдесят пять шагов, что на те же десять метров длиннее твоего клинка. Тебе придется сделать столько же шагов, чтобы поразить меня, как и мне, чтобы схватить оружие. Устраивают тебя такие условия?.. Да, чуть не забыл. Привести клинок в боевое состояние ты имеешь право, только преодолев те самые десять шагов.

— А если я откажусь?

— Неужели ты думаешь, дочка, что из этой берлоги есть только один выход? Я просто уйду, и вся игра начнется сначала… Разве ты хочешь вести ее до бесконечности?

— Я хочу вести ее до победы… Подожди. Дай мне подумать.

Надежда отошла подальше от двери и, не выпуская клинок из рук, погрузилась в размышления.

— Тебя зазывают в ловушку, — предупредил ее Артем.

— Без тебя знаю, — Надежда поморщилась. — Но я не могу найти ни одного подвоха в его рассуждениях… Вот что! Сейчас ты войдешь в эту дверь. Почему именно ты? В отличие от Калеки, воля максаров не властна над тобой. Внимательно проверь все, о чем он — говорил. Оставь дверь открытой. Я буду издали наблюдать за вами.

Артем пересек зал и толкнул дверь, ощутимо более холодную, чем все, что находилось вокруг. Первая попытка оказалась неудачной. Пришлось приложить немалое усилие, прежде чем тяжелая створка поддалась. Арктический холод дохнул в его лицо, сразу иссушив пот. Увиденное им напоминало холодильник мясокомбината, но только то, что штабелями лежало вдоль стен, было не говяжьими тушами и не свиными окорками, а человеческими телами — голыми, заиндевевшими. На одних не было заметно никаких повреждений, других кто-то беспощадно выпотрошил. Отдельно возвышались пирамиды голов, отдельно — поленницы рук и ног.

У дальней стены, подбоченясь, стоял Стардах. Клинок действительно лежал на полу, на приличном удалении от хозяина. Выражение скуки сразу сползло с лица максара, едва он увидел Артема.

— Не ты ли тот червь, который ранил меня?

— Тот самый, — от более подробных объяснений Артем решил воздержаться.

— Жаль, что сейчас я не могу заняться тобой. Но максары всегда возвращают долги. За одну мою рану ты получишь тысячу. Тебя разрежут на дольки более тонкие, чем лепестки цветка. И это будет длиться бесконечно долго.

Стараясь не смотреть по сторонам, Артем принялся тщательно измерять шагами расстояние от дверей до стены. При этом у него создалось впечатление, что источник холода находится где-то в центре зала. Весьма заинтригованный этим (в том самом месте, где, по логике вещей, должна была располагаться мощная морозильная установка, не было абсолютно ничего — только выщербленные, вкривь и вкось положенные плиты пола), Артем сделал вид, что сбился со счета, и снова повторил свой маршрут. Ошибки быть не могло — из пустоты дохнуло такой стужей, что у него на губах замерзло дыхание.

— Ну что там? — нетерпеливо крикнула из-за двери Надежда.

— Восемьдесят пять, — ответил Артем, упершись лбом в стенку.

— Проверь, где лежит его клинок!

Приблизиться к Стардаху для Артема было то же самое, что расцеловаться с вампиром. С усилием отрывая от пола непослушные ноги, он кое-как сделал несколько шагов в нужном направлении.

— Сколько? — Надежда уже стояла в проеме дверей.

— Десять, — не поднимая глаз, ответил Артем.

— Смотри внимательно! Это настоящий клинок! Не подделка?

Он наклонился и стал рассматривать лежащее на полу оружие. Сначала лезвие. Синеватая, покрытая узорами сталь (или что-то внешне похожее на сталь). Теперь эфес. В точности такой же, как и у клинка Надежды, только до блеска отполированный ладонью. Что еще? Больше ничего.

— Можешь дотронуться до него, червь, — с издевкой сказал Стардах. — Число твоих прегрешений столь велико, что еще одно уже ничего не изменит в твоей участи.

Лезвие от щелчка издало знакомый тупой звук. Вес оружия вроде бы тоже соответствовал норме. Где же тогда ловушка? Какую подлость придумал Стардах? А может, он раздобыл себе еще один клинок?

— Повернись, — деревянным голосом сказал Артем. — Распахни плащ. Мне придется обыскать тебя.

— А руки не отсохнут? — максар был совершенно спокоен. — Впрочем, ищи. Я стерплю и это.

Никакого оружия под плащом не было. Точно так же, как и в складках просторной кожаной куртки. В сапог клинок не спрячешь. За обшлаг рукава тоже. Все! Пора начинать поединок.

А если рискнуть? Артем даже вздрогнул от резанувшей его сознание шальной мысли: «Схватить клинок и отшвырнуть его прочь, за штабеля мертвых тел? Два максара договорились о честном поединке. Но максары никогда не сражаются честно. Обманщика способен обмануть только обманщик. Зло может победить только другое зло, еще более изощренное. Уроки лицемерия Адракса не прошли для меня даром».

— Не успеешь, — негромко, но внятно сказал Стардах. — Один лишний шаг, и я разорву тебя в клочья. Отойди в сторону.

Что-то словно толкнуло Артема в спину, и он двинулся прочь, мотая головой, как пьяница, пытающийся избавиться от навязчивого кошмара. Пересекая центр зала, он аккуратно обошел то место, откуда во все стороны истекал злой холод, и, став так, чтобы не оказаться под первыми же ударами клинков, сказал:

— Приготовьтесь!..

Надежда, выставив вперед клинок, который был сейчас обыкновенным куском металла, шагнула через порог. Стардах даже не шевельнулся.

— Начали!

Надежда бросилась в бой, как бросаются в танец. Ее летящие движения были стремительны и точны, но каждое из них украшала грация, уже давно недоступная людям. Так нападает пантера. Так кидается на жертву сокол.

Никто, в том числе и Стардах, не смог бы устоять против такой атаки, где в едином порыве слились и вера в победу, и презрение к врагу, и вся мощь тела, и все силы души. Казалось, сама Афина-воительница несется вперед с обнаженным мечом наперевес. Даже верный Калека едва-едва поспевал за ней.

Как прекрасно все началось, и как печально закончилось.

Грохнула, захлопнувшись дверь. Глумливая ухмылка скривила лицо Стардаха, так и не сдвинувшегося с места. Надежда, сделав еще несколько шагов, остановилась, растерянно глядя на клинок. Его лезвие, такое же уныло-материальное, как холодный камень и мерзлые трупы вокруг, так и не превратилось в мерцающий, всепроникающий призрак.

— Наконец-то мы встретились, дочь моя. — Стардах, отделившись от стены, ногой небрежно отбросил свой клинок в сторону. — Не суетись понапрасну. Под сводами этого зала оружие максаров бессильно. Жестянщики умеют многое. И не только ремонтировать неисправные клинки, но и создавать защиту против них. Обрати внимание, здесь все другое — стены, свод. И даже пол переложен по-новому. Кое-кому пришлось славно потрудиться. — Он за волосы стянул со штабеля желтоватый труп грузного человека. Лицо его выглядело как один большой кровоподтек, но Артем тем не менее сразу узнал Азда. — Этой твари ты пообещала отдать своего ребенка? Предательница!

— Более гнусного предателя, чем ты, никогда не видели небеса и земли! Я могу умереть, но ребенок мой останется жить и выполнит то, что предназначила ему судьба! И даже ты знаешь об этом!

— Я никогда не верил во всякие предсказания и знаменья. Все должно покориться максару. Даже судьба! Поэтому не будем терять время. Я готов приступить к изменению твоей сущности. Начнем немедленно!

— Все, что ты приготовил, я рассеяла в прах.

— На такого опасного зверя, как ты, не охотятся с одной-единственной стрелой. — С видимым усилием он выкатил из-за штабеля мертвецов громадную раму, еще более прочную, чем та, которую уничтожила Надежда. Стальные челюсти многочисленных захватов были уже раскрыты. — Подходи и ложись. Твоя судьба здесь.

Надежда действительно шагнула (вернее, прыгнула) вперед, и лезвием клинка несколько раз рубанула Стардаха — по голове, груди, шее. Плащ и куртка на нем распались на аккуратные, словно выкроенные в портняжной мастерской лоскутья — но и только! От неуязвимой плоти максара клинок отскакивал, как от брони.

— Ты потеряла разум, Ирдана! — Стардах перехватил ее правую руку. — Разве меня можно убить железом?

Несколько мгновений они боролись, не сходя с места и до предела напрягая мышцы, словно намереваясь вогнать друг друга в камень. Затем Надежда сдавленно застонала, и Стардах, приподняв ее, швырнул на раму.

— Как видишь, время даром я не терял, — прохрипел он. — Рана даже пошла мне впрок. Я заменил не только правую, но и левую руку. Теперь я куда сильнее, чем прежде. Но ты, пройдя через все задуманные мной превращенья, станешь сильнее во сто крат. Единственное, чего я тебя лишу, так это строптивости. Зато взамен ты получишь неизмеримо больше. В том числе и могучую, верную армию. Видишь, сколько у меня здесь приготовлено материала. — Он указал на мертвецов. — Все они подвергнутся переделке. В том числе и твой любимец Иллабран. Убью я только его одного. — Стардах бешено зыркнул в сторону Артема. — Никто не смеет безнаказанно покуситься на жизнь максара!

Стардах навалился на Надежду и после короткой борьбы защелкнул захват на ее правой руке. Большего ему сделать не удалось — все щупальца Калеки сразу обрушились на него и обвились вокруг шеи, рук, торса.

— Ах ты, неблагодарная тварь! — Стардах мотнул повисшего на нем Калеку так, что тот своим телом разнес целый штабель трупов. Синеватые, покрытые жестокими ранами и сплошными кровоподтеками тела с деревянным стуком разлетелись во все стороны, а один, скрюченный до такой степени, что его лицо почти касалось пяток, скользя по полу, даже достиг центра зала.

Достиг… и исчез!

И вот тут-то Артема, наконец, осенило. В центре этой огромной мертвецкой находилось ни что другое, как межпространственный переход, щель, некогда прорубленная (скорее всего, теми же несчастными жестянщиками, построившими пограничную стену) в иной мир — мир, где царил космический холод.

Калека сейчас вряд ли был способен воспринять слухом, что именно от него хотят, и поэтому Артем обратился к Надежде, все еще возившейся с захватом, удерживающим ее на раме.

— Заставь Калеку затащить Стардаха сюда! — Он швырнул в невидимый колодец первое, что подвернулось ему под руку, свою полупустую дорожную баклагу. — Здесь ледяная бездна. Дыра, из которой нет возврата.

К чести Надежды, она мгновенно сообразила, что это, возможно, их единственный шанс на победу. Приказ, посланный ей, не был доступен восприятию Артема, однако по тому, что характер схватки сразу изменился, стало ясно — он достиг своей цели. Калека уже не пытался задушить своего противника, что вряд ли было возможно, а изо всех сил тянул к центру зала. Тут у него имелось неоспоримое преимущество перед Стардахом, имевшим всего по паре рук и ног. Пока четыре щупальца сковывали движения максара, остальные четыре, вцепившись в колонны, выступы стен и глубокие выбоины пола, выполняли роль лебедок. Пальцы Стардаха вырывали из прочнейшей шкуры Калеки целые клочья, он грыз свое создание зубами и молотил кулаками, однако его ноги, не находя опоры на каменных плитах, медленно, но неуклонно скользили по направлению к незримой бездне.

Наконец наступил момент, когда оба они — и двуногий, и восьминогий — исчезли из вида, исчезли медленно и постепенно, словно недоступный зрению огромный нож слой за слоем резал их тела по вертикали. Из пустоты продолжали торчать только четыре широко раскинутые щупальца, да две руки, буквально впившиеся пальцами в щель между соседними плитами.

Затем стали исчезать щупальца — одно, второе, третье… Оставляя на камне кровавый пятипалый след, уползла в неведомую бездну левая рука. Вскоре последнее щупальце Калеки, натянувшись, как струна, оторвалось от своей опоры и, быстро укорачиваясь, промчалось по полу к центру зала. Лишь правая рука Стардаха, видная до самого плеча, продолжала борьбу. Казалось, еще мгновение, и скрюченные, как когти гарпии, пальцы разожмутся — однако воля максара к жизни (или к мщению) оказалась сильнее всех стихий неведомого мира. Из пустоты понемногу начала выползать левая рука — сначала пальцы, потом ладонь и предплечье.

Плита заскрипела от могучего рывка, и вот уже голова Стардаха — вся обросшая кристаллами льда, дымящаяся, словно на нее плеснули жидким воздухом — уставилась на них своими сатанинскими буркалами, в которых неизвестно чего было больше: ярости или ненависти, боли или торжества. Надежда вскрикнула и бешено затрясла раму, пытаясь освободиться. Артем, подхватив недействующий клинок, подбежал к этой ненавистной роже и принялся рубить ее — впрочем, с таким же успехом можно было рубить чугунную тумбу.

Стардах уже выбрался наружу по пояс. Рука его приподнялась, медленно, с трудом, но тем не менее от первого же удара Артем отлетел в сторону. А затем — впервые после возвращения из небытия — раздался голос максара: низкий, хриплый, заунывный вой. Надежда рванулась так, что ее пястевые кости захрустели, а кожа чулком сошла с ладони. Однако это дало ей свободу.

Теперь где-то в неведомом мире оставались только ноги Стардаха. Надежда попыталась столкнуть отца обратно в бездну, но безрезультатно — одежда, за которую она хваталась здоровой рукой рассыпалась в труху. Зато Стардах, в свою очередь, крепко вцепился в нее.

— Пойдешь… со мной… — прохрипел он.

— Помоги! — крикнула Надежда Артему. — Тащи его туда! — Она указала на раму.

Вдвоем они кое-как доволокли тяжелое, словно каменное тело до рамы. Ноги не слушались Стардаха, а пальцы сжимались и разжимались с великим трудом, однако он продолжал ожесточенно сопротивляться. Чтобы взвалить его на раму, пришлось использовать клинки вместо рычагов. Но вот уже защелкнулись захваты на его запястьях и щиколотках, затем на груди, и наконец широкий стальной обруч плотно охватил голову.

— Все, — сказала Надежда, тряся изувеченной кистью. — Наша взяла.

— Не… взяла… — пробормотал Стардах. — Не взяла ваша… Отсюда вам… не уйти…

— Проверь дверь, — приказала Надежда Артему. — Быстро.

Артем хорошо помнил, что дверь открывалась внутрь мертвецкой, однако с этой стороны она даже не имела ручки. Материал, из которого было изготовлено дверное полотно, отвечал на удар глубоким металлическим звуком, свидетельствовавшим о солидности и надежности этого сооружения. Точно такого же качества была и дверная коробка.

Он простучал все камни в стене, а затем ощупал все мало-мальски заметные впадины и выступы. Ни одна деталь, хоть чем-то напоминавшая потайную кнопку, не ускользнула от его внимания. Сражаясь с дверью, он отбил кулаки и сорвал ногти.

Жуткая догадка медленно дозревала где-то в глубине его сознания, но Артем изо всех сил не давал ей вырваться на волю и материализоваться в вопль отчаяния. Все его попытки найти выход были столь же бессмысленными, как и суета мышонка, угодившего в железную бочку.

— Кажется, эта штука открывается только с одной стороны, — сказал он, сам не узнав своего голоса. — И как раз не с нашей.

— Бедный Иллабран, — задумчиво вымолвила Надежда. — Значит, он погиб без всякой пользы…

— Здесь должен быть еще один выход… Вспомни, он ведь говорил об этом. — Артем указал на Стардаха.

Несмотря на холод, царивший в мертвецкой, лед уже таял на лице хозяина цитадели, и казалось, что несгибаемый максар плачет.

— Пустое. Если выход действительно существует, он никогда не укажет его нам. Какой ему от этого прок? Ведь, уходя, мы все равно не захватим его с собой, и Стардах это отлично понимает. Я могу, конечно, пообещать ему жизнь, но никогда не выполню своего обещания, потому что безумием было бы выпускать на волю собственную смерть.

— Значит — все? — Холод, проникший во все его клетки, уже был холодом смерти.

— Наверное, — голос Надежды был убийственно спокоен. — Первым умрешь ты, затем я. Стардах, думаю, немного переживет нас. Возможно, он даже сможет перегрызть свои лапы и уйдет отсюда живым. Но нам это уже будет безразлично.

— Ты лжешь! Это неправда! — заорал вдруг Артем. — Мать, носящая в своем чреве ребенка, не должна говорить так! Зачем ты издеваешься надо мной!

— Молчи, — она повела на него пустым равнодушным взором. — Молчи. Так и быть. Я сделаю для ребенка то, что никогда бы не сделала для себя. Молчи и не мешай.

Надежда подошла почти вплотную к двери. Голова ее была опущена, руки расслабленно висели вдоль тела, но тем не менее во всей фигуре ощущалось огромное внутреннее напряжение. Несомненно, она что-то задумала и вот-вот должна была приступить к выполнению своего плана.

А затем Надежда пошла — пошла, ни на йоту не продвинувшись вперед. Это была ходьба на месте, впрочем, полностью сохранявшая иллюзию целеустремленного и осознанного движения. Вскоре характер шагов изменился. Теперь она как бы ставила ноги на что-то, расположенное ниже уровня пола.

Да она же спускается, догадался Артем. Спускается вниз по винтовой лестнице!

Пятьдесят полуприседающих осторожных шагов по кругу и снова — вдаль. Поворот налево. Потом направо. Полчаса энергичного притопывания. И снова спуск, но уже куда более долгий.

Надежда снова шла подземным путем, тщательно имитируя каждый шаг, повторяя каждый поворот и каждый спуск, а где-то по реальным галереям и реальным лестницам двигался кто-то другой, безошибочно направляемый ее волей и памятью.

Несомненно, этим другим мог быть только Яшт.

Путь ему предстоял нелегкий — по враждебному и неведомому лабиринту, через залы, где на качающихся рамах гнили человеческие останки и где рыскали обезъяноподобные уроды, сквозь пугающий мрак и сквозь свет, еще более кошмарный, чем мрак. Дело осложнялось еще и тем, что Стардах не замедлил включиться в эту жуткую игру. Сознание мальчишки двоилось и троилось, ведь сразу два чужих могучих разума выбрали его неокрепшую душу ареной для схватки — одна звала вперед, заставляя забыть об опасности и самосохранении, другая гнала назад, внушая самые кошмарные видения. Силы, перед каждой из которых в отдельности не смог бы устоять ни один человек, буквально разрывали юного жестянщика, но тем не менее он продолжал свой путь, ибо сила любви и веры одолевала в нем силу страха.

Помимо воли рука Артема коснулась пояса, где хранился подарок Генобры. «Надо убить его, — подумал он о Стардахе. — Засуну яд прямо ему в пасть. Пусть при этом он откусит мне пальцы. Но смогу ли я убить скованного по рукам и ногам пленника, даже если это будет сам Сатана?».

Вдруг Надежда застыла и вытянула обе руки вперед. Словно актер в пантомиме, она навалилась всем телом на какую-то невидимую преграду. Раздался протяжный скрежет, и дверь начала понемногу приоткрываться. Артем кинулся к ней и, едва только его пальцы смогли проникнуть в образовавшуюся щель, изо всей силы потянул железную створку на себя. Пахнуло затхлым теплом, и в следующее мгновение он увидел перед собой Яшта, — вернее, нечто внешне напоминающее собой прежнего Яшта, но на самом деле имеющее с живым человеком куда более отдаленное сходство, чем разбросанные поблизости окоченевшие трупы.

Психика жестянщика явно не выдержала обрушившихся на нее испытаний, но, тем не менее, он дошел, вернее — его довели.

Едва только они, преследуемые проклятиями Стардаха, покинули мертвецкую, как Надежда зашаталась и неминуемо рухнула бы на пол, не успей Артем вовремя подхватить ее. Тащить на себе сразу двоих он не мог и поэтому приковал впавшего в прострацию Яшта к первой попавшейся раме. Это лишало Стардаха власти если не над душой, то по крайней мере над телом жестянщика.

Надежду он заволок в какую-то каморку, где пахло не бойней, а осенней степью, и где пол покрывала не кровавая грязь, а охапки сушеных трав. Она пребывала в ясном сознании, однако у Артема создалось впечатление, что ее прежде неисчерпаемые силы дошли до предела. Ободранная ладонь продолжала сочиться кровью, что было весьма нехарактерно для максаров, куда более живучих, чем кошки. Взгляд потух, а на бледной коже проступил лихорадочный румянец. Объяснение здесь могло быть только одно: развивающийся плод отнимал у Надежды чересчур много энергии. Будущий Губитель Максаров буквально сжигал тело своей матери изнутри.

После схватки в мертвецкой ситуация кардинально изменилась, и ее следовало тщательно обсудить, однако Надежда смогла говорить лишь несколько часов спустя. По ее соображениям, приближающиеся роды обещали быть тяжелыми, и поэтому она решила дождаться их в этом подземелье, благо недостатка в пище, воде и всевозможных снадобьях здесь не ощущалось. О Калеке не было сказано ни слова — оба они понимали, что их товарищ был заранее обречен на смерть вне зависимости от исхода схватки со Стардахом. Иллабран Верзила сознательно пошел на самоубийственный размен.

Затем, по просьбе Надежды, Артем снял Яшта с рамы и за руку привел в каморку. «Спи!» — сказала она, и жестянщик сразу уснул. Возможно, сейчас это для него было самое лучшее лекарство.

Оставалась проблема Стардаха. Даже Артем соглашался, что отпускать его на волю, даже безоружного, нельзя ни под каким предлогом. Можно было, конечно, оставить его в мертвецкой умирать от голода и холода, но даже в этом положении он представлял немалую опасность. Для воли максара, в отличие от тела, не существовало никаких преград, и она могла призвать к себе на помощь еще невиданных доселе монстров, рассеянных в дальних и ближних краях. Само собой напрашивалось единственное решение: сбросить Стардаха вместе с рамой в ледяную бездну.

— Нет, — сказал Артем. — Я не в состоянии прикончить его теперь, когда он не может защищаться. Если хочешь, называй меня трусом. Да и тебе не советую делать это. Тот, кто носит в себе новую жизнь, не должен запятнать душу убийством. Это будет плохим предзнаменованием.

Решено было вернуться к этому вопросу позже, а пока Артем отправился в мертвецкую за клинком и телом Азда, которого решено была похоронить по обычаям жестянщиков — то есть сжечь на огне.

Явился он как раз вовремя. С полдюжины мартышек, возбужденно вереща, усердно штурмовали дверь. В обычных условиях трусливые и забитые, эти твари не бросились наутек, а сражались до последнего, словно загнанные в угол крысы. Оттаскивая в сторону их хрупкие, почти невесомые тела, Артем смог оценить степень отчаяния, заставившего Стардаха предпринять эту заведомо безнадежную акцию. Дверь была так тяжела, что ее не смогли бы открыть и полсотни мартышек, даже вооруженных тараном.

Тщательно обследовав все соседние залы и не найдя там ни единой живой души, Артем вернулся к мертвецкой. Дверь он оставил открытой настежь и даже подпер какой-то бочкой. За время его отсутствия ничего здесь не изменилось — все так же возвышались горы заледенелых трупов, все так же из невидимой дыры межпространственного перехода тянуло нестерпимой стужей, все так же поблескивали на стенах иголки инея. Стардах был жив и казался совершенно спокойным.

— Ты пришел говорить со мной? — скосив глаза (вертеть головой ему не позволяла массивная железная шина, охватывающая лоб), спросил он.

— Нет. — Артем поежился, не то от холода, не то от мерзкого чувства, что в твоем сознании копается кто-то чужой. Подобно тому, как владелец бронежилета, оставаясь невредимым, тем не менее ощущает болезненные удары пуль, он — неподвластный воле максара — ощущал каждую атаку на свою психику. — Нет, говорить с тобой я не буду.

— Почему ты боишься меня? Руки и ноги мои скованы железом, а сердце скоро скует лед. Разве я могу быть опасен?

— Даже мертвый максар опасен. Так говорит твоя дочь.

— Значит, я по-прежнему страшен вам. Жаль… А ведь на труса ты не похож. Трус никогда бы не решился на то, на что решился ты.

— А на что я решился? — насторожился Артем, уже отыскавший оба клинка.

— Вот видишь, даже ты сам пока не знаешь этого. Те, кто послал тебя в этот мир, обманули тебя. Не истину ты ищешь и не спасение. Ты не желаешь служить максарам, а сам верно служишь тем, кто не без помощи моих предков был некогда повержен и изгнан за пределы обитаемых пространств.

Встретив тебя впервые, я сразу понял, что вскормлен ты совсем в другой берлоге, чем все остальное шныряющее здесь зверье. Да и кормильцы у тебя весьма занятные. Я уж думал, что память о них сохранилась только в древних сказаниях. Жаль, что я тогда недооценил тебя. Гордыня иногда шутит с максарами плохие шутки. Но и ты не обольщайся чрезмерно. Судьба или могучее заклятье, а может быть, и то и другое вместе, пока берегут тебя, но так будет не всегда. Ты просто не в состоянии осознать силы тех, кому бросаешь вызов.

— Именно это ты хотел сказать мне? — Артем понимал, что пора уходить, что речи Стардаха лишь хитрый обман, но что-то (но отнюдь не воля максара) удерживало его на месте.

— Конечно, Это не главное. Ты можешь идти своим путем дальше и даже добраться до назначенной цели. Не исключено, что ты уцелеешь. Твоя удача — удача муравья, за которым никогда не станет гоняться могучий лев. Но ведь ты даже не знаешь, в какую сторону идти, не так ли?

— Я не делал из этого секрета ни от твоего отца Адракса, ни от погубленного тобой жестянщика Азда.

— Не упоминай при мне имена этих подлецов. Ваши отношения меня совершенно не интересуют. Но я единственный, кто может указать тебе верный путь. В обмен на мою свободу, конечно.

— Ты хотел сказать — в обмен на жизнь?

— Я говорю только то, что хочу сказать. А о моей жизни не беспокойся. Я жив и даже здесь смогу прожить еще достаточно долго. Так что же ты ответишь на мое предложение?

— Во-первых, я не верю тебе лично. Во-вторых, я не верю, чтобы такие кровожадные чудовища, как максары, были причастны к великим тайнам мироздания. И даже не потому, что они недоступны вашему разуму. Просто тот, кто знает достаточно много о себе и окружающем мире, не станет вести себя столь безумно, как вы. Ты мечтаешь создать Мирового Зверя. Но что он станет делать, уничтожив все живое вокруг? Примется за неживое? За горы, реки, небо? Или займется созданием для себя новых противников? Зло порожденное вами, вас же и погубит.

— Не пришлось бы тебе пожалеть об этих словах, ничтожество. Народ максаров существовал еще задолго до рождения этого мира. Он изведал и добро и зло во всех его проявлениях. Свою судьбу мы выбрали осознанно. И не тебе, дикарь, говорить о тайнах мироздания. Нашими учителями были существа, столь же далекие от людей, как человек далек от мокрицы. Тебе не дано понять их мудрость. Скажу больше… а впрочем, — он закрыл глаза. — Разве рыба способна оценить вкус вина… Пошел прочь!

Неизвестно, что Надежда добавила в огонь, разведенный в самой большой из жаровен, но тело Азда превратилось в уголья буквально за полчаса. С трудом разбуженный Яшт тупо смотрел, как пламя пожирает останки его приемного отца и лишь в самом конце церемонии вдруг вскрикнул и ухватился за свой смертоносный ошейник.

— Так дело не пойдет! — сказала Надежда, выворачивая его руку. — Надо снять с него эту штуку, пока беды не вышло.

Пока Артем держал жестянщика, она привела клинок в боевое состояние и осторожно разрезала ошейник на два полукружья. После этого все трое опять вернулись в каморку с сушеными травами. Мартышек и других прислужников Стардаха в ближайшее время можно было не опасаться — перед этим Артем с помощью клинка обрушил все дверные арки, кроме одной-единственной, за которой не забывал постоянно приглядывать. Несколько раз он наведался в мертвецкую, правда, только до порога. Стардах пребывал в той же позе, и нельзя было понять, жив он или мертв. По крайней мере, заговорить с Артемом он больше не пытался.

Между тем срок родов приближался. Надежда уже почти не вставала со своей душистой постели и совсем перестала интересоваться окружающим. Все ее помыслы сейчас были сосредоточены на крошечном существе, которое, еще не появившись на свет, уже жило, дышало, шевелилось и начинало познавать окружающий мир. Часами наблюдая за Надеждой, Артем все больше утверждался в мысли, что она каким-то загадочным образом общается со своим нерожденным сыном, передавая ему некие недоступные обыкновенному человеку знания.

Однажды он проснулся от ее неровного тяжелого дыхания. В темноте Артем нашарил руку Надежды, и она так сдавила его ладонь, что затрещали кости.

— Что, начинается? — встревоженно спросил он.

— Опасность! — прохрипела она. — Где Яшт? Найди Яшта!

Артем ногой распахнул дверь в галерею, из которой в каморку проникал тусклый свет, окинул взглядом все углы, но жестянщика нигде не обнаружил. Это еще не могло быть поводом для волнения — Яшт за последнее время немного оправился от потрясения и уже не раз самостоятельно отправлялся за водой и пищей. Пугали его только две вещи — дверь мертвецкой и жаровня, в которой сгорел Азд. Однако тревога Надежды передалась и Артему, особенно когда он увидел, что та ползает по полу, разгребая сухую траву.

— Клинки! — это прозвучало как предсмертный стон. — Где клинки?

Их оружие не было чем-то таким, что могло затеряться среди охапок сена. Еще не до конца осознав весь ужас происшедшего, однако уже успев мысленно распрощаться с жизнью, Артем помчался к мертвецкой. О том, что самое страшное все же случилось, он понял еще на полпути, ощутив разгоряченной кожей ползущий навстречу поток холодного воздуха.

Дверь мертвецкой была распахнута, а рама опустела. Хищно щерились стальные челюсти раскрытых захватов.

Со всех ног он кинулся обратно. Надежда страшная, растрепанная, вся засыпанная сенной трухой, опираясь на косяк, стояла в дверях. Такой Артему видеть ее еще не доводилось. Он втолкнул Надежду обратно, захлопнул за собой дверь и накинул щеколду.

— Стардах на свободе, — задыхаясь, доложил он. — И оба клинка наверняка в его руках. Яшт изменил нам.

— Он не изменил. Я сама во всем виновата. Нужно было все время держать его сознание под контролем, а я отвлеклась на другое. Этим и воспользовался Стардах.

— Бежим! Может, еще не поздно!

— Поздно! Первым делом Стардах отрезал нам путь к отступлению, а сейчас обыскивает все закоулки подряд. Он еще не знает точно, где мы находимся, но Яшт поможет ему. Бедный мальчишка…

Как бы в подтверждение ее слов, в дальнем конце галереи раздались тяжелые шаги.

— Выслушай меня, — быстро зашептал Артем. — Только обещай не перебивать. У нас есть оружие, способное убить Стардаха. — Он замешкался, вытаскивая из поясной сумки обе таблетки, подаренные Геноброй. — Вот здесь яд, специально приготовленный для максаров. А здесь противоядие. Смотри, таблетки отличаются и цветом, и формой. Чтобы отрава подействовала, ей достаточно попасть в рот, нос, в открытую рану. Найди способ дать ее Стардаху. Противоядие всегда держи за щекой. Если тебе придется вместе с ним пить отравленное вино или есть отравленную пищу, заранее раскуси облатку.

— Откуда это у тебя? — Надежда демонстративно убрала руки за спину.

— Не спрашивай. Стардах в десяти шагах отсюда. Потом я тебе все объясню.

— Ах вот оно что, — задумчиво сказала Надежда. — Генобра — не женщина. И даже не человек. Она — ядовитый паук, и ты не уберегся от ее тенет.

— И все же это наш единственный шанс.

— Как же ты наивен. — Она взяла обе таблетки, некоторое время подержала их на ладони, а затем резко забросила в рот, но не проглотила. — Ну что ж, скоро мы узнаем, какой сюрприз мне приготовила троюродная сестричка. Но сначала придется побеседовать с папашей.

Шаги приближались медленно, но неуклонно. Слышно было, как Стардах хлопает дверями, шарит в боковых, комнатушках и обследует ответвления коридора.

И вот, наконец, он остановился прямо напротив их каморки. Наступила тишина — страшная тишина, готовая в любую секунду разразиться всем, грохотом, смертью.

Затем дверь задергалась. Скрипнула щеколда.

— Надо же, — сказал Стардах, как бы сам себе. — Хозяин вернулся в свой дом, а все двери закрыты. Непорядок.

Удар извне был так силен, что толстенная филенка разлетелась, словно от попадания снаряда. Десятки острых щепок вонзились в нижнюю часть лица и руки Артема, которыми он успел прикрыть глаза. После второго удара от двери остались только перекошенные петли.

— Прошу прощения. — Держа в правой руке готовый к бою клинок, Стардах церемонно раскланялся. — Я, кажется, потревожил ваше уединение.

Это был все тот же Стардах — нечеловечески прекрасный бледный воин. Ему не хватало разве что апокалиптического скакуна-вепря.

Ногой он отпихнул в сторону ползавшего вокруг него на четвереньках Яшта и сделал шаг назад, словно приглашая Надежду и Артема выйти из их обиталища.

— Когда я остался в мертвецкой один, прикованный к раме, то первое время думал только о том, какой казни вас обоих подвергнуть, — продолжал он. — Тебя, дружок, я предполагал поместить на свое собственное место. Когда бы ты хорошенько промерз, но еще не помер, я заставил бы дочку сожрать тебя. Медленно, по кусочку, без перца и соли. Но спустя еще какое-то время я понял, что для вас это чересчур легкая участь. Тогда я стал придумывать муку, которая длилась бы очень долго, а желательно, бесконечно. Никогда мне не думалось так хорошо. Теперь мне известны десятки способов превращения жизни человека в вечный ад. Когда-нибудь я ими обязательно воспользуюсь. Но потом на меня как бы снизошло озарение. Зачем мне все это? Месть — достойное занятие для максара, но кому мне мстить? Моей слабой умом и телом дочери, так и не сумевшей стать достойной славы предков? Жалкому червяку, совокупившись с которым она собралась произвести на свет Губителя Максаров? Да я не получу от ваших страданий даже мимолетного удовольствия. Сильные должны быть выше личных симпатий и антипатий. Пусть от этих заморышей будет хоть какая-нибудь польза. Судьба дочки, к примеру, уже определена. Она станет молотом в моих руках, и этим молотом я стану поражать врагов. Ты же, червь, посланный сюда древними врагами наших творцов и благодетелей, продолжишь свой путь. Но уже совсем в другом качестве. Ты станешь разрушать то, что должен был созидать. Пернатым ублюдкам, возомнившим себя бессмертными богами, ты принесешь не спасение, а погибель. Неуязвимые даже для наших клинков призраки благодаря тебе найдут не дорогу к своему дому, а ловчую яму на этой дороге.

«Он говорит о Фениксах и Незримых, — догадался Артем. — Значит, максарам все же что-то известно о предыстории этого мира и о катаклизме, породившем Тропу. Может, он и о Изначальном мире наслышан?».

— Глупо было бы сейчас противиться твоей воле, несравненный, — стараясь придать своим словам как можно больше смирения, произнес Артем. — Прости, что я не поверил тем речам, которые услышал от тебя в мертвецкой. Я рад буду служить тебе…

— Рад не рад, а будешь, — прервал его Стардах. — В том облике, который я придам тебе сразу после того, как закончу с Ирданой, тебе не останется ничего другого.

— Но мне все же любопытно узнать, в каком направлении находится страна, которой я должен достигнуть, — настойчиво продолжал Артем. — Признаться, я разуверился в реальности ее существования.

— Тебе придется идти в обратную сторону. Однако не стоит унывать. У тебя будет столько ног, и все они будут столь неутомимы, что дорога не покажется длинной.

— Но за Страной Черепах находится Страна Забвения, которую раз за разом испепеляет страшное Лето. Никто еще не сумел пройти этим путем.

— Цель существования жалких людишек, населяющих Страну Забвения, заключается только в одном — стеречь и обихаживать место, где ткань, из которой соткан наш мир, прорвана. Нечто подобное ты можешь увидеть в мертвецкой. Но если эта дорога ведет к смерти, то та — в чудесные и загадочные страны. Предания, более древние, чем мой народ, гласят, что именно этим путем можно достичь благословенной земли, из которой некогда были изгнаны предки всех ныне живущих народов. Ты пойдешь туда, но не посланцем давно забытых выродков, а моим верным слугой. Но пока, в ожидании своей очереди, тебе придется поваляться среди трупов в мертвецкой. Сначала я займусь Ирданой. Ведь ей не терпится примерить на себя новую, еще никем не изведанную сущность. Не так ли, дочь моя?

— Так, отец. — Она шагнула вперед и положила ему руки на плечи. — Я покоряюсь твоей воле. Делай со мной все, что считаешь нужным. Я выдержу. А теперь разреши тебя поцеловать. Прежняя Ирдана, Идрада, существовавшая до сей поры, прощается с тобой.

Стардах не сделал даже попытки уклониться, а только отвел чуть назад руку с клинком, чтобы при случае удобнее было разить, и сам подставил Надежде губы.

Смотреть на это Артем не мог.

Присосавшись ко рту Надежды, Стардах громко сопел, смачно причмокивал и уже принялся лапать ее тело свободной рукой, словно она была вовсе не его дочь, а случайно подвернувшаяся потаскушка. Однако его противоестественная страсть довольно скоро иссякла.

— А ты сладко целуешься, — он отстранился от Надежды, вслушиваясь в какие-то свои внутренние ощущения. — Что у тебя, мед во рту?

Затем Стардах сплюнул на тыльную сторону ладони и стал рассматривать плевок. Что-то явно беспокоило его — то ли смутное предчувствие беды, то ли первые признаки надвигающегося распада. Теперь все зависело от того, насколько быстро подействует яд Генобры. Затянувшаяся агония грозила Артему и Надежде неминуемой смертью.

В утробе Стардаха что-то засипело и забулькало. Взгляд угас и утратил осмысленность, словно максар вдруг потерял всякий интерес к окружающему. Пальцы его разжались, и выпавший из них клинок по самую рукоять вошел в пол.

Артем попытался оттащишь Надежду в сторону, но она оттолкнула его руку, как зачарованная наблюдая за метаморфозами, происходящими со Стардахом. Кожа его побагровела, как панцирь брошенного в кипяток рака, потом почернела и стала отваливаться лоскутьями, обнажая сочащуюся сукровицей плоть; из ушей и носа хлынула мутная жижа; глаза сделались похожими на сваренные вкрутую яйца.

Закончилось все очень быстро.

Стардах рухнул, но рухнул не как существо из костей и плоти, а как лопнувший по всем швам бурдюк с прокисшим вином. Одежда была единственным, что еще хоть как-то сохраняло форму его тела. Могучее создание, еще совсем недавно способное соперничать с богами, на глазах превращалось в кучу гниющей, растекающейся во все стороны мерзости, из которой уже лезла сероватая пушистая плесень.

Первыми словами Артема после всего, что случилось, были:

— Как ты себя чувствуешь?

— Яд Генобры действительно сладок, как мед. — Надежда устало прикрыла глаза. — Наверное, это был самый смертоносный поцелуй за всю историю максаров.

Яшт, бормоча что-то невразумительное, продолжал ползать по полу. Артем извлек клинок Стардаха из узкого отверстия, пробитого им в камне, и попытался вернуть в обычное состояние, впрочем, безо всякого успеха. Покойный Азд был прав — личное оружие каждого максара имело свой секрет, известный только хозяину. Зато тут же, среди зловонных остатков Стардаха, обнаружился принадлежавший Надежде клинок.

— Я прилягу, — сказала она. — Что-то мутит меня. А ты спи. — Она положила руку на голову Яшта. — Твой мучитель мертв, и скоро даже память о нем исчезнет из твоего сознания.

Артем взбил слежавшееся сено, помог Надежде улечься и накрыл своим плащом. Через несколько минут она попросила пить, целиком опорожнила объемистый кувшин и сказала: «Еще». Когда Артем вернулся со свежей водой, Надежда лежала лицом к стене, прикрывая рот рукой, а все выпитое ей до этого было извергнуто на постель.

— Что случилось? — встревожился Артем. — Тебе плохо?

Надежда, не поворачиваясь, протянула ему руку и разжала кулак. На ладони лежал черный сгусток крови.

— Скоро я умру, — сказала она без всякого выражения. — Генобра знала, что делала, когда давала тебе этот яд. Противоядие лишь замедляет его действие… Только не вздумай меня успокаивать. Все шло к этому. Такой конец был давно предопределен. Мне уже ничто не сможет помочь.

— Перестань! — Артем почти закричал. — Ты бредишь! Ты сама не знаешь, что говоришь! Вы умеете превращать людей в самых невероятных тварей, заменяете сердце и кожу, вы можете оживлять мертвецов! Неужели здесь не найдется нужных снадобий, чтобы изгнать яд из твоей крови!

— Успокойся. Когда твое тело становится твоим собственным врагом и пожирает самое себя, не помогут никакие снадобья. Я чувствую, как у меня внутри разгорается пожар. Сейчас мое тело лишь колыбель, в которой пребывает беспомощный ребенок. Колыбели суждено сгореть, но ребенка необходимо спасти. Не кричи и не лей напрасных слез. Плакать и стенать будешь потом, когда меня не станет. А теперь делай то, что я скажу. Обещаешь?

— Обещаю. Только…

— Молчи, — оборвала его Надежда. — Иди и осмотри все подземелье. Отыщи хотя бы одно существо, которое посредством своей крови может поддержать жизнь в человеке, у которого изъяты сердце, печень и легкие. Ты видел эти безглазые туши, у которых вместо хвоста свисает пучок трубок. Если тебе повстречаются твари, обычно помогающие максарам перекраивать живой материал, гони их сюда. Грубую работу лучше них никто не сделает.

Прихватив с собой клинок Стардаха, который, к счастью, был приведен в действие только на одну двадцатую часть своей максимальной длины (в лабиринте подземных коридоров пятидесятиметровое всепроникающее лезвие доставило бы владельцу больше неприятностей, чем пользы), Артем отправился выполнять распоряжение Надежды. Все обследованные им помещения носили следы погрома и запустения. Те, кто побывал здесь, не столько грабили, сколько крушили — горами возвышались черепки битой посуды, гнили выброшенные из кладовых припасы, на полу тут и там чернели кострища, в которых жгли ковры и драгоценную мебель.

В одном из дальних залов он все же обнаружил несколько десятков прикованных к раме толстокожих доноров, но все они были давно мертвы и изъедены червями. Зато там же ему повстречалась парочка злых, совершенно одичавших мартышек. Добровольно покинуть свое укрытие они не пожелали даже под угрозой клинка. Артему пришлось немало повозиться, прежде чем поймать их и связать крепкой верейкой.

Впрочем, единственного взгляда Надежды оказалось достаточно, чтобы мартышки перестали верещать и кусаться. Воля максара действовала на них эффективнее любой смирительной рубашки.

Выслушав рассказ Артема о том, что он видел в подземелье, Надежда сказала:

— Тогда нужно найти любое крупное живое существо. Мрызла, человека, лошадь. Если я вдруг умру раньше, чем ребенок появится на свет, кто-то должен будет питать его своими соками.

— Вряд ли сейчас в окрестностях цитадели можно найти кого-нибудь. Внушение, которым Стардах погубил твое воинство, разогнало все живое на многие тысячи шагов вокруг. Придется мне самому лечь рядом с тобой на раму.

— Нет. Это может повредить тебе. Не забывай, что ребенок останется на твоем попечении. Ты должен быть здоровым и сильным.

— Возьми мою кровь, несравненная! — Оказывается, Яшт не спал, а уже давно прислушивался к их разговору. — Это я чуть не погубил вас всех. Я виноват в том, что случилось. Страх превратил меня в безвольную скотину.

— Не кори себя понапрасну. — Надежда слабо улыбнулась. — Не тебе соперничать с волей Стардаха. Люди куда более твердые и опытные, чем ты, превращались в его верных прислужников. Вспомни хотя бы Иллабрана.

— После этого позора мне остается только умереть. Позволь мне послужить тебе в последний раз.

— Выбора у нас все равно нет… Но ты не бойся. Это не обязательно означает смерть. Особые средства будут поддерживать твое сердце и помогать легким. Надеюсь, что яд, проникший в мою кровь, опасен только для максаров… А теперь помоги мне встать. — Она тяжело и сухо закашлялась. — Если в этом мире все же есть какая-то высшая сила, она обязана помочь моему ребенку…

Артем уложил их на две соседние рамы, — сначала Яшта, который не создал ему никаких проблем, а затем Надежду, при каждом движении буквально корчившуюся от боли. Раздевал он ее как стеклянную куклу — медленно и осторожно, но когда вместе с сапогом с ее левой ноги сошел приличный лоскут кожи вместе с ногтем большого пальца, Надежда тихо попросила:

— Не надо… Отойди… Я не хочу, чтобы ты видел меня такой…

До последнего момента он надеялся на чудо, на счастливый исход и только теперь убедился, что бесплатных чудес не бывает даже в этом ирреальном мире, что его любимая обречена и что гибель эта и есть расплата за все — за длинную череду жертв, начиная с судьи Марвина и кончая Калекой, за собственную половинчатость, оставившую ее на полпути между добром и злом, за любовь к человеку по имени Артем, за душевную тупость и легкомыслие этого самого Артема, за врожденную трусость жестянщиков и древние грехи максаров. Судьба безжалостно — с кровью — отсекала добрый кусок его жизни, и сейчас, глядя в прошлое, можно было только выть от бессильного и запоздалого раскаяния. Сколько возможностей потеряно, сколько оплошностей допущено, сколько раз они попусту искушали рок!

А мартышки тем временем уже трудились вовсю, подтаскивая необходимый инструмент и снадобья, распарывая и сшивая плоть, старательно возвращая жизнь в тело, для этой жизни уже совсем не приспособленное. Десятки трубок соединяли организм Надежды и Яшта, и его кровь пульсировала в них, а ее — огромной лужей растекалась по полу. Жестянщик дышал глубоко и мерно, словно кузнечные мехи раздувал, и если на фоне этого тяжелого сопения раздавался иногда стон — он принадлежал Надежде. Потеряв власть над телом, она постепенно теряла и хваленую максарскую волю. Как это ни парадоксально, но по мере приближения смерти Надежда все больше становилась похожей на обыкновенного человека.

Однажды, не выдержав особенно мучительного стона, он подошел к ней. Надежда с головы до ног была покрыта толстой коркой густой, а кое-где уже и затвердевшей мази, цветом похожей на гречневую муку. Однако контуры этой новой оболочки не везде соответствовали прежним очертаниям так хорошо знакомого Артему тела, а кое-где под светло-коричневым панцирем что-то явственно шевелилось, словно клубок змей перекатывался. В уголках рта появилась та самая пушистая плесень, которая стала саваном для останков Стардаха. Артем обрывком бинта осторожно стер серый налет, и Надежда, словно очнувшись от дремы, приподняла веки.

Лицо ее невероятно осунулось, но зато глаза стали прежними глазами неискушенной девчонки, еще только смутно догадывающейся о своей печальной судьбе и не изведавшей еще в достаточной мере ни боли, ни страха, ни любви, ни своей собственной страшной власти над живыми существами.

Одна из мартышек спала, по собачьи свернувшись на полу, другая поила Яшта каким-то отваром.

— Видишь, все идет хорошо, — сказала Надежда. — Я жива, и ребенок жив. Сейчас он развивается куда быстрее, чем обычно. Если бы ты знал, как я хочу увидеть его.

— Он выедает тебя изнутри, как птенец выедает содержимое яйца. У тебя на лице остались только глаза да нос.

— В моем теле исчезает только лишнее. А сердце, мозг и все остальное, действительно необходимое для жизни, совсем не пострадает. — Непонятно было, кого она хочет успокоить, себя или Артема.

— Если бы не ребенок, ты могла бы выжить. Спасай не его, а себя! Вместе мы родим еще хоть дюжину детей.

— Уже поздно. Либо жить останемся мы оба, либо он один. Его деяния уже записаны в книге судеб. А сейчас уходи. Отдохни и поешь. А еще лучше — напейся до бесчувствия вина. Мне ты сейчас ничем не поможешь. Не мучай ни себя, ни меня. Мы еще обязательно поговорим.

Сначала он наливал вино в кубок, а затем принялся пить прямо из горлышка кувшина. Мутный тоскливый хмель не принес забытья. Здесь нужен был спирт или добрая водка, но ничего похожего в погребах цитадели не нашлось. Иногда Артем засыпал, но сон этот был страшнее яви — то его душил мертвый Азд, то распинал на раме Стардах, то Калека протягивал ему из ледяной бездны свои щупальца, которые от первого же прикосновения отламывались, как сосульки. А главное, даже во сне он ни на секунду не забывал, что совсем рядом умирает Надежда. Артем просыпался в слезах и холодном поту, пил снова, и от этого ему становилось все горше и горше.

Иногда он начинал тешить себя мыслями, что вот сейчас встанет, доберется до ближайшей цитадели, разнесет ее стены, пригонит самых сведущих в этой жуткой хирургии максаров. Но этот самообман давал лишь минутное облегчение, а стоны Надежды проникали в его каморку даже через дубовые двери.

Он даже приблизительно не знал, сколько времени провел в этом угаре. Вино кончилось, и, протрезвев, он не услышал больше никаких звуков. Нужно было идти в зал, чтобы проститься с телом Надежды или поздравить ее — живую — со спасением, однако Артем не мог заставить себя даже пошевелиться. Все на свете, в том числе и собственная жизнь, утратило для него интерес.

Дверь каморки немного приоткрылась, и одна из мартышек, угодливо согнув спину, поманила его пальцем.

Теперь Надежда до самых глаз была укрыта белым мягким полотном. Яшт дышал по-прежнему глубоко и мерно, но на появление Артема никак не прореагировал. Она заговорила не сразу, видно, собиралась с силами. При первых же звуках ее голоса Артем вздрогнул — это не был голос Надежды. Более того, то, что он услышал, почти не походило на человеческую речь — сплошной хрип и отхаркивание.

— Прости, — сказала она. — Что-то с горлом не в порядке…

— Это ты прости меня.

— Передав ребенка жестянщикам, ты пойдешь своим путем?

— Да.

— И уже не вернешься сюда?

— Обратного пути на Тропе нет. Но она имеет свойства петлять и разветвляться. На ней можно встретить себя самого, а уж кого-то из старых друзей — тем более.

— Меня ты будешь помнить?

— Зачем ты спрашиваешь…

— Разве трудно ответить?

— Я буду помнить тебя, покуда жив. И даже когда умру. Мой народ верит, что души близких людей после смерти встречаются в каком-то другом мире.

— Жаль, что мой народ не верит в это. Но если ты полюбишь кого-нибудь еще, и она полюбит тебя, знай — это тоже я. Но только никогда не называй ее Ирданой. Обещаешь?

— Обещаю.

— Скоро я умру. Но ребенок родится в свой срок. Жаль, что я никогда не увижу его. Хоронить меня не надо. Очень скоро от моего тела почти ничего не останется. Ничего, кроме глаз и волос. Лишь они одни неуязвимы перед ядом… Если когда-нибудь встретишь Генобру, не причиняй ей вреда… И вот еще что. Помнишь, я когда-то обещала дать тебе другое, настоящее имя. Время для этого пришло. В землях максаров и жестянщиков тебя будут помнить как Клайнора, Отца Мстителя.

Артем так долго ждал этого момента, что уже перестал верить в саму возможность его наступления и поэтому долго не мог понять, чего же хочет от него возбужденно лопочущая мартышка с белым полотняным свертком в руках. Точно такая же ткань покрывала тело Надежды при их последнем свидании.

В свертке находился новорожденный мальчик, еще не обмытый, со свежеперевязанной пуповиной. Он молчал и внимательно смотрел снизу вверх на Артема яркими изумрудными глазами. При этом он не забывал старательно сучить ножками.

Этот мальчик был его сыном, хотя при виде его Артем не ощутил ни прилива отцовской любви, ни пресловутого зова крови. Неловко прижимая ребенка одной рукой к груди, он по полутемному коридору двинулся в зал.

Мартышка забежала вперед и попыталась преградить ему путь, но с таким же успехом она могла остановить катящийся под уклон грузовик.

Первым делом Артем сдернул полотно, прикрывавшее лицо покойницы (вернее, то, что когда-то было лицом), и поцеловал ее в черные высохшие губы. Затем он направился к раме, на которой должен был лежать Яшт. Однако вместо жестянщика на нем сейчас пребывала мартышка (товарка той, что принесла Артему ребенка) — мертвая, превратившаяся в обтянутый облезлой кожей скелетик. Несколько трубок еще тянулось из ее раскрытого нутра к телу Надежды, от других остались только обрывки. Рядом, прямо на полу, лежал труп Яшта, отдавшего будущему Губителю Максаров всю свою жизненную силу, всю кровь и соки без остатка. Артем поднял его и положил рядом с Надеждой под белое полотно. Отныне ничто больше не удерживало его в цитадели Стардаха.

Так он и поднялся на поверхность — на левой руке ребенок, в правой клинок. Еще один клинок торчал у него сзади за поясом.

Задача, которую предстояло выполнить Артему, никак нельзя было отнести к категории легких. Пересечь Страну Максаров в одиночку, да еще имея при себе младенца — тут надо, по крайней мере, крылья иметь. Клинки клинками, в бою они сгодятся, но ведь на них не поскачешь, да и есть их нельзя, а Артем смог захватить с собой только дорожный мешок с пищей да баклагу воды. Этого и на четверть пути не хватит.

Что же остается — грабить встречных, если такие вдруг окажутся? Или просить милостыню у ворот цитаделей?

Но одно Артем знал точно — ему нужен конь или любое другое приученное к седлу существо.

Впрочем, существа всех размеров и разного (но в основном, отталкивающего) вида долго ждать себя не заставили. Скорее всего, это были уцелевшие и до поры до времени скрывавшиеся в пустошах прислужники Стардаха, смешавшиеся с остатками разбойничьей рати. Они полукольцом двигались вслед за Артемом, не отставая, но и не приближаясь ближе, чем на сотню шагов. Так ведет себя волчья стая, голодная, но не уверенная в своей силе. Несколько раз Артем предлагал им признать над собой его власть или убираться восвояси, чем вызывал среди бродяг еще большее озлобление. Он обладал клинком, но не был максаром и поэтому не имел природного права повелевать.

Видимо, преследователи надеялись, что рано или поздно он вынужден будет остановиться на отдых, если только до этого не упадет от усталости. Однако они не на того нарвались. Артем все шел и шел вперед, лишь изредка откусывая кусок хлеба и отхлебывая глоток воды.

Тогда в него полетели камни. Цели достигала лишь десятая часть из них, но когда ты служишь мишенью, по крайней мере, для трех дюжин рукастых, не слабых тварей, результат может оказаться самым плачевным. Спасла Артема только его новоприобретенная шкура — удары были хоть и чувствительны, но не опасны для жизни. Сверток с ребенком он сунул за пазуху и прикрыл согнутыми в локтях руками. (Впрочем, почти все камни попадали Артему в спину, и лишь изредка — в бок.).

Так он шел довольно долго, все время держась обочины малоезженной дороги. Несколько раз его путь пересекали дозоры, гербы которых Артем с такого расстояния разглядеть не мог. Эти подвижные, но малочисленные отряды одинаково не устраивала встреча как с клинком максара, так и с буйным бродячим воинством.

Неприятности пришли к Артему совсем не оттуда, откуда он ожидал. Ребенок, до самого последнего времени удивительно спокойный, вдруг зашевелился и захныкал — и хныканье это довольно скоро переросло в душераздирающий рев. Судя по мощи легких, малютка со временем действительно обещал вырасти в богатыря.

Пришлось Артему остановиться и, опустившись на колени, заняться кормлением своего чада (при этом точность попадания булыжников сразу возросла). Воду младенец сглотнул, но пережеванный хлеб с отвращением отверг.

«Чем кормят новорожденных, если нет материнского молока, — подумал Артем. — Доят козу. Или покупают молочные смеси. Но что-то до сих пор мне здесь ни одна коза не встретилась, а о детских кухнях и говорить нечего. Вот незадача!».

Очередной камень отскочил от его плеча и едва не задел ребенка. И тут уж ярость, до поры до времени копившаяся подспудно, вырвалась наружу. Первым побуждением Артема было вскочить и ринуться на врагов, но он как-то сумел сдержать сей весьма опрометчивый порыв. Вместо этого он, скорчившись, застыл над ребенком, изображая из себя если не мертвого, то оглушенного. Клинок Стардаха Артем, якобы в судорогах, отбросил в сторону, а клинок Надежды передвинул на живот.

Камни еще некоторое время продолжали градом сыпаться на него, но вскоре их запас у бродяг иссяк. Волей-неволей им пришлось приблизиться. Для верности Артем подпустил шайку, уже успевшую перестроиться в кольцо, шагов на шестьдесят — по их понятиям, расстояние еще вполне безопасное. Некоторые твари, готовясь к решительному броску, уже вздымали над головой секиры и направляли в цель наконечники копий.

Спустя мгновение неизвестно откуда взявшийся, противоестественно длинный клинок уже беспощадно крошил их. И тем не менее, кое-кто из бродяг сумел приблизиться к отцу и сыну почти вплотную. Кривой мрызл, целивший своим костяным рубилом прямо в голову Артема, умер у самых его ног.

Надо было бы из сострадания добить тяжелораненых и обыскать трупы на предмет пополнения за их счет своих запасов, но Артема уже мутило от всех этих дел, более приличествующих мяснику, чем воину.

Он повернулся к ребенку, которого перед началом схватки оставил лежать на земле позади себя, и оцепенел: утративший свой первоначальный цвет сверток почти плавал в луже крови, натекшей от разрубленного пополам мрызла, а запеленутое в нем крохотное существо жадно лакало эту густую багровую жижу, во все времена и у всех народов считавшуюся символом жизни.

Артем позволил сыну насытиться, потом обмыл водой из баклаги и завернул в свою рубашку. С тех пор так и повелось — малыш получал свой паек кровью мрызлов, волков, одичавших лошадей и всякого мелкого зверья. Однажды, когда они заблудились в пустыне, Артем дал ему немного пососать из своей лучевой вены — и эта была единственная человеческая кровь, которой тому довелось попробовать.

Как Артем ни всматривался в ясные глаза младенца, он не мог заметить там и намека на осознанный грех. Да и может ли грешить существо, которому от роду всего несколько дней?

В этот раз Артема, который все-таки время от времени позволял себе немного соснуть, разбудил пронзительный вопль ребенка. Так тот никогда не орал ни от голода, ни от боли (к великому удивлению Артема, у него уже начали прорезаться нижние зубы). Да и страха не ощущалось в этом коротком резком вскрике. Скорее всего, то был сигнал опасности.

Артем приподнялся на локте (жизнь среди бродяг и разбойников давно отучила его вскакивать перед приближающимся противником во весь рост) и огляделся по сторонам. В нежном сумраке Синей ночи прямо к нему по склону холма грациозно шествовала Генобра, рыжие космы которой на этот раз были скрыты под глубоким стальным шлемом. Она улыбалась загадочно и томно, как перед любовным свиданием, но в руке у нее был не букет цветов, а изготовленный к бою клинок.

— Стой, — сказал Артем. — Ирдана просила не причинять тебе вреда, но, если ты сделаешь еще хоть один шаг, я за себя не отвечаю.

— Значит, моя сестричка даже не обиделась? — грудастая ведьма и не подумала остановиться. — Она стала прямо голубкой. Легка ли была ее смерть?

Артем молчал, чувствуя, как все темнеет в его глазах и в этом зловещем мраке, словно в прицеле, проступает одна только фигура Генобры.

— Впрочем, на тебя, красавчик, я зла не держу, — продолжала она. — Можешь проваливать на все четыре стороны, а можешь идти ко мне в услужение. Зачем тебе лезть в наши семейные делишки. Отец и дочка подохли, да пащенок остался. А я привыкла все доводить до конца. Что касается…

Видимо, на лице Артема она прочла достаточно ясный ответ на это предложение, потому что, не докончив фразы, ринулась вперед. Не вызывало сомнения, что через несколько секунд, необходимых для преодоления последних десяти или пятнадцати метров, она своим клинком разделает Артема не менее аккуратно, чем хорошая хозяйка разделывает куриную тушку. Но как раз эти метры и оказались для нее роковыми. Тусклая, безукоризненно прямая линия, вылетевшая из руки Артема, на краткий миг соединила их обоих, после чего едва начавшуюся игру можно было считать законченной. Артем, как говорится, остался при собственном интересе, Генобра потеряла правую кисть и, естественно, возможность в ближайшее время размахивать клинком.

— В следующий раз я отрублю твою лапу по локоть, — пообещал Артем. — И не исключено, что вместе с головой. Поэтому поберегись.

— Жаль, что я не убила тебя, — прорычала Генобра, жгутом закручивая обшлаг рукава вокруг кровоточащего запястья. — Жаль, что не мне доведется изжарить и сожрать этого молокососа.

С тех пор Артем стал засыпать спокойно, уверенный, что в случае опасности ребенок обязательно разбудит его.

Время шло, и они, когда с боями, когда без всяких приключений преодолевали расстояние, отделяющее их от Страны Жестянщиков. Раздобыть скакуна ему так и не удалось, да, возможно, это было и к лучшему. Там, где они шли, — в густом кустарнике, в изгибах бесконечных оврагов, среди зыбучих песков и солончаковых болот — не прошло бы ни одно четвероногое существо. Пища в дорожном мешке давно кончилась, и сейчас в нем ехал малыш, уже научившийся держать головку.

В последнее время он стал беспокоен — возможно, причиной тому была близость границы, где их неминуемо поджидала опасность. Что не говори, а он был сыном своей матери и должен был унаследовать многие ее способности. Однако их совместное путешествие закончилось куда раньше, чем предполагал Артем.

Еще на привале, случайно коснувшись щекой земли, он обратил внимание на непонятный глухой гул, словно идущий из глубины недр. Так примерно бывает, когда невдалеке скачет большой отряд. Однако ни единое облачко пыли не пятнало чистый горизонт, и Артем не придал этому событию особого значения, тем более, что ребенок продолжал спокойно спать в своем мешке. Но тут земля в нескольких десятках метров от них вдруг разверзлась, выворачиваемая наружу какой-то непонятной силой.

Из провала взметнулась вверх кошмарная морда, казалось, вся целиком состоящая из бездонной черной пасти. Даже мрызл по сравнению с этим созданием выглядел как домашний котенок.

— Человек, служивший Ирдане, дочери Стардаха, ты здесь? — выплевывая комья земли, взвыло чудовище.

Этот замогильный голос, конечно же, был памятен Артему. Так мог вещать только брат Калеки — Иллаваст Десница, или кто-нибудь из его соплеменников. До сих пор Артему не приходилось встречаться с рудокопами при свете, чем и объяснялся его испуг.

— Да, я здесь, — ответил он, справившись с потрясением.

— С тобой ли ребенок Ирданы, обещанный жестянщикам?

— Со мной, — нехотя признался Артем.

— Мы посланы за ним вождями жестянщиков. Все проходы в пограничной стене перекрыты. Там тебя ожидает Карглак и десятки других максаров. Единственный еще свободный путь — под землей.

— Почему я должен тебе верить? Где сами жестянщики? — Артему очень не хотелось отдавать ребенка этому человекообразному червю.

— Ни один жестянщик не сможет сейчас пересечь границу, даже под землей. Это немедленно станет известно максарам. Мы переправим сына Ирданы в такие края, где до него не дотянутся руки врагов. В Страну Первозданных он попадет только после того, как минует опасность.

— Я не боюсь максаров и сумею проложить себе путь через их войско.

— Это станет началом большой войны, в которой могут погибнуть все жестянщики. Ребенок должен исчезнуть. Пусть все думают, что он погиб. Когда его время наступит, он сам заявит о себе.

— Дай подумать. — Только сейчас Артем ощутил, как бесконечно дорого ему это крошечное существо.

— Торопись, человек. — Голова рудокопа стала медленно втягиваться в нору. — Я не могу долго дышать этим воздухом и терпеть яркий свет.

— Как ты узнал, что мы находимся именно здесь? — Артему хотелось хоть ненадолго отсрочить неминуемую разлуку.

— Мы слепы, но ничего из происходящего на поверхности не может ускользнуть от нашего слуха.

— Значит, тебе известна и судьба Иллабрана Верзилы?

— Да. Своей смертью он снял с себя грех братоубийства.

— Как ты возьмешь ребенка? У тебя же нет рук.

— Клади его прямо мне в пасть. Не беспокойся, там ему будет удобней, чем в самой роскошной колыбели. Не забудь и о клинке его прадеда Адракса.

— Хорошо. — Артем взял спящего ребенка на руки и сделал первый шаг по направлению к рудокопу.

— А там ты последуешь за нами?

— Нет. Мой путь лежит совсем в другую сторону.

— Так мы и думали. Пусть на этом пути тебе не будет преград.

Толстые мягкие губы осторожно приняли ребенка и его родовое оружие, длиной почти в два раза превосходящее владельца. А затем рудокоп сразу исчез, словно в пропасть рухнул. И только тогда Артем вспомнил, что забыл на прощание поцеловать сына.

Теперь спешить было некуда.

Путь, ожидавший его, — через три мира, мимо цитаделей Генобры, Карглака и Варгала, сквозь пограничную стену и сторожевой лес, по горам и заснеженным равнинам Страны Черепах, навстречу Лету, возможно, все еще буйствующему в Стране Забвения — был так долог, что не имело значения, когда он начнется, сейчас или спустя какое угодно время.

В обратную дорогу он отправлялся совсем другим — свободным, сильным и одиноким. С собой он мог взять только воспоминания — и ничего больше. Даже клинок Стардаха уже покоился на дне какой-то мутной лужи. С мрызлом Артем мог справиться и голыми руками, а сражаться таким огрызком с максарами не имело смысла.

Лишь тени, явившиеся из небытия, сопровождали его — оставшийся без погребения старик, душа которого, отягощенная многими грехами, все же не оказалась окончательно потерянной для Добра; дважды перерождавшийся воин, ценой жизни отомстивший за позор своего народа; прекрасная всадница с разящим клинком в руке, чья любовь точно так же, как и ненависть, не знала предела.

Отправляясь совсем в другие миры Артем был уверен, что его вспомнят в этих краях, вспомнят неизвестно откуда взявшегося чужеродца Клайнора — отца Мстителя, отца Губителя Максаров, вспомнят и с ненавистью, и с благодарностью.

«А теперь в путь, — сказал он самому себе. — Что толку, сидя на одном месте, разводить тоску? В Стране Забвения меня никто не ждет, но тем не менее придется кое-кому там о себе напомнить, — особенно человеку по имени Тарвад, новому судье и любителю музицирования. Несомненно, это именно его имел в виду умирающий Адракс, говоря: „… укажет… брат…“ Путь, позволяющий обойти Страну Лета, укажет брат судьи Марвина, наверное, так».