Часть 1. НЕ ДУМАТЬ О ЗЕЛЁНОЙ ОБЕЗЬЯНЕ.

Есть моменты, когда все удаётся. Не ужасайтесь — это пройдёт. Ж. Ренар

1.

Мы стояли под нелепым бетонным козырьком на автобусной остановке. Был Крым и Гурзуф. И проливной дождь. Из нас четверых только Вадик не хотел идти домой под этим неуместным ливнем. Он в сотый раз повторял:

— Как только мы дойдём до крыши, дождь прекратится.

— Правильно! — в сотый раз соглашалась Женька. — Поэтому чем раньше мы дойдём до крыши, тем быстрее кончится дождь.

В конце концов мне это надоело. Я снял мокрую майку и ступил на асфальтовое дно горного ручья, который ещё полчаса назад был дорогой. Девчонки какой-то миг собирались последовать моему примеру, но природная стыдливость возобладала, и они выскочили под бесплатный тёплый душ в одежде. Вадик подчинился воле большинства. По его лицу ясно читалось всё, что он думает о большинстве и воле.

Мы даже не стали обсуждать тему «сухих субтропиков», чрезвычайно актуальную в нынешнем августе. Из недели нашего пребывания в Крыму это был четвёртый дождливый день. Между прочим, когда меня склоняли к южному варианту отдыха, больше всего напирали именно на жару и сухость климата. В наших краях сырость сменяется слякотью — вот и все чередование пор года. Последние два месяца я только и делал, что предавался мечтаниям о теплом сухом месте, где не будет комаров и компьютеров. И оказался в этом аквапарке.

У меня ведь всегда так: если чего очень сильно хочу — никогда не сбудется.

Чем ярче и красочнее я себе что-нибудь представляю, тем меньше шансов увидеть это все в действительности. «Законы Мёрфи» вызывают у меня не столько смех, сколько понимание. Я уже привык, что лучший способ приманить автобус — сделать несколько шагов прочь от остановки.

Так вот, дождь мы обсуждать не стали (как явление ежедневное), и как-то сам собой завязался разговор о завтрашней экскурсии в дегустационный зал.

— Интересно, — задумчиво пробормотал я, — что именно помешает нам туда добраться?

— Размоет дорогу, — подала голос неизобретательная Жанка.

— Горный обвал.

— Автомобильная авария или просто шина проколется.

— Кто-нибудь захочет угнать автобус в Турцию, — разошёлся Вадик.

Мы перебирали все мыслимые и маломыслимые катаклизмы, и это здорово разнообразило путь домой. А когда, наконец, ввалились в свои фанерные, но сухие сарайчики, дождь прекратился.

На следующий день была экскурсия в Массандру с полным комплектом приятных сюрпризов. В тот день я раз и навсегда влюбился — в сладкие крымские вина.

Я перекатывал во рту грубовато-нежный портвейн «Белый», смывая с нёба саму память о портвейне «Агдам». Я задыхался терпким ароматом мадеры. Потом причастился «Кагором», а «Токай» баюкал во рту так долго, что почти пропустил рассказ о южнобережных мускатах. Солнце золотило бокалы, придирчиво проверяя своё процентное содержание. Почему на массандровских этикетках указывают содержание сахара и спирта, но забывают написать: «Крымское солнце — 100%»? С тех пор любое вино кроме крымского кажется мне переохлаждённым.

Тогда же я узнал о коварстве и прелести кумулятивных доз. Выпили всего-то по 120 грамм хорошего вина, но выходили из зала уже в том состоянии, в котором на свадьбах крадут невесту по второму разу. Весь обратный путь мы продолжали придумывать себе несуществующие преграды, но автобус благополучно миновал их все.

Это был первый удачный день моего отпуска. Вечером мы уговорили трёхлитровую банку портвейна «Таврида», а на следующий день, так и не дождавшись похмелья, укатили на Кавказ. По дороге игра в придумывание неприятностей затихла сама собой.

А потом оказалось, что это вовсе не игра.

2.

Как я теперь понимаю, я сам был во всём виноват.

Не нужно было считать себя счастливчиком.

Так вышло, что в какой-то момент у меня в жизни всё стало слишком хорошо. Была неплохая работа — хотя мне предлагали и более перспективную. Была умная и красивая жена— хотя и со второй попытки. Была квартира — хотя я всегда мечтал об отдельном доме. Я успокоился. И дошёл до идиотизма: мечтал о том, что у меня уже было.

Я почему-то забыл главное: все, чего очень хочу, — не сбывается.

В такой сытой уверенности я прожил примерно год. А потом… А потом прошёл ещё год, и я уже сидел в какой-то забегаловке и жаловался на судьбу мужику с бакенбардами. Не переношу забегаловок, плохо схожусь с незнакомыми, меня тошнит от бакенбард, а вот, поди ж ты, сидел и жаловался.

— …Ну, кризис — это понятно. Кризис всех задел. Но ведь через полгода и жёнушка моя распрекрасная тоже смылась. С одним моим довольно близким… Ну ладно. Остальные друзья все куда-то подевались. А вот теперь и жить, в принципе, негде. И ведь что обидно? Каждое утро просыпаюсь с мыслью, что сегодня-то уж точно всё будет хорошо, а оно совсем наоборот… Э, да что ты понимаешь?!

— Больше, чем вам кажется.

— Не-ет, дорогуша, это все пережить надо, прочувствовать. Только что было всё! Мечтать больше не о чём! И вдруг — блямц!

Последнее «блямц» я произвёл, видимо, слишком экспрессивно: тарелки с закуской слегка подпрыгнули. Бакенбардоносец откинулся на стуле, посмотрел сквозь рюмку и неожиданно предложил:

— А хотите, я расскажу, как это бывает?

Я вяло пожал тем плечом, которое ещё слушалось меня.

— Вы представляете себе какое-нибудь событие: ваш успех у женщин, блестящий поворот карьеры, счастливую находку миллиона долларов. Повторяете его в воображении снова и снова, шлифуете до тех пор, пока оно не оживёт. В конце концов, вы видите все в малейших деталях. И это означает одно — смерть вашего видения. Оно уже никогда не произойдёт. А если и произойдёт, то тогда, когда вы и думать о нём забыли.

Некоторое время мы молча занимались делом: он — водкой с содовой, я — чистым джином.

— Да, — я уныло покивал тяжёлой головой, — так оно всё и происходит. Прямо хоть в автобиографию заноси. А что, у вас тоже случается?

— Нет, со мной такого не бывает. Но, вообще говоря, явление это давно известное и неоднократно описанное. В русской традиции оно называется «сглаз». Просто у вас оно сильно выражено. Вы — настоящий мастер сглаза.

— Нет, что-то вы тут путаете. Я так понимаю, сглазить можно кого-то другого. А как можно сглазить себя?

— Так, как это сделали вы. Между прочим, вашим близким здорово повезло, что вы такой закоренелый эгоист. Если бы вы искренне желали счастья окружающим, им тоже досталось бы. Кстати, Андрей, пока снотворное не начало действовать, давайте познакомимся. Меня зовут Николай Николаевич. Я буду охранять вас.

Я удивился и уснул.

3.

Просыпался я тяжело и мучительно, как и положено при качественном бодуне. К общим мыслям о нелепости бытия примешивалась неясная, хотя и простая, тревога. Тревога лежала не в области сознания, а в области чувств. Минут через пять я сообразил — на ногах не валяется кот.

Моё бесстыжее животное под именем «кот» любит тепло. Но из всех обогревателей он признает только человеческое тело. Как правило, всю ночь я пытаюсь выбраться из-под его туши. Он, в свою очередь, упорно следует за источником тепла. Так и вертимся. За шесть лет совместной ночёвки мы научились играть в догонялки, не утруждая себя просыпанием. Больше того, сейчас я в первую очередь заметил отсутствие кота, а уже потом — собственной квартиры.

То, в чём я находился, не являлось моей квартирой. Это была стандартная малоухоженная хрущеба из тех, что обычно сдают внаём. Оштукатуренный потолок, выцветшие обои в жизнерадостную ромашку, мебель Бобруйской фабрики эпохи социализма. Наличие не совсем засохшего цветка на подоконнике говорило о присутствии женщины. Но постоянно женщина здесь не жила — холостяцкий бардак всегда сильно отличается от женского.

Тахта, на которой я неуютно возлежал, тоже была типично холостяцкой. Из белья присутствовало покрывало и мой свёрнутый пиджак в роли подушки. Я снова прикрыл глаза и попытался восстановить в памяти вчерашнюю пьянку. Неожиданно я понял, что пьянки как таковой не было. Даже похмелье казалось неправильным, с медикаментозным привкусом.

Тут в памяти всплыла фраза про снотворное из вчерашнего разговора. Всплыла и принялась неторопливо покачиваться на поверхности сознания. Полежав минутку, я принялся думать.

Итак, что я здесь делаю? Меня похитили с целью выкупа. Идиоты. Дальше.

Меня похитили для опытов над людьми. Слишком сложная идея, сейчас мне её не осилить. Дальше.

Бог его знает, зачем меня сюда притащили.

Правильный ответ.

Призовая игра. Вопрос: что я здесь делаю?

А ещё он говорил, что будет меня охранять. Интересно, это он так охраняет или уже не охранил?

— Расслабься, теперь я тебя охраняю. Ты слегка тормозишь, так что пока безопасен.

Чудовищным напряжением шеи я поместил источник хриплого звука в область досягаемости бокового зрения. Поверьте, мне это было так же трудно совершить, как вам — прочитать. В области досягаемости верхом на стуле сидел выбритый до синевы мордоворот с бандитским «ёжиком». Это гармонировало: наглая поза, уголовная выбритость и угрожающее умение читать мысли.

— Мыслей не читаю, сразу предупреждаю, — тут же отозвался мордоворот, — только общие направления и эмоциональные оттенки. Меня Гарик зовут.

Ну, правильно. Кто ещё будет рассуждать об эмоциональных оттенках, кроме уркагана по имени Гарик?!

— Меня с работы выпрут, — зачем-то поделился я с Гариком заветной мыслью.

Приснопамятный Николай Николаевич, который тоже оказался в комнате, бодро поддержал беседу:

— Конечно, выпрут. Представляете, приходите вы на работу, а ваш генеральный вам и говорит… Что он обычно в таких случаях говорит?

— Андрей Валентинович, зайдите ко мне.

— Вот-вот. Зайдёте вы к нему, тут-то все и начнётся. Представляете?

Я зачем-то начал представлять. Генеральный теребит в руках какую-то бумажку, долго рассказывает мне о том, что у нас производство, а мой отдел работает в последнее время… плохо, словом, работает. В конце концов оказывается, что ненужная бумажка — это моё заявление об увольнении, которое осталось только подписать. И выхожу я весь пунцовый, и ни на кого смотреть не могу, потому что у всех на мордах — жалость пополам с облегчением. И пойдут они, солнцем палимы. То есть я пойду, а они останутся. Тоскливо как!

Открыв глаза, я обнаружил, что мордоворот разглядывает меня с некоторым беспокойством, а Николай Николаевич — с чувством выполненного долга.

— Вы садисты? — поинтересовался я и вдруг понял, что сразу произносить глупые мысли гораздо проще, чем сначала их обдумывать.

— Ага, — кивнул затылком Гарик. — Небось, морду нам всем набить хочешь? Учти, у меня на правой голени — трещина!

— Чтоб тебе её сломать! — ляпнул я и со злорадством представил, как беспечный Гарик идёт по двору, на совершенно ровном месте спотыкается и ломает себе голень. Я торжествующе скосил лиловый глаз на мордоворота и наткнулся на его довольную (хотя и мерзостную) улыбку.

— А ты, стало быть, мазохист? — догадался я. — Ну что ж… одно без другого не бывает. Садомазохизм.

Николай Николаевич, видимо, уловил нарушение какой-то процедуры, потому что нахмурился и строго заметил:

— Гарри Семёнович! Сейчас не время для решения личных проблем! Продолжим, Андрей. Из квартиры вас когда выселяют? И как у вас со здоровьем?

4.

Это была ужасная неделя — неделя среди упырей, которые питались моими страданиями, аки кровью агнцев. Причём реальные, действительно происшедшие со мной беды их не интересовали. Каждый раз, когда я пытался излить душу и получить сочувствие, меня грубо обрывали и заставляли вновь и вновь рисовать безрадостную картину моего незавидного будущего. Похоже, что при этом меня пичкали каким-то наркотиком — таких ярких картин страданий и унижений я давно не видывал. Внутричерепной Босх. Причём сами палачи никогда не принимали непосредственного участия в создании этих картин— только подкидывали всё новые и новые темы. Голод, нищета, тюрьма, болезни — мы прошли все. Если Николая Николаевича не случалось рядом, Гарик иногда спрашивал, что я думаю по его поводу. Я тут же искренне и воодушевлённо описывал всевозможные беды, могущие свалиться на его наглую голову. Правда, бриться он совсем не брился и стремительно зарастал вполне интеллигентной бородкой.

Изредка я пытался выяснить, по какому праву меня лишили свободы и чего вообще хотят похитители, но вопросы мои пролетали сквозь собеседников, как антинейтрино. Если же я пытался качать права особенно напористо, то удостаивался двух вариантов ответа: Гарик демонстрировал мне накачанный бицепс (и мои накачанные права выглядели на этом фоне неубедительно), а Николай Николаевич вроде бы соглашался, начинал сочувствовать и задавать наводящие вопросы (и через некоторое время я вдруг понимал, что разговор идёт уже совсем о другом).

В конце концов я махнул рукой на похитителей и сконцентрировался на своих ощущениях. Концентрироваться было очень сложно: голова постоянно кружилась, а мысли разбегались. Видимо, какую-то гадость к еде всё-таки примешивали.

К исходу недели мне представили новое лицо. Лицо принадлежало к женскому полу и носило модное имя Маша. Она была немного блеклой, но очень серьёзной. Нацепив тяжёлые очки от дальнозоркости, она произнесла голосом Доренко:

— Я ваш компенсатор. Я обучу вас основным методам самокомпенсации, а первое время буду компенсировать вас извне. Итак…

— Не спешите, Машенька, — торопливо вмешался Николай Николаевич, — я же ему ещё ничего толком не рассказал.

— Что? Ну почему вы его не подготовили? У меня семья! У меня муж ревнивый! А мне тут сидеть и ждать, пока вы все растолкуете?!

— Машенька, это очень мощный отбойник, мастер сглаза, у него возвращающая сила, как у паровоза! Мы за неделю ему из его же энергии блокировку на год вперёд выстроили! А кое-кто, — Николай Николаевич покосился в сторону Гарика, — и здоровье себе поправил.

Поинтеллигентневший Гарик не стушевался:

— Да ладно! У него обратная связь — вулканы тушить можно. Преступность ликвидировать как явление. Что, убудет от него?!

— Да? — задумчиво произнесла Маша. — А вас не сильно смущает, что он все слышит?

Все дружно обернулись ко мне. Он — то есть я — действительно все слышал. Но помогало это ему — то есть мне — очень мало. Всё, что я понял, так это то, что мной собираются тушить вулканы и разгонять чеченцев. А ведь сегодня голова совершенно ясная и пустая. Я решил задать самый нужный в данной ситуации вопрос:

— А у вас правда ревнивый муж? А то меня Андрей зовут.

Я понимаю, что фраза идиотская, но зачем же так ржать? Одна Маша держалась в рамках приличия и даже нашла в себе силы торжественно кивнуть головой. Я так и не понял, это она про мужа или на имя моё среагировала?

Неожиданно я осознал, что сегодня истязатели выглядят не так отталкивающе, как всю эту неделю. Совсем заросший Гарик подстриг курчавую каштановую бороду, а Николай Николаевич сбрил чёртовы бакенбарды и вообще надел свитер. Девушку, опять же, привели.

Веселье прекратил Николай Николаевич:

— Муж, и правда, ревнивый. Давайте начинать. Маша, приготовьтесь компенсировать. Итак, разлюбезный Андрей Валентинович, помните ли вы наш первый разговор в ресторане? Вы ещё на жизнь жаловались, а я объяснял, что вы сами себя сглазили?

— Минуточку! — пробормотал я. — Так это вы всю неделю не садомазохизмом занимались…

— …а блокировку тебе, дурень, ставили! — подхватил Гарик.

— Слабый галлюциноген, негативный фон, — Николай Николаевич обвёл рукой обшарпанную комнату, — помноженные на ваше богатое воображение… Словом, всех тех бед, что вы тут себе напредставляли, с вами не произойдёт. По крайней мере, в ближайшее время. Компенсируйте, Маша.

— То есть с работы меня не выперли? — Мой отупевший мозг мог осмысливать только фрагменты услышанного.

— У вас больничный по причине гриппа. И с квартирой тоже всё наладилось. И даже кота вашего пристроили к бывшим родителям… то есть к родителям вашей бывшей супруги.

Голова моя вдруг закружилась, что-то в ней отчётливо щёлкнуло — и в этот момент в памяти всплыл (правильное слово «всплыли»!) мокрый Гурзуф, экскурсия в Массандру, придумывание препятствий для автобуса…

— Ёжкин кот! Или у меня дежа вю, или я это все уже проделывал однажды!

И я рассказал им все, как на духу. Они слушали бред о сухих субтропиках и белом портвейне с такой серьёзностью, как будто я передавал сенсационное сообщение, имеющее важное народнохозяйственное значение.

Они точно были сумасшедшими. Я так им в конце и сказал.

— В каком-то смысле да, — задумчиво потирая подбородок, согласился Николай Николаевич. — Но точнее было бы назвать нас ненормальными. Да и вас тоже.

— Не примазывайтесь, Николай Николаевич, не примазывайтесь! — ехидно заметил Гарик. — Вы-то как раз нормальный!

Николай Николаевич грустно покачал головой:

— Да, я-то как раз нормальный.

— А я, значит, нет? — счёл необходимым возмутиться я.

— Ты — нет, — очень довольно подтвердил Гарик. — Ты отбойник.

— И раз уж я один нормальный среди вас, — перебил его Николай Николаевич, — давайте я вами поруковожу. Прошу вас, Мария.

— Ну давайте. Андрей, слушайте меня внимательно. То, чему мы сейчас будем учиться, важно прежде всего для вас. Итак, вы — отбойник…

5.

Отбойник — это на профессиональном сленге.

По-научному (то есть по терминологии Николая Николаевича) это называется «модулятор информационного поля с отрицательной обратной связью». Мне больше нравится «мастер сглаза».

Суть такова: как только представит себе отбойник какое-нибудь событие, так оно сразу и не происходит. То есть не сразу— а просто не происходит и все. И чем ярче он себе представляет, тем меньше шансов, что эта фантазия воплотится в реальность.

Это вкратце.

А если по полной программе, то объяснение заняло что-то около месяца. А может, это я такой тупой попался — не знаю. Чего только со мной не делали, чтобы я въехал: лекции по статистике читали, кубики бросали, даже в «очко» со мной на деньги играли. Я, как обычно, с пол-оборота завёлся и тут же просадил остаток наличности. Наличность мне вернули, но с объяснениями — дескать, если бы я так не стремился выиграть, а, наоборот, стремился проиграть, то обчистил бы всех до нитки.

Попробовали. С тем же результатом.

— Ты ж не «топор», — злился Гарик, — а «отбойник»! Ты должен всё шиворот-навыворот хотеть!

Поясняю: «топор» — это как «отбойник», только наоборот. Чего хочет, то и происходит («В рамках существующей реальности», — обычно уточнял Николаич).

— Андрюша, — вздыхал наш научный руководитель, — мы же договаривались: как только тебе начинает чего-то хотеться, сразу компенсируй.

Компенсировать меня к тому времени уже немного научили, но объяснять вам про компенсацию… Нет, даже пытаться не буду. Я бы сам ни бельмеса не понял, если бы не Маша с Гариком.

Гарик, он — сволочь такая — не только мысли читать умеет, но и передавать их от одного человека к другому. Может даже на большом расстоянии, только ленится. Предпочитает физический контакт. Хотя, конечно, в главном Гарик не соврал — передаёт он не мысли, а эти… мыслеобразы. Бывало, закоротит нас с Машей — и я сразу начинаю видеть её мыслеобразы. А она — мои. И по физиономии мне — хрясь. А Гарик — второй раз сволочь — сидит и ухохатывается.

Гарик вообще оказался редкого оптимизма человек — из всего пользу выжать умеет. Вы думаете, чего он меня на свою ногу науськивал? Правильно, берёгся от нового перелома. Я так усиленно желал ему всяческих бед и увечий, что никакие несчастные случаи с ним в ближайшие сто лет точно не произойдут.

Но я о самокомпенсации начал. Собственно, из названия уже всё понятно: это такой способ самостоятельно компенсировать данные мне способности. Что-то вроде подушки безопасности или смирительной рубашки. Это надо всякие штуки себе представлять. Помните знаменитую фразу «Думай о бейсболе»? — вот что-то в этом духе. Надо или отвлечься на что-нибудь другое, или довести фантазии до полного идиотизма.

Скажем, понравилась тебе девчонка. Ты, понятное дело, сидишь, присматриваешься, принюхиваешься и представляешь, как это все у вас могло бы быть. Если в такой ситуации оказываюсь я — все, пиши пропало. За пять минут такого нафантазирую, что шансы познакомиться станут как минимум отрицательными.

Поэтому мне в такой ситуации нужно бросаться в бой, очертя бездумную голову, — пока мой выдающийся «отбойный эффект» не заработал. А если не успел броситься, то нужно начинать «думать о бейсболе». Или, в крайнем случае, представить себе какую-нибудь полную чушь. Например, что девчонка эта летит ко мне на парашюте в бикини цвета хаки и стреляет из водного пистолета.

Сценка достаточно живописная для того, что отвлечься от реального развития ситуации. А с другой стороны — настолько дикая, что не сбудется и без моего вмешательства.

Это самый простой слой компенсации.

Попробую на примерах объяснить. Скажем, мать— всегда компенсатор для ребёнка. Она, с одной стороны, прикрывает его от всего плохого, что может проникнуть из внешнего мира, с другой — защищает мир от своего нежного дитяти. Не удивляйтесь, любой грудной ребёнок являет собой страшной силы «топора». Иначе черта бритого он смог бы выучить с нуля совершенно не известный ему язык, усвоить массу новых навыков и вообще стать личностью. К счастью, годам к двум-трём эти способности почти у всех угасают. А может, и не к счастью — если б не рассасывались, то жили б мы в гармоничном обществе магов и ведьм.

Но я отвлёкся.

Короче, в чём-то компенсатор похож на «отбойника». Но есть существенное отличие: «отбойник» всегда чётко представляет, что именно он отбивает, а компенсатор просто чувствует, что вот-вот беда случится, и начинает бояться. А чего боится — и сам не знает. Типа переживает.

Вот так, в первом приближении.

Во вторых и прочих приближениях начинаются такие дебри, в которых только Маша и ориентируется. Её специализация — компенсировать таких уродов, как я. Она— самая лучшая в этом смысле.

Поэтому Николаич её и позвал ко мне. Чтобы предупредить возможные трудности.

Естественно, трудности начались без предупреждения.

6.

Гарик в пятницу с утра был необычно хмур и молчалив. Маша, с которой они заявились вместе, вообще походила на облезлую кошку. Появиться на людях без макияжа и с красными глазами — такого я за ней ещё не замечал. Николаич был в форме.

Но только до тех пор, пока Гарик не оттащил его в сторону и не начал что-то быстро и сбивчиво объяснять. Николай Николаевич формы как будто бы не потерял, но напрягся, и в глазах его появился охотничий блеск. В этот момент я остро позавидовал Гарику с его умением проникать в чужие мозги, потому как разговор явно переключился на мою персону. Николаич вроде бы чего-то от меня хотел, а Гарик очень во мне сомневался. Моё мнение, видимо, решили учитывать в последнюю очередь.

Впрочем, томился я недолго: вскоре заговорщики жизнерадостным шагом двинулись в мою сторону, но, дошагав, одновременно набрали в грудь воздух — и стали переглядываться.

Наконец, я решил над ними сжалиться:

— Вы решили сообщить мне пренеприятнейшее известие?

Это настроило Николаича на литературно-цитатный лад.

— Вот что, Ляксей, — сказал он, — ты не медаль, у меня на шее висеть. А иди-ка ты в люди.

— Финал подкрался незаметно, — поддержал беседу грубоватый Гарик.

Снова нависла неловкая пауза, потому что наступила моя очередь говорить, а говорить мне, в общем-то, было не о чём.

— Ну ладно, — Гарик сделал глубокий вдох, потом выдох, потом снова вдох и наконец произнёс.— Давайте вы, Николай Николаевич.

— Андрей, у нас у всех большие проблемы. Может так случиться, что нам всем придётся… э-э-э…

— Влететь на большие бабки! — не выдержал Гарик.

— И это тоже. И вообще, разъехаться отсюда в разных направлениях и по чужим документам.

— Только это всё равно не поможет.

— Обождите, — перебил я это мучительное поочерёдное произнесение слов, — я, конечно, не Гарри Семёнович — мыслей не читаю, но на ваших физиономиях очень разборчиво написано, что вы явно чего-то хотите от меня. Ну?

— Хотим, Андрей Валентинович, очень хотим, — Николаич даже вспотел от облегчения. — Нам придётся воспользоваться вашим даром, чтобы остановить одного типа.

При этих словах из угла, в котором пряталась Маша, раздался сдавленный рык. Медленно и пружинисто ступая по линолеуму, она надвигалась на нас с явным намерением вцепиться в рожу всем троим одновременно. Даже глаза её, казалось, светились хищным рысьим огнём.

— Вы что, совсем сбрендили? — ласково поинтересовалась она.

Народ подался назад.

— Его же ещё полгода готовить надо! Он же ни черта ещё не понимает.

— Единственный способ научить ребёнка плавать — это бросить его в воду! — преувеличенно весело возразил Гарик.

— Ага, — Маша уже не говорила, а шипела, — а ещё можно воспитать у тебя иммунитет к огнестрельному оружию. Методом контрольного выстрела в голову!

— Машенька, — досадливо поморщился Николай Николаевич, — у нас нет другого выхода. Не волнуйся, он справится.

Мне всё это стало надоедать.

— Послушайте, я имею право голоса? Или вы сами решите, что я буду делать?

Вся троица обернулась ко мне с некоторым удивлением на лицах. Похоже, наличие моего мнения явилось полной неожиданностью.

— Это я к тому, что если решать мне, то хотелось бы подробностей. Кого это вы мной собрались останавливать? Куда у меня нет другого выхода? Что за опасность?

Дальше пошёл допрос по всем правилам Лубянки. Я угрожал, переходил на доверительный тон, шантажировал — разве только наганом перед носом не размахивал. Они не выдержали. Они начали колоться.

В результате выстроилась интересная картинка. Оказывается, наш миляга Гарик является теневым хозяином казино «Жар-птица». И повадился туда в последнее время один везунчик. Какую ставку не сделает — все в десятку. Сначала решили — талантливый шулер (были прецеденты). Секьюрити три дня на ушах стояли, чуть не в зубы ему рентгеном светили — никакого эффекта. Тогда Гарик смекнул, что в гости к нему заявился «топор».

Это тоже особой трагедией не было. Для таких случаев в штате Гарика работало несколько неплохих компенсаторов. За прошлый год они дважды выручали казино от серьёзных проблем. Но на сей раз коса нашла на такой камень, что только искры посыпались. Все, чего им удалось — это «потушить» несколько мелких ставок. И странная штука: только компенсатор настроится на этого «топора», как у него начинаются неприятности. Одну девчонку — менеджера зала — даже госпитализировали с аппендицитом.

В отчаянии Гарик бросился уговаривать Машу. Чем он взял эту несгибаемую и вечно занятую женщину, не знаю. Но только кончилось это все плачевно. Гарик порывался было рассказать подробности, но нарвался на глухой Машин рык и предпочёл отделаться общими фразами о «полной заднице».

Честно говоря, к концу допроса я начал чувствовать некоторое разочарование.

— Так что, эта вся паника только из-за денег?

— Не из-за денег, а из-за де-нег! — взревел воротила игорного бизнеса. — Из-за таких де-нег, что тебе и не чудилось! Они по нам по всем проедут, даже не заметят!..

Я уже начал бояться, что дело перейдёт на личности (вернее, на мою личность), но в разговор вступил менее меркантильный Николай Николаевич:

— Деньги и правда огромные. Но это ещё не все. Главное, уж больно ловко он это все обделывает. Либо мы имеем дело с суперменом, либо…

— Да не один он работает, не один! — вскинулась Маша. — Меня никто не смог бы… У него на подхвате люди есть! И усилителей не меньше трёх! И корректировщик! Скажи, Гарик!

— Ну, в общем. Маша права. Когда он её… то есть он на неё среагировал… Ну, короче, это не он сам реагировал. Он не отвлекался, только за шариком следил. И все прикидывал, каким Макаром мои денежки пропивать будет, сука!

— Нажитые непосильным трудом! — не удержалась Маша.

— А ты попробуй! Знаешь, какая работа нервная! День и ночь! Это тебе не гаражи страховать от цунами!

— Спокойно! Я свою работу качественно делаю Ни одного страхового случая за последние два года!

Николай Николаевич понял, что пришло время предоставить небо птицам.

— Извините, что прерываю. Давайте вернёмся к нашим проблемам. А то Андрей Валентинович, похоже, не до конца оценил масштабы. Если нам попался супер, это ещё полбеды: с одним супером можно как-то справиться. А вот если права Маша, то мы имеем дело со слаженной организацией, которая своим «топором» может много дров нарубить. Таких дров, что… Словом, плохо букет.

Я по-прежнему не осознавал масштабы. Подумаешь, обчистит эта банда пару казино, ну в лотерею выиграет, и что?

— Да что вы так дёргаетесь? — удивился я. — На хитрую дырку найдётся болт с резьбой. Или история не знает прецедентов?

— Молодой человек, — устало проговорил Николай Николаевич, — история знает прецеденты. Больше того: она вся из таких прецедентов и состоит. Первый достоверно установленный «топор» — Александр Великий, царь Македонский, последний— Джон Кеннеди. И не каждый раз мы успевали вовремя находить, как вы изволили выразиться, болт с резьбой.

Некоторое время я осознавал услышанное. Для дурацкой шутки всё это звучало слишком грустно, но и на правду похоже не было. Оно, конечно, Александр Македонский — герой…

— Погодите! — взмолился я. — Вы несёте какую-то чушь! И вообще, при чём тут я? Я не хочу в это впутываться! Я не идиот!

— Видите, — тихонько сказала Маша, — он ещё совершенно не готов.

— Да, — так же тихо ответил Николаич. — Только это уже не важно.

— Против лома нет приёма, если нет другого лома,— добавил Гарик.

И я понял, что моё решение на самом деле никого не волнует.

7.

Наш военный совет напоминал совещание начальников штабов пионерской военно-спортивной игры «Зарница». Участники подпрыгивали от возбуждения, махали руками, горели глазами и вдохновенно несли полную околесицу. Околесица встречалась всеобщим одобрением и тут же фиксировалась на бумаге трудолюбивой Машей. Я больше помалкивал, потому что перед началом этой катавасии мне твёрдо объяснили, что это и не катавасия вовсе, а «мозговой штурм». И состоит штурм из двух этапов: вначале люди предлагают всё, что им в голову взбредёт, а уже потом предложенную чушь начинают критиковать и анализировать. С непривычки я попытался было сразу внести нотку здорового скептицизма, но моментально получил по сусалам и погрузился в размышления.

Где-то на задворках памяти сидела неясная, но обидная заноза. Часто так бывает: ты помнишь, что что-то помнишь, но не помнишь, что именно. В конце концов мне надоело ловить утерянную мысль за хвост, и я переключился на «мозговой штурм», хотя мозгами в нём, по-моему, и не пахло.

В данную минуту ораторствовал Гарик:

— …и вот хочет он водки — а мы ему канистру водки! Хочет он наркотиков— я ему кило отборного героина! Женщин любых в любом количестве!

— Точно! — подхватила по-женски коварная Маша. — А женщины ему в уши все новые желания нашёптывать будут. Дескать, слабо с парашютом на Кремль прыгнуть! Или шлем Александра Македонского спереть!

— Стоп!.. — завопил я. — Вот именно — Александра Македонского!

Эффект получился грандиозный — словно при массовом прерывании оргазма. Как меня не убили, до сих пор не понимаю. Но уж больно я боялся упустить вновь обретённую мысль. Не дожидаясь рукоприкладства, я торопливо схватил Николаича за рукав:

— Помните, вы приводили примеры «топоров» в истории? Первый — Македонский, последний — Кеннеди? Помните?

— Какого чёрта? — слишком членораздельно произнёс Николай Николаевич, и стало очевидно, что для него это выражение — эквивалент трёхэтажного мата.

Но сейчас было не до любезностей.

— Отлично. А потом вы сказали: «Мы не всегда успевали их остановить»? Кто «мы»? Почему эти «мы» кого-то останавливали? Как они могли останавливать Александра Македонского?

В этот момент я, пожалуй, впервые понял, что нахожусь внутри воинского подразделения. Командир ещё отдавал короткие рубленые команды («Гарик — слушать, Маша — готовность»), а бойцы уже занимали места согласно штатному расписанию. Даже лица их превратились в щиты воинов армии Александра Великого: бронзовые, тяжёлые и надёжные.

— Андрей, времени мало, объясню все потом. Обещаю. Теперь попытайтесь максимально сосредоточиться. Повторяйте за мной: шиншилла, восемнадцать, жёлтый, Голгофа… Не так! Помогайте мне! Это важно!

— Андрюша! Пожалуйста! Очень прошу! Для меня, родненький! — Это Маша? Ничего себе!

— Движение на северо-западе! Давайте в темпе! — Гарик.

— Потом! Все потом! Всё, что угодно! Теперь важно сосредоточиться! Шиншилла, восемнадцать…

8.

Судя по всему, сосредоточиться мне удалось на славу. Приходил в себя я долго и мучительно. Я даже не уверен, что приходил в себя, а не в кого-то другого В качестве братской помощи меня били по лицу. Долго и монотонно.

Первое ощущение, которое удалось осознать — удивление.

Вот бьют меня по физиономии, а не больно.

Ничего не больно, курица довольна.

Не хочу просыпаться. Ещё рано.

Ещё немножко, мама!

Влажная простыня.

Вот и хорошо. Простужусь, заболею.

Не пойду. Вот только куда?

В школу? На работу? В университет?

Нет, кажется, всё-таки больно. Только боль какая-то отдельная от всего остального организма.

Её можно отрезать и выкинуть.

А самому продолжать лежать.

Чем-то резко запахло.

Нос и глаза чихают и плачут.

Но они тоже отдельно.

Пусть они плачут и чихают — я ведь болен.

Дождь.

Неожиданно громкий шлепок.

Впервые боль совпала по времени с ударом.

Оказывается, у меня открыты глаза.

Я уже давно смотрю на Машу.

Она плачет, и мне от этого становится легче.

Другое лицо.

Губы говорят какие-то звуки, но они не складываются в слова.

«Шиншилла».

Господи, как башка-то трещит!

Я говорю это очень громко, но большое загорелое ухо склоняется прямо к моим губам.

Загорелое.

Это, наверное, Гарик, потому как сейчас март, а только Гарик может позволить себе солярий или Египет. Да, сегодня февраль. 12 марта. Я произношу дату и понимаю, что ответил на чей-то вопрос. Калейдоскоп мирозданья внезапно складывается в единое — невероятно болезненное — целое, и я начинаю плакать от боли.

9.

Следующее пробуждение прошло гораздо более мирно. Если бы не жуткая мигрень, его можно было бы назвать даже великолепным. Приходил в себя я в приятном полумраке, на весьма приятных коленях, под аккомпанемент почти нежного поглаживания моей шевелюры усталой тонкой рукой. Такие колени и руки бывают только у женщин. Поэтому какое-то время я делал вид, что ещё не проснулся, а Маша делала вид, что ничего не замечает. Но как только я (будто бы спросонья) переложил руку половчее, мой ангел-хранитель щёлкнул меня по фамильному носу и сдавленно фыркнул в темноте.

— Тебе бы о душе сейчас подумать! — Маша произнесла это почти неслышным шёпотом, но в углу комнаты тут же взметнулись две тени, одна из которых не нашла ничего более умного, чем включить свет.

Я понял, что о душе думать самое время. Потому как держалась она в бренном теле из последних сил, о чём незамедлительно сообщила миру громким протяжным стоном.

Болело все. Подробности неинтересны, но поверьте на слово — в какой-то момент мне действительно захотелось умереть. Правда, вокруг уже хлопотали люди, давали мне чего-то пить, чем-то натирали, что-то массировали. Собственно говоря, хлопотали только мужики, Маша держала мою голову в прежнем положении, но мной как будто бы и не интересовалась. Наоборот, тупо уставилась в угол и только по временам сжималась до полного окаменения.

Это было обидно. Только минут через пять я смог сообразить, что именно высматривает Маша в пыльном пустом углу Она же компенсирует! Всё это время мне очень хотелось, чтобы эта дикая боль утихла хоть на минутку. А когда отбойник чего сильно хочет, его компенсатору приходится ой как несладко. Я тут же обругал себя тупицей и лихорадочно принялся помогать Маше, мысленно примеряя на собственную больную голову свирепые мучения — тем паче, что напрягать фантазию особо не приходилось.

Способ оказался верный — куда вернее всех медикаментов, которыми меня потчевали доморощенные братья милосердия. Уже через полчаса я не без сожаления покинул гостеприимные колени и пошёл принимать душ. По возвращении я обнаружил два тела, одно из которых свернулось калачиком в кресле, а второе развалилось на тахте. Третье тело стояло на кухне и задумчиво курило в форточку. Как ни поразительно, тело принадлежало Николаю Николаевичу.

Услышав шаги, он суетливо обернулся и бросился тушить окурок в цветочном горшке.

— Ну как ты? Как голова, очень болит?

«Николаич курит и говорит мне „ты“. Конец света», — с тупой отрешённостью подумал я, а вслух пробормотал:

— Да нормально все.

— Где же нормально? Ничего себе нормально! Ты садись, садись! Кофе? Хотя какой, к дьяволу, кофе! Давай я тебе чайку с молоком соображу!

Наш главнокомандующий напоминал заботливую тёщу, к которой без предупреждения приехал любимый зять. По правде сказать, это несколько раздражало. Я грузно упал на табуретку и начал произносить заготовленную фразу:

— А теперь потрудитесь…

Но Николай Николаевич смазал весь эффект, оборвав меня:

— Все объяснения уже в вашей памяти. Правда, в весьма отдалённой её области, которая закодирована специальным образом. Собственно, вся эта… болезненная процедура, которой вам пришлось подвергнуться, представляла собой процесс шифрования интересующей вас информации.

Убедившись в моей частичной вменяемости, главком снова воспрянул гордым духом, снова был на коне, снова говорил мне «вы».

— Я понимаю, вам сейчас даже страшно подумать о том, чтобы подумать на эту тему. Хм, не слишком удачное выражение. Но, уверяю вас, теперь это совершенно безопасная процедура. Для того, чтобы ознакомиться с содержимым закодированного участка памяти, вам достаточно повторить про себя кодирующую последовательность слов. Можете попробовать прямо сейчас. Даю слово, что больно больше не будет.

Я, конечно, понимал, что врать Николаичу вроде бы незачем, но от одной мысли о шиншилле и прочих становилось очень не по себе.

— А вдруг не вспомню все слова последовательности? — я попытался оттянуть время.

— Вспомните. Вы эту последовательность никогда не забудете. И никогда не сможете произнести вслух. Если интересно, я потом объясню.

«Шиншилла, восемнадцать, — на каждом слове сердце гулко ударялось о грудную клетку, — жёлтый…» Перед последним, восемнадцатым, словом я крепко зажмурил глаза, вцепился в табуретку обеими руками и медленно подумал— «Антверпен».

Ничего не произошло. Небо не упало на землю, и Дунай не остановился в своём течении. Но когда я попытался вспомнить, из-за чего, собственно, весь сыр-бор, откуда-то вынырнуло нужное знание — причём чувство было такое, как будто всё это я знал давным-давно, ещё с детского сада.

И, судя по всему, странным вещам обучали меня в детском саду!

И очень многое нуждалось в пояснении.

Я открыл глаза, отцепился от табуретки и ошалело уставился на Николаича.

— Да, — согласился он на мой невысказанный упрёк, — там только основные сведения. К сожалению, объём памяти, который можно кодировать безболезненно…

— Безболезненно?! — не удержался я.

— Обычно безболезненно, — смешался Николай Николаевич, — на сей раз всё пришлось делать второпях, без стандартной подготовки. — Шумный вздох раскаяния, сопровождаемый театральным жестом. — Моя вина, старею. Прежде мне не доводилось болтать лишнего. Но теперь я готов дать все необходимые разъяснения.

Я задумался. Первый, наиболее естественный вопрос: «А не свихнулся ли я?» — был отметён за неконструктивностью. Поэтому я поинтересовался:

— А как эта ваша организация называется?

— А никак, — пожал плечами Николаич. — Да это и не организация, в принципе. Нет ни единого центра, ни правил функционирования, ни каких-либо документов. Просто много-много маленьких истребительных отрядов.

Я снова задумался. Мне до тошноты не хотелось заниматься спасением мира от вселенского Зла. Для этого есть Брюс Уиллис. В конце концов, ему за это деньги платят.

— Ладно, а «топоры» вам чем не угодили? В конце концов, любую энергию можно направить в мирное русло. Как мирный атом.

— Не любую! — Николай Николаевич вдруг потерял всю театральность. Казалось, ещё секунда — и он съездит мне по физиономии.

Я непроизвольно отшатнулся, но наш командир снова оцепенел и смотрел перед собой твёрдо и внимательно. Так разведчики в советских фильмах смотрели на гестаповских палачей, когда находились на грани провала.

— Много лет и зим тому назад, — начал Николай Николаевич незнакомым мне певучим голосом, — жили-были люди. Они были умными и сильными. Они быстро догадались, что есть среди них такие гении желания, что одной мыслью своею могут разгонять тучи небесные. Их находили средь отроков и отроковиц, ограждали от дел суетных и бренных, учили доброму и светлому знанию. У них были мудрые и справедливые наставники, которые водили учеников по миру и говорили им: «Вот мир, он полон горя и страданий. А вы можете избавить его от горя и страдания. Только пожелайте счастья людям — и будет им счастье». Юноши и девушки слушали учителей. Поодиночке шли они к людям, чтобы помочь им в труде их. Они выходили в море с рыбаками — и был тем богатый улов. Они покровительствовали хлебопашцам и пастухам — и стали поля обильны и стада тучны. Многим казалось, что Избранные творили чудеса одним словом своим, — но не чудо несли те людям, а только удачу. Так продолжалось несколько поколений.

И однажды юноша и девушка из числа Избранных полюбили друг друга. Они пошли к Учителям и спросили: «Учителя, не лучше ли будет, если мы вместе пойдём творить добро? Потому что заметили мы, что когда мы вдвоём, сила наша возрастает вчетверо». Хотели возразить мудрые Наставники — и не смогли. Ибо сила желания Избранных оказалась столь велика, что запечатала уста даже самым мудрым и стойким. И пошли юноша н девушка творить добро вместе. И приходили к ним иные Избранные, и тоже видели, что их сила желания возрастает многократно. И стали они впрямь творить чудеса: останавливали реки, зажигали вулканы, заставляли говорить зверей и гадов. Они почувствовали в себе силу богов, и стали богами. Но не было у них божественной мудрости и божественного терпения. Они играли с миром, как с игрушкой, и однажды ткань мира не выдержала — и тогда погибли многие, даже сама твердь земная, а кто бежал сей участи, поклялись до последнего вздоха искать и искоренять поганое семя Избранных. И детям то же завещали.

Николай Николаевич умолк, и в наступившей тишине стало отчётливо слышно кощунственное урчание холодильника.

— Такова легенда, — продолжил он уже буднично. — Правда красиво? А теперь факты: правильно согласованные между собой «топоры» способны в локальной области пространства изменить некоторые законы природы. Вплоть до законов сохранения. Ваш «мирный атом» по сравнению с этим — новогодняя хлопушка для детей с вялотекущим развитием.

Мне очень хотелось спать. Поэтому я только пожал плечами и спросил, стараясь не выбиться из стиля:

— Ну что, будемте почивать?

Николаич продолжал смотреть перед собой.

10.

Следующий день очень напоминал первое января: люди просыпались после обеда, ходили помятые н бессмысленные из угла в угол. Веселее всех держался Гарик — он успел позвонить в казино и выяснить, что «топор» сегодня ночью не появлялся.

— Все, спёкся папуас! — повторял Гарик в одна тысяча восемьсот тридцать пятый раз. — Не увидим мы его больше.

Никто не пытался спорить. Фраза напоминала заклинание и юридическую силу имела такую же.

Уже в сумерках началась вторая серия военного совета.

Шума и гама на сей раз не было. Не было пионерского задора и предложений по поводу оптовых поставок гашиша. Равно как и обсуждений поступивших предложений.

Просто в какой-то момент Николай Николаевич повернулся к собравшимся и объявил:

— Сегодня будете драться. Никуда он не уехал, а вот нас, наоборот, засёк. Гарри Семёнович' Все неконструктивные возражения — на послезавтра, пожалуйста. А сейчас будьте любезны сообщить нам, сколько раз и в каких направлениях вы ощущали мощные посторонние движения?

Против ожидания, Гарик не стал брыкаться. Он глубокомысленно поскрёб подбородок и неуверенно произнёс:

— Три, кажется. Хотя одно могло быть и двойным. Все — с севера и северо-запада.

— Дайте мне их.

Гарик привычным жестом взял руки Николая Николаевича в свои твёрдые ладони. Некоторое время они сидели, неотрывно глядя друг другу в глаза, словно влюблённая пара нетрадиционной ориентации. Впечатление подчёркивали тонкие, почти женские пальцы Николая Николаевича, которые нервно подрагивали в такт мыслям партнёра. Гарик сидел неподвижно, со строгостью вахтенного сфинкса.

Зрелище было столь завораживающим, что мы с Машей невольно вздрогнули, услышав голос Николаича.

— Так, други мои, двоих я знаю. Это, можно сказать, свои. Третий, судя по всему, из компании нашего визави. Это тоже не смертельно. Главное, что никто совсем посторонний не подслушал. Хотя фактор неожиданности утерян.. Утерян фактор неожиданности… — на этой фразе наш руководитель явно застопорился. — Секретное оружие уже не секретно. Не смогли мы засекретить своё секретное оружие.

— Николай Николаевич! — пришла на помощь старику сердобольная Маша. — Ну не смогли и не смогли. Ну узнал он про Андрея. Вы же сами говорили, что любое знание можно обернуть во вред знающему.

— Вот именно! — просветлённо воскликнул главком. — Во вред знающему! Только вот как?

Николай Николаевич обвёл нас загадочным взором. Мы зачарованно молчали, внемля Оракулу. Молчание продолжалось довольно долго — слишком долго даже для многозначительного молчания. Первым неладное заподозрил Гарик.

— То есть вы не представляете себе, как это всё устроить? — вкрадчиво уточнил он.

— Ну… не вполне, скажем так.

— Понятно. Ладно, попробуем тупо подумать. — Николаич не возражал. — Если «топор» во что-то упирается, он или пытается проломить, или отскакивает. Так?

— Ну, ещё можно не проламывать, а так… осторожно постукивая, — подала голос Маша.

Похоже, мы снова возвращались на опасную стезю «мозгового штурма».

— Это все равно. — отмахнулся Гарик. — задача сводится к предыдущему случаю.

Тут я не удержался и задал давно мучивший меня вопрос.

— Гарик, а ты не физфак случайно заканчивал?

— Теорфизика. На красный диплом шёл, — усмехнулся Гарик. — Не похоже?

— А чего не дошёл?

- Да так, — неопределённо пожал плечами несостоявшийся физик-теоретик, — бизнес. Ладно, давай к баранам. Значит, первый случай: «топор» прёт напролом. Наши Действия?

— Это зависит от того, насколько точно они оценивают силу нашего отбойника. — Николаич, кажется, снова возвращался к роли штатного аналитика. — Если недооценивают — у нас есть шанс. Если переоценивают, то опять два варианта. Первый: сил у них недостаточно, тогда они бросают все и уезжают. Плохо, но в этом случае мы получаем представление об их потенциале…

Главком продолжал в том же духе ещё полчаса. Получалось довольно логично, но в пределах одной головы уложиться не могло. По крайней мере, в пределах моей головы. Гарик с Машей периодически встревали в обсуждение — видно, им было не впервой. Общими усилиями додумались они до следующего.

Первое. «Топор», скорее всего, никуда не свалит — уж больно нагло он себя вёл и сверхзадачу явно не выполнил. Правда, на этом этапе вышел спор. Гарик считал, что не может быть иной сверхзадачи, кроме как разорение его лично и казино «Жар-птица» в частности. Николаич возражал, что странновато для такой мощной команды заниматься подобной мелочью. Гарик, понятное дело, встал на дыбы, закусил удила и совершал прочие телодвижения ярости, но оппоненты быстро его утихомирили. Словом, вопрос о сверхзадаче остался открытым.

Второе. Наши силы противник, скорее всего, недооценивает. Главным образом из-за того, что я — весь из себя уникум и супер-пупер. Я даже раздулся от гордости, слушая, как Николаич ездил в Крым к местным метеорологам, и те с пеной у рта доказывали, что ну никак не могло в августе 1994 года быть на южном побережье шесть дождливых дней подряд. Потому что у них тут сухие субтропики, и всё такое. А когда подняли сводки, все, как один, обалдели и помчались писать статьи с объяснением феномена. Словом, не ожидает никто от меня такой прыти, какую я — по уверению присутствующих товарищей — могу развить. В этом месте я, правда, слегка приуныл. Я за собой никакой особой прыти не ощущал.

Да и Машу тоже могли недооценить — по крайней мере она настаивала на том, что «та ситуация в казино» получилась только от неожиданности.

Третье. Генеральное сражение назначается на сегодняшнюю ночь. Дальше ждать невыгодно ни им, ни нам. Почему— Николай Николаевич очень логично и связно доказал, но я ничего не запомнил, так как в моём измученном мозгу началась настоящая паника. Опять заниматься интеллектуальным мазохизмом, да ещё на больную голову!..

Короче, не дослушав логичных и связных доказательств, я начал протестовать.

Но Николаич и тут вывернулся, в два счёта объяснив, что для «отбойников» действует правило «чем хуже, тем лучше». То есть чем хуже я себя буду чувствовать, тем легче окажутся последствия. И чем пессимистичнее буду я настроен, тем больше шансов на успех.

Грубоватый Гарик тут же хлопнул меня по плечу и объявил:

— Так что, Андрюха, в интересах дела ты должен себя ощущать в полной…

Тут он покосился на Машу и решил не продолжать.

Эффекта, тем не менее, он добился: из всех вариантов моего имени я не выношу только «Андрюху». Так что ощущал я себя адекватно. С тем и пошёл спать.

11.

Через два часа меня опять (четвёртый раз за сутки!) разбудили.

Ходили все мрачные и подавленные. Долго пили кофе, не удосужившись предложить мне. Вопрос «И что теперь будем делать?» пришлось задать раз пятнадцать, прежде чем Николаич соблаговолил буркнуть: «Работать будем!» — «А как именно?» — «А тебе какая разница? — влез Гарик. — Во-первых, план идиотский, а во-вторых, ты ещё мало каши ел».

Я уже понимал, что таким образом меня специально «накручивают», заставляют строить блокировку от возможных и невозможных неприятностей, но всё равно стало обидно. Особенно после того, как из комнаты подала голос Маша:

— Горыныч! Моя косметичка не у тебя?

— Не помню, — откликнулся Гарик («Горыныч», значит? Ну-ну). — Посмотри в сумке.

— Андрей Валентинович, вас долго ещё ждать?

Я нарочито медленно наливал только что (собственноручно!) сваренный кофе, по ходу дела занимаясь познанием самого себя. В последнее время появилась у меня такая дурацкая привычка — анализировать собственную психику. Например, сейчас. С одной стороны, обидно. С другой, — понятно, что всё делается ради моего же блага. С третьей стороны (которая является диалектическим продолжением первой и второй), я должен прилагать максимум усилий, чтобы обидеться как можно сильнее и от души. С четвёртой, — как можно обидеться, если для твоего же блага (смотри сторону два)? И так далее. Ряд Фурье— Фрейда. Я знаю, что я знаю, что я знаю (N раз), что я скоро стану шизоидом.

Кофе, тем не менее, допил спокойно и без внешних проявлений. Судя по всему, моя злость сегодня ещё пригодится. Хотя желание заехать кое-кому по физиономии оставалось. Даже если все хорошо кончится. Вишь ты — «Горыныч»!

Когда мы садились в машину и Маша с многообещающей улыбочкой опиралась на Гарикову волосатую лапу, я чуть было не перешёл к форсированию событий, но меня отвлёк бдительный Николай Николаевич, который наконец перешёл к изложению плана генерального сражения.

Моя роль оказалась проста до неправдоподобия.

— Ты должен хотеть того же, что и «топор».

Какое-то время я молчал, ожидая продолжения, но Николай Николаевич отвернулся к окну и в подробности Вдаваться не хотел.

- И все?

— Дай бог, чтобы ты хоть с этим справился, — вздохнула Маша.

— Вот уж проблема! — попытался иронизировать я, но получилось неестественно.

— Не проблема? — Николаич снова повернулся ко мне и теперь рассматривал меня с явным сожалением. — Отлично! А теперь представьте, что наш визави захочет, чтобы, скажем. Маша его, скажем, поцеловала?

— Или, скажем, ему ещё чего сделала? — не удержался Гарик, в очередной раз кого-то подрезая. — Или, скажем, мне!

Маша глупо хихикнула, и я понял, что сейчас начну нарушать правила дорожного движения, отвлекая водителя от движения методом удушения.

— Ну давай! Захоти! Слабо? — продолжал подзуживать Гарик. — Слабо! Николаич, я думаю, возвращаться надо. Ни фига у нас не выйдет!

— Не выйдет, — согласно вздохнул главком. — Только поздно уже. Всё равно, как вы говорите, хана. Так уж лучше посопротивляться на прощание.

Я не спорил. Мысленный эксперимент с Машей в главной роли сильно поколебал уверенность в собственных силах. Да и вообще — нельзя было разрушать ту атмосферу уныния и беспросветности, которую эти люди создавали специально ради меня.

Психологи…

Только перед самым казино я поинтересовался.

— А как я эти мысли узнаю?

— Да вот, Гарри Семёнович все устроит.

— Я те устрою, — пробормотал Гарик сквозь зубы, лихо затормозил и помчался открывать дверь Маше.

— А вас, — Николаич хватил меня за полу выданного напрокат пиджака, — я попрошу остаться. Поскольку я с вами не иду, позвольте ознакомить вас с фотографиями лиц, сопровождающих вашего соперника.

12.

И настало утро после боя..

Раньше меня бы, наверное, очень заинтересовало, в каких квартирах живут хозяева казино. Я бы походил босиком по подогреваемым полам, испробовал бы все сенсорные датчики, которые смог бы обнаружить, и, уж конечно, вдоволь набаловался бы с сан— и прочей техникой.

Но это было раньше.

До войны.

А теперь я просто сидел посреди всего этого великолепия и внимательно смотрел на телевизор. Именно на телевизор, потому как суперплоский жидкокристаллический домашний кинотеатр включён не был Вернее, он работал в режиме stand-by с погасшим экраном.

Рядом сидели Маша и Гарик. Они тоже пребывали в режиме stand-by с погасшим лицом. Да и я, видимо, от них не отличался.

Все втроём мы очень внимательно, не мигая н не отводя взгляда, всматривались в тёмный прямоугольник экрана. Сейчас с тем же неослабным и сосредоточенным вниманием мы могли бы рассматривать просто кусок обоев или некрашеную стену.

Все втроём мы ожидали, когда из «Жар-птицы» привезут копию видеозаписи, сделанной с камер слежения. Предусмотрительный Гарик сразу писал все происходящее на два «мастера» — как знал, что первый экземпляр оперативники изымут. Теперь видеоинженеры на знакомой телестудии монтировали и перегоняли изображение на бытовую кассету.

Все втроём… Теперь всегда будет так.

Ещё несколько часов назад было бы «все вчетвером»…

13.

Из всей видеохроники знакомой была только первая часть. Вот я, несмотря на предупреждение, шатаюсь между столами со слегка обалдевшим видом. Вот, наконец, рулетка. Секьюрити грамотно оттирают какую-то дамочку, чтобы обеспечить мне лучший обзор. Маша… Ага, вот Маша. Она в задних рядах. Ей видеть поле боя не обязательно. Да и на глаза лезть после прошлого раза не стоило. Она, кстати, так и не рассказала про прошлый раз.

Вот пришёл «топор». Ну, это монтаж. Он не сразу пришёл. Мы там полчаса маялись, пока его величество со свитой соизволили заявиться. Зато его приход был ощущаем издалека: шума никакого, но крупье вдруг подтянулись, прочая обслуга забегала с удвоенной силой, даже случайные посетители завертели головой, смутно предчувствуя явление «топора» народу.

А лицо его в телевизоре совсем не как в жизни. Черты те же, но чего-то не достаёт. Тогда, в зале, сразу стало понятно: пришёл король. Может, дело в окружении? Полтора десятка людей, которые всем своим видом показывают приближённость к барину. Вот он даёт на чай менеджеру зала (неслыханная фамильярность, как мне потом объяснил Гарик), и тот расплывается в благодарной улыбке. А тётки! Как они все на него пялятся! Даже на съёмке видно. Вживую я, честно говоря, этого не заметил. Я смотрел только на «топора». И он мне нравился!

В тот первый миг я вдруг с ужасом осознал, что, помимо собственной воли, испытываю симпатию ко всему, что делает этот человек: как он улыбается одними губами, как смеётся — негромко и отрывисто, слегка запрокидывая голову, как бережно поправляет тёмно-русую чёлку. Он излучал такое довольство собой и своей судьбою, что невольно хотелось оказаться рядом, чтобы ухватить хотя бы краешек этой судьбы, хотя бы чуть-чуть пометить себя удачей. А может, я все это нафантазировал — исключительно потому, что знал о его способностях? Во всяком случае, в первый момент я растерялся. Зачем мешать такому приятному человеку? Пусть себе радуется!

И тут же мне стало стыдно. На меня ведь люди понадеялись. И вообще, человечество надо спасать. Только, знаете, не бывает угрозы человечеству с таким располагающим лицом!

Вот важный кадр: ко мне сзади подходит Гарик. Он наклоняется и что-то шепчет мне на ухо. Я хорошо запомнил это змеиное шипение: «Люби его! И счастья, счастья ему побольше!» Ну, понятное дело, чем больше я ему счастья пожелаю… А почему это он шептал? Мог бы просто подойти и как бы случайно прикоснуться к руке. Обычно для мыслеобмена этого хватает. Видно, Николай Николаевич придумал, чтобы мы все включились в игру в последний момент. Умница был Николаич!

А вот Гарик наверняка мысли подслушивал: подошёл уж больно вовремя.

Так. Теперь «топор» начинает играть. Почему-то этот фрагмент Гарик просматривает четыре раза. Каждый раз я замечаю детали, на которые тогда не обратил внимания.

Вот, например, крепыш в светло-сером шерстяном костюме. Явно завсегдатай. Увидев «топора», переходит в соседний зал. Хотя деньги его на кону пока стоят.

Бледная особа, которая до этого не сделала ни одной ставки, лезет в сумочку и достаёт фишки. Видно, решила ставить на те же номера, что и барин.

Седеющий полноватый мужчина. До этого азартно болел, вытягивая шею и шумно радуясь каждому выигрышу. Поскучнел, отошёл от стола, повертел головой и вышел из поля зрения камеры. Понятно — исчез элемент случайности.

Прошу Гарика сделать стоп-кадр. Ищу в зале людей из личного окружения «топора».

Телохранители. Раз. Два. Три. А где четвёртый?

— Во-во! — кивает мне Гарик, который уже перестал скрывать, что читает мои мысли в любой удобный для себя момент. — Откуда взялся этот бык с бугра? Ведь не было его!

Ладно. Телохранители — это проблема Гарика. Теперь мои проблемы. Три компенсатора. Одна совсем молодая. Крашеная блондиночка. Не может удержаться, лезет к столу Живая такая, весёлая, интересуется всем. Может, Николаич ошибся? Информацию-то он собирал в последний момент. Может, обычная девочка из ресторана. Подцепил её наш «топор», а она и прижилась? Зачем такому асу три компенсатора? Тем более, что две другие — тётки, судя по всему, бывалые, держатся за спинами, одеты дорого, но не вызывающе.

Усилитель. Вот кто меня очень интересовал. Вот он — почти рядом со мной. То-то я его не видел. Худой, с впалыми щеками, костюм висит, как на корове (или, скажем, на мне). Вперился глазами в хозяина, аки пёс верный. Был бы хвост — весь уже извилялся бы. Как же близко мы с ним стояли! Ага! Так рядом с ним, наверное, транслятор! Чтец и передатчик мыслей! Как Гарик. Про него Николай Николаевич ничего не говорил, но это же элементарно — пёс должен как можно точнее знать желания хозяина. И Гарик тоже сразу все просек, поэтому и шептал на ухо, а не занимался своими трансцендентными штучками. Боялся демаскироваться.

Кто там ещё. Вот Лысый мужик непонятного предназначения. Кстати, до сих пор непонятного. Кажется, все.

Гарик запускает кассету дальше.

Оп-па! Начинаются провалы памяти. Насколько я помню, «топор» сразу начал ставить. Ан нет! Шарик ещё катался, когда процессия ввалилась в зал. И выпало «зеро». Теперь понятно, почему старожил не остался посмотреть на свою ставку — и так знал, что с ней произойдёт.

Я вопросительно повернулся к Гарику. Раз уж он и так мысли читает, чего мне напрягаться, губами шевелить?

— Все правильно. Когда его денег нет — всегда «зеро». Вроде как подачка казино.

А ради чего это Гарик вслух ответил? Тьфу ты, про Машу-то я и забыл. Хотя Маша сейчас — что есть, что нет. Как сидела навытяжку, так и сидит. И пожеланий никаких по ходу просмотра не высказывает. Даже неудобно, что мы с Гариком так быстро оклемались.

Пока мы переглядывались, кассета ушла вперёд. Пришлось отматывать.

Так. «Зеро». Новые ставки. Новички ставят сразу, хотя и косятся на вновь прибывшего. Опытные ждут ставки «топора». Тот, наконец, бросает фишку. Первая ставка — на красное. Суетливые движения нескольких рук. Все ставят на красное. Рулетка. Шарик останавливается. Не помню что, помню, что чёрное. Общее замешательство По лицу «топора» ничего не понять, но, думаю, и он офигел.

Гарик останавливает кассету и кивком зовёт меня на кухню. Маша с прежним отупением смотрит в погасший экран.

— Ну, - устало интересуется Гарик, — и зачем ты вылез раньше времени?

— Да я не собирался! Я и не думал. Просто .. человек такой обаятельный… показался сначала. Такому невольно добра желаешь. Помимо воли.

— А не надо помимо воли! Контролировать себя надо! Фильм «Чапаев» видел? Ближе надо было подпустить!

— Предупреждать надо! — огрызаюсь я. — Развели тайны Мадридского двора!

Какое-то время мы молча сидим на кухне. Гарик курит в вытяжку, а я просто не хочу возвращаться в пустую тёмную комнату, — да ещё и с зомби, сидящим в кресле по стойке смирно.

— Ладно, — вздыхает Гарик, добравшись до фильтра. — Что-то не хочется мне пока дальше смотреть. Давай завтра?

Я киваю головой. Мне её вообще неохота смотреть. Но придётся.

— Тогда собирайся. Нам с тобой надо выпить Особенно Машке.

14.

Господи, как давно я не был в приличных ресторанах!

Полутёмный пустынный зал. Официант с лицом Дон Кихота и явным кастильским акцентом. Блюда, названия которых сами годились в пищу. Живой гитарист, терзающий инструмент, презрительно прищурив глаза — не для нас, а вопреки нам. И вина. В тот вечер я впервые изменил десертному крымскому с сухим немецким. Видимо, так и подкрадывается к человеку старость.

До истечения первой бутылки мы жевали молча. Поначалу вообще без аппетита. Но в том-то и талант испанской кухни, что огненные специи можно залить только вином, а вино пробуждает голод, утолять который приходится теми же жгучими салатами — и так далее, по кругу, до полного осоловения и лёгкого шума в голове.

Даже Маша, в которую Гарик буквально вцедил бокал какой-то адской смеси, слегка порозовела и взялась за вилку.

И всё равно — даже жующими и пьющими, — мы никак не вписывались в атмосферу испанского праздника. «Товарищи отдыхающие» из-за соседних столиков давно уже косились в нашу сторону с явным подозрением. Я сам чувствовал, что наша троица олицетворяет собою нечто неуместное здесь, да всё боялся сформулировать.

За меня это сделали добрые люди. Добрые люди, которые оказались Гариковыми знакомыми, подошли к нему, хлопнули по плечу и сформулировали предельно точно:

— Кого хороним?

— Хорошего человека, — не сразу ответил Гарик и добрые люди расторопно отвалили в полумрак зала.

— Кстати, — хмуро продолжил он, обращаясь уже ко мне. — Похороны Николаича — на тебе.

Это была новость, которую я желал услышать меньше всего.

— Почему я?

— А кто? Маша?

Нет, Маша сейчас годилась для организации только собственных похорон. В качестве главного бездействующего лица.

— А родственники?

— Ты у него хоть одного родственника видел? Я — нет, — Гарик снова полез за сигаретами. — А я не могу. Сразу поймут, что к чему. Следователь с меня с живого не слезет, пока не вычислит степень нашего знакомства. Так что давай думать, что да как, причём прямо сейчас.

Начал думать.

Так, сначала надо тело забрать. Да кто же мне его отдаст? Я же не сын, не внук. Придётся что-нибудь врать. Или честно сказать, так, мол, и так, человек погиб, заслоняя меня телом от пули маньяка. Дозвольте похоронить в качестве благодарности. Да, так лучше, врать я не умею.

Я представил, как уговариваю врача (вернее, как его, патологоанатома), пишу массу расписок, потом меня ведут в стылый морг, выкатывают тележку, а на ней Николай Николаевич. Лицо белое и строгое. Глаза закрыты. Весь в инее. Вот его катят по коридору на выход, к машине (ну уж машину-то я с Гарри Семёновича точно выбью!) Вот я касаюсь его руки, а она — как дерево. Вернее, как слоновая кость — холодная и твёрдая. Я невольно передёрнулся.

Везти его придётся домой. Надо найти каких-нибудь санитаров… или рабочих? Никогда не сталкивался с организацией подобных мероприятий. Но ведь должны же быть какие-то специальные санитары? Потом придётся, насколько мне помнится, обмывать тело. Эту картину я почему-то представил с ещё большей отчётливостью, чем поход в морг. Холодный, окоченевший, неподвижный кусок плоти. Бррр! Надо будет предварительно выпить. Да и сейчас не помешает.

Протянув руку за рюмкой (мы уже перешли к серьёзным мужским напиткам), я сделал два открытия. Во-первых, оказалось, что я довольно долгое время сижу, крепко зажмурив глаза. Во-вторых, после их разожмуривания в поле зрения обнаружилась вполне жизнеспособная Маша. И очи у ней горели прежним неугасимым пламенем. То ли она выпила много, то ли я, то ли оба, но зрелище было вполне впечатляющее. Эх, в других бы условиях…

— Кому что, а козлу капуста! — взревел Гарик и чего-то начал лихорадочно нажимать на мобильнике. — А ты держи его, пока не врубился!

Не врубиться был должен я, чем и занимался. На сей раз я даже не возмутился, а просто констатировал: ну вот, опять я самый тупой.

— Реанимация?! — орал тем временем Гарик, перекрывая гитариста. — Срочно проверьте больного из восьмой палаты! Что?!. Так посмотри на эти приборы, дурёха! Давай, быстренько, а то я тебе самой место в реанимации устрою! Жду!

Гарик опустил руку с телефоном и беззвучно проартикулировал в атмосферу самое длинное из известных ему ругательств. Впрочем, трубка тут же вернулась к уху.

— Почему реанимация? — попытался было встрять я, но получил в качестве ответа неприличный, хотя и малоинформативный жест.

— Маша, может, ты…

С Машей тоже было глухо: она, как любил дразнить её Гарик, «стояла в стойке»: губы — в ниточку, глаза аккомодированы на бесконечность, пальцы впились в поверхность стола. Или компенсирует, или готовится к компенсации. Кого бы это?

— Ну? — Гарик подпрыгнул на одной ноге. — А что я вам говорил?! Не, про дурёху не говорил! Послышалось! Вы самая умная и красивая… А вы уже всех вызвали, кого надо? Ну врачи там? Умница! Вот про умницу не послышалось.

Гарик начал вести себя вызывающе даже для подвыпившего хозяина казино, то есть танцевал не в такт музыке и не выпуская телефона из рук.

— Как зовут тебя, счастье моё? И какой у тебя телефон? Домашний-домашний. С меня бутылка и ещё чего-нибудь. Беги, радость моя! И, если что, свой номер я вам оставлял!

Гарик схлопнул мобильник и от полноты чувств чуть было не ущипнул официантку за соответствующее место, но столкнувшись взглядом с Машей, отчего-то передумал. Вместо этого медленно сел за столик, аккуратно налил рюмку и торжественно произнёс:

— 806— 9641.

— Гарик, может, хватит выделываться? — я пытался разозлиться, но не мог: сознавал, что произошла большая радость. Такая большая, что даже Николаич… Оп-па! Я-таки действительно кретин!

— Так он живой! — я почувствовал, что пришла моя очередь подскакивать и вести себя вызывающе. — Что ж ты врал-то?.

— Уж мне-то мог сказать, сволочь! — прошипела Маша сквозь зубы. Хотя злоба у неё на сей раз получалась не очень. — И перестаньте орать: люди смотрят!

Соседи, в самом деле, уже перестали коситься и перешли к откровенному разглядыванию группы из трёх ненормальных.

— Не отвлекайтесь, мадемуазель, — тем временем парировал Гарик, — а то наш любимый мастер сглаза (кивок в мою сторону) как поднял человека со смертного одра, так его и уложит.

Маша повернулась ко мне с неожиданным для нёс смущением:

— Андрюша, а давай ты постараешься о чем-нибудь постороннем подумать, а? Я тебя сейчас не удержу.

Не думать о зелёной обезьяне. Спасибо за совет. Николаич жив! О чём сейчас ещё можно думать?!

— А знаешь, что такое 806— 96— 41? — невинно поинтересовался Гарик, как будто… то есть на самом деле прочитав мои мысли. — Это номер телефона одной медсестрички с приятным голосом. Кстати, раз уж похоронами тебе заниматься не придётся, может, сводишь её завтра куда-нибудь?

Да уж, наверняка будет поинтереснее, чем похороны. Хорошо бы блондиночка. Не толстая. И не слишком высокая. У меня, хм… комплекс. Надо у Гарика денег одолжить. Потом заедем ко мне… Стоп! Чего я делаю? Сглажу ведь все к чёртовой бабушке! Я умоляюще обернулся к Маше, но та своим расслабленным видом показывала, что не собирается тратить силы на компенсацию всяких глупостей.

Все эгоисты. Особенно женщины.

Я выпил ещё рюмку водки.

15.

Следующее утро прошло гораздо легче, чем можно было предположить. Вот что значит качественные продукты! И водку с вином мешали, и коньяком, по-моему, догонялись — а все равно встали бодрые и весёлые. Хотя и с лёгким звоном в голове.

Подробностей ночного рассказа Гарика я уже, конечно, не помнил, но самое главное — Николаича после событий в казино всё-таки увезли в реанимацию, а не в судмедэкспертизу, как нам объявил «этот вонючий подонок» (Маша, из неизданного).

«Вонючий подонок» отбрёхивался тем, что увозили нашего вождя и учителя в критическом состоянии. По логике Гарика, если бы об этом узнал я, Николай Николаевич даже до больницы не дожил бы. Я бы, мол, очень переживал за его здоровье, всячески желал бы ему добра — ну, и со всеми вытекающими. А Маша после моих подвигов уже не была сильно уверена в своих способностях компенсатора. И Гарик тоже.

Короче говоря, полдня нас с Машей водили за нос и издевались, как хотели.

Потом, когда Гарри Семёнович решил, что наступил походящий момент, мне была подсунута идейка: представить себе мёртвого Николая Николаевича во всех подробностях. Крибле, крабле, бумс — и умирающий встаёт со смертного одра. Вернее, выходит из коматозного состояния. Браво, Гарри Семёнович!

Только вот пара вопросов накопилась к вышеупомянутому Гарри Семёновичу. Какого чёрта было так долго тянуть? А вдруг у человека сердце элементарно остановилось бы? Что вы там себе думали? А может быть, просто не знали, как идейку подкинуть Андрею Валентиновичу? И если бы не ваш друг в ресторане с жизнеутверждающим вопросом «Кого хороним?», вы бы так ничего и не придумали? А, Гарри Семёнович?

Тут он, понятное дело, начинал махать руками, опрокидывать столик, возмущаться и утверждать, что главное — результат. А в доказательство совал мне мобильник и требовал позвонить в реанимацию, дабы лично убедиться. В результате совершения двух дюжин звонков я убедился в следующем:

А) состояние больного в восьмой палате стабилизировалось, его жизни ничего не угрожает;

Б) медсестричка с приятным голосом — довольно крупная чернявая девица с ненавистным для меня именем Лариса;

В) нечего сюда звонить через каждые пять минут если что, они сами позвонят.

Вот поэтому-то с утра все были довольные и счастливые и разбежались на работы при первой же возможности.

Кроме меня, разумеется. Кстати, я впервые задумался над тем, что меня кормят, поят и воспитывают уже черт-те сколько времени. И все за чужие деньги (за Гариковы, за чьи же ещё?!) Пора бы заняться чем-нибудь общественно полезным.

Тот же Гарик — если это не ложная память — вчера в такси звал меня работать к нему. И предлагал какие-то офигенные деньги. Хорошо, что сегодня мы оба не помним суммы, иначе вся прибыль казино «Жар-птица» уходила бы на мои накладные расходы.

Попредававшись благородным корыстным размышлениям и вымыв посуду (интересно, обычно Гарик сам моет, или к нему приходит прислуга?), я решил в одиночку досмотреть историческую кассету.

На сей раз я с комфортом развалился в уютном кресле, со стаканом сока в руке и пачкой чипсов на столике — пусть Гарик потом вычитает из моей зарплаты. Отмотал чуть назад и нажал «Play».

16.

Так, слишком далеко отмотал. Вот здесь. «Зеро». Ставка на красное.

Выпадает чёрное, и в рядах противника — лёгкое, но всеобщее замешательство. Не волнуется только сам «топор». Или умело делает вид. Ещё раз прокручиваю. Ещё раз. Глядите-ка, ещё один хладнокровный! Тот самый мужик непонятного предназначения! Больше скажу - вид у мужика довольный. Хотя с этими камерами слежения нуль чего рассмотришь. Но первое движение — оживление. Потом замирает, как коршун, и начинает шарить орлиным взором. Понятное дело, надо же вычислить, кто тут безобразничает.

Зато остальные как подобрались! Усилитель вообще конспирацию ни в грош не ставит: головёнкой завертел, ручонками всплеснул.

Хотя посторонний человек — тот же следователь — вряд ли чего поймёт. Ну, подумаешь, переживают дворовые за барина. Верность демонстрируют.

Вторая ставка. На сей раз «топор» чуть задумался. Даёт поставить всем остальным. А они — ему. В велоспорте это, по-моему, зовётся сюрпляс. Он что, думает, что это кто-нибудь из игроков вставляет ему палки в колёса Фортуны? Ставит-таки. Опять на красное. Тут я, помнится, сообразил, что нечего высовываться раньше времени и очень тщательно начал концентрироваться на какой-то чёрной цифре.

Выпадает красное. Ну, ребятки, почему не расслабились? Всё же хорошо! Хотели красное — нате вам красное! Собственно, мелочь всякая упокоилась, а вот двое главных, наоборот, напряглись. Ничего не понимаю.

Смотрю несколько раз. Красное. Чётко, без вариантов.

Проматываю покадрово. Или мне кажется, или дело тут не в цвете. Наверное, «топор» гипнотизировал какую-то одну цифру, а выпала другая.

Ладно, проехали. Одно хорошо — две довольно крупные ставки ляснулись.

Теперь на чёрное. Ставит немного и сразу.

Вот эту логику я просек. Сзади уже стоял Гарик, и я стал полностью ориентироваться в мотивах визави. Непонятно, с чего это Гарри Семёнович решил работать в открытую. У него ведь тоже есть визави, и тот его сразу вычислит. Как, бишь, его зовут? Не помню. Пусть будет Антигарик.

Где он, кстати? Удобная вещь — видик. Отмотал назад — и все замыслы врага как на ладони. Так, понятно, пошёл к компенсаторам. То есть он меня уже засёк. И дамочки — ах, как встрепенулись! Плечики расправили, головки вздёрнули. Понравиться мне хотите? Поздно, в моём возрасте уже тянет на молоденьких! Кстати, о молоденьких — к третьей компенсаторше никто не подходил, а она все равно на меня пялится. Какие мы прозорливые, даже подозрительно!

А где наш лысый-непонятный? Хотя отчего же непонятный?! Очень даже понятный — это же Антиниколаич! Вражественный мозговой центр. Ну вот, и я до чего-нибудь додуматься могу, а не только ушами хлопать.

Вернёмся на поле, как любят говорить футбольные комментаторы.

Битва титанов началась. Хотя внешне — ерунда какая-то. Ставит человек фишки. То выигрывает, то проигрывает. Обычное дело. Злится, понятно. Дамочки особенно переживают.

Жаль, у меня в башке не было камер наблюдения. Занятное зрелище получилось бы.

17.

Когда-то в детстве ходил я в стереокинотеатр. Они только-только появились. В прокате шло всего два фильма — «Таинственный монах» и ещё какая-то лабуда. Но очереди были — человек по сто. То есть нормальная такая советская очередь категории «сапоги дают». Я, естественно, ныл до тех пор, пока родители не повели меня на этого самого «Таинственного монаха».

Это было моё первое серьёзное разочарование в жизни. Из кинотеатра я вышел с головной болью и смутными воспоминаниями о женском визге за спиной. Был там такой момент, когда кто-то на кого-то выливает ушат воды — прямо в камеру. Девушкам очень нравилось.

Так вот, наш мысленный поединок оставил ощущение очень похожее. Никакой романтики, сплошная мозговая эквилибристика. Это странное действо даже и поединком нельзя было назвать. Никто никого не пытался победить. Напротив, я во всю мысленную прыть мчался исполнять все капризы и пожелания соперника.

С другой стороны, что-то было и от игры. Игры в поддавки. Я даже вошёл в азарт, пытаясь угодить «топору». Хочешь, чтобы выпало 35? Извольте, 35 — как живое перед глазами.

Скоротечный мысленный пинг-понг. Картинки, вспыхивающие в нашем воображении с интервалом в долю секунды.

Шарик налево. «Топор»: рулетка, нервно вильнув, раньше времени останавливает свой бег. Чёт.

Шарик направо. Я: рулетка, нервно вильнув, раньше времени останавливает свой бег. Чёт.

Реальность: неторопливый треск рулетки. На секунду она замирает в нерешительности. 23. Нечет.

Шарик налево. «Топор»: официантка неловко подворачивает каблук, обрушивает водопад коктейлей прямо на стол.

Шарик направо. Я: Ваш покорный слуга. Крайне покорный. С услужливостью вышколенного лакея воображаю то же самое.

Реальность: официантка проносит поднос безо всяких происшествий, разве что чуть-чуть неловко наклонив его.

Шарик налево. «Топор»: бритоголовый нервный молодой человек нервно прикуривает. Зажигалка даёт неожиданно высокий столб огня, обжигая ему лицо.

Шарик направо. Я: зажигалка взрывается прямо в руках с громким пластмассовым хлопком.

Реальность: бритоголовый негромко ругается, пытаясь добыть огонь, к нему тут же подскакивает кто-то из обслуги.

А потом началась мозгодробилка.

Интересно, где это на записи? Вот тут, видимо. «Топор» бросил дурное, ставок больше не делает. Стоит, заложив руки за спину, смотрит на меня в упор. Задело тебя, родной. Это как же так?! Это кто ж посмел?! Мы же по воде яко по суху пёрли, не зная преград!

И армия его сгрудилась за плечами. Стоп! Кажется, чего-то я опять проворонил. Почему нет одной компенсаторши? Назад. Ещё назад. Батюшки мои, а что это с нами? Нам дурно? Мы обмахиваемся платочком? Нас уводят в уборную?

А неча было под ногами вертеться!

Честно сказать, я даже не заметил, когда она сломалась. Наверное, я всё-таки гений! Меня бы направить в мирное русло — это ж, и правда, вулканы тушить можно! Никому не дано остановить Мастера Сглаза!

Скромнее, Андрей Валентинович, скромнее. Тем более, что сейчас мы подходим к месту, довольно для вас позорному.

Пойду поставлю чайник.

18.

Поставил чайник, попил чайку — очень хорошего, кстати. Пора завязывать с кофе, а то я уже не бодрюсь от него, а, наоборот, зеваю. Умная Маша говорит — интоксикация.

Прошёлся ещё раз по квартире. Внимательно подивился буйству фантазии Гарика: ни одного прямого угла. Вокруг арочки, проемчики, стен практически нет. Только спаленка уютная и практически прямоугольная. Сюда Гарик, небось, девчушек водит, а они, небось, млеют, тают и всё такое. Конечно, были бы у меня такие деньги…

В этом месте я обычно начинаю звереть. Денег ему (то есть мне) мало! Не повезло ему, видишь ты! Да тебе (то есть мне) пёрло, как никому! Хотел бы чего-нибудь поменять радикально — давно бы уже уехал. И звали сколько раз, и сам уже в канадское посольство звонил. Как они оживились: «Физика лазеров? Стаж работы? Wow, три с половиной года! Ждём вас на собеседовании!» Ну, чего не пошёл? Опять валялся на диване И представлял, как у тебя всё будет хорошо? Допредставлялся.

Была бы и работа, дом — не хуже, жена любимая. Хотя последнее — вряд ли. Ей теперь и так неплохо. И квартирка у них тоже, говорят, дай боже.

Тут меня — второй раз за день — посетило гениальное озарение. Чего я, дурак, им завидую? Наоборот, надо как можно тщательнее пожелать им семейного счастья, взаимопонимания, достатка в доме. Особенно достатка. Побольше всего — денег, машин, домов. Пусть они ими подавятся! То есть нет, пусть будут счастливы, веселы и довольны. Ныне, присно и под ноль процентов годовых! Аминь!

Обильное пожелание счастья бывшим родным и близким напомнило мне о своих проблемах. Похоже, Маша права, я становлюсь на самом деле опасным даже для своих. Она меня компенсировать может только недолго и не полностью. А ведь Машка — тот ещё орешек. Я к концу баталии троих компенсаторов завалил, а она не только «топора» помогала держать, но и меня подстраховать успела.

Надо бы, кстати, кассету досмотреть… А, ладно, досмотрю потом, в компании. Тренировки по самокомпенсации — вот главная задача текущего момента.

Приняв это судьбоносное и ответственное решение, я выключил видик, допил чай и пошёл спать.

19.

Хорошо быть человеком слова: сказал — как отрезал.

То есть сказал, что буду тренироваться — значит, все, замётано. Тут же и начал.

Сразу, как проснулся, принял душ, выел сердцевину холодильника и посмотрел телевизор.

К этому моменту мне стало окончательно стыдно, но все ещё лень. Поэтому я решил тренировать самокомпенсацию без отрыва от экрана.

Нашёл футбольный матч «Боруссия» — «Арсенал». По мне — хоть «Пахтакор». Ничего личного. Очень удачный объект для совершенствования способностей.

К концу встречи я уже насобачился на срезках мяча и положениях «вне игры». Это совсем несложно. Я даже методику выработал: смотришь сквозь ресницы на реальное изображение и накладываешь на него воображаемую картинку, а ещё лучше — несколько, одну за другой. Мяч гарантированно летит по наиболее самостоятельной траектории. Примерно по такому же принципу можно срывать атаки.

Словом, я был настолько доволен и уверен в своих разрушительных способностях, что сразу же после финального свистка начал рыскать по Гариковым 36 каналам в поисках очередного футбола.

Нашёл. «Галатасарай» — «Штурм». Ещё проще. Развалился в кресле в позе повелителя футбольных матчей, и тут…

Ни черта! Бегают себе, мячи забивают, поскальзываются на ровном месте без команды — короче, не обращают на моё присутствие никакого внимания! Это, по-вашему, не свинство? Максимум, чего удалось достичь — это периодических сбоев в трансляции. Я уже кипел покруче возмущённого разума, как вдруг из рассказа комментатора стало понятно, что матч-то идёт в записи! Что было, то было, это даже такому великому и могучему, как я, не изменить!

Это меня несколько успокоило, я в очередной раз наведался к холодильнику за очередным соком и снова завалился в кресло перед телевизором. К счастью, день был кубковый, и долго искать очередную прямую трансляцию не пришлось. На сей раз «Милан» громил «Панатинаикос». Шла ещё только восьмая минута, а итальянцы уже вели. Я всегда любил Италию, поэтому помочь грекам для меня не составило никакой сложности.

Я плохо знаю итальянский, но к моменту прихода Гарика этого уже и не требовалось. Местный комментатор перешёл на сплошные междометия очень отчётливой эмоциональной окраски. Знал бы мужик русский мат, ему было бы гораздо проще.

Мяч буквально не лез ни в какие греческие ворота. Штанги уже измочалены, подано полторы сотни угловых, а гола все никак не получалось. Больше того, «Панатинаикос» настолько обнаглел, что постоянно держал впереди нападающего, который при всяком удобном отскоке мяча бежал вперёд с единственной целью — заработать пенальти. И заработал-таки. Причём без моего вмешательства. Просто у итальянского защитника нервы сдали, завалил он беднягу нападающего без всякого на то повода.

Надо ли говорить, что «пеналь» забили чисто? Тут уж я постарался, не скрою. Со страшной скоростью перебрал в уме все возможные варианты поведения вратаря — ну, тот и остался стоять, как вкопанный.

Было чем похвалиться перед Гариком. Впрочем, тот и сам все понял, увидев счёт. «Милан» играет вничью на своём поле с какими-то греками— тут не без чертовщинки.

— На кошках тренируемся? Ну-ну. — Гарик похлопал меня по плечу и уже совсем было проследовал в спальню, как вдруг остановился и, по-кошачьи развернувшись, подсел ко мне. — Слушай, ты ведь давно уже собирался «Формулу» посмотреть, а?

Я подавил глухой стон. «Формулу-1» я смотреть не собирался, хотя бы потому, что и так все про неё знал из рассказов Гарика. Этот фанат подробно объяснил мне, чем пул-позишн отличается от пит-стопа, и сколько скоростей должно быть в нормальной коробке передач.

— Ну что, договорились? Я тебе подскажу, за кого болеть!

— Да знаю, — отмахнулся я, — за Кулхарда.

— Правильно! Понимаешь, у них с Шумахером сейчас поровну, а тут как раз разрешили трекшн-контроль.

— Что, конверсия на марше? — в дверях стояла бодрая и, по обыкновению, злая Маша. — Использование миномётов в мирных целях?

«Наверное, вместе с Гариком приехала, — сообразил я. — Что-то часто они стали вместе разъезжать».

— А знаешь, Гарик, я, пожалуй, посмотрю «Формулу». Мне тоже Шумахер нравится. И «Феррари» в целом.

Гарик надулся и пошёл переодеваться, а я — смеха ради — глянул на экран телевизора. «Милан» вёл 3:1.

20.

На сей раз от просмотра злополучной кассеты отвертеться не удалось.

Маша сказала: «Надо!», Гарик добавил: «Сесть!». Пришлось сесть и заново пережить не самое приятное приключение в жизни.

Какое-то время я смотрел вполглаза: мои товарищи по коалиции изучали тот фрагмент, который я подробно исследовал ещё утром. Ничего нового они не обнаружили, кроме разве что эпизода с усилителем. Оказывается, в какой-то момент Антиниколаич оттащил бедолагу в угол и начал ему там чего-то выговаривать. Тот растерянно вертелся и даже пытался оправдываться, но вскоре заткнулся и только понуро кивал головой в знак полного согласия и покорности. Потом вернулся к столу и стоял там как пришибленный.

Мудрый Гарик пояснил, что усилитель не разобрался в диспозиции и начал усиливать не только хозяина, но и меня: желания-то одинаковые, поди разберись, что к чему. Поэтому его и вывели из игры, дабы не наломал дров по тупости своей.

Но это все так, мелочи. Неумолимо приближался момент, когда «топор» бросит игру и займётся мной.

Вот, началось.

По всеобщему молчаливому согласию Гарик нажал паузу и разлил по бокалам. Себе — водки из запотевшего графинчика, мне чистого джина, Маше — чего-то сухого и красного.

Выпили. Хозяин квартиры тяжело вздохнул и нажал «Play».

Какие-то люди продолжают пытаться играть. Крупье профессионально невозмутим. Входят и выходят посетители. Но всё равно — композиционным центром картинки являемся мы с «топором». Как в штампованном голливудском боевике: главный плохой против главного хорошего сошлись в финальном мордобое.

Странный мордобой. Тихий. Ни тебе криков «кия», ни заброшенного сталелитейного завода. Просто стоят себе два человека и неотрывно смотрят друг на друга…

Да, жаль, что нельзя ощущения и мысли переносить непосредственно на плёнку. Такой фильмец получился бы — Тарантино спился бы от зависти.

Память услужливо воскрешает картинки, которые мне пришлось воображать с подачи этого маньяка. Сначала — маленькая девочка с личиком преуспевающего ангелочка. (Как она там оказалась? Детей в «Жар-птицу» не пускают, это сто процентов!) Вот она вскрикивает и подаёт на паркет. Кровь. Фонтан крови. Больше, чем может вместить в себя это прозрачное тельце. В тот раз меня едва не стошнило, но в реальность я этот бред так и не выпустил.

Следующая — беременная женщина. Резкий вскрик, глаза лезут из орбит, смертельная белизна кожи, агония. Тут я слегка дрогнул, не смог продублировать видение этого параноика до конца. На записи видно, как кое-кто из дам заторопился к выходу.

Дальше — смутно. Честно говоря, даже вспоминать и то противно. Кровь, мясо, трупы, калеки, извращения. Такое чувство, что «топор» специально затаскивал меня всё глубже и глубже в собственные болезненные фантазии. Помню, даже мысль мелькнула: а не показаться ли вам, милейший, хорошему психиатру — или их теперь называют психоаналитиками?

А на экране — все по-прежнему. Стоят себе два мужика и лениво рассматривают друг друга. Возможно, хотят познакомиться. В наш век повсеместного искривления ориентации — дело обычное. Окружающие деликатно не реагируют. Только за спиной у каждого торчит по мужику: при таком раскладе Гарик и Антигарик, транслирующие нам мысли, вполне сошли бы за ревнивых партнёров.

Стоп! Вот ещё одной дамочке плохо стало. Из зала не ушла, но присела на табуретку в уголок. Второй компенсатор спёкся. Помню-помню. На какое-то время мне действительно полегчало. Я даже позволил себе несколько расслабиться — опёрся рукой на краешек стола.

Видимо, на это движение среагировал и «топор». Крепко среагировал.

Похоже, я успел-таки выработать инстинкт самосохранения в особо извращённой форме. Мой слегка тренированный мозг, как только раздался первый аккорд боли, лихорадочно, панически, но зато предельно ярко— и главное, быстро — выдал на-гора все, чего стремился избежать: картинку падения, оглушительный звон в ушах, привкус крови на губах, паралич, ужас и болевой шок. Словно по клавишам огромного мазохистского органа пробежали пальцы моего воображения.

И, конечно. Маша. Не знаю, какую часть удара приняла она на себя тогда, но сейчас в кресле снова сидела мумия с пустыми пепельными глазами.

Трудно сказать, как выглядел я, но Гарик, окинув нас обоих оценивающим взглядом, в очередной раз нажал паузу и разлил по стаканам.

— Да ладно вам, всё уже прошло. Расслабьтесь.

Гарик ошибался. Всё было ещё впереди. По времени видика оставалось каких-то минуты три. По моим (и, я думаю, Машиным тоже) часам— лет десять. Гарик запустил воспроизведение, но картинка на это почти не среагировала.

Вот, значит, как это смотрелось со стороны. Весь зал, казалось, застыл в оцепенении. Они не слышали тех воплей, боли, ослепляющего ужаса, что бушевали в нас, — но даже лёгкого эха, отражения мыслей хватило для того, чтобы полностью парализовать каждого в радиусе двух метров.

Каждого, за исключением двух человек. Один — в стандартном тёмном костюме, со стандартной профессионально-незапоминающейся внешностью. Человек, возникший из ниоткуда. В руке у него «Макаров».

Второй — невысокий седоватый пожилой человек. Это Николай Николаевич. У него нет ничего, кроме самого себя. И это единственное оружие он использует полностью и наверняка. Он закрывает собою меня.

А я… Я в этот момент — как, впрочем, и обычно — думаю только о себе. Мне страшно, я очень хочу остаться Целым и невредимым. И два человека заслоняют меня: Маша от моего собственного неуёмного желания уцелеть и Николай Николаевич — от банального свинца. Я прячусь за это сухое и маленькое тело и радуюсь оттого, что стреляют не в меня, а в Николаича. Стреляют профессионально и изумительно быстро. Пять пуль. Шестая себе в висок.

Какого чёрта Гарик снова и снова крутит этот кусок? Издевается над нами с Машей? Вернее, только надо мной — Маша уже давно на кухне, спасается никотином.

— Не понимаю, — бормочет Гарик. — Ни черта не понимаю! Вот его нет — и вот он есть! Так не бывает. Так, посмотрим покадрово.

Ах, да, у него своя головная боль — нужно вычислить, откуда взялся парень с «Макаровым».

И не будем ему мешать. Пойду-ка и я на кухню. Кстати, а Николаич-то откуда взялся в зале?

21.

На уютном Гариковом диване я с каждым разом просыпался все позднее и позднее.

Нет, не подумайте, я с огромным удовольствием вернулся бы в «хрущёвку», но она оказалась квартирой Николая Николаевича и потому пребывала в опечатанном состоянии. Когда я заикнулся о месте прописки, мне было буркнуто только, что мне туда нельзя — в привычной манере, без комментариев. Возможно, они и правы — чем меньше я знаю, тем меньше смогу нанести вреда своим. Импровизация и самокомпенсация — щит и меч квалифицированного мастера сглаза! Вот те альфа и омега, вот та печка, та, если хотите, дудка, от которой должны плясать коммунары!

Крепко въелось в сознание, никакое бытие его не берёт.

Я глянул на часы. Да, пора. Через полчаса явится прислуга (она у Гарика действительно есть, но приходящая), негоже встречать её в постели. А вдруг она… Нет-нет, она пожилая, ворчливая, будет долго переспрашивать у меня, кто я и откуда, гундеть и жаловаться на безденежье. Такая толстая противная коровища.

Тем более вставать пора.

Преодолев первый потенциальный барьер, я обнаружил, что утро сегодня полно неожиданностей Первая стала приятной: она представляла собой телефон Nokia 3310, подержанный, но вполне сотовый. Записка, приложенная к нему, гласила: «Это пока твой служебный телефон. Сам старайся не звонить. В верхнем ящике стола — инструкция. Г.». Вот именно, «Г.», жадина-говядина: «старайся не звонить!» Зачем тогда вообще мобильник?

Вторая неожиданность тоже могла считаться приятной, но только потому, что исходила от Маши. Это тоже была записка, а вернее сказать, полномасштабное письмо-инструкция по использованию телепрограммы. На двух страницах, исписанных крупным, почти школьным почерком, мне предписывалось смотреть все прямые трансляции всех спортивных состязаний, и, что самое противное, лотерей. Чтобы не дать мне лазейки для халявствования, по каждой позиции Маша привела результаты, которых мне надлежало достичь.

В промежутках мне предлагалось заниматься с костями и картами — ну, это мы уже проходили. Изучив инструкцию пристально, я уважительно выпятил нижнюю губу Маша оказалась так основательна, как бывают основательны только женщины-руководители. Примерно раз в полтора часа у меня были паузы по 10—15 минут, а с 13.45 по 14.20 предполагался, видимо, перерыв на обед.

День обещал быть продуктивным.

Очевидно, Маша всерьёз заботилась о нашей общей безопасности и намекала, что теперь большая часть ответственности за мои художества ложится на меня самого.

Отлично. Я на самом деле люблю, когда мною толково руководят. И вообще, теперь и у меня появилось какое-то подобие планомерной полезной деятельности.

Цели поставлены, задачи очерчены, за работу, товарищи.

Я с радостью окунулся вначале в ванну, а затем и в работу.

Даже приход прислуги (естественно, миниатюрной и складной) не выбил меня из рабочей колеи. Вернее сказать, борозды, потому что пахал я без дураков.

Так прошло три дня. Я понял, как соскучился по нормальному рабочему дню, по человеческому расписанию, которое можно ругать, можно обманывать в мелочах, получая от этого злорадное удовольствие — но зато в конце дня имеешь полное право сказать себе: «Все, сегодня я сделал всё, что нужно, пора и отдохнуть!

Хорошо было и то, что у меня — впервые за долгое время — всё получалось. Я научился творить судьбу по рецепту Родена, отсекая все ненужное. Я научился подходить к решению любой задачи в самом мрачном расположении духа, а заканчивать — в ранге победителя. Я научился искренне считать себя неудачником только для того, чтобы выигрывать в лотерее. Я научился не радоваться победе до самого последнего мига — когда она уже не трепыхается у тебя в руках, а лежит, оглушённая, в садке. И ещё я научился быть в постоянной боевой готовности проиграть, чтобы всегда выигрывать.

Последнему меня, кстати, обучил не кто иной, как Гарри Семёнович со своей любимой «Формулой» Это вообще очень занимательная история.

Представляете, лежит человек (то есть я) в полпервого ночи, отсыпается после продуктивно проведённой недели (то есть трёх дней), и вдруг его рывком поднимают с дивана с характерным рявком: «Куда спать? Ты забыл, что сегодня гонка? Старт через три минуты».

Я-то ничего не забыл, хотя и не помнил тоже ничего, потому что ничего не соображал. Но мне быстро изложили суть дела и в кратких, но ёмких выражениях потребовали отработать тот хлеб с маслом, который я тут у него жру.

Задачка была пустяковая. Нелюбимый Гариком Кулхард на старте был третьим (а все потому, что Гарик сам начисто забыл о вчерашней квалификации, и я, естественно, никак и ни в чём не мог ему помешать). И цель моя состояла в том, чтобы не дать Кулхарду шансов.

Дальше произошла драма в трёх актах.

Акт 1.

Г_а_р_и_к. Они уже стартуют, ну, сделай чего-нибудь!

Я. Хорошо. (Пауза.) Все, он заглох. Я могу идти спать?

Г_а_р_и_к. Отлично! Умница. Теперь, даже если он и поедет, то только с последней позиции. Тогда даже при хорошей скорости он будет идти в траффике…

Я. А можно я всё это завтра узнаю?

Г_а_р_и_к. Не вопрос. Иди, конечно! А может, посмотришь?

Я. Спокойной ночи.

Акт 2.

Г_а_р_и_к. Андрей! Андрей! Слышишь, Андрей! Я так и думал, что ты не спишь.

Я. Что, опять что-то с Шумахером?

Г_а_р_и_к. С ним всё о'кей. Идёт первым.

Я. Кулхард?

Г_а_р_и_к. Семнадцатый.

Я. Так чего тебе?

Г_а_р_и_к. Гонка классная. Я думал, ты посмотреть захочешь.

Я. Захочу, но завтра.

Г_а_р_и_к. Ладно, коснётся.

Я демонстративно сплю.

Акт З.

Г_а_р_и_к. Вставай! Пожар! Шухер! Шумахер! Наших бьют!

Я. Что? Который час?

Г_а_р_и_к. Пять кругов осталось! Хаккенен обгоняет Шуми на семь секунд, а у того что-то с двигателем! Полный кандипупер! Он же не доедет! Это же все!

Я (одеваясь, бреду в комнату с телевизором) Короче, что нужно?

Г_а_р_и_к . Нужно, чтобы Шумахер до финиша дотянул!

Я. Сколько осталось?

Г_а_р_и_к. Три с половиной круга.

Я. Угу.

Некоторое время действующие лица пребывают в молчании.

Г_а_р_и_к (несколько успокоившийся). Ну всё, второе место в кармане. (После паузы.) Андрюша, а как насчёт первого?

Я. Имей совесть!

Г_а_р_и_к. Мобильник заберу.

Я. Это шантаж.

Г_а_р_и_к. Это жизнь. Всё равно ты весь день дома. На кой бес тебе мобильник? Кстати, последний круг.

Я. Свинья ты, свинья!

Г_а_р_и_к. А ты… Оба-на! Горит! Двигатель горит! Спёкся Хаккенен. Дай я тебя поцелую!

Я. Побрейся сначала. (Задумчиво.) А может, его взорвать?

Г_а_р_и_к (испуганно). Ты чего? Зачем? Хороший гонщик. И вообще, живой человек.

Я. Ну теперь-то я могу поспать?

Г_а_р_и_к. Обожди, сейчас Шумахер финиширует… Все, иди. Спасибо.

Я. Пошёл ты!

Занавес.

22.

В это же воскресенье произошло ещё одно судьбоносное событие — я решил поговорить с Машей по душам. Есть такое старинное русское слово — «объясниться». Так вот, я решил объясниться.

Как и ожидалось, разговор прошёл совсем не так, как ожидалось.

Начал я с вопроса, который мучил меня давно:

— Маша, а почему ты вертишься вокруг Гарика всё время? Муж не ревнует?

На что получил ответ, который полностью развалил весь план-конспект разговора:

— А это он и есть.

Я был не готов. Я снова чувствовал себя идиотом. Мелькнула спасительная мысль: если я постоянно буду чувствовать себя идиотом, то в силу природных способностей «отбойника» наверняка превращусь в гения. Но мысль эта принесла облегчение только на секунду Буду я гением или нет, это ещё дожить надо, а вот идиотом меня выставляют прямо здесь и сейчас.

Но Маша— добрая девочка. Поиздевавшись молчанием ровно столько, сколько требуется для получения удовольствия, она уточнила:

— Гарик — мой бывший муж. Хотя формально мы не разведены.

Это существенно облегчало дело, но совершенно не помогало развить разговор в нужном мне направлении. А ведь я так хорошо все придумал!

И тут на кухню заявился сам бывший супруг.

— О чём секретничаем?

— О нашей с тобой неудачной семейной жизни.

— Нашли тему, — сразу помрачнел Гарик. — Поговорили бы лучше о Николаиче.

— С Николаичем всё в порядке… — начал было я, но меня тут же перебил Гарик, которому явно не хотелось развивать щекотливую тему:

— Конечно, нормально, лежит себе человек в реанимации, весь изрезанный дежурными хирургами!

Но я продолжал гнуть свою линию, чтобы хоть как-то выбраться из патовой ситуации, в которую сам себя загнал:

— Николаич — это моя забота Я ему четыре раза в день — в соответствии с графиком — желаю всяческих бед, нагноений и прочего сепсиса. Так что теперь это дело времени. Мне интересно, почему вы от меня скрывали ваши взаимоотношения?

Как ни странно, моя тирада задела за живое не Гарика, а Машу:

— Никто ничего от тебя не скрывал. Как только вы изволили задать прямой вопрос, тут же был дан прямой ответ.

— А в самом начале? — не унимался я. — Зачем ты с порога начала мне рассказывать про какого-то мужа, который тебя где-то ждёт? Он же сидел рядом!

Похоже, Машина невозмутимость окончательно дала трещину:

— Ну а что мне было говорить? Ты так на меня пялился, что пришлось сразу ставить тебя на место. В моей жизни был уже один… экстрасенс.

— Два экстрасенса! — взвился на сей раз Гарик. — Два! Под одной крышей. Причём один из них постоянно окружает заботой второго! Представляешь, три года — и ни одной проблемы! Я уже на своём «бимере» только что в столбы не врезался — ни царапины! Бизнес — как по маслу! Здоровье — богатырское! Пальцем пошевелить не давали без полного и всеобщего контроля— Кто же это выдержит?!

— А сам? — Маша медленно, но неотвратимо покрывалась красными пятнами. — Кто тебе давал право постоянно копаться в моих мыслях! Я взрослый человек! Я имею право на свою личную жизнь, на свои секреты, в конце концов!

— На своих друзей, — ехидно продолжил Гарик.

— И на друзей тоже. И на подруг! И никто не позволял тебе постоянно дразнить меня!

— А кто тебе позволял постоянно обо мне заботиться? Я тоже взрослый человек, я тоже имею свои права — например, право на ошибку! Завела бы себе ребёнка и заботилась бы о нём, сколько угодно!

Даже я понял, что Гарик использовал запрещённый приём. Любая нормальная женщина после подобного должна была разрыдаться в три-четыре ручья. Но не Маша. Эта железная леди, которая к окончанию разговора приобрела совершенно свекольный цвет, просто ушла. И совершила-то при этом всего три хлопка, правой — по физиономии Гарику, левой — по физиономии мне и входной дверью — по косяку.

Слегка зажмурившись, я обернулся к оскорблённому супругу, ожидая добавки, но Гарик выглядел на удивление спокойным и задумчивым:

— Хороша, правда? Как Багира в мультике про Маугли. Помнишь, как она дралась с бандерлогами? Левой-правой, левой-правой! Красота! Но жить в одной квартире с заботливой пантерой… Я предпочитаю более домашние породы кошек. Ты куда?

— Тренироваться, — буркнул я и включил телевизор.

23.

На следующий день мы прямо с утра съездили к Николаичу и возвращались оттуда приподнятыми и приободрёнными.

Вернее сказать, приподнятыми и приободрёнными возвращались только Маша с Гариком. Они в десятый раз пересказывали друг другу подробности визита с таким пылом, как будто были в больнице порознь. Гарик то и дело кидал руль и в очередной раз показывал, как смешно ходит наш вождь и учитель, придерживая себя за живот.

— Точно! — прямо подскакивала на сиденье Маша. — А врач ещё говорит: «С такими ранами люди по полгода не встают с постели, а ваш скоро за медсёстрами бегать начнёт!».

— А что, — соглашался Гарик, — Николаич мужик ещё хоть куда! Опять же ранение героическое — пулевое в грудь. Сестрички, небось, так и вьются.

— Точно-точно! Там одна такая полненькая все выпытывала, не дочка ли я, а я говорю: «Нет, а что?».

И Гарик с Машей в очередной раз залились радостным детским смехом.

Я старательно рассматривал пейзаж.

— Эй, Андрей, ты чего приуныл? — спохватилась наконец Маша.

— Устал, — обиженно буркнул я и демонстративно стал разглядывать соседний «ниссан» с вызывающей надписью «Технологическая».

Я и в самом деле вымотался за время похода в больницу. В отличие от остальных, мне ни на секунду не удалось порадоваться за Николаича. Те полчаса, что выпросили Гарик с Машей у врачей (не бесплатно, как я понимаю) стали для меня настоящей мукой.

Вот пофартило мне с паранормальными способностями. «Отбойник»! Мать меня так.

Постоянный самоконтроль. Управляемая параноидальная мизантропия.

Ни одной доброй мысли в адрес Николаича!

Ни одного искреннего пожелания здоровья!

Все воображаемые ужасы реабилитационного периода в одном флаконе!

И Машка тоже хороша — могла бы хоть на секунду прикрыть.

— Сволочи вы и халявщики! — неожиданно даже для себя самого брякнул я.

— Жалеем себя? — невинно поинтересовалась у меня Маша.

— А как же, — жизнерадостно мотнул головой наш бравый водитель, и «бимер» послушно вильнул по дороге, вызывая оживлённую (хотя и не слышную из-за рёва клаксонов) матерщину соучастников дорожного движения.

Я мрачно и сосредоточенно посмотрел на Гарика, прекрасно сознавая, что именно он сейчас прочтёт в моём взгляде. Гарик прочёл и мгновенно заёрзал на сиденье:

— Ты там полегче, машина только из ремонта.

— Правда, Андрюша, поаккуратнее со своим… даром, — подключилась Маша.

— Даром? — я просто задыхался от злости. — Если я правильно помню словарь Ожегова, «даром» — это значит «бесплатно»?

— «Даром» — это значит «в подарок» — спокойно ответила Маша, разглядывая что-то там вдали за рекой. Ну естественно, теперь-то она и о своих способностях вспомнила. Компенсирует. Боится, что раскокаю всех о стену вместе с машиной. И раскокаю, мне это запросто — простым, но искренним пожеланием долгой счастливой дороги без единой поломки! И никакая Маша меня не заблокирует — сама признавалась.

— Ой, спасибо за подарочек! — продолжал истекать ядом я. — Ой, одарили! Кому в ножки бухнуться, кому ботинки расцеловать?! И вообще: с кем решить вопрос о возврате и обмене ненужного дара на что-нибудь более подходящее? Хорошо вам…

— Лучше некуда! — с излишней резкостью перебил меня Гарик. Он уже не веселился. Его ухмылка сильно напоминала оскал орангутанга. — Живём себе припеваючи, без всяких проблем!

— Конечно, припеваючи1 — подхватил я. — Ходим себе по казино, мыслишки чужие подглядываем! И на ворованных мыслишках денежки гребём лопатой.

Какое-то время мы ехали молча. Потом Гарик горько — непривычно для себя горько — усмехнулся и глухо проговорил:

— Попробую объяснить для тупых. Представляешь: идёшь ты по улице — а все вокруг голые. Как тебе такая «халява»?

Я продолжал из чистого упрямства:

— Кайф! На девчушек бы насмотрелся!

— Оптимист. Выгляни в окошко! Они и в одежде-то редко глаз радуют, а уж без — одна на тысячу, да и то если профессионалка. Извини, Маша, я не о присутствующих. А с голыми мыслями и того противнее.

Я только фыркнул. Мне нравились практически все встречно-поперечные девчушки, и я не имел бы ничего против, если бы они обходились без всякой одежды.

— Это все от длительного воздержания, — язвительно прокомментировал Гарри Семёнович мои скабрёзно-гривуазные фантазии. — Потешишься с ними недельку-другую, вот тогда мои слова и вспомнишь.

— Не нравится — не смотри, — я просто чувствовал себя обязанным ни с кем и ни с чем не соглашаться.

— Не смотреть — это запросто, — усмехнулся Гарик. — А если глаза не закрываются? Если со всех сторон прёт такое кино интересное, что тошнить начинает?

Я вдруг понял, что наступил на больной мозоль неунывающего воротилы шоу-бизнеса. Не скажу, что это сделало меня более тактичным.

— Так уйди в пустынь! Или просто за городом прогуляйся. Или островок себе купи Багамский — денежек, поди, хватит.

Гарик резко развернулся ко мне, но встретился взглядом с Машей и снова вернулся к управлению недавно починенным автомобилем. Некоторое время мы ехали молча, отрешённо наблюдая, как наша «пятёрка» нагло подрезает всё, что шевелится, причём безо всякой на то необходимости.

— Успокойся, Гарик, — подала голос мудрая в своём милосердии Маша. — Ему и правда хуже, чем нам. Поэтому сильные «отбойники» так редко и попадаются.

— Ну, вы тоже редкие! — продолжал ёрничать я. — Только вы — редкие сволочи! А в остальном — нормальный телепат с нормальной… Уж даже и не знаю, как там тебя по научному, извиняй!

— Ничего-ничего, — криво улыбнулась Маша. — Научного термина для компенсатора не придумали пока. И, видимо, никогда не придумают.

От меня ждали вопроса «Почему?», и я не удержался, задал его:

— И почему же?

— Да просто все женщины по природе своей — компенсаторы. Это естественная функция женщины — сохранять «статус кво». Биологию в школе проходил?

Гарик досадливо поморщился. Похоже, разговор этот он слышал уже не раз:

— Сейчас начнётся: «Х-хромосомы», «Y-хромосомы»…

— Вот именно! — с вызовом отозвалась Маша. — Женская, то есть Х-хромосома, гораздо устойчивее к мутациям, чем мужская — которая Y.

— «Служить компенсатором заложено в самой женской природе», — насмешливо продекламировал Гарик. — Только вот что ж так много баб несчастных-то? Чего вы себе не накомпенсируете какого-нибудь полного счастья и жуткой удачи?

Похоже, на сей раз завелась Маша:

— Как? Откуда мы его «накомпенсируем»? Мы же умеем только стабилизировать, а не генерировать! Конечно, если из мужика энергия прёт во все стороны, это плохо, вернее, это тяжело — но тут хоть можно как-то эту энергию перераспределить, направить в мирное русло. А если он весь вечер на диване? Или его вообще нет? А ты хоть представляешь себе, каково это — все пропускать через себя? Все! Всю вашу дурь и блажь!..

— Я всегда говорил, — заключил Гарик, — все бабы — энергетические вампиры!

— А все мужики — самовлюблённые кретины!

Маша надулась и отвернулась к окну, демонстрируя позу «тронешь — прибью!». Но я всё равно не удержался и дёрнул её за рукав:

— Машка, а Машка? А почему тогда настоящих компенсаторов мало? Ну таких, которые понимают, что они компенсаторы?

— А кто их научит? — буркнула носительница сокровенного умения. — Мужики только собой интересуются. О телепатах да экстрасенсах на каждом углу вопят, институты строят, диссертации защищают… друг от друга. Потому что мыслечтение — способность почти исключительно мужская. А о компенсаторах… Да ты сам заметил — даже термина научного для нас не придумали.

— Для «отбойников» тоже не придумали, — примирительно заметил я.

— Это потому, что сильный «отбойник» до твоего возраста почти никогда не доживает, — как всегда, оптимистично заметил Гарик.

— Но я же дожил.

— Ну и как, доволен? — ехидно поинтересовался он, но тут же, вспомнив про отремонтированную машину, торопливо заметил: — Ты по этому поводу в следующий раз с Николаичем пообщайся. И старику радость — он вообще любит на эту тему распространяться.

В машине снова установилась тишина, но на сей раз спокойная и исполненная серьёзных размышлений.

«Вот ведь сволочи! — удивлённо подумал я. — Отвлекли-таки меня от невесёлых дум. А с Николаичем прямо завтра поговорю».

Но следующего сеанса общения со специалистом по паранормальным явлениям мне пришлось ждать очень долго.

24.

Разговор о наших ближайших планах на совместную жизнь Гарри Семёнович начал ещё при подъезде к дому (Машу мы к тому времени уже высадили):

— Николаич ещё какое-то время проваландается в больнице. Месяц, как минимум. Квартира его пока опечатана. Надо бы тебя на это время куда-то поселить.

Заметив, что я надулся. Гарик усмехнулся:

— Ты же сам вычислил единственный способ отдыха для меня — побыть где-нибудь в полном одиночестве. Тут за день так накувыркаешься, придёшь домой — там ты сидишь. Девушку — и ту привести некуда. Так что снимешь себе квартирку где-нибудь неподалёку, будешь приходить «Формулу» смотреть, ага?

— Ага-то оно ага, — задумчиво произнеся, — да вот только с финансами у меня…

— Ну, с финансами у всех… — лицо Гарика приняло привычно-озабоченное выражение.

Почему-то все обеспеченные люди сразу скучнеют, как только им приходится тратить деньги. Даже совсем маленькие деньги. Наверное, поэтому они и становятся обеспеченными.

— Я отработаю. — неприлично горячо начал тараторить я. — У тебя ведь есть какие-нибудь вакансии?

— Надо подумать, — скривил физиономию Гарик, и у меня возникло стойкое ощущение, что он уже обо всём давно подумал.

Мысль я отогнать не успел, и Гарик тут же подозрительно начал на меня коситься. Как с ним люди переговоры ведут? Хотя они ведь не знакомы с Гариковыми талантами, а мне приходится постоянно об этом помнить. Но не думать. Или думать, но быстро, чтобы не заметил.

Я даже вспотел, пытаясь не думать о том, что нужно не думать, но тут, слава богу, у Гарика зазвонил мобильник. Он жестом профессионального фокусника выхватил телефон из кармана и провёл краткий, но полный невысказанных эмоций разговор:

— Да? Узнал. Что случилось?.. А тогда что… Понятно. Что? Ясно… Ясно… Долго?.. Я скажу. Хорошо, возьму… Сколько? А не многовато?.. А приходить можно?.. Чего?.. Не понял… Ага… Это точно не опасно? Ну, хорошо. Счастливо подумать.

Когда эта отрывистая беседа подошла к концу, вид у владельца казино «Жар-птица» стал адекватен названию заведения — то есть Гарик сильно напоминал Ивана-дурака до встречи с халявой. И комментарии он выдал соответствующие:

— Тут, это… Короче, Николаич решил немного подумать. Проблема, говорит, сложная. Много, этих… логических неувязок. Короче, он думать будет. Сильно.

— Ну и что? — удивился я. — Чего ты так напрягся? И зачем он звонил? Он всегда звонит тебе, перед тем как сильно подумать? Эй! Ты меня слышишь?

Гарик вздрогнул и наконец сфокусировал взгляд на мне:

— Он сильно думать будет. Он в кому впадёт. Он в коме будет думать. Потому что думать надо очень сильно.

Теперь уже я чувствовал себя реинкарнацией Ивана-дурака:

— То есть Николай Николаевич боится, что из-за сильного думанья он впадёт в кому?

— Он не боится, он co-би-pa-ет-ся впасть в кому, чтобы лучше думалось.

— А что, так можно?

— Ну вот, — Гарик развёл руками. — Оказывается, можно.

Мы помолчали. Гарик без видимой нужды открыл и закрыл стенной шкаф-купе.

— А чего ещё Николаич говорил?

— Ещё? Ещё велел тебя, дурака, на работу взять. И даже зарплату назвал.

— Большую? — оживился я.

— Завышенную, — недовольно буркнул Гарик. — Вот ведь народ! Его, можно сказать, наставник и спаситель в кому впадает, а он о деньгах заботится!

— А ты, стало быть, не заботишься?

— Короче, Склифосовский. Завтра день тебе на поиск квартиры, — Гарик критически оглядел мою джинсовую одёжку и полез в карман за бумажником, — и покупку нормального костюма. Вот аванс. Послезавтра в ночь — дежуришь. Дежурства — через две ночи на третью. Но телефон чтобы постоянно с собой носил и не отключал: даже днём может случиться аврал.

— А кем работать-то? — поинтересовался я, с удовольствием изучая размер аванса.

— Кем-кем… Отбойником. Ты же больше ни бельмеса не умеешь, — Гарик на секунду задумался и немного посветлел лицом. — Заодно Мишку Полтораки выпру. Зажрался, сачкует постоянно. Да ещё и поигрывает втихаря. Кстати, имей в виду: теперь для тебя азартные игры — только под угрозой расстрела. Ни в «Птице», ни у соседей, ни в преферанс, ни в лото. И ещё… Хотя ладно, послезавтра вечером проведу полный инструктаж. Сваргань какого-нибудь чаю. А я пока позвоню.

— Гарри Семёнович! — невинно поинтересовался я. — А «Формула-1» — это азартная игра?

— «Формула»? — задумался было Гарри Семёнович, но тут же сообразил, к чему я клоню, и погрозил мне пальчиком. — Это не игра. Это спорт мужественных пилотов и соревнование талантливых конструкторов. Алло? Маша? Тут Николаич решил в кому впасть, чтобы подумать немного…