Глава XXX. ОТВЕРЖЕННЫЙ ПРИНЦ.

Было без малого час ночи, но не гас свет в кабинете Александра Бискайского. Сидя в удобном кресле за широким рабочим столом, он внимательно изучал пожелтевшие от времени свитки, скрепленные королевскими печатями, а также печатями канцелярии Сената, и датированные четырьмя предыдущими столетиями. Иногда он прерывал чтение и впадал в задумчивость, отрешенно глядя в пространство перед собой; затем возвращался к действительности и брал следующий свиток.

— Ничего нет, — наконец, пробормотал граф, отложив в сторону последний документ. — Ничегошеньки… Проклятье!..

Он забарабанил пальцами по столу и в который уже раз нетерпеливо взглянул на часы.

«Странное дело! К чему такая таинственность, черт бы его побрал? Не иначе, как что-то назревает. Что-то очень важное… Но что?..».

Вдруг за его спиной раздался тихий скрип двери. Александр резко оглянулся и увидел на пороге комнаты свою сестру Жоанну.

— Почему ты здесь, дорогая? Поздно уже.

— Я не могу заснуть, Сандро. Я так соскучилась по тебе, а ты лишь только приехал — и сразу за дела. Неужто они часок-другой не подождут?

— Дела никогда не ждут, сестренка. И вообще, зря ты пришла. Если дядя прознает, что ты была у меня ночью, опять разборы начнутся: «Ах, доченька, ты разрываешь мое сердце!..».

Губы Жоанны тронула вымученная улыбка.

Брат ласково смотрел на нее — единственное существо, которое он по-настоящему любил, в то же время презирая всех остальных, лютой ненавистью ненавидя весь мир, который так жестоко и подло обошелся с ним. Внук короля, сын его старшего сына, имевшего глупость умереть раньше отца, Александр был лишен дедом законного наследства — королевской короны. Покойный король Рикард, будучи весьма благосклонным к младшему сыну, теперешнему королю, крайне неприязненно относился к старшему, а после его смерти обратил всю свою нелюбовь на Александра. Он принудил его, одиннадцатилетнего мальчишку, отречься от всех прав на престол, и с тех пор жизнь Александра была отравлена ненавистью, злобой и завистью. В течение многих лет его ни днем, ни ночью не оставляла в покое мысль, что не будь его отец таким строптивым и непослушным сыном или проживи он хотя бы на четыре года дольше (или же сдохни его дед раньше!), то Александром Х, королем Наварры, был бы совершенно другой человек. А именно — он, Александр Бискайский.

Год за годом, капля за каплей, этот яд все глубже проникал в его душу. Со временем сердце его ожесточилось, он перестал верить в Бога и бояться ада, неистовая и поначалу бессильная ярость сменилась глубоким цинизмом, холодным расчетом и постоянным лицемерием. У Александра не было ни одного друга, он вообще забыл, что значит слово «дружба». Все его мысли и чувства подчинялись одному императиву: во что бы то ни стало вернуть утраченную корону. К людям он относился с презрением и пренебрежением, как к низшим существам, но тщательно скрывал это — да так мастерски, почти виртуозно, что лишь единицам удавалось разглядеть за внешним лоском блестящего и респектабельного вельможи уродливую сущность озлобленного, беспринципного властолюбца.

Женясь на Бланке, граф видел в ней не женщину, не будущую спутницу жизни, но, прежде всего, орудие для достижения поставленной цели. Зная о нежной привязанности Альфонсо к старшей из своих сестер, он рассматривал этот брак, как весьма удачный в тактическом и стратегическом плане ход. Наваррский король, кстати, по достоинству оценил дипломатический успех племянника и дважды за последние полгода отправлял его во главе немногочисленного и плохо подготовленного войска на подавление крестьянских мятежей в Стране Басков, втайне рассчитывая, что там он встретит свою смерть.

Но все надежды Александра пошли прахом, когда Бланка узнала о его связи с Жоанной. Сам по себе ее отказ делить с ним постель не так чтобы очень огорчил его — однако затем последовал полный разрыв между ними, и она стала относиться к нему с откровенной враждебностью. Было бы по меньшей мере наивно объяснять все происшедшее крайней набожностью Бланки, ее ханжескими предрассудками и, как следствие, глубочайшим отвращением, которое она испытывала к кровосмешению и кровосмесителям. Будь Александр порядочным человеком, она бы, конечно, простила его, как простила Жоанну, тем более что его порочная связь с сестрой продлилась всего несколько месяцев и прекратилась задолго до их женитьбы. Но нам известно, при каких обстоятельствах был заключен их брак. С самого начала Бланка не питала никаких нежных чувств к Александру, не смотрела на него, как говорится, ослепленными любовью глазами и уже на второй неделе супружеской жизни полностью разочаровалась в нем, а еще спустя неделю возненавидела его всеми фибрами души. Она была девушка умная и проницательная, довольно быстро у нее сложилась целостная картина его неизменной натуры, и она с ужасом поняла, что за человек ее муж и какие побуждения им движут.

Давнее прегрешение Александра послужило лишь поводом для разрыва, но никак не причиной оного, хотя Бланка, возможно, придерживалась иного мнения. Она без зазрения совести шантажировала его, угрожая разоблачением и бракоразводным процессом. Положение графа стало еще более отчаянным, когда Альфонсо взошел на престол. Задумай теперь Бланка избавиться от мужа и попроси в этом помощи у брата, то остаток своей жизни Александру придется провести в бегах, скрываясь от вездесущих убийц, направляемых рукой кастильского короля. Одна-единственная слабость обернулась для графа Бискайского настоящей катастрофой. Иронией судьбы, единственным чистым и непорочным, что еще оставалось в нем, была любовь к родной сестре — чувство, которое во все времена в равной степени сурово осуждалось и церковью, и обществом.

Сама Жоанна испытывала к Александру скорее жалость, нежели любовь. Куда более серьезным ее увлечением был Рикард Иверо, которого она всеми правдами и не правдами стремилась заполучить в мужья. А что касается брата, то Жоанна чувствовала к нему глубокую привязанность. Она знала его лучше, чем кто-либо другой, даже он сам. За показным благородством, за тщательно скрываемой низостью ей виделась страдающая душа, искалеченная жестокой действительностью, обидами и унижениями, которые ему довелось изведать в отрочестве. С ней и только с ней он становился таким, каким был от природы — человечным. Уступив в начале прошлого года настойчивым домогательствам брата, Жоанна надеялась, что любовь, пусть и греховная, хоть чуточку смягчит его сердце, умерит исступленную ненависть к людям. Но, увы, надежды ее не оправдались…

Жоанна пододвинула табурет и села, облокотившись на край заваленного бумагами стола.

— Все мечтаешь о короне?

— Вот именно, — кивнул Александр. — Мечтаю. Мечтаю и только. Сегодня, кстати, знаменательный день… Гм, в некотором смысле.

— И в каком же смысле?

— Это, — он указал на свитки, разбросанные по столу, — последние из имеющихся документов, где хотя бы вскользь упоминается о наследовании наваррского престола. Так, во всяком случае, утверждает Мондрагон. Он говорит, что за время моего отсутствия тщательнейшим образом перерыл весь государственный архив.

— И с каким успехом?

— Да ни с каким. Нигде не подвергается сомнению первоначальная формула наследования: «После смерти короля Наварры его преемником становится его старший сын. Он и провозглашается Сенатом королем Наварры, если у большинства достопочтенных сенаторов не найдется против этого существенных возражений, достойных пересмотра традиционных правил, освященных обычаями предков и одобренных святой католической церковью», — процитировал граф. — Позже в нее были внесены уточнения, касающиеся тех случаев, когда умерший король вообще не имеет потомков, а последняя поправка была принята восемь лет назад и предусматривает наследование престола старшей дочерью в отсутствие сыновей. Случай с нашим отцом не имел прецедентов в Наварре и никогда не рассматривался даже умозрительно, а практика других стран… Нет, на соседей лучше не ссылаться — это возымеет прямо противоположный эффект. Так что все мои попытки найти какую-нибудь юридическую зацепку, позволяющую на основании закона обвинить дядю в узурпации власти, закончились полным провалом.

— Итак, ты признаёшь свое поражение? — с робкой надеждой спросила Жоанна.

— Вовсе нет! — жестко произнес Александр. — Это еще не поражение, я лишь потерпел временную неудачу. Придется в корне менять тактику, идти другим путем. Прежде я пытался подвергнуть сомнению корректность первоначальной формулы — что престол наследует старший сын, но теперь я намерен плясать от нее.

Жоанна растерянно покачала головой.

— Я не понимаю тебя, Сандро. Сколько раз ты говорил мне, что дядя стал королем в строгом соответствии с этим положением: ведь когда умер наш дед, он был единственным и, следовательно, на тот момент старшим его сыном.

— Старшим из живых, — уточнил граф. — Но не старшим вообще. Пока меня не было, Мондрагон взял на себя инициативу и обратился к Лотарю фон Айнсбаху, видному теологу из Тулузского университета, с просьбой дать исчерпывающее толкование порядка престолонаследия с позиций современной богословской науки…

— Постой-ка! Это не тот ли самый преподобный отец Лотарь, который на прошлой неделе приехал к нам по приглашению епископа?

— Да, тот самый. О его приглашении позаботился Мондрагон. Сегодня вечером я имел с отцом Лотарем длительный разговор. Оказывается, он с большим воодушевлением принял предложение Мондрагона и уже наметил основные тезисы трактата, в котором аргументировано доказывается, что формула «преемником короля становится его старший сын» подразумевает передачу божественного начала королевской власти строго по старшей линии и нуждается лишь в одном уточнении: может ли дочь унаследовать престол, или же наследование происходит исключительно по мужской линии. Но, в любом случае, смерть нашего отца раньше деда не является достаточным основанием для лишения меня права на престол. Когда умер дед, дядя действительно был его старшим сыном — но старшим в данный момент , а не старшим вообще . Пока мы с тобой живы, ни он, ни тем более Маргарита не принадлежат к старшей ветви наваррского дома. Старшая ветвь — мы, а я — старший в роду. Вдобавок, — тут Александр поднял к верху указательный палец, — попытки обосновать претензии дяди на старшинство в роду тем, что якобы с преждевременной кончиной нашего отца между мной и дедом утратилась непосредственная связь, здорово смахивают на ересь, ибо подвергают сомнению бессмертие души.

— Разве? — грустно усмехнулась Жоанна. — С каких это пор ты начал верить в бессмертие души?

— А ни с каких. Что, впрочем, нисколько не помешает мне использовать эти и тому подобные аргументы, чтобы убедить в своей правоте олухов, верящих во всякую чушь о Боге и бессмертной душе… Прекрати гримасничать, Жоанна! И оставь свою проповедь при себе. С меня довольно того, что я исправно хожу в церковь.

— Это еще больший грех, Сандро: притворяться, что веришь, когда в сердце нет ни капельки веры.

— Хватит, я сказал! — прикрикнул граф, хлопнув ладонью по столу. — Не заводись, прошу тебя… Так вот, преподобный Лотарь собирается уже в самом скором времени представить свой трактат на рассмотрение конгрегации священной канцелярии и уверен, что не позднее следующего Рождества, то есть через полтора года, папа одобрит его и внесет в список Вселенской Суммы Теологииnote 4.

— Неужели? — с сомнением произнесла Жоанна. — Ты полагаешь, что святейший отец поддержит твои притязания? Но ведь он весьма благосклонен к дяде — да и к Маргарите тоже, хоть и порицает ее за беспутство.

— А я собираюсь обращаться к нему за поддержкой. Единственное, что от него требуется, это одобрить трактат, в котором ни разу не упоминается Наварра, как, впрочем, и любая другая страна. Вопрос о престолонаследии рассматривается там в общем, безотносительно к какому-либо конкретному случаю, и вместе с тем, применительно ко всем католическим королевствам и княжествам. Я очень рассчитываю на то, что трактат будет одобрен. В конце концов, все его доводы полностью согласуются с ныне действующими нормами римского права, в неизменности которых кровно заинтересован род Юлиев. Ну а папа, сам Юлий, думаю, не прочь сделать родственникам услугу, тем более важную, что в последнее время среди высшей итальянской знати весьма сильны настроения в пользу элективной монархии — чтобы императора избирал Сенат, как это было в древности, еще до Корнелия Великого. Вот тогда я и предъявлю свои права, ссылаясь на их каноническую обоснованность. Вот тогда и посмотрим, дорогой дядюшка, кто будет смеяться последним! — При этом в глазах его вспыхнула такая жгучая ненависть, что Жоанну заколотил озноб.

— Сандро, милый! — взмолилась она. — Только не надо крови! Дай мне слово, что обойдешься без крови. Прошу тебя, очень прошу. Иначе я буду вынуждена рассказать обо всем па… — она покраснела и опустила глаза, — дяде.

Губы Александра искривились в ухмылке:

— Папочке, верно? Он для тебя папочка. Тебя не трогает, что твой настоящий отец… Хотя ладно. Не беспокойся, сестренка, я не кровожадный. К силе я прибегну разве что в крайнем случае и уж тем более не собираюсь посягать на жизнь милых твоему сердцу узурпаторов — дяди и кузины.

— Ты обещаешь?

— Обещаю. Поверь мне хотя бы потому, что если я буду хоть как-то, даже косвенно причастен к их смерти, Сенат откажется провозгласить меня королем и отдаст корону дядюшке Клавдию. В итоге я останусь несолоно хлебавши. Нет, такой вариант меня не устраивает. Уж лучше я подожду год-полтора, исподволь буду вербовать себе сторонников, а когда папа одобрит трактат о престолонаследии, подниму этот вопрос на Сенате, затею громкий процесс и выиграю его.

— А ты уверен в успехе?

— Конечно, уверен. В самой крайнем случае, придется немного повоевать — если дядя не захочет уступить корону по добру по здорову. Мондрагон, однако, не советует мне обострять ситуацию, требуя немедленного отречения. Мол, старику осталось всего ничего и не стоит ради каких-нибудь нескольких лет затевать междоусобицу. Что ж, не спорю, дельная мысль. Возможно, я так и поступлю: пусть Сенат провозгласит меня наследником престола и регентом королевства, дядя спокойно доживает свой век в сане короля, а Маргарита… Да пошла она к черту, эта великосветская шлюха! Пускай поступает, как ей заблагорассудится, — то ли остается здесь, то ли уезжает к мужу, кто бы он ни был, и там предается разврату, — мне-то какая разница… — Вдруг Александр помрачнел. — Вот только…

— Ну! — оживилась Жоанна. — Что еще?

— Только бы она не вышла за кузена Рикарда или Красавчика-Аквитанского. Тогда всем моим надеждам конец, и никакой трактат их не воскресит.

— Почему?

Граф нервно поскреб ногтями свою гладко выбритую щеку.

— Ну, насчет кузена Иверо, тут и ослу понятно. За него горой станут все сенаторы-кастильцы с Риохи и Алавы: а как же, внук их обожаемой доньи Елены Иве… ах, простите! — Елены де Эброnote 5 … так вот, внук этой легендарной и крайне легкомысленной особы — их будущий король! В таком случае сторонники Маргариты и сторонники Рикарда сомкнутся и вместе составят непробиваемое большинство в Сенате.

— Это я понимаю, Сандро, я не глупенькая. Но причем здесь Филипп Аквитанский?

— Ха! Спрашиваешь! Да притом, что под боком у нас Гасконь с ее военной и политической мощью. Притом, что кузен Альфонсо — его закадычный дружок. Притом, что Красавчик в совершенстве владеет даром обвораживать людей — и женщин, и мужчин — всех! Притом, наконец, что моя милая женушка с одиннадцати лет сохнет по нему и вполне способна устроить мне большую пакость, если я вздумаю чем-то обидеть ее кумира. Да он просто наплюет на неблагоприятное для него решение Сената и силой оружия завладеет Наваррой.

— Стало быть, брак Маргариты с Красавчиком ставит крест на всех твоих планах?

— Пожалуй, что да. С ним шутки коротки. Это не дядя, панькаться не будет. В случае чего, натравит на меня своего верного пса, Эрнана де Шатофьера, как некогда натравил его на старшего брата — и все, нету больше Гийома Аквитанского. Так что я буду вынужден смириться, признать свое поражение и стать примерным подданным Маргариты… если, конечно, ей хватит ума выйти за Красавчика.

— Уж на это ей ума хватит, — заверила его Жоанна, в голосе ее послышалось облегчение. — Можешь не сомневаться, хватит. И если не ума, так безумия точно.

Безапелляционный тон сестры не на шутку встревожил графа.

— Что ты имеешь в виду? — обеспокоено спросил он.

— То, что сказала. Еще на прошлой неделе Маргарита решила согласиться на этот брак. Дескать, выходить замуж все равно придется, а молодой Филипп Аквитанский самый предпочтительный вариант, к тому же он метит на галльскую корону и почти наверняка добьется своего, особенно, если женится на ней. Здесь, кстати, не обошлось без содействия Бланки: она ей все уши прожужжала, расхваливая Красавчика. А сегодня… Сегодня была настоящая умора — Маргарита влюбилась, как малая девчонка.

— Да ты что?!

— Вот именно. Верно, ты правду говорил о его чарах. Он вел себя крайне дерзко, порой откровенно нагло, зло подшучивал над Маргаритой — а она лишь глупо улыбалась, с томным видом жалась к нему и ласково мурлыкала. Словом, черт-те что. Елена хохотала с нее до упаду. Да и мне, признаться, было смешно смотреть, как наша Маргарита льнет к Красавчику. Он точно ее приворожил.

Александр резко вскочил на ноги и в растерянности заходил по комнате взад-вперед. На лице его застыло выражение глубокого отчаяния, а глаза лихорадочно блестели, излучая бессильную ярость. Он нервно сжимал и разжимал кулаки.

— Черт! Черт, черт, черт! Что же делать, мать его так?! Что же делать?

— Оставь это, Сандро, — посоветовала Жоанна. — По что зря мучить себя? Зачем убиваться? Что было, то сплыло, прошлого не вернешь.

— Ну да, конечно. Кто старое помянет, тому глаз вон. Ты только и мечтаешь об этом. Еще бы! Маргарита тебе за сестру, дядя — папочка. Он удочерил тебя, возвратил тебе титул принцессы Наваррской, так что ты не осталась в накладе.

— Прекрати язвить, Сандро! — неожиданно резко ответила Жоанна. — Грех упрекать меня за то, что я называю его отцом. Я ведь очень смутно помню наших родителей, а дядя всегда относился ко мне как отец. И вообще, причем здесь титул принцессы? В конце концов, я и так принцесса — по рождению.

— Но меня раздражает…

— Да, тебя раздражает дядина доброта ко мне, раздражает его готовность в любой момент примириться с тобой, если ты откажешься от своих претензий. Это раздражает тебя, потому что не вкладывается в твое представление о нем, как о жестоком, бесчестном узурпаторе; потому что тебе будет гораздо труднее ненавидеть его, когда ты признаешь, что в сущности он хороший человек. А между тем, из ненависти к нему ты черпаешь свои силы; жажда мести стала главным, если не единственным смыслом всей твоей жизни… Разве можно так, Сандро? Коль скоро ты не веришь в бессмертие души, подумай хоть о земном существовании. Ведь ты попусту тратишь свою жизнь, гоняясь за химерами, тешась несбыточными надеждами. Разве ты терпишь лишения? Разве ты испытываешь стеснение в средства? Нет, у тебя всего вдоволь и ты можешь иметь все, что пожелаешь. Так чего, чего же тебе еще не хватает?

Граф остановился и устремил на сестру пронзительный взгляд.

— Чего мне еще не хватает, спрашиваешь? Власти! Вот что я хочу — никем и ничем не ограниченной власти! — произнес он в каком-то жутком исступлении. — И чтобы заполучить ее, я готов прибегнуть к убийствам, спровоцировать междоусобицу, заключить позорную сделку с Инморте…

— Инморте! — испуганно воскликнула Жоанна и вскочила на ноги. — Сандро, милый, побойся Бога! Ведь иезуиты грешники, еретики, они продали свои души дьяволу.

— Так утверждает наш епископ, — невозмутимо заметил Александр. — Поверь, малышка, он преувеличивает. Впрочем, я тоже еретик и охотно продал бы свою душу дьяволу, да вот беда — лукавый явно не спешит ее покупать… И кстати, о грешниках. Что сказал бы монсеньор Франческо де Арагон, узнай он о наших отношениях?

Жоанна опустилась на табурет и тихо заплакала.

— Я каждый день молю Бога, чтобы он простил нас, — сквозь слезы произнесла она. — Грех наш велик, но Господь милостив… Да разве только мы грешники?! Быть может, Маргарита праведница? Или тот же Красавчик? Или Бланка?..

— Да-а, — вздохнул граф. — Нечего сказать, благочестивая компашка собралась. Что ни человек, настоящее вместилище добродетели и кладезь целомудрия… Между прочим, ты напомнила мне еще об одной грешнице — о моей так называемой жене. Говорят, она обнаглела до крайности. Завела себе любовника, рисуется с ним на людях, точно с законным мужем…

— Сандро! — укоризненно отозвалась Жоанна. — Как ты можешь! Кому-кому, но не тебе упрекать ее в этом.

— Совершенно верно, дорогая, совершенно верно. Меня огорчает не то, что она завела любовника, но кого она взяла себе в любовники! Нищего дворянчика, которому не хватает собственных средств даже на то, чтобы одеться прилично.

— Это правда, Бланка содержит его. Но не беспокойся, не из твоего кармана.

— Да знаю, знаю. Она скорее умрет, чем примет от меня хотя бы динар. — Граф горько усмехнулся. — И опять же, не об этом речь. Неужели ты не понимаешь, что ее выбор унижает меня в глазах двора? Это она так мстит мне — тонко, изощренно… Пойду-ка я потолкую с ней по душам.

— Прямо сейчас? — удивилась Жоанна.

— Именно сейчас. Я хочу застать ее в постели с этим добрым молодцем, так она будет поуступчивее. Надеюсь, они еще не уснули. А ты, сестренка, ступай спать, поздно уже… — Будто в подтверждение его слов, глухо пробили часы на главной башне дворца. — Вот черт! Мне нужно идти к… Впрочем, пусть он подождет, ничего с ним не станется.

— Кто это — он? — встревожено спросила Жоанна.

— Будешь много знать, скоро состаришься, — ответил Александр и, ласково взглянув на сестру, добавил:

— Не волнуйся, малышка, не Инморте.