ГЛАВА 19.

Верно говорят – беда не ходит в одиночку. После отъезда Настены потекли на княжий двор, неприятности, будто их кто приманивал, а началось с лошади.

Рано поутру, когда Дева Заря еще только заплетала золоченые косы, чтобы показаться на небе во всей красе, на двор к Ярополку вбежала зареванная баба. Почуяв неладное, кмети кое-как ее успокоили и прямиком повели к Варяжко – он нарочитый, ему виднее, стоит ли пересказывать людям принесенные ею вести. А вести и впрямь оказались дурными – заболела у бабы лошадь. И не просто захворала, а издохла в одну ночь.

– Это она! Девка твоя! Она наворожила, обиду затаив! – орала жалобщица в лицо нарочитому. – Сперва мужика моего с ума свела, так, что он дом забросил – все у ее дверей дневал и ночевал, а теперь мою кобылу сгубила, ведьма проклятая!

Поначалу Варяжко не понял, о ком толкует жалобщица, а когда сообразил, захлебнулся яростью:

– Ты сама, верно, ведьма, коли на добрую и ласковую девку попусту наговариваешь!

Киевляне редко видели, чтобы Варяжко злился. Коли случалось ему яриться, то старался свою злобу сдерживать, на люди ее не выносить и никого не судить сгоряча. Но поклепа на Настену не стерпел. Увидев его расширившиеся в гневе глаза, баба перестала реветь и испуганно попятилась к двери. Но, прежде чем выскользнуть, прошипела:

– Все знают – ведьма она! Вон, Рамина никто на ноги поднять не мог, а она пришла – и вмиг очухался…

– Вон отсюда! – прохрипел Варяжко.

Охнув, баба исчезла за дверью, а нарочитый еще долго не мог успокоиться. Оказывается, обвинить человека легко… Может, Настена была права – поспешили они нарекать нелюдимого болотного парня Выродком? Может, от их непонимания он и стал таковым, каким называли? Варяжко не желал верить, что Настенин брат мог уродиться злодеем. А поразмыслив, вовсе начал сомневаться в ее родстве с убитым болотником. Мало ли какое имя Рамин выкрикнул в бреду… Хотя, помимо имени, Настена привела и иные доводы – мол, Оноха лишь ее брат мог знать, и глаза у него были редкостного зеленого цвета, словно плавала в них болотная трава…

– Будь здрав, нарочитый. – Пригнувшись, в клеть вошел Рамин, смущенно присел на уголок стольца. – Хотел поговорить с тобой, но кмети у крыльца толкуют, будто ты нынче не в духе.

Варяжко его не заметил – думал о своем. Вспоминал Настену и, казалось, даже слышал ее голос… Из-за друга потерял он свою любовь…

Отгоняя дурные мысли, нарочитый тряхнул головой. Нет, Рамин здесь был ни при чем. Он сам сговаривался с боярами убить Выродка – сам копал себе яму.

Очнувшись от последних слов Рамина, он горько усмехнулся:

– Верно. Не до смеху мне нынче.

– Ее забыть не можешь? – Рамин понурился и, сосредоточенно уперев взгляд в свои сапоги, выдавил: – Поверь, кабы я знал, что своими словами жизнь тебе изувечу – вовек бы имени Выродка не сказал!

– Нет в этом твоей вины, Рамин. Моя вина. Я ее брата убил.

Сотник оторвался от созерцания своих сапог, удивленно уставился на Варяжко:

– Ты? Значит, правда то, о чем меж людьми поговаривают, будто кто-то втихаря прикончил ублюдка?

– Правда.

Рамин поглядел на Варяжко, а затем, покачав головой, твердо сказал:

– Ты сам на такое не решился бы – надоумил тебя кто-то!

– И это верно.

– Блуд?

– А этого я тебе не скажу. – Варяжко отвернулся. – И хватит о пустом молоть – что сделано, не воротишь. Ты и без того многое знаешь. Приедет Ярополк – пойди поклонись ему в ноги и скажи, кто Выродка убил, только меня больше ни о чем не расспрашивай!

Варяжко и впрямь было безразлично, узнает о случившемся князь или нет. После отъезда Настены жизнь для него перестала иметь значение.

– Ты меня не бесчести! – обиделся Рамин. – Ты мне друг, а я друзей под секущий меч не подставляю!

– Ладно, не бушуй, – смягчился Варяжко. – Скажи лучше, не слыхал ли ты о такой болезни, которая здоровую лошадь с ног валит и за ночь ее в падаль превращает?

Старый сотник нахмурился:

– А что, была такая напасть?

– Чуть раньше твоего прихода баба прибегала, – недовольно буркнул Варяжко и пожаловался: – Во всем Настену винила…

– Дура! – рявкнул Рамин. – Небось, кабы осталась Настена в Киеве, так эта же баба к ней первой за советом пошла бы!

– Так-то оно так, только нынче Настена далеко, а беда близко… – вздохнул нарочитый.

Он уже перестал сердиться на жалобщицу. Хуже было, что не сумел ее задобрить, – теперь со зла понесет слухи и сплетни по всему Киеву. Те, кто любил Настену, не поверят, а остальные могут шум поднять, потребовать, чтобы привели знахарей – спасать скотину от ворожейных уроков. А то еще начнут по старинке тереть избы золой из семи печей. Ярополк вернется – Киева не признает…

За дверьми гулко затопали, раздались громкие голоса. Насторожившись, Рамин прижался спиной к дверной притолке, потянул из ножен меч. Глядя на него, Варяжко усмехнулся. В княжьем тереме сотнику было некого опасаться, но старые привычки давали о себе знать. И не поверишь, что совсем недавно этот молодцеватый, сухой старик говорил с тенями и призраками! Хотя Настена в них тоже верила…

Дверь с треском распахнулась, и тут же меч сотника взлетел над головами вломившихся в клеть дружинников. Воины растерянно завертели раскрасневшимися, потными рожами. Среди них – здоровенных, разряженных в казенные порты – Варяжко заметил невысокого, просто одетого паренька.

– Что шум подняли? – спросил Варяжко.

– Этот шельмец прямо под ногами проскочил и припустил зайцем по всем хоромам, тебя сыскивая! – наперебой завопили воины.

– Тихо! – Варяжко махнул рукой, и Рамин разочарованно ткнул острие меча в пол.

Парнишка молча стоял, исподлобья глядя на Варяжко.

– Так чего рвался ко мне, молодец? – поинтересовался нарочитый.

– Ты тут за князя, покуда он не вернулся? – спросил паренек.

– Я, – ответил Варяжко и, понимая, что этот малый неспроста так к нему рвался, приказал стражникам: – С гостем сам разберусь, а вы ступайте.

Воины выскользнули из клети. Рамин последовал было за ними, но нарочитый указал ему на скамью.

– Мы из древлянских земель пришли, – заговорил мальчишка. – Нас беда привела.

Варяжко нахмурился, отмечая, как дернулась морщинистая шея Рамина. Неприятностей хватало и без древлян.

– В чем дело? – спросил коротко.

– У нас в лесах нежить завелась, – начал было паренек, но осекся и, обернувшись на засопевшего сотника, смущенно повторил: – Да, нежить завелась…

Варяжко устало положил ладони на лоб, стиснул их, пытаясь понять слова паренька. Слишком часто за последнее время он слышал о нежитях. Ладно от Рамина – тот болен был, может, и мерещилось ему в бреду всякое. Настена тоже тяжко хворала, когда ей примерещился Блазень, но этот мальчишка говорил всерьез – неспроста ведь подался в Киев за помощью…

– С тобой кто-нибудь пришел или ты один? – отрываясь от раздумий, спросил нарочитый. Он предпочитал говорить со взрослыми, тем более что паренек рассказывал о чем-то серьезном.

– Мамка пришла, – признался тот. – Со стрыем. – Зови стрыя!

Мальчишка исчез, а через мгновение в дверь робко протиснулся здоровяк лет двадцати от роду, с потешным круглым лицом и удивленно-испуганными голубыми глазами. Увидев нарочитого, он поспешно стянул шапку и, пряча глаза, забормотал:

– Будь здрав, нарочитый, многие тебе лета, удачи тебе и благополучия…

– И тебе удачи, – перебил его Варяжко. Растерянность впервые попавшего в княжьи хоромы лапотника была понятна, но нарочитый хотел услышать главное – из-за какой напасти тот пустился в столь долгий путь? Поэтому, не давая парню очухаться, быстро спросил: – В чем ваша беда?

– Да тут… Вот… Так… – заикаясь, забормотал здоровяк. Из-за его спины выглянул уже виденный Варяжко парнишка и, перебивая смущенного родича, вставил:

– Я лучше мамку позову, она все объяснит. Стрый говорить не горазд, мы его с собой только для защиты брали. В одиночку нынче бродить опасно.

Заметив на губах Рамина улыбку, Варяжко шумно вздохнул:

– Зови мамку.

Оказавшийся невероятно шустрым паренек в мгновение ока выскочил и вернулся, приведя с собой пухлую невысокую женщину в поношенном зипуне и простой кике под вышитым платком. В отличие от здоровяка-родича, оглядывая княжье жилище, она с интересом крутила головой и, едва кивнув сидящему в углу Рамину, обернулась к Варяжко и тут же принялась за рассказ:

– Беда у нас, нарочитый. Явился к нам четыре дня тому нежить в человеческом облике. Ввалился в избу, принялся о хворой жене сказывать и просить пшеничных колосьев, будто бы для ее лечения. Муж мой, Антип, стал выпытывать, кто он и откуда. Нежить тот сперва смутился, а потом выдавил – я, мол, из лесного печища. Антип ему не поверил – отродясь в наших краях лесных печищ не было, но просьбу его уважил – дал ему колосьев и к жене его сходить пообещался. Отправился колосья давать – и пропал. А спустя два дня нашли его в лесу мертвого, с перерезанным горлом.

Всхлипнув, древлянка утерла глаза краем платка. Варяжко облегченно вздохнул – дело оказалось простым, без всяких там чудес и превращений. Покосившись на внешне безучастного Рамина, он обратился к вздыхающей бабе:

– Это к вам не нежить, а худой человек заходил. Он же и мужа твоего убил, в лес его заманив.

– Не-е-ет, – упорно затрясла головой женщина. – Для чего человеку человека убивать? Разве только ради воровства. А нежить этот ничего у мертвого не взял – ни одежки добротной, ни лыж плетеных, ни цепочки золотой, которую мой муж из Царьграда привез. А охотники нашедшие прямо говорят – мол, сила у убийцы была нечеловеческая, и следы его в лесную глушь тянулись туда, где и зверь-то не ходит!

Вот дура! В сердцах Варяжко чуть не сорвался на бестолковую древлянку. Куда же еще татю идти, как не в лес? Не на базар же! И вещей не взял оттого, что спугнул его кто-то. А она уже – «нежить, нежить»!

Чуя его гнев, Рамин спокойно спросил:

– А зачем твой Антип с нежитем этим в лес отправился?

Скосив на него покрасневшие глаза, древлянка рассердилась:.

– Я же говорила – он врал, будто жена у него хворает, а мой Антип мастер был болезни прогонять. – И, зардевшись, добавила: – Даже меня кой-чему научил. Правда, молитв его я не понимаю – лечу травками.

– Мамка людей лечить не берется, – влез в разговор прижавшийся к материнскому боку паренек, – зато из скотины любую хворь прогнать может!

Гордясь матерью, он торжествующе выпятил щуплую грудь. Нарочитый просветлел. Бывает же такое – стукнула беда в ворота, а следом за ней заскочило нежданное избавление! Может, с помощью древлянки удастся одолеть скотью болезнь, не пустить ее по дворам, а за делом, глядишь, доведется столковаться и с самой ворожеей. Скорей всего, баба не столько пришла на нежитя жаловаться, сколько за убитого мужа виру выпрашивать. Не ведала, чей человек лишил ее Антипа жизни, вот, придумав нежитя, и отправилась прямиком к князю – дескать, ты в ответе за всех, кто на твоей земле безобразит, будь то человек иль лесной дух.

Нарочитый сделал строгое лицо, подыграл бабе:

– Нежить – это худо. Надо бы к вам людей послать, да Ярополк дружину с собой забрал. Может, отдам я тебе за мужа виру и поставишь себе дом где-нибудь подальше от глухих мест, поближе к людям?

– На твою виру разве хозяйство заведешь? – помаргивая хитрыми глазками и вмиг перестав сопеть носом, откликнулась баба. Видать, не ждала, что нарочитый окажется столь покладист.

– А тебе, помимо виры, еще и за работу заплачу, – с готовностью продолжил Варяжко.

Древлянка насторожилась. Ее платок съехал набок, потянув за собой кику, но она даже не заметила:

– За какую работу?

– Дело простое. – Рамин подошел, приобнял бабу за плечи. – Издохла у нас кобылка от неведомой хвори. Надо бы поглядеть отчего, болячку признать и средство от нее припомнить, чтоб прочую скотину уберечь. Иль ты тоже, как наши бабки-пустомели, мнишь, будто скотина лишь от Коровьей Смерти иль злых уроков сгинуть может?

Древлянка рассмеялась:

– Скотина, как человек, от любой хвори страдает, а уроки тут ни при чем. – И обернулась к Варяжко: – Я, нарочитый, так скажу: коли срядимся в цене – выполню работу, а на нет и суда нет. Я теперь сирота, мне деньги надобны.

Сторговаться удалось быстро. Подтирая пол подолом длинной, видать мужней, шубы, древлянка вышла из избы. На дворе, поймав за руку сноровистого сынка, подпихнула его к тупо стоящему в отдалении стрыю:

– Здесь ждите. – И пригрозила маленьким кулачком румяному родичу: – Ох, коли с ним что случится!

Здоровяк почти радостно замотал головой и, словно сторожевой пес, уселся на завалинку, не спуская глаз с опечаленного парнишки.

Отыскать утреннюю жалобщицу оказалось легко – едва ступили за ворота, как услышали вдалеке ее пронзительный голос, проклинающий Настену, Варяжко и весь белый свет в придачу. Когда подошли поближе, возле недовольной уже толкались люди.

Распихивая гомонящий люд, кмети принялись торить нарочитому путь. Подзадоривая друг друга, недовольные лапотники огрызались, затевали перебранку. Варяжко уже было открыл рот – прикрикнуть на разгулявшихся смердов, но неожиданно услышал звучный голос древлянки:

– Чего скучились? Кликуши ни разу не видали?

Притихнув, все развернулись к голосистой пришлой.

– Ты кто такая? – спросил кто-то.

– Она знахарка, – ответил за бабу Варяжко. – Я ее позвал.

– Зачем же? – ехидно поинтересовался голос из толпы. – Знать, впрямь Пряшина кляча по вине твоей девки издохла?

– Дурак! – Древлянка стрелой метнулась в толпу и выволокла оттуда за шиворот невзрачного, обтрепанного старикашку. Отчаянно брыкаясь, тот сопротивлялся, но, несмотря на малый рост, хватка у бабы оказалась крепкой – держала, будто клешнями.

– А ну повтори, что сказал, – грозно велела она мужичку.

Тот дернулся и робея повторил:

– Говорю – может, Пряша правду сказывает… Насчет девки…

– Так вот, слушай меня, коли лысину нажил, а своего ума так и не набрался! – Древлянка резко тряхнула беднягу. – Меня позвали не скотину, а саму Пряшу от в нее вошедшего злого духа излечить! Она людей зазря хает не оттого, что зла, а оттого, что больна! Понял?

– Понял… – Отброшенный в сторону сильной рукой древлянки, осекшийся на полуслове мужичок юркнул в толпу.

Деловито отерев ладони и покачивая бедрами, знахарка двинулась к примолкнувшей жалобщице. Посмеиваясь и судача о ее решительности, народ начал расходиться. Пряша осталась одна перед грозной древлянкой. И хоть она на полголовы возвышалась над пришлой и в плечах была куда как шире, испуганно косясь по сторонам, жалобно попросила:

– Не надо…

– Показывай, где твоя лошаденка, – отрывисто велела ей та и добавила: – И другой раз не плюй в колодец – глядишь, и самой сгодится воды напиться!

Павшая лошадь являла собой печальное зрелище. Ее бока еще не вздулись, но уже не лоснились живым блеском, а мертвый глаз матово поблескивал в полутьме конюшни, будто укоряя людей за недогляд. Древлянка склонилась над скотиной, пробежала ловкими пальцами по лошадиной переносице, заглянула в зубы и выпрямилась:

– Это сап. Хворь смертная, никакой не наговор. Сдохла же быстро оттого, что стара была. От сапа лечить не все знахари берутся, но мой Антип так делал – ставил лошадь в станок для подковки, привязывал ей голову к столбу, чтобы не дергалась, и вырезал скотине из переносья вершок жил. Эти худые жилы выбрасывал, в рану соли насыпал и заматывал покрепче. Через пару дней лошадь здоровехонькая бегала.

Пристыженная Пряша удивленно вслушивалась в ее слова, а потом недоверчиво спросила:

– Не о том ли Антипе речь, который на Припяти живет?

– О нем самом, – тщательно оттирая руки мокрым пучком сена, подтвердила древлянка.

– Он моего сыночка вылечил. Добрый человек, – осмелев, обрадовалась Пряша. Услышав о знакомце, даже запамятовала о беде. – Передай ему от меня низкий поклон. А ты, нарочитый, прости за худое слово. С горя я…

Варяжко хотел ответить, но древлянка перебила:

– Был Антип добрым, а нынче мертвым стал. Убили его.

Сердце у нарочитого подпрыгнуло. Ну, сейчас пойдет болтать о нежитях и духах, людей тревожить, но, поймав его предупреждающий взгляд, древлянка загадочно приподняла бровь и договорила:

– Злые люди его убили. Сирота я теперь.

Варяжко перевел дух. Знахарка начинала ему нравиться. Может, баба и была слишком нахальна и ухаписта, а все-таки умом не обделена.

– Сиротой? – горестно пробормотала Пряша и вдруг встрепенулась: – А ты ко мне приходи! Дом у меня большой, родни немного. Будем вместе жить. Ты ведь сыночку моему как вторая мать! Антип твой сказывал, что без твоей заботы мальчонка никогда бы не поднялся.

– Может, и приду… – задумчиво протянула древлянка.

По ее глазам нарочитый понял – умная тетка прикидывает, как окажется удобней и выгодней. Он усмехнулся и вышел, оставив баб одних. И без его догляда они столкуются, а древлянка уж всяко не прогадает!

Увидев его, поджидавший на дворе Рамин заинтересованно встал:

– Ну, как?

– По всему видать, будет скоро у нас в Киеве своя скотья знахарка… – глядя на небо, лениво откликнулся нарочитый. Ему вдруг стало холодно и одиноко под серыми, грозящими рухнуть на землю облаками. Грудень уже миновал, и просинец кончался, а Морена все не уходила со двора, студила землю, покрывала ее ледяной корой, радовала ребятню снегом, томила Варяжкино сердце ночным плачем…

Из конюшни доносились приглушенные голоса женщин.

«Настена бы с ней поладила», – вслушиваясь в спокойный голос древлянки, подумал Варяжко и горестно взглянул на Рамина:

– Худо мне…

Старый сотник сочувственно, опустив глаза, вздохнул:

– Не мы свою жизнь вершим – боги нашу судьбу решают. Может, еще сладится все. Ты о ней поменьше вспоминай…

Они вышли на улицу. Вокруг, торопливо похрустывая ногами по намерзшему за ночь насту, сновал трудовой люд. Чуть не сбив Рамина с ног, промчался куда-то один из сторожевых. Сотник ловко прихватил его за рукав, вернул обратно:

– Ты что, нарочитого не углядел?!

– Прости. – Кметь склонил голову.

– Куда бежишь-то? – милостиво поинтересовался Варяжко.

Озорные глаза парня блеснули восторгом:

– Говорят, к Горыне друг пришел с ватагой. Охотники, с Мутной. Они такие байки сказывают, что волосы дыбом поднимаются. Болтают, будто своими глазами видели в лесу стаю волков, а средь них – самого Волчьего Пастыря! Босиком, говорят, по снегу бежал, а вокруг него – волки!

Рамин отпустил сторожевого, и тот мигом растворился в толпе.