Часть 3. БОЙ ТЕНЕЙ.

Кто не сбивался, не придёт к уму. Гёте “Фауст”

1.

Бывший главврач, а ныне глава губернской оппозиции поднял бокал с прозрачным, как свежий цветочный мёд, пивом. Емельян Павлович ожидал, что последует очередной тост за наступающий Новый год, “год честных и справедливых выборов”, но услышал:

— Ну, Палыч, давай за независимость!

Бокал был не первым, а предшествовали ему рюмки, поэтому слово “независимость” прозвучало невнятно.

— За что? — спросил Леденцов.

— За нзвисимсть! — повторил главврач. — Центра от реги… То есть регионов от центра. Капитала от власти. Мужа от жены!

Емельян Павлович согласно поднял свой бокал. Про жену — это в его огород, но Леденцов не злился. Он и раньше-то был незлоблив, а теперь… Емельян Павлович аккуратными глотками вливал в себя ледяную жидкость и думал о диалектике природы: холодное пиво вливается в горячего Леденцова, который сидит в тёплом предбаннике, а за окном — лютая стужа. Круг замкнулся.

— Слушай, — главврач-оппозиционер оторвался от бокала с довольным пыхтением, — нужно помочь плитичскому процессу!

— Опять Глинского выделить?

Глинский (лингвист Сергей Владиленович) вот уже полгода, с мая, батрачил на оппозицию, хотя и числился в штате “Мулитана” менеджером по рекламе. Образование и специфический жизненный опыт открыли в нём талант спичрайтера. Это нерусское слово в применении к Глинскому означало “сочинитель разговоров по душам”. Речи, которые он порождал, ценились за простоту, доходчивость и щемящую искренность. Правда, главврач умудрялся превращать эти шедевры разговорного жанра чуть ли не в похабщину. Он никак не мог выучить текст наизусть и пытался восполнить пробелы своими словами. В стрессовой ситуации он выстраивал слова в своём, неповторимом, порядке. Например, строчку “…к нам приходят разные люди со своими проблемами” главврач на лету переделал в “…приходят к нам всякие и жалуются”.

Но на сей раз лидеру оппозиции нужен был не спичрайтер. Ему нужны были деньги. Емельян Павлович даже сквозь хмель почувствовал это по особенной сердечности собеседника.

— Да мне твой Глинский… в бок не упёрся. Необходимы наличные средства. Надо поддержать неимущие слои населения перед праздником.

Важность темы даже исправила артикуляцию главврача.

— А знаешь, — сказал Леденцов, — ты ведь не главврач. Ты главвраг.

Видя ошеломлённость собеседника, Емельян Павлович пояснил:

— Ты ведь лидер оппозиции? Значит, лидер врагов власти. То есть главвраг.

— Ну, пускай. Главвраг. Хорошо. Денег дашь?

— И где я тебе наличку возьму? Раньше не мог сказать? Четыре дня до Нового года.

Главвраг, который снова приложился к бокалу, едва не захлебнулся от возмущения.

— Я ещё месяц назад! Ты вспомни: сколько я звонил? Что ты мне обещал? “Потом обязательно”. Вот оно, потом. Обещания нужно исполнять.

Леденцов с сомнением покачал головой.

— Что, — рыкнул главврач, — опять с женой будешь согласовывать? Ты мужик или что? Решения должен принимать ты, а не баба. Женское дело -детей рожать.

На что Емельян Павлович ответил:

— А ещё можно назвать тебя попазиционер. Вон какая у тебя задница.

На этом беседу пришлось прервать, потому что из парилки высыпали прочие участники мальчишника, а при них о деньгах говорить не стоило.

Денег назавтра Леденцов не дал. Разговора с Катенькой Даже не попытался завести, осознавая всю бессмысленность. А без неё, хоть и был генеральным директором с правом подписи и печати, такие вопросы он не решал. И прочие другие тоже не решал. Емельян Павлович в последнее время вообще не принимал деятельного участия в делах фирмы. Себя он утешал тем, что “Мулитан” — отлаженная организация, которая не нуждается в мелочном администрировании.

Но самый последний курьер знал, что генеральный сидит под каблуком энергичной жёнушки. В последнее время деловые партнёры с ним почти не общались — только на стадии подписания договора. Леденцов подозревал, что некоторые бумаги Катенька подмахивает за него, но ничего против не имел. Его вообще все устраивало.

Тень боя, а вернее, вязкая копоть апатии окутывала его и не давала ни на чём сосредоточиться. Леденцов смутно помнил, как прошло окончание весны, все лето и большая часть осени. Целыми днями он читал в Интернете новости и анекдоты, а когда надоедало — раскладывал бесконечные пасьянсы.

Катенька же развернулась. Похождения со стрельбой в казино и последующие события что-то перещелкнули в ней. На перрон родного города вышла не капризная и легкомысленная девица, а целеустремлённая бизнесвумен. Правда, первое время целеустремлённость её была несколько хаотична — госпожа Леденцова бросалась то в “Гербалайф”, то в торговлю недвижимостью. Но однажды она появилась в “Мулитане” (что-то покупала из оргтехники), сунула повсюду свой носик с горбинкой, а вечером заявила супругу:

— Что это за организация дела? Почему нет перспективного планирования? И что ты там делаешь целыми днями, всё равно ведь не руководишь!

Никто уже не помнил, на какую должность оформил её Емельян Павлович (однажды он из любопытства посмотрел штатное — Катенька значилась “менеджером по маркетингу”), но довольно быстро жена стала исполнять функции зама, а с течением времени — и самого директора.

Недовольные были, но скоро закончились. Большинство ушло по собственному желанию, в частности секретарша Оленька, которая с первых же минут невзлюбила жену директора и пользовалась яростной взаимностью. Остальные притихли. Хрупкая девушка с крашеной чёлкой умела чётко ставить задачи и жёстко спрашивать за их выполнение. Её стараниями “Мулитан” больше не участвовал в рискованных сделках, которые когда-то обеспечили ему статус и жирный кусок рынка. Зато у фирмы появилась репутация “твёрдой”. А “твёрдой” фирме не пристало ввязываться в тёмные делишки местных политиков.

2.

И всё-таки разговор с главврагом имел свои последствия. Он оказался миной замедленного действия, которая начала отсчёт в канун Нового года, а бабахнула в середине февраля.

Леденцову в душу, на самое её дно, запала фраза “Женщина должна рожать”. Он был уже не юноша (хотя и считался “молодым бизнесменом” — сороковника ещё не разменял). Самое время задумываться о потомстве. Емельян Павлович перестал раскладывать пасьянс и часами размышлял о будущем сыне. Или дочке — неважно. Леденцов Раньше видел, что такое грудной ребёнок, поэтому традиционных мужских иллюзий не питал. Например, отдавал себе отчёт, что первые несколько лет жизни дитя занимается только тем, что доставляет мелкие проблемы. И только потом проблемы становятся крупными.

Идея продолжения рода тонизировала Емельяна Павловича. Как противотуманная фара, она пробивала густую мглу безразличия, царящую в мозгу Леденцова. Он снова начал оживать, интересоваться делами фирмы, однажды даже предложил что-то рискованное.

— Емельян Павлович, — заметила жена (беседа происходила при подчинённых), — это может привести к серьёзным проблемам.

— Не приведёт. А в случае успеха…

Минуты две Катенька выслушивала доклад о перспективах, и лицо её заострялось всё сильнее. Когда Леденцов дошёл до прямого выхода на американских производителей, супруга вдруг повела себя, как в старое доброе время, — закрыла лицо руками и бросилась из кабинета.

Когда она вернулась с красным от слёз носом, за совещательным столом сидел только Емельян Павлович.

— Катенька, — он обхватил жену покрепче и принялся шептать на ухо, — солнышко моё! Ты чего так расстроилась? Не хочешь, так не будем в это ввязываться. Действительно, авантюра.

Леденцов шептал, гладил её по жёсткой от лака причёске и всё сильнее прижимал к себе. Скоро головка Катеньки оказалась у него едва не под мышкой. Обычно в этом уютном месте госпожа Леденцова быстро успокаивалась и начинала бурчать. Но, видно, слишком долго не удавалось Катеньке поплакать. Вместо того чтобы бурчать, она начала тоненько подвывать.

Попыталась заглянуть секретарша (теперь её звали Оксана), но увидела только кулак Леденцова, который он показал из-за спины супруги. Кулак девочка истолковала верно, и больше дверь в кабинет не открывалась до самого обеда. К этому времени Катенька иссякла. Емельян Павлович уже ни о чём не говорил, не шептал, а просто стоял и гладил родную шевелюру. А заодно нюхал её. “Как пахнет интересно, — подумал Леденцов, — чем-то дорогим и свежим”.

Катенька издала прерывисто-протяжный вздох. Ещё по добрачным отношениям Емельян Павлович знал, что это финальный свисток. Теперь можно поговорить спокойно. Леденцовы оторвались друг от друга и посмотрели супруг супругу в глаза.

— Я тебя люблю, — начал муж. — Эй! Ты чего это? Опять?

Жена торопливо замотала головой, ловко выудила из мужниного кармана платок и с чувством высморкалась.

— И как ты работать собираешься? — Леденцов решил попробовать стиль “строгий, но добрый начальник”. — А ну марш домой, приводить себя в порядок! И знаешь что? Я тебя сам отвезу. А по дороге заедем и что-нибудь съедим.

Катенька снова замотала головой. И снова молча.

— Хорошо, — согласился Емельян Павлович, — просто погуляем по парку.

И неожиданно ляпнул:

— А давай ребёнка заведём.

Катенька оцепенела. Только глаза её шарили по Леденцовскому лицу в поисках насмешки. Насмешки не было. Может быть, немного смущения от собственных слов и чуть-чуть неуверенности. Катенька ринулась к мужу так, что едва не сбила его с ног. Она всё ещё не говорила ни слова, но целовала его, как бешенная. И только когда выдохлась, сделала шаг назад и сказала, держа Леденцова за руки:

— Я вчера была у врача.

— Что? — Емельян Павлович был навылет выбит таким поворотом разговора. — Ты заболела? Что-то серьёзное?

— Очень, — сказала Катенька и жалобно улыбнулась, — у нас будет ребёночек.

И нижняя её губа в очередной раз мелко-мелко затряслась.

3.

Ещё несколько недель клиенты по привычке звали к телефону Екатерину Владимировну, но Катенька с безмятежностью Девы Марии объясняла им, что “этот вопрос исключительно в компетенции директора”.

Леденцов воспрял. Он чувствовал себя отдохнувшим и полным идей. Правда, у Емельяна Павловича хватило ума сохранить методичность в деятельности фирмы, которую ввела Катенька, но теперь он добавлял к ней лёгкой сумасшедшинки. Сотрудники заражались директорским оптимизмом. Это было нелегко — в феврале-марте на самого энергичного сотрудника нападает зимняя ипохондрия на фоне весеннего авитаминоза.

Катенька прилежно выполняла диспетчерские функции, проверяла планы и готовила себе смену. Новость о грядущем прибавлении в семействе волшебным образом распространилась по небольшому городу. Все партнёры по мужской линии находили повод игриво подмигнуть Леденцову или с особенным выражением лица пожать ему руку — в зависимости от степени знакомства. Их супруги или редкие здесь женщины-руководители резко переменили своё отношение к Катеньке. Раньше они единодушно на неё шипели (“Крутит мужиком, выскочка!”), теперь — также единодушно ворковали над ней. Маргарита Станиславовна, руководитель продаж конкурирующего предприятия “Хай Текнолоджик Маркет”, на восьмое марта собственноручно дозвонилась до Кати и полчаса поздравляла её по телефону. Емельян Павлович, посмеиваясь про себя, пришёл к выводу, что беременная выскочка выскочкой не считается.

Сам он просто летал. Он где-то читал о таких методиках тренировки, когда спортсменам на ноги, на руки — везде, где можно и нужно, — вешают груз. Бедолаги привыкают к такой тяжёлой жизни, а на соревнованиях снимают с себя вериги и бьют рекорды, как Кличко грушу. Что-то подобное происходило и с Леденцовым. Сжатая пружина распрямилась. Мастера силы выпустили на волю.

Правда, окончание “заморозки” имело и свои отрицательные стороны. Теперь сцена в казино возникала в памяти ярко и в неприглядных подробностях. Приходилось признаться хотя бы самому себе, что все воображаемые Ужасы и кошмары появились именно из его, леденцовского подсознания. И вызваны они были его, леденцовским страхом. Мастер сглаза Гринев гасил их по инерции, просто из принципиального противоречия, но все равно получалось, что Леденцов — плохой, а Гринев — вроде как спаситель. Емельян Павлович очень переживал, пару раз даже напивался от огорчения, однако однажды понял, кто виноват в происшедшем. Конечно, Портнов! Хитрый лис так ловко его накрутил, подготовил, заставил в нужный момент раскрыться! Был ещё, правда, вопрос: “А зачем это нужно Портнову?”. От него Леденцов ответа не искал, ограничившись банальным: “Потому что сволочь!”.

Это был единственный минус выхода из апатичного состояния. В остальном всё складывалось на редкость удачно. Емельян Павлович (под косыми взглядами конкурентов) принялся прокладывать прямой канал поставок из Америки и Германии. Московские оптовики как раз были заняты дележом рынка и манёвр “Мулитана” проморгали. Местное начальство и фискальные органы выжидательно принюхивались — осенью намечались губернские выборы, где все шансы на победу имел бывший главврач. “А они с Леденцовым, — говорили люди друг другу, — ну, вы понимаете…”. Даже если кто-то не понимал, то делал компетентные глаза и кивал со значением.

Всего за два с половиной месяца — с марта по май — Емельян Павлович так далеко продвинулся в переговорах с акулами заокеанского империализма, что его даже пригласили на недельку в Нью-Йорк — обсудить дела лично. Леденцов попытался реанимировать институтские навыки в разговорном английском, потом расслабился и решил нанять переводчика.

Каково же было его изумление, когда одним из кандидатов на собеседование оказался Саня. По документам он значился как Леоновский Александр Владимирович. Смотрел он уже не волком, а крепко побитой собакой.

— Извините, Емельян Павлович, — начал Саня с порога, — вы, наверное, до сих пор на меня зуб держите. Я постараюсь не допустить…

— Слушай, ты, — перебил его Леденцов, — Александр Владимирович. Что-то мне твой покорный вид не внушает доверия. Что, всем уже успел надоесть?

Саня повесил буйну голову в лучших традициях русских народных сказок.

— Ты хоть язык-то знаешь?

— Два. Английский и испанский. Спецшкола, а потом иняз.

— Весь иняз?

— Три курса. Зато с отличием.

— Скажи чего-нибудь.

Саня сказал. Леденцов ничего не понял, из чего сделал вывод, что произношение у соискателя хорошее.

— Ох, не знаю. Ненадёжный ты товарищ.

— Зато, — Саня хитро посмотрел на нанимателя, — все как есть переведу. И чего сказали, и чего не сказали.

Это был решающий аргумент. В Нью-Йорк Леденцов поехал в сопровождении Александра Владимировича.

4.

Из Северо-Американских Соединённых Штатов Емельян Павлович привёз кучу впечатлений, ноутбук с большим экраном, подарки для Катеньки и главное — подписанный контракт. Перед дверью квартиры он проинспектировал багаж и решил, что в раскрытом виде нужно держать не контракт (хоть он и являлся предметом особенной гордости), а тряпко-шмоточную ерунду.

Катенька открыла мгновенно, но набросилась не на подарки, а непосредственно на супруга.

— Слава богу! Я так волновалась. Особенно после того, как тебя показали. У тебя все хорошо?

Леденцова, безусловно, тронуло такое внимание к себе, но и удивило. Когда он уезжал, проводы прошли спокойно, никто не голосил: “На кого ж ты нас покидаешь!”.

— Все хорошо, — гладил он Катеньку подарками по спине, — даже лучше. Мне отдали весь регион. Будем расширяться. И со всякой мелочёвкой можно завязывать. Только опт!

Катя в ответ прижималась плотнее, кивала и изредка вздрагивала всем телом, как будто от удара током.

— А где меня показали? — спросил Емельян Павлович.

— По телевизору. Несколько раз. Я записала.

По тону жены Леденцов понял, что просмотр лучше отложить.

— Есть хочу, — сказал он. — Всё, что есть в печи… короче, мечи харчи.

— В печи… — повторила Катенька. — А где она, наша печь? Кто мне обещал микроволновку?

Емельян Павлович перевёл дух. Любимая жена и будущая мать возвращалась в нормальное бухтящее состояние.

После ужина они всё-таки добрались до подарков. Катенька сначала обрадовалась, увидев давно мечтаемую маечку с подсолнухами. Потом расстроилась, обнаружив что маечка на два размера больше, чем она заказывала. И совсем впала в панику, когда майка на неё не налезла. Пришлось исправлять положение с помощью косметики и побрякушек.

— Палыч! — заявила Катенька, рассматривая тюбик с каким-то невероятно дорогим кремиком. — Ты уже и там себе тётку завёл?

— Я? Тётку?

— Только не надо делать такие честные глаза! По подбору косметики всё понятно. Все только лучшее, никакой ерунды. Она что, подмазаться ко мне хотела?

Емельян Павлович сдался:

— Тётка была. Но она не моя! Я просто попросил местную секретаршу, она порекомендовала.

— Точно? — прищурилась Катенька.

Муж проделал движение “гадом буду, зуб даю”.

— Сейчас проверим, — жена повлекла Леденцова в гостиную. — Сейчас ты мне её покажешь.

Так Емельян Павлович впервые увидел себя по телеви3оРу. Ему не понравилось, хотя снимали профессионалы с Euronews. Сюжет был о том, как американский бизнес налаживает связи с российской глубинкой.

— Да я на себя не похож!

— Похож-похож. Не отвлекайся, когда будет та тётка, скажешь.

Леденцов дождался, когда на экране мелькнёт особенно мерзкая американка, и крикнул:

— Вот!

Катенька отмотала назад, изучила стоп-кадр и удовлетворённо кивнула:

— Ладно. Пусть. А вот тут будет очень эффектная картинка.

Картинка, и правда, получилась эффектная: группа бизнесменов бодро вышагивает на фоне Всемирно Известных Небоскрёбов. И Емельян Павлович Леденцов в качестве композиционного центра.

— Видишь, — сказал Леденцов, — какой я у тебя великий!?

— Это потому что у меня, — ответила Леденцова.

5.

Переводчик Саня Леденцову в Америке пригодился, несколько раз подсказывал, что думают партнёры по переговорам. Поэтому Емельян Павлович решил поберечь глаз и не поминать старое — оставил этого хлюста при себе. Придумал ему должность “секретарь по протоколу” и ходил на все переговоры исключительно в его сопровождении. А когда Катенька окончательно ушла в декрет, Леденцов на всякий случай разыскал Алену Петровну и уговорил её стать референтом.

— Что это за должность такая? — почти возмущалась флегматичная заведующая детским садом. — Я уже не девочка, чтобы в референтах ходить. Что люди скажут?

— А что ж мне, — интересовался Емельян Павлович, — ввести в штатное расписание “компенсатора”?

В конце концов все решил размер оклада. Даже не столько размер (всего в полтора раза выше её нынешнего), а предложение выплачивать его полностью официально, безо всяких “конвертов”. Алена Петровна уже прикидывала на себя робу пенсионера и жест Леденцова оценила. Да и работа предстояла несложная. Сиди себе да заботься о директоре. Об одном взрослом беспокоиться — это не за кучей сопляков бегать.

Емельяну Павловичу стало поспокойнее. Из прошлогоднего “братства кольца” не хватало только Ивана Ивановича, но Леденцов не слишком по этому поводу переживал. Однажды, правда, Портнов попытался объявиться самостоятельно. Он подкараулил Леденцова в приёмной и с разбега начал нести что-то о глобальной опасности, но Емельян Павлович торопливо зажал уши и проскочил к себе в кабинет. Потом вызвал к себе начальника охраны (появился у него уже и такой) и приказал “этого типа” больше не подпускать ни на пушечный выстрел, ни даже на выстрел из дальнобойной гаубицы.

Леденцову не понравилось спасать мир. Невзирая на лето, он углубился в создание мощной оптовой торговой сети, в чём и преуспел. Катенька всю жару просидела в загородном доме (и он появился у успешного предпринимателя), читала, спала и ела. Ходила она медленно, вразвалочку и всё время прислушивалась к чему-то внутри себя.

— Спасибо, Леденец, — сказала она однажды мужу. — Хорошо, что ты меня тогда…

Катенька замялась в поисках нужного определения.

— Замуж взял? — попробовал помочь ей Емельян Павлович.

— Да нет. Вылечил от этого… сглаза… мастера сглаза. В общем, хорошо, что я сейчас компенсатор. Я её, — Катя ткнула пальцем в круглый живот, — теперь от всего-всего защищу.

— Ух ты, — удивился Леденцов, — ты же, кажется, во всю эту ерунду не верила?

— Нет. Теперь верю. Так спокойнее. И потом, я чувствую, что я её… как будто обволакиваю…

Катенька опять замолчала и только пыталась показать руками, как она обволакивает их будущую дочь. О том, что это именно дочь, сказали врачи на УЗИ. Емельян Павлович не обрадовался и не расстроился, только начал выбирать красивое женское имя. И чтобы сочеталось с отчеством.

— Как думаешь, — говорил он жене, — красиво: Светлана Емельяновна? Или Наталья Емельяновна?

Но понимания у супруги не находил. Она не хотела ни обсуждать имя, ни покупать ползунки-распашонки, ни вообще беседовать на тему будущего дочки. Не скандалила, но хмурилась и беседу не поддерживала.

— Чего боишься? — подначивал её муж. — Я ж не мастер сглаза. Я “топор”. Как захочу, так и будет!

— Хорошо, — отвечала Катенька, сжимала губки и уходила к себе в комнату.

Впрочем, Леденцов особенно не дразнил её, больше потакал и утешал. В их взаимоотношениях наступил тот период “бабьего лета”, который должен был случиться только на склоне супружеской жизни между седыми, как одуванчики, дедушкой и бабушкой. Леденцовы почти не ругались, часто сидели или гуляли молча, понимали друг друга даже без полувзгляда.

Так закончилось лето.

Начало сентября выдалось для “Мулитана” деятельным. Леденцов бросил все силы, чтобы растолковать тупоголовым землякам, что отныне не нужно ездить за товаром в Москву, можно все брать прямо здесь, у авторизованного дилера. И на 10% дешевле. Мелкорозничные торговцы поверили быстро, братья-оптовики подозревали афёру. Всю первую неделю Емельян Павлович в сопровождении Сани (ради информации) и Алены Петровны (для страховки) мотался по бывшим конкурентам и растолковывал новое положение вещей. Катеньку, которая перебралась уже в городскую квартиру, видел урывками. Рожать ей назначили на конец месяца, и он надеялся успеть разгрестись до этого срока.

Однажды вечером она встретила его с остекленевшим взглядом. Это не был внезапный перепад настроения — к ним Леденцов привык и побеждать их научился, — а самый настоящий ужас. Хуже всего было то, что Катенька не могла говорить. Только открывала рот и тут же начинала плакать. Емельян Павлович вызвал лучшего врача, тот отпоил бедную Катю корвалолом, и только после этого она смогла объяснить, что стало причиной её ступора.

Вернее, кто стал.

Леденцов почувствовал, что готов прибить этого человека, если найдёт. Впрочем, Иван Иванович не прятался — наоборот, просил о встрече.

6.

Последний раз Емельян Павлович дрался в школе, причём быстро получил в ухо, и на этом сражение завершилось. Теперь он решил взять реванш. Как только они с Портновым оказались в кабинете с глазу на глаз, Леденцов закатил собеседнику душевную оплеуху. Он с трудом удержался от большего. За тот испуг, который он испытал вчера при виде помертвевшей жены, стоило бы организовать Ивану Ивановичу небольшой инсульт. Емельян Павлович держался только памятуя былые заслуги Портнова.

— Если ещё раз обнаружу тебя, -Леденцов с особым наслаждением выплюнул слово “тебя”, — рядом с моей женой, то тебя просто убьют. В подъезде. Неустановленные личности.

Иван Иванович на затрещину отреагировал спокойно.

— Бей, но выслушай, — сказал он. — Я бы ни за что не решился побеспокоить, тем более пугать, вашу супругу, но опасность угрожает именно ей. И вашему ребёнку. Ну и вам, разумеется, но вы же меня слушать не хотите.

— Не хочу. И видеть не хочу.

— Воля ваша. Мне нужно пять минут. Я просто изложу факты, а вы можете делать из них любые выводы.

Леденцов достал мобильник и запустил на нём секундомер.

— Итак, — начал Портнов. — 28 мая сего года вы отбыли в Новый Свет. 8 июня вас в сопровождении группы бизнесменов показали на многих новостных каналах, включая CNN и Euronews, которые транслируются и в нашей стране. 12 июня Гринев забирает Романова из больницы…

— Стоп, — скомандовал Леденцов, но секундомер не остановил. — Кто такой Романов?

— Вы должны помнить этого человека: вы довольно долго желали ему здоровья.

— Это который Николай Николаевич? А вы про него откуда…

— От Минича. Мы с полковником крепко подружились впоследнее время. Он-то мне и сообщил факты, которые я могу не успеть изложить. Значит, 12 июня Гринев посещает Романова в больнице и собирается увезти его куда-то. Куда — выяснить не удалось. Люди полковника Минича перехватывают всю группу и временно изолируют.

— Он же такой выдающийся “отбойник”! — Леденцов попытался придать голосу крайнюю степень язвительности. — Как же он дал себя схватить? Пожелал бы им всяческих благ…

— Вы его здорово потрепали, Емельян Павлович. Но он, кажется, сумел извлечь выгоду даже из своего пленения. 18 июня Гринева забирают у Минича и увозят. Только через две недели Минич узнает, что “отбойник” оказался в руках у полковника Ивановского, фанатика “холодной войны”, непримиримого врага США. Там Гринев обретался до сегодня. Как стало известно Миничу, в ближайшее время Ивановский готовит серьёзную акцию. Я уложился?

Емельян Павлович сбросил показания секундомера, даже не глянув на него.

— Всё это бред. И к моей семье никакого отношения не имеет. Пошёл вон.

Иван Иванович остался на месте. Он продолжал всматриваться в лицо Леденцова, пытаясь там отыскать следы понимания.

— Я был о вас лучшего мнения. Точнее сказать, о ваших мыслительных способностях. Даю вам последнюю попытку. Постройте логическую цепочку: вас видели в США, Гринев спелся с лютым врагом этой страны, они затеяли какую-то акцию. Ну?!

Портнов подался вперёд, чтобы выкрикнуть последнее “Ну” прямо в лицо Емельяну Павловичу. Тот только брезгливо скривился.

— Вон пошёл, — только и сказал он.

Иван Иванович поднялся над столом.

— Имейте в виду, — произнёс он устало, — что все последующее будет на вашей совести.

Леденцов сцепил руки на груди и зубы во рту. Ему очень хотелось лёгким пинком под зад помочь Портнову добраться до двери. Но Емельян Павлович не сделал этого. Вдруг стало очевидно, что Иван Иванович — очень старый человек, а стариков бить не положено.

— И на моей совести это тоже будет, — сказал Портнов неизвестно кому у самого дверного проёма.

Весь вечер, ночь и следующее утро Емельян Павлович был зол и оттого работал с остервенением, даже на обед не вышел. Накопилась куча писем, на которые давно было пора ответить, и Леденцов набросился на них. Отвечал кратко, но эмоционально, несколько раз буквально за руку себя ловил, чтобы не отправить партнёру откровенно хамское послание. Пару раз не успел. От этого злился ещё больше.

Мысли о мастере сглаза упорно пытались обратить на себя внимание. Что-то не вытанцовывалось и не складывалось. Когда в казино из Леденцова полезла в реальность всякая дрянь, Гринев останавливал её… из принципа ли? Только ли из противоречия? Емельяну Павловичу не доводилось ещё пока встречать абсолютных злодеев (фильмы про Бэтмена — не в счёт). А вдруг он искренне защищал реальность от этой гадости? Тогда все намёки Портнова не более чем глупость. А если не глупость?

Мобильник, валявшийся на столе, внезапно загудел, Емельян Павлович даже подпрыгнул на кресле. Звонков быть не могло — Леденцов включил “Запрет всех входящих” — стало быть, пришла SMS. На свою голову Емельян Павлович обучил супругу искусству общения в текстовом режиме.

Однако SMS оказалась не от Катеньки. Номер был незнакомый, а сообщение странное: “Включите новости или зайдите на любой новостной сайт”.

Леденцов поколебался, но всё-таки запустил браузер и набрал в адресной строке любимый сайт новостей. Потом ещё один. И ещё. “Понятно, — подумал Емельян Павлович, — везде одно и то же”.

Леденцов закрыл глаза и покрутил головой. Когда он снова посмотрел на экран, там красовались все те же картинки и те же заголовки. “В приёмной телевизор есть. Не пойду”. Он продолжал переходить с одного “новостника” на другой. Главный кадр дня не менялся: Всемирный Торговый Центр, из которого валит дым. Те самые Всемирно Известные Небоскрёбы.

Емельян Павлович взял в руки телефон, на экране которого все ещё горело сообщение. Он выбрал в меню “Вызвать адресата”. Портнов поднял трубку мгновенно.

7.

— Всё равно не понимаю, -Леденцов сорвался на громкий шёпот, и Иван Иванович предупреждающе поднял палец.

— Как же это может быть? — снова зашептал Емельян Павлович. — Почему он там ударил? И как?

— Пожелал всех благ. Вы же давеча сами предлагали.

Леденцов прошёлся по гостиной, стараясь ступать как можно тише — Катенька в спальне могла услышать и возобновить истерику.

— Желать добра врагу? Он ведь по мне бил, как вы утверждаете, то есть по врагу? То есть он желал мне всего наилучшего, желая отомстить… Ох, что-то я не могу этого представить.

— Это потому, — сказал Портнов, — что вы всё время перебиваете. Тут очень многое сделал Ивановский. Тот полковник, который “ястреб”. Он накачал Гринева наркотиками или ещё какой дрянью и вывел его на такой уровень любви к Соединённым Штатам…

— Так, может, ваш Гринев тут и ни при чём?

— Опять перебиваете? Может, и так. Но почему главный удар именно по этим небоскрёбам? Почему не по Пентагону…

“По Пентагону тоже пытались”, — хотел было снова вступить Леденцов, но наткнулся на превентивный жест Ивана Ивановича.

— …не по Президенту, наконец? Местонахождение Президента в этот момент было известно с точностью до километра. Уж Ивановский-то мог его знать! Но нет, главный удар нанесён именно там, где вас показывали по телевидению.

— Допустим, — зашептал Леденцов, — но неужели ваш Гринев настолько тупой, что решил меня в Америке искать? Он что, свихнулся от сверхспособностей?

— Мог, — кивнул Портнов, — но более вероятен другой вариант. Он прекрасно понимал, что вас там нет. И не пытался вас уничтожить. Он мог просто послать вам вызов, бросить, так сказать, перчатку.

— Перчатку? Там же тысячи людей погибли!

Иван Иванович развёл руками:

— Такова психология “отбойника”. Вы представляете себе, каково это — быть вечным неудачником? Все ваши мечты и планы непременно рушатся, все надежды не сбываются. Он ненавидит людей, а уж таких везунчиков, как вы…

Леденцов слушал и вспоминал себя в момент схватки в казино. Он ведь ненавидел тогда Гринева. Искренне, до скрежета зубовного. Что он отдал бы в тот момент ради смерти мастера сглаза? Пожалуй, все. Мог ли Гринев так же ненавидеть Леденцова? Даже сомнений нет. Похоже, вся разница в том, что мастер силы пережил свою ненависть и бежал от неё, а мастер сглаза, выходит, к ненависти привык. Этот мир слишком мал для них двоих. По крайней мере, так считает Гринев.

Емельян Павлович думал, и его мыслям находилось немедленное подтверждение в речи Портнова.

Иван Иванович говорил тихо, но предельно отчётливо. Он рассказывал о мастерах сглаза, людях, которые калечат собственную жизнь, а если войдут в силу — то и судьбу всех окружающих. О том, как в глубине тёмного отчаяния вызревает желание отомстить всему миру. О том, как желание это или разрывает “отбойника”, словно паровой котёл, или…

— Они редко доживают до зрелости, — Иван Иванович смотрел на собственные соединённые кончики пальцев. — Только в случае, если рядом сильный компенсатор. Как правило, это мать. Потом мать умирает или просто отдаляется. И происходит нечто страшное — мастер сглаза вырывается на волю. В определённых условиях он может превратиться в мастера силы, и тогда становится вдвойне, вчетверне… многократно опаснее.

Портнов хрустнул переплетёнными пальцами.

— И главное. Не главное вообще, а главное для вас. “Отбойник” никогда не прощает обид. Он никогда не оставит в покое ни вас, ни вашу семью. В древности мастера сглаза уничтожали целые города ради мести одному человеку. Месть — единственная радость для “отбойника”.

Емельян Павлович слушал, но думал о другом, о фразе, которая могла многое объяснить.

— Мастер сглаза, — бормотал Леденцов, — может превратиться… И этот… Гринев… тоже может?

Иван Иванович встревоженно смотрел куда-то за спину хозяина квартиры. Емельян Павлович оглянулся. В дверях стояла Катенька. Она была бледна и закутана в одеяло.

— Палыч, — сказала она. — Если ты его не убьёшь, он убьёт нашу дочь.

8.

В “Мулитане” известие о том, что директор уходит в отпуск, восприняли спокойно. В конце концов, первый ребёнок, можно понять.

Удивили только два обстоятельства. Во-первых, Леденцов не уточнил, когда собирается вернуться. Замов он проинструктировал плотно, на одного из них — зануду Игоря Ивановича — даже выписал генеральную доверенность на право подписи, но это могло быть и обычной перестраховкой. Во-вторых, вместе с собой Емельян Павлович забирал в отпуск Саню Леоновского и Алену Петровну. Впрочем, оба этих должностных лица все равно только лынды били, так что никто особенно возражать не стал. Разве что секретарша Оксана тайком повздыхала по Сане — в последнее время у неё появились виды на симпатичного секретаря по протоколу.

Рожали в городе в тот год мало, Леденцову не составило особого труда арендовать отдельную палату для супруги. А после того как он несколько суток почти безвылазно просидел в больнице, само собой вызрело ещё одно решение — арендовать палату рядом для себя. Емельян Павлович хотел было и всю свою компанию расселить в родильном отделении, но тут даже терпеливая Алена Петровна стала активно возражать. Кончилось тем, что Леденцов взял со всех честное слово не уходить далеко от телефонов. Иван Иванович вызвался быть тревожным вестовым: после звонка на мобильный он обязался в течение пятнадцати минут собрать всех и привезти куда нужно.

Отдельно Леденцов поговорил с Саней. Вернее, не поговорил, а повернулся и тщательно посмотрел своему секретарю по протоколу в глаза. Саня побледнел и часто-часто закивал головой. Потом спохватился и добавил вслух:

— Никуда не пропаду. Никаких загулов. Ни одной женщины, пока все не произойдёт.

После чего Емельян Павлович окончательно отрешился от суеты и сосредоточился на предстоящих родах. Его друг-оппозиционер снабдил Леденцова необходимой акушерской литературой (не забыв содрать очередные пожертвования для предвыборной кампании), и теперь будущий отец погрузился в их изучение. Все вычитанное он пытался вообразить как можно отчётливее, раздел “Патологии” решительно пропускал, зато благоприятные роды мог представить чуть ли не в лицах.

Дважды его навещал Иван Иванович. В первый раз сообщил, что мастер сглаза Гринев находится в депрессии и под домашним арестом — Минич за ним присматривает. Емельян Павлович тут же вычеркнул эту информацию из головы. Нет проблемы — и нечего об неё мозги ломать.

Второй раз Портнов появился через два дня, вообще ничего не сообщил, зато передал кассету. На ней буржуйские режиссёры под аккомпанемент русского диктора рассказывали, как правильно рожать. Ну, и показывали, естественно. Теперь Леденцов был во всеоружии знания. На вечерних посиделках с дежурным врачом он несколько раз не выдерживал и устраивал беседы на профессиональные темы.

Даже сны ему снились исключительно акушеско-родовспомогательные.

Отдыхать удавалось только днём, когда он вытаскивал потяжелевшую Катеньку полюбоваться осенью — и было чем. Бабье лето плавно переходило в бабью осень. Дожди шли очень изредка и какие-то по-весеннему тёплые. Воздух сочетал в себе исключительную прозрачность и лёгкое амбре прелых листьев.

— Они фильтруют, — говорила Катя показывая носом на деревья. — Странно.

Емельян Павлович понимал это как: “Странно, почему эти поредевшие кроны деревьев так хорошо очищают осенний воздух”. Он кивал.

Супруги за последнюю неделю сроднились больше, чем за предыдущие полтора года совместной жизни. Катенька все чаще употребляла слово “это” для определения любого предмета и даже абстрактного понятия, но муж все прекрасно расшифровывал. “Мне это…” — говорила она. “Страшно? — уточнял Леденцов. — Я обещаю, что всё пройдёт изумительно”.

Во время прогулок по больничному двору Катенька все больше молчала и только прижималась поближе к Леденцову. Иногда она вдруг говорила длинные и грамматически правильные предложения, которые Емельян Павлович (в отличие от вечных “Это… как его…”) не мог понять до конца.

Например, однажды она сказала:

— Я раньше тебя обнимала, чтобы защитить, а теперь ты меня и то и другое.

А потом ещё:

— Я вижу, как ты думаешь, и я знаю, что так будет лучше.

В таких случаях Емельян Павлович только улыбался, целовал жену и вёл дальше, вдоль почётного караула стриженых кустов, к воротам, сквозь которые виднелась залитая жёлтым солнцем улица. Почему-то эти ворота напоминали ему цветные витражи Домского собора в Риге.

Рожать Катенька решила сама, поэтому точную дату этого события никто сказать не мог. Однажды вечером она попросила мужа:

— Леденец, хватит меня в толстом теле держать! Давай я завтра рожу.

Емельян Павлович сначала удивлённо вскинул брови, а потом рассмеялся. Он понял, что на самом деле втихаря боялся того, что все равно должно было произойти. Боялся — и, значит, оттягивал этот день.

9.

Несмотря на всю свою предварительную подготовку (или благодаря ей), на родах Леденцов присутствовать отказался, хотя ему, в порядке исключительного исключения, и предлагали.

Он сидел в коридоре, зажмурившись так, что выступили слёзы. Он сдавил череп руками, словно арбуз во время тестирования на спелость. Он непрерывно стучал пятками по полу. Емельян Павлович готовился стать отцом.

Рядом с ним, вцепившись в стул ногтями, сидел Сергей Владиленович, личный усилитель. Впрочем, он всеми своими тщедушными силами пытался замаскироваться под игру теней на обоях, так что его можно было и не заметить.

Леденцов и не замечал. С огромным трудом он заставлял себя сосредоточиться на главном. Что именно сейчас происходит в родильном отделении, он знать не мог, поэтому раз за разом прокручивал в уме отшлифованное за много ночей — от “Тужьтесь!” до первого писка ребёнка. Как назло, когда дошло до самого важного, вязкая тень боя снова, как почти год назад, обволакивала его сознание.

“Это Гринев! — вдруг перепугался Емельян Павлович. — Он пытается навредить!”.

Леденцов бросился звонить Ивану Ивановичу, который с группой товарищей дежурил в небольшом кафе наискосок от родильного дома. Портнову понадобилось семь минут и все красноречие, чтобы подавить леденцовскую панику. Завершил он свою речь так:

— Возможно, кто-то вам и мешает. Например, к Екатерине временно вернулась её “отбойная” способность. Или какой-нибудь случайный завистник. Могу гарантировать две вещи. Первое: это не Гринев, иначе столкновение было бы куда ожесточённее. Второе: вам тем более нужно сосредоточиться на своём основном занятии. Вы в отличной форме. Вы продавите любую тень.

Емельян Павлович колотящимися руками засунул телефон поглубже в карман. Не успел он снова сосредоточиться, как дверь в коридор раскрылась, и фигура в халате и маске поманила Леденцова пальцем.

— Дочка, — сказала фигура, — 3600. Вышла как по маслу. Даже поразительно.

Емельян Павлович обернулся на усилителя. Тот улыбался лицом и одновременно извинялся позой.

— Или вы пацана хотели? — спросил врач. — Не расстраивайтесь, в следующий раз будет вам пацан. Э, нет! Вам туда пока нельзя.

— А она? Жена моя как?

— Всё в норме. Покричала своё, не без этого. Крови потеряла немного. Нормально все.

Потом Емельян Павлович шёл куда-то, ведомый молчаливым текстологом. В голове с трудом, как Юпитер, вращалась мысль: “Теперь нужно думать о том, что Катенька быстро восстановится. А как после родов восстанавливаются? Что ж я, дурак, про это не прочитал?”.

— Да выходят, милый, — услышал он добрый старушечий голос, — выходят. У нас в последнее время в больнице ни одного осложнения. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Леденцов поднял глаза на санитарку. Она была худа, морщиниста и добра настолько, что казалась сестрой-близнецом матери Терезы.

— Не сглазите, — пообещал он. — Я уж постараюсь.

10.

Теперь Емельян Павлович был доволен, что у жены есть сотовый телефон. Внутрь его по-прежнему не допускали, и спасать бедную Катю приходилось по мобильной связи.

За последующие несколько дней он вычерпал запасы милосердия до дна. Если бы Катенька не начала приходить в норму, он возненавидел бы процесс воспроизводства населения на всех его этапах, включая первый, самый приятный. К счастью, вскоре молодая мать окрепла настолько, что согласилась просуществовать без психологической поддержки по телефону десять часов подряд.

Выспавшись, Леденцов прошёлся по улице. Как добросовестный отец, он должен был бы сейчас желать счастья и здоровья дочери, но при одной мысли об очередном напряжении мозга Емельяна Павловича начинало мутить. Поэтому он занялся будничными делами: заплатил за мобильник (операторша уважительно произнесла сумму задолженности), зашёл за коляской и даже позвонил главврачу-оппозиционеру.

— До выборов неделя! — тут же начал орать главвраг, как будто Леденцов был его нерадивым подчинённым. — Я тебе дозвониться не могу! Срочно нужны деньги!

Пришлось звонить и в “Мулитан”. Хотя он оставлял все дела в состоянии “на мази”, за истёкший детородный период мазь подсохла, а отлаженная система принялась скрипеть и трещать. С постыдным облегчением Емельян Павлович отправился в офис — Катенька ещё пару раз звонила, но теперь он с чистым сердцем говорил ей, что немного занят. К вечеру ему удалось и “Мулитан” подбодрить, и самому отдохнуть. Забрав нужную сумму наличными, Леденцов прикупил коньяку и отправился в штаб оппозиционеров.

Увидев в руках спонсора бутылку, граввраг замахал руками:

— Убери! Рано! Сглазишь ещё!

С трудом удалось объяснить зашуганному кандидату в губернаторы, что повод состоит вовсе не в его гипотетической победе.

— Черт, — главвраг с искренней силой раскаяния шлёпнул себя по лысине, и глаза его на миг просветлели. — У тебя ж сын! Дочь? Молодец, не бракодел! За это можно.

Однако временное просветление тут же сменилось лихорадочным оживлением.

— Слушай, а давай ты со своим… своей дочкой завтра на митинге моем выступишь! Символично: новая жизнь начинается, новая власть приходит.

Леденцов даже бутылку не допил от огорчения. Машину бросил у штаба, до дома пошёл пешком — и для дополнительной вентиляции извилин, и чтобы разобраться в возникшем беспокойстве. Напоминания о сглазе вызвали ощущение неудовлетворённости. Словно Емельян Павлович упустил какую-то деталь. Или, того хуже, перестал чувствовать развитие событий.

Примерно на половине пути Леденцов встал, как вкопанный железобетонный столб. Нашарил в кармане телефон и отыскал в записной книжке номер под литерами “ИИ”. Выслушал от Ивана Ивановича поздравления и спросил:

— А я тоже могу превратиться в мастера сглаза? Как Гринев — в мастера силы?

— Да вы уже. Впрочем, вы уверены, что подобные разговоры следует вести по линиям связи?

Встретились они в летнем кафе под шатром, на котором когда-то было начертано “Балтика”. Видимо, однажды у хозяина бара испортились отношения с основным поставщиком, и слово на тенте исправили на “Бар"Ника"” — именно так, без всяких пробелов. Пили разливной квас, тёмный и пахнущий свежим хлебом. Говорил в основном Иван Иванович.

— Вы превратились в мастера сглаза в тот же миг, когда ваш оппонент стал “топором”. Во время битвы в казино.

— А почему я ничего не почувствовал?

— Уверены? Неужели никаких новых ощущений? Вы же сами рассказывали про “тень боя”.

Емельян Павлович покатал во рту глоток, дождался, пока напиток согреется, и сглотнул. Да, пожалуй, та вязкая мгла могла исходить от “отбойника”. То есть от самого Леденцова, когда он стал “отбойником”.

— Минуточку, — сказал Леденцов, — не стыкуется. Я ведь остался “топором”! Я точно знаю, что никого и ничего не сглазил.

— “Топором”-то вы остались, — покивал головой Портнов, — но и зачаточным мастером сглаза тоже стали.

— Зачаточным, говорите? Какой же он мастер, если зачаточный?

Иван Иванович улыбнулся.

— Вы ведь филолог, верно? Замечательно. Слово “мастер” в данном контексте пришло из английского. Там “master” означает в первую очередь “хозяин”, “владелец”. Русский “мастер” — это “специалист”, “знаток своего дела”. В качестве мастера сглаза вы пока не “мастер”, а всего лишь “master”.

— Слушайте, — попросил Леденцов, — давайте без теории. Я бы хотел разобраться, что случилось. Нет, не так. Я хочу понять, что может случиться.

— Вы снова столкнётесь с Гриневым, — пожал плечами Портнов, — это неизбежно, как победа хороших парней в голливудском блокбастере.

— И кто из нас будет хорошим парнем?

Иван Иванович лукаво сощурил глаза.

— Не могу сказать.

— Что так?

— Вы же запретили влезать в теорию.

Емельян Павлович секунду поколебался, но решил на провокацию не поддаваться.

— Ладно. Столкнёмся. И что будет?

— Есть два варианта…

— Моя победа или его?

— Нет. Победа одного из вас или ничья.

Леденцов повертел опустошённый пластиковый стакан и отправил его в урну.

— И что будет в случае победы?

— Ну, это вы и сами знаете. Вспомните, что произошло после вашей победы над лингвистом Глинским? А после победы над Екатериной?

Емельян Павлович поморщился — случай с Катенькой он не любил вспоминать — но ответил:

— Проигравший поменяет квалификацию?

— Это безусловно, но есть важный нюанс.

Портнов замолчал, явно ожидая от собеседника озарения. Леденцов даже не стал напрягаться. Он выдержал приличествующую случаю паузу и спросил:

— Какой?

— Проигравший будет до конца дней своих привязан к победителю.

Вывод оказался до такой степени неожиданным, что Емельян Павлович заулыбался.

— Значит, если этот Гринев меня перебодает, я буду по гроб жизни испытывать к нему искреннюю привязанность?

— И это тоже. Но главное — вы будете привязаны к нему неразрывной, хотя и бесплотной, нитью судьбы. Вдали от своего победителя станете чувствовать отчаяние, вблизи — стремление стать ещё ближе. Вспомните Сергея Владиленовича.

Леденцов перестал ухмыляться. Отставной текстолог действительно тянулся к нему, как змея к солнцу. “Надо бы позвонить человеку, — вдруг подумал Емельян Павлович, — раз у него такая наркотическая зависимость”.

— Допустим, — сказал он, — а если ничья?

— О-о-о! — Иван Иванович воздел (именно так!) палец. — Это самый интересный вариант.

Но тут в кармане Леденцова с экспрессией эпилептика задрожал мобильник, и самого интересного Емельян Павлович так и не узнал. То есть узнал, но совсем другое самое интересное.

— Палыч, — заявила трубка голосом Катерины Решительной, — я по тебе соскучилась. Врачи меня отпустили, такси я уже вызвала. Ты кроватку купил?

Леденцов обернулся к Ивану Ивановичу, но тот только улыбнулся.

— Это самое интересное, но не самое важное. Долго рассказывать. Я уж как-нибудь после.

11.

На какое-то время проблемы взаимодействия “отбойник — топор” были вытеснены другими: “папа — дочка”, “папа — дочка, которая орёт”, “папа — дочка, которую нужно купать” и прочие, вплоть до “папа — мама, объясняющая папе, что ребёнка пора кормить, а не запихивать в коляску для прогулок на свежем воздухе”.

А ещё следовало хотя бы чуть-чуть контролировать работу предприятия.

И заботиться о здоровье ребёнка.

А также о здоровье матери.

Да и о материальном благополучии семьи обязан был Думать вовсе не Пушкин Александр Сергеевич.

Леденцов попытался подойти к проблеме основательно, как его учила Катенька. Он нарисовал на бумажке табличку с темами, на которые следовало думать. Напротив каждой темы он поставил время и постарался придерживаться этого графика.

Ребёнок по имени Юлька немедленно объявил системному подходу смертный бой и страшный рёв. Время, отведённое на размышления, приходилось тратить на уход за дитятей.

Тогда Емельян Павлович предпринял новую попытку: он решил силой своего дара превратить Юльку в ребёнка тихого и постоянно дрыхнущего. Так сказать, выстругать “топором” послушного Буратино. Как только он сосредоточился на этой идее, из кухни появилась злобная Катя.

— Леденец! — сказала она тоном, не предполагающим возражений. — Отстань от девочки. Не лезь к ней, понял?

— Да с чего ты взяла? — Леденцов постарался удивиться понатуральнее. — Я и не думал…

— Вот и не думай! Глаза выцарапаю.

Последнее утверждение было не угрозой, а констатацией неприятного факта. Мама отчего-то не желала, чтобы её ребёнку исправляли характер. “И как она почуяла?” — подумал Емельян Павлович. Проверки ради он решил организовать, например, грозу. Видимо, внушение на Юльку всё-таки подействовало (а заодно и на Катеньку), потому что целых полчаса Леденцова никто не трогал, и он смог как следует сконцентрироваться. На тридцать второй минуте за окном громыхнуло.

— Палыч! — крикнула супруга. — Забери ребёнка с балкона!

Никаких иных комментариев не последовало. Емельян Павлович почувствовал вкус к исследованиям и хотел продолжить эксперименты, но тут действие ментальной заморозки закончилось — Юленька разразилась грозным писком.

Теперь Леденцов оставил попытки систематического подхода и желал счастья урывками, как придётся и кому получится. Каждый раз к счастливому будущему приходилось пробиваться сквозь все более плотную пелену “отбойного” эффекта, но разбираться ещё и с этим сил не было никаких. И желания тоже.

Честно говоря, больше всего Леденцову хотелось просто выспаться.

Емельян Павлович продержался полтора месяца, после чего сбежал на работу. В первый после отпуска рабочий день Катенька наблюдала за его сборами глазами дальневосточного оленя, которого ведут на расстрел.

— Солнце! — не выдержал Леденцов. — Я буду часто-часто о тебе вспоминать. И о Юльке тоже. Обещаю. Вот у меня в новом телефоне есть такая функция — напоминатель. Я записываю — смотри! — в начале каждого часа: “Memento Sunny”. Это такая английская латынь. Означает “Помни о Солнышке”.

Супруга шмыгнула носом и вытерла левый глаз.

— Ты честно каждый час будешь о нас думать?

— Обещаю.

— А если переговоры?

— Извинюсь и выйду в туалет.

— Правда?

— Правда. Честно. Точно. Век воли не видать.

Катенька вытерла правый глаз.

— Не забудь. А то я его боюсь.

Емельян Павлович даже не стал спрашивать, кого она имеет в виду.

— Не волнуйся. Иван Иванович за ним следит. Как только будет что-нибудь важное, он сразу мне скажет.

— И ты его найдёшь и… не дашь нас обидеть?

— Найду и побью.

— А может, с ним просто встретиться и поговорить? Может, ему денег дать?

Упоминание о деньгах привело Леденцова в состояние озабоченности. В принципе, деньги были, но все они были вложены в разного рода проекты — например, в выборы. Бывший лидер оппозиции победу одержал, но возвращать-то он будет не деньгами…

— Эй! Палыч!

Емельян Павлович вздрогнул и продолжил укладывать портфель.

— С ним договориться нельзя, — сказал он. — Это маньяк, желающий только смерти. Даже если он приобрёл качества “топора”, психология “отбойника” никуда не исчезла. Проще найти и…

Леденцов не договорил. “А ведь в него я превращаюсь, — подумал он, и спина вдруг стала холодной и липкой, — в мастера сглаза. В маньяка, желающего только смерти”.

12.

Занятия бизнесом взбодрили Емельяна Павловича, как своевременный душ Шарко. После всей этой чертовщины с поединками между суперменами, проблемы с кредитами и неплатежами только умиляли и бодрили. Первым делом пришлось позвонить новому губернатору. Тот даже поздравлений не дослушал.

— Все понял. Помощь нужна? Я, Палыч, друзей не забываю.

Через четверть часа все проблемы с кредитами развеялись в приятный дым с ароматом мяты.

С неплательщиками пришлось возиться гораздо дольше, да и результаты вышли не такие обнадёживающие. Но все равно Емельян Павлович чувствовал себя заново родившимся-хотя и проскочившим стадии прорезывания зубов и обучения ходьбе. Долг перед семьёй тоже был выполнен: каждый час Леденцов добросовестно бросал директорские обязанности и рисовал замечательное будущее жене и ребёнку.

Немного отравляло жизнь только то, что Леденцову-“топору” приходилось непрерывно бороться с Леденцовым-“отбойником”. “Нужно как-нибудь с Иваном Ивановичем посоветоваться”, — решил Емельян Павлович, отпирая дверь квартиры.

— Кормилец вернулся! — объявил он и тут же получил втык от жены за избыточную громкость.

Оказалось, что Юлька мирно спит уже три часа кряду. Это было настолько нетипично, что Леденцов заволновался.

— Нет, — упокоила его Катенька, — всё нормально. Просто хочет и спит.

— А я про вас думал, — шёпотом доложился муж. — Каждый час.

— Знаю. Иди на кухню, я даже еды тебе приготовила.

Пока Емельян Павлович наворачивал любимый гороховый суп, Катенька сидела напротив и любовалась. Стриженая головка покоилась на кулачках, как Земля на черепахе. Лёгкая гордая улыбка придавала ей сходство со свечой для организации интимного вечера.

— Ты на работу ходи, — неожиданно сказала жена, — так даже лучше.

Леденцов мысленно покачал головой. Оказывается, Катенька могла его в следующий раз и не пустить заниматься бизнесом.

— Я чувствовала, как ты нас… накрываешь. Это как такая тёплая волна. Когда ты дома, так не получается. Так что ходи. Главное, напоминатель не отключай.

Теперь Емельян Павлович покачал головой и в реальности. Как мало нужно закоренелой материалистке, чтобы удариться в мистику! Всего-то родить ребёнка.

— Слушай, — продолжила Катенька, и улыбку-свечу словно задули, — мне кажется, или тебе кто-то мешает? Ты как будто пробиваешься через что-то.

Конечно, Леденцову следовало соврать и успокоить. Вряд ли стоило рассказывать о своей постепенной трансформации в мастера сглаза, особенно после того, что он заявил про Гринева. Но врать мучительно не хотелось — да и почувствовала бы Катенька. Вот Емельян Павлович и выложил всё, что узнал от Портнова. Прямо над тарелкой остывающего горохового супа. Жена слушала внимательно и задумчиво покусывала нижнюю губу.

— А что будет, если вы друг друга не победите?

— Иван Иванович не успел объяснить, мне нужно было бежать тебя из больницы встречать.

Катенька погладила мужа по носу.

— Знаешь, — сказала она, — а сходи ты к Ивану Ивановичу. Выспроси все, ладно? Юлька сегодня спокойная, я справлюсь. Только суп доешь. И перед уходом ещё раз про нас подумай.

13.

— Наконец-то! — Портнов даже прищёлкнул пальцами, когда Леденцов начал свои расспросы. — А я уж и не надеялся, что вы сами все поймёте. Боялся, что придётся вас подталкивать.

— К чему?

— К осознанию того, что пора уже учиться пользоваться своими умениями. Пора доказывать, что вы не только master, но и мастер.

Емельян Павлович прислушался к себе, пытаясь обнаружить осознание. Но Иван Иванович не давал опомниться, всё говорил и говорил.

После этого разговора распорядок Емельяна Павловича претерпел заметные изменения. Сутки теперь состояли из трёх занятий: ночью — Юлька, днём — бизнес, вечером — Портнов. Последний род занятий чем-то напоминал Леденцову фехтование. Но не тот странный вид спорта, что входит в программу Олимпийских игр (закричали — побежали — зажглась лампочка). Это было фехтование, которое Емеля видел когда-то в фильмах про мушкетёров. Или, скорее, про рыцаря Айвенго. Эффектные уколы, удары с размаха, неожиданные выпады — так действовал “топор”. В качестве щита Леденцов учился применять “отбойник”. Оказалось, что “отбойник” может эффективно погасить или, чаще, изменить направление “топора”. Сначала тренировки были похожи на размахивание оружием в пустой комнате. Тренер — Иван Иванович — находился за пределами сознания Леденцова, и они долго учились вслепую. Передатчик мыслей Саня облегчал их общение, но все равно Емельян Павлович чувствовал себя глупо. Однако Портнов настаивал на продолжении именно такого рода занятий, и уже через десяток тренировок Леденцов освоился. “Топор” он воображал так же, как во время памятного поединка в “Жар-птице” — в виде клинка света (уже потом сообразил, что подсмотрел идею светового меча джедаев). “Отбойник” представлялся овальным красным щитом с заклёпками. Емельян Павлович считал его титановым — щит казался очень лёгким и очень прочным.

Отнаблюдав (посредством Сани) очередное занятие Леденцова, Иван Иванович довольно улыбнулся и предложил устроить завтра выходной.

— А послезавтра, — добавил он, — начнём тренировки с “зеркалом”.

Емельян Павлович оглянулся на Саню, но тот только пожал плечами.

Тренировки с “зеркалом” оказались штукой сложной. Леденцова и его секретаря по протоколу пришлось обучать одновременно. Почти час Иван Иванович пытался растолковать суть спарринга, потом плюнул (фигурально) и взял Саню в свои руки (буквально). Крепко сжав запястья транслятора мыслей, Портнов скомандовал:

— Давай!

Саня сначала хмыкнул, потом наморщился — и вздрогнул.

— Ого! — сказал он.

— Не отвлекайтесь. Читайте.

Саня принялся читать. Судя по контексту происходящего, читал он мысли Ивана Ивановича — впервые за всё время их знакомства. Со стороны это смотрелось забавно: мыслечтец то и дело совершал мелкие телодвижения, как будто игрок в “Doom” за экраном компьютера. Он подавался вперёд, тут же застывал, откидывался назад, смещался чуть влево или вправо. Ноги и голова двигались в общем ритме, и единственными неподвижными точками Сани оставались руки.

Иван Иванович в этом странном сидячем танце не принимал участия. Он был совершенно неподвижен и, казалось, расслаблен. Только полуприкрытые глаза подёргивались иногда при особенно резком изгибе Саниного туловища.

Леденцов зачарованно наблюдал за процессом. Насколько он помнил, у его секретаря по протоколу никогда не было проблем при чтении чужих мыслей — да ещё таких, чтобы Сане приходилось помогать себе всем телом.

Как только Иван Иванович ослабил хватку, Саня резко выдохнул и отвалился на спинку стула. Выглядел он выжатым, как лимон у бережливого хозяина.

— Теперь понятно? — спросил Портнов, растирая ладони.

— Ага, — Саня все ещё не пришёл в себя, — только я передохну малость. Водички принесите, а?

К удивлению Леденцова, Иван Иванович поднялся и направился в кухню.

— И как? — спросил Емельян Павлович.

Саня не ответил, оставаясь в позе поникшего лотоса. Он только мелко и часто дышал. Зато через двадцать минут тренировка с “зеркалом” наконец началась.

По команде Портнова Емельян Павлович закрыл глаза и сосредоточился. Привычный образ щита и меча сформировался мгновенно. Чуть позже — вместе с прикосновением Саниной руки — возник и образ зеркальный. Строго говоря, это было не совсем зеркало, которое меняет местами лево и право: невидимый соперник, как и сам Леденцов, держал меч справа, а щит — слева.

Емельян Павлович попробовал оружие. Соперник в точности и в ту же секунду повторил его движения. Хотя по поводу секунды у Леденцова возникли сомнения. Он неожиданно ускорил движение меча. “Зеркальный” меч воспроизвёл движение с еле заметной заминкой. И тогда Емельян Павлович пошёл в атаку.

Это был отличный пируэт. Двойник среагировал на него чуть-чуть позже, и этого хватило, чтобы яркий сполох леденцовского “топора” прошёл в зазор между “зеркальными” щитом и мечом. По всем правилам фехтования такой выпад должен был настичь соперника и сокрушить его.

Однако двойник даже не дрогнул. Его оружие, повторяя манёвр Леденцова, вонзилось в щель слева от щита Емельяна Павловича… и ничего не случилось.

— Неплохо, -услышал Леденцов голос Портнова. — Но вам следует атаковать не противника, а его оружие, понимаете?

Емельян Павлович открыл глаза и покрутил шеей.

— Ладно, — сказал он, — давайте ещё раз.

14.

С тренировок Емельян Павлович стал возвращаться поздно, уставший и безвольный. Это было неудивительно, если учесть, что дрался он, по сути, с самим собой. Саня просто создавал зеркальное отражение леденцовских “топора” и “отбойника”. Катенька уже раскаивалась, что в тот вечер отпустила мужа на беседу к Ивану Ивановичу. Она не скандалила и даже не гундела (наоборот, максимально освободила супруга от ночных бдений возле Юльки), но злилась все отчётливее.

Однажды она объявила:

— Завязывай со своим мозговым карате! Дочка не набирает вес.

Леденцов, который только появился с тренировки и потому соображал плохо, потёр лоб. Он не мог вспомнить, желал ли сегодня счастья и здоровья дочери. А вчера? Кажется, напоминатель срабатывал, но как Емельян Павлович на него реагировал?

— И работу завтра пропустишь, — так же резко продолжила Катенька. — По врачам вместе пойдём.

— Подожди, — попросил Леденцов, — а что за проблема? Почему к врачам сразу-то?

— Потому что ребёнок в её возрасте должен набирать вес каждый день. А Юлька весит ровно столько же, сколько две недели назад. Я была сегодня у участкового педиатра, она ничего не понимает. Завтра пойдём к хирургу.

Леденцов бросился к телефону. Портнов выслушал его очень внимательно и обещал перезвонить через десять минут.

Всё это время Емельян Павлович просидел в коридоре на полу. Трубку он поднял одновременно с началом первого звонка.

— Это не Гринев, — сказал Иван Иванович, — абсолютно точно. Мы сейчас вышли на Романова. Это его, скажем так, наставник. Как я у вас. Так вот, Николай Николаевич — Романов то есть — прекрасно понимает ситуацию. Он Гринева старается полностью контролировать.

— Старается?

— Он знает обо всём, что случается, но не может прогнозировать ситуацию. Так вот, Гринев о вашем ребёнке вообще ничего не знает.

Портнов замолчал.

— Ну? — не выдержал Емельян Павлович.

— Есть вероятность… возможно, это побочный эффект.

— Тренировки с “зеркалом”?

— Да.

— Тренировки немедленно прекращаются.

— Разумеется.

— Слушайте, а что я вообще делаю, — спросил Леденцов, — во время этих тренировок? Нет, я все понимаю: выпады, блокировки… Но… что это?

— Конкретизируйте вопрос.

— Раньше, когда я… пользовался “топором”, я представлял себе будущее. Светил фонариком. Что попадало в его луч, то сбывалось, всё понятно. А теперь? Я же просто размахиваю палкой света! Что это означает?

— Это всё тот же луч света. Только очень концентрированный. Он настолько яркий, что трудно рассмотреть. Однако суть не изменилась.

— Рассмотреть? И что я могу там рассмотреть?

— Имеющий глаза, — ответил Портнов, — да увидит.

Леденцов сидел на балконе и смотрел в ночь, когда рядом неслышно появилась Катенька. Она стала у правого плеча и запустила руку в шевелюру мужа. Крупная переливистая звезда подмигнула Леденцовым.

— Солнышко, — прошептал Емельян Павлович, — покомпенсируй, пожалуйста, а? Я в последний раз. Я только гляну, и все.

Катенька осторожно поцеловала его в висок, вздохнула— и напряглась. Выждав для верности несколько секунд, Леденцов вызвал в воображении свою боевую амуницию. На сей раз он не стал ничем размахивать. Кончик светового меча замер неподвижно, и Емельян Павлович начал всматриваться в крохотный кружок света на его окончании.

Сначала не было заметно ничего. Потом появились тени. Они складывались в очертания предметов и людей. Тени двигались, переплетались, появлялись и исчезали. Кружок стал стремительно увеличиваться. Леденцов напрягся, чувствуя, что вот-вот разглядит…

…Он ухнул на освещённую нестерпимым светом арену и мгновенно увидел все окружающее: перед лицом, за затылком, сверху, снизу. Фрагменты движущегося калейдоскопа сложились в яркую картинку. Емельян Павлович едва не задохнулся. И тут острая боль заставила его вернуться на балкон…

Катенька впилась в его плечо так, что поломала ноготь.

Потом, когда они сидели на кухне и пили успокаивающий травяной чай, она сказала:

— Это было ужасно.

— Ты видела?

— Нет. Но это был кошмар. Это… смерть.

Емельян Павлович не стал возражать. Он пересел к жене поближе.

— Это смерть. Но предназначена она только для одного человека.

— Для Гринева?

Леденцов кивнул.

— Допустим, — сказала Катенька, — допустим, что только для него. Допустим, что ты его убьёшь. И что ты будешь делать дальше… со всем этим ужасом, который у тебя внутри?

— Выкину к чёртовой бабушке.

Жена покачала головой. Получилось, что Леденцов потёрся об неё носом.

— Тогда спрячу. Глубоко-глубоко, чтобы не найти.

— Палыч, — Катенька повернулась так, чтобы видеть его глаза, — найди его. И поговори. Мне кажется, он тебя послушает.

Емельян Павлович промолчал.

15.

На Новый год Леденцов никого не приглашал специально, но весь день 31 декабря пришлось открывать двери и получать подарки. Приходящие появлялись со словами: “Мы только на минуточку!”, отказывались снимать верхнюю одежду, но хлебосольная хозяйка дома затаскивала Их за стол, где гости и сидели (некоторые наивные — прямо в пальто) до прихода следующей партии. Катенька могла себе позволить быть хлебосольной и гостеприимной: Юлька, как по заказу, вела себя идеально, а приготовлением пищи, уборкой и мытьём посуды занималась две специально приглашённые тётеньки. Идея с тётеньками принадлежала Емельяну Павловичу, и он этим страшно гордился.

Появился и Иван Иванович. Был мил, расцеловал руки Катеньке — но та все равно ощетинилась от одного только вида Портнова. Леденцову пришлось утаскивать гостя на лестничную площадку, чтобы не дразнить рождественских гусей. Почему-то ему казалось, что Портнов появился не только ради выражения новогоднего почтения.

— Она считает меня причиной всех ваших несчастий, — Иван Иванович огорчённо посмотрел на запертую дверь.

— В чём-то она права. Все несчастья начались с вашим приходом.

— Полноте. Несчастья и без меня начались бы, а вот вы были бы не готовы.

Леденцов покачал головой, готовясь возражать, но Иван Иванович упредил его:

— Всего один довод. Было бы у вас это все (Портнов изобразил “это все” выразительным жестом), если бы Екатерина осталась мастером сглаза? А так… очаровательная пара получилась.

— Допустим, — согласился Емельян Павлович, — но всё остальное было лишним. Эта кошмарная командировка по казино. Столкновение с Гриневым… Меня, между прочим, до сих пор кошмары мучают.

Леденцов почувствовал, что начинает заводиться, и немного сбавил тон.

— А то, что недавно произошло, это уже совсем ни в какие… Вы в курсе, что Юльку пришлось неделю под капельницей продержать? Обезвоживание организма. Причину так и не выяснили. То есть это врачи не выяснили…

— Вы считаете, — перебил Портнов, — что виноваты наши тренировки?

— А что тут считать? Тоже мне, высшая арифметика! Как только тренировки прекратились, ребёнок начал в весе набирать!

— Это не совсем связано…

— Не совсем или не связано?

Иван Иванович в деланной нерешительности пошевелил пальцами.

— Давайте сделаем так, — Портнов полез за пазуху, — я вам эти документы отдаю, а вы смотрите их сразу после Нового года. Сами решите, что с чем связано. Срочности особой нет, но и затягивать я бы не советовал.

Уже в квартире Леденцов тихо выругался. Не открыть папку, переданную Иваном Ивановичем, он никак не мог. “И зачем я брал? — думал Емельян Павлович, направляясь в кабинет. — Подождали бы эти новости пару дней!” Дорогу ему преградила Катенька.

— Палыч, — взгляд исподлобья больше подошёл бы серийному убийце непослушных мужей, — там гости скучают. Иди к ним, — и без паузы, — ты этого… отправил?

— Отправил, Солнышко, — Леденцов попытался совершить противокатюшин манёвр.

Однако бдительное бедро супруги перекрыло траекторию.

— А что это за папка?

— Так, ерунда.

— Муж, — это была уже прямая угроза, — тебе мало того, что было месяц назад? Ты хочешь нас с ребёнком в могилу свести?

— Между прочим, Иван Иванович назвал нас очаровательной парой. Особенно тебя.

Грубая лесть отскочила от хмурой супруги, как горох от лобовой брони танка Т-72.

— Последний раз спрашиваю, что это за бумаги?

— Понятия не знаю. Знать не имею.

Катенька прищурилась и изучила честное, открытое лицо мужа.

— Не врёшь, — решила она. — Папку спрятать. Без меня не открывать. Если через двадцать секунд не будешь с гостями, устрою принародный скандал.

Леденцов уложился. Дополнительным стимулом стал голос главы губернии, что донёсся из прихожей. В последнее время бывший главврач отрастил себе густой начальственный бас, как у генерала Лебедя, и двух бугаев-охранников, как в голливудских фильмах. Емельян Павлович счёл за лучшее появиться на зов немедленно.

— Ну, привет, родные, — прогрохотал губернатор, лобызаясь с хихикающей Катенькой, — с Новым (чмок) годом, с новым (чмок) счастьем!

“А быстро же ты, жена, отошла, — подумал Леденцов. — Или не так уж и злилась?”.

Долго думать не дали: губернатор сгрёб и его. После вручения подарков и прочувствованных пожеланий (участники застолья высыпали посмотреть и позавидовать) высокий гость прикрыл Леденцова плечом и тихо сказал:

— После десятого будет тендер.

Емельян Павлович встал в стойку. Речь шла о конкурсе на поставку оргтехники для администрации области.

— Ты в тендере не участвуешь, — прошептал губернатор.

“Вот те, бабка, и Новый год!” — Леденцов облизнул пересохшие губы. Бывший главвраг, насладившись его смятением, громогласно добавил:

— Потому что ты уже победил!

Емельян Павлович покосился на гостей и продолжил всё-таки вполголоса:

— А десятого?

— Это для лохов. Так что сразу после праздников поднимай поставщиков по тревоге. Техники много, завезти нужно быстро. А в первую очередь, — Леденцов увидел протянутый ему листок, — вот, посмотри. У меня дочка на первом курсе, им там что-то на компьютере считать нужно. Она написала мне, какой нужен.

Емельян Павлович помотал головой, приходя в себя. Он чувствовал себя, как после контрастного душа, который пришлось принимать прямо в одежде. Губернатор довольно хохотнул (этому отрывистому звуку он тоже обучился во время предвыборной кампании) и хлопнул Леденцова по плечу.

— Секундочку, — встрепенулся тот и сказал как можно тише, — откат… как обычно?

— Да ладно, — губернатор величественно махнул рукавом шубы, но говорил тоже почти шёпотом, — вычтешь из моего долга за выборы. Ну, добре, поеду.

Катеньке, которая вся извелась от любопытства, Леденцов ничего объяснять не стал, только продемонстрировал оба больших пальца. Жена расплылась в улыбке и гордо оглядела присутствующих.

16.

Известие о получении заказа для администрации стало хорошим противоядием от Ивана Ивановича. В новогодний вечер Емельян Павлович и думать забыл о тревожной папке, оставленной в ящике письменного стола. Он ещё раз обзвонил ведущих сотрудников и добавил к поздравлениям напоминание о том, что рабочий год начинается 2 января, и ни минутой позже.

Даже когда били куранты, Леденцов сначала пожелал себе, чтобы заказ не сорвался, и только на третьем ударе, спохватившись, вспомнил о жене и дочке. Юлька за столом присутствовала и недоуменно таращилась на родителей.

Утро прошло не так, как это положено 1 января: поспать до вечера не удалось. Юлька, которая вчера была идеальным ребёнком, сегодня решила напомнить родителям об их несладкой родительской доле. Полдня пришлось прогулять с дочкой на руках — иначе она никак не успокаивалась.

О папке вспомнили только к закату. Причём вспомнила Катенька.

— Доставай, Палыч, -приказала она, как только закончила вечернее кормление (про себя Емельян Павлович называл процесс “вечерней дойкой”).

— Что именно доставать? — проворковал Леденцов и приобнял законную супругу.

Несмотря на напряжённое утро и день, он был настроен игриво.

— Палыч, угомонись, — сказала Катенька с предельной строгостью, но не смогла сдержать довольной улыбки в уголках глаз. — Давай сюда свою папку. В смысле, папку своего друга. Всё, хватит!

Последнее относилось к рукам мужа, которые уже нашарили в одежде Катеньки заветные застёжки. Леденцов с протяжным вздохом покорился и полез в стол.

Папка была серой и картонной. Её тесёмочки навевали мысли о бухучете эпохи социализма. Емельян Павлович положил папку на стол и вдруг застыл. Игривое настроение в момент улетучилось.

— Солнце, — сказал медленно, как будто читал молитву, — не будем её открывать.

— Что?

— Там что-то плохое. Что-то такое, от чего нам всем будет плохо.

Катенька погладила мужа по голове, открыла рот, но Леденцов торопливо закачал головой.

— Не спорь. Я точно знаю. Иван Иванович… это искуситель… лукавый. Всё, что он даёт, ведёт нас к беде. Мы не будем это читать.

Жена обняла его сзади и прижалась ухом к уху. Стало слышно, как тикают каминные часы. Заурчал холодильник. Емельян Павлович волосами почувствовал, что Катенька подняла голову и смотрит в окно.

— Там костёр жгут, — сказала она, — во дворе.

Снова стало слышно, как тикают часы.

— Вот видишь, — отозвался Леденцов, — это знак.

С мороза он вернулся раскрасневшийся и улыбающийся. Катенька выскользнула в прихожую и принюхалась.

— Му-у-уж! — ужаснулась она. — Ты пил?

— Пятьдесят грамм с соседом. Пока догорало. Честное леденцовское!

Жена попыталась прижаться к нему, но отскочила, сморщив носик, — она не любила холода.

— Слушай, — сказала она, лукаво поглядывая в сторону, — Юлька ещё, наверное, полчаса поспит. Может, и мы… поваляемся? Ай! Леденец! Не лезь ты холодными руками!

— Иди в спальню, — Емельян Павлович улыбался пуще прежнего, — я сейчас. Зайду в ванную, руки отогрею.

По пути к умывальнику Леденцов достал телефон, хотел отключить, но передумал — и набрал номер Портнова.

— Да, — сказал очень спокойно. — Нет… И не буду… Я её сжёг. Иван Иванович, я решил… Да, правильно… Прощайте.

В спальне его уже ждали. Из-под верблюжьего пледа торчал только носик любимой жены. Прежде чем допустить Леденцова до тела, она спросила:

— Портнову звонил?

— Угу.

— Что сказал?

— Правду. Что папку сжёг и общаться с ним больше не буду.

— А он?

— Я не понял. Что-то вроде “Ну вот вы и выросли, мой юный мастер силы”. Прям магистр Йода.

— Это кто?

— В “Звёздных войнах”.

— А теперь… Ай! Все равно руки холодные!

— Ничего, сейчас тебе жарко будет, — пообещал Емельян Павлович и нырнул под плед с головой.

17.

Следующий Новый год Леденцовы встречали за городом в узком семейном кругу. Губернатор вежливо отказался, да, честно сказать, Емельян Павлович и не настаивал. В последнее время он все чаще слышал за спиной шепоток, что-де своим коммерческим успехом он обязан только личным связям с бывшим главврачом. Напоминать, что Леденцов заложил свою империю областного масштаба ещё до выборов, было глупо. Хуже того — альтернативный шепоток утверждал, что губернатор “в кармане” у Емельяна Павловича, а сам Емельян Павлович через “Мулитан” отмывает чуть ли не колумбийские наркодоллары.

Словом, не приехал губернский голова — и слава богу. С ним увязалась бы стая приближённых, у которых на Леденцова была устойчивая идиосинкразия. От новых знакомцев, которые лезли к Емельяну Павловичу в приятели, удалось отболтаться. Самые лучшие друзья, из прежних, искренне сокрушались, что не смогут составить компанию.

Так и получилось, что в загородный дом приехали четверо: Леденцовы-старшие, Юлька и огромный сенбернар Плюмбум. Емельян Павлович звал его запросто Свинец, а то и просто Свин или Свинтус. Обзывал понапрасну, потому как Плюмбум был кобель основательный и аккуратный; Его приобрели ещё весной, как сказал Леденцов, “ребёнка пасти”. Покупка полностью оправдалась. Катенька даже отваживалась оставлять Юльку на сенбернара и убегать в магазин или парикмахерскую: Свинец умудрялся по полтора часа удерживать шуструю девочку в пределах коврика для игр — и безо всякого применения мощных челюстей, одним носом.

А уж в снегу они с Юлькой смотрелись просто замечательно, прямо ролик “Использование служебных собак для спасения альпинистов”. Девочка в ярком непромокаемом комбинезоне была непрерывно спасаема мощным Плюмбумом из сугробов. Удовольствие получали все, включая зрителей-родителей.

“Не простудилась бы, — подумал Емельян Павлович, — вернётся, придётся греть и переодевать в сухое”. На секунду Леденцову захотелось просто пожелать дочке здоровья… Но в следующую секунду желание пропало.

После прошлого Нового года они с Катенькой долго судили-рядили и договорились — зарыть “топор” в землю. Даже во благо ребёнка Леденцову запретили становиться мастером силы, тем паче — мастером сглаза. “Не надо, Палыч, — сказала тогда Катенька, — Юльке все это потом боком выльется. Давай, как все”. Поначалу Емельян Павлович срывался, пытался мухлевать, “колдовать” вполсилы, но бдительная жена умудрялась обнаруживать любое, самое мизерное, применение “топора” к ребёнку — и на любом расстоянии. Изредка Леденцов применял свои способности для решения конфликтных ситуаций в бизнесе, но потом обнаружил, что особой необходимости в этом нет.

Последние полгода он если и подправлял судьбу, то едва заметно даже для себя самого. В такие моменты Емельян Павлович воображал себя маститым художником, который решил завязать и посвятил освободившееся время покраске заборов. То и дело намётанная рука начинает выводить на заборе то портрет, то натюрморт, но экс-художник спохватывается и торопливо замазывает широкой малярной кистью набросок.

Голос жены вытряхнул Леденцова из размышлений:

— Пойду приведу Юльку, а то уже темнеет.

Емельян Павлович порадовался, что больше ему никуда ехать не придётся, снял с каминной полки бокал, с предвкушением восторга понюхал нагревшийся коньяк и вернулся к окну. Возле ворот стоял автомобиль. Приглядевшись, Леденцов опознал в нём такси. Это было странно — никто из потенциальных гостей не пренебрёг бы личной иномаркой в угоду сомнительной “Волге”.

Из такси в сугроб вывалилась фигура в невзрачном пальто.

“Черт, — подумал Емельян Павлович, — там же Юлька! И Катенька!” Одеваясь на ходу, он вспомнил, что на улице и Плюмбум, но не слишком успокоился. Он никогда не видел своего пса злым и потому не был уверен в надёжности его как охранника.

Когда Леденцов добрался до калитки, Катенька (на два шага отступив внутрь двора) уже вела насторожённую беседу с незнакомцем. Свинец маячил в отдалении, аккуратно оттирая от ворот любопытную Юльку.

— Вы кто? — спросил Леденцов, изображая высшую степень негостеприимства.

— Николай Николаевич, — ответил гость, — Романов. Вы должны помнить меня по фотографии. Иван Иванович рассказал, как вы меня… выхаживали.

Леденцов промолчал. Катенька покосилась на мужчин и отправилась к детям и животным с твёрдым намерением загнать их в дом.

— Мне вы тогда очень помогли, — сказал Романов. — Надеюсь, теперь и Ивану Ивановичу поможете. Он тоже в коме.

Этого Леденцов не ожидал.

— Слушайте, — взмолился Николай Николаевич. — Пустите меня в тепло, пожалуйста. А то придётся меня снова спасать. От обморожения.

18.

Емельян Павлович расхаживал перед камином и злился. “Всякая злость, — пытался он урезонить собственную ярость, — есть злость на себя”. Мантра помогала мало. Если бы можно было выбросить из жизни и из тёплой комнаты этого сухонького мужичка.

Но выбрасывать было уже поздно. Да и не за что вроде бы. Подумаешь, ввалился человек в новогоднюю ночь в чужой дом… “Не заводись, — повторял Емельян Павлович про себя. -Думай!”.

Думать было о чём. Звонок в “Скорую” подтвердил, что Портнов Иван Иванович госпитализирован в состоянии глубокого обморока. Сестричка из регистратуры даже кликнула врача, который с ходу взял быка за горло:

— Вы его родственник? Срочно приезжайте! Как зачем? Расскажете о его заболевании. Было ли у него раньше такое? На какие лекарства аллергия? Чем болел в детстве? А почему не знаете? Какой же вы после этого родственник? Ах, никакой! Ладно, давайте телефон родственников.

Тут Леденцов из мстительности пытался сунуть трубку в руки незваному гостю, но Романов замахал руками, как будто на него напал рой диких пчёл. Так и отмахался. А теперь сидел в кресле, пил коллекционный коньяк (Леденцовым для себя припасённый) и собирался окончательно испортить семейный праздник.

Емельян Павлович совершил ещё один рейс вдоль камина и подбросил в него совершенно не нужное полено.

Николай Николаевич досмаковал ароматный напиток, вкусно крякнул и посмотрел на часы:

— Ага. Полвосьмого. Значит, полчаса на рассказ, пятнадцать-двадцать минут на расспросы… А в девять за мной заедет такси, и вы сможете нормально отпраздновать Новый год.

— Такси? — недоверчиво переспросил Леденцов.

— Да, я сразу с ним договорился. Вы за три часа как раз успеете приготовиться к празднику.

“А он не такая уж и сволочь”, — подумал Емельян Павлович.

— А о чём рассказ? На целых полчаса.

— Полчаса — это краткая версия. Полная займёт куда больше.

Романов с видимым сожалением отставил бокал и потянулся за портфелем. Леденцов вдруг обнаружил, что Николай Николаевич повадками очень напоминает Ивана Ивановича: та же лаконичность, подтянутость, те же размеренные движения. Даже когда Романов отмахивался от телефонной трубки, делал он это ровно с той экспрессией, какая была необходима. Ни больше, ни меньше.

— Может, ещё коньячку? — спросил Емельян Павлович.

— Спасибо, пока не стоит. Может позже, на посошок. А пока краткие факты. Иван Иванович попал в больницу через десять часов после моей встречи с ним. Причина его глубокого обморока медицине неизвестна. Можно сказать, сверхъестественная причина. Разговаривали мы с господином Портновым не столько о вас, сколько об Андрюше… Простите, об Андрее Валентиновиче Гриневе.

“Даже оговорка у него, — подумал Леденцов, — выдержана строго в положенном тоне”.

— И последний факт: мы с Гриневым достаточно долго работали вместе. Поэтому я вполне допускаю ситуацию, при которой Андрей Валентинович через меня вышел на Ивана Ивановича, а его конечная цель — вы, любезный Емельян Павлович.

Тут Леденцов вспомнил, что он-то коньяк может пить и не на посошок, а в качестве аперитива. Выпил стремительно, неприлично быстро для такого напитка.

— Будем считать, — продолжил Романов, — что на первый вечный вопрос “Кто виноват?” мы ответили. Остался второй вечный вопрос: “Что делать?”. Вы от борьбы отказываетесь, я знаю. Даже знаю почему, не трудитесь разъяснять. Вы ведь считаете, что ваш дар вам только мешает? Не только вам, но только мешает… Нет-нет, я не буду переубеждать! Я даже горячо поддержу.

Леденцов под аккомпанемент убедительного голоса гостя уже налил очередную порцию.

— Однако я готов предложить способ решить обе проблемы сразу. То бишь избавиться и от недруга, и от недуга, — Романов улыбнулся тонкими губами. — Гринев перестанет быть для вас опасен. И ваш дар тоже исчезнет. Вы готовы к такому повороту?

Емельян Павлович задумался. Почему-то он не смог сразу ответить “Да”.

— Поясните, — сказал он.

19.

Катенька спустилась из детской, где она укладывала Юльку, без пяти восемь. Она уже почти придумала, как выпроводить гостя, но этого не понадобилось. Как только она показалась в дверях, Николай Николаевич приложил руку к сердцу и торжественно-виновато объявил:

— Ещё раз прошу прощения за вторжение! Через час с небольшим я снова исчезну из вашей жизни!

— Подождите, — вмешался муж и потянул гостя за рукав, — а на третьей ступеньке что?

Тот обронил ещё один виноватый жест и снова склонился над листом бумаги, по которому Леденцов водил осторожным пальцем.

— Да то же самое, что и на первой! “Осознание”, изволите ли видеть.

— А-а-а, — сказал Емельян Павлович и замер на какой-то закорючке с видом пирата, обнаружившего чужой клад.

Катенька решила посмотреть на загадочный документ и встала за плечом мужа. Он уловил движение, не глядя погладил её руку.

Рисунок на бумажке был прост: извилистая линия, напоминающая ступеньки лестницы в Катенькином родном подъезде. Рядом с первой ступенькой мелким, но очень разборчивым почерком отличника-переростка было написано: “Осознание тезы”, возле второй — “Обучение тезе”. Над третьей Николай Николаевич уже выписывал “Осознание антитезы”. Ещё две ступеньки оставались пока без подписи.

— Ничего не понимаю, — сказала честная Катенька. — А что такое “теза”?

— Это, — Леденцов пощёлкал пальцами и подобрал идеальное определение, — что-нибудь.

— Позвольте, — вмешался Николай Николаевич, -я на примере объясню. Ваш супруг, когда он ещё не был вашим супругом, уже был мастером силы. Помните?

Катенька хмуро кивнула. Она так и думала, что вся это чертовщина не закончилась.

— Во-о-от. А потом он поднялся на первую ступеньку, — Романов ткнул в надпись “Осознание тезы”. — Он осознал, что является мастером силы.

Слово “осознал” Николай Николаевич подчеркнул в воздухе нешироким жестом.

— Не сам осознал, — сказала Катя, — добрые люди помогли.

— Сердитесь? Напрасно. Раз уж у Емельяна Павловича есть эта способность, лучше о ней знать, чем не знать.

Катенька упрямо покачала головой.

— Тогда на четвёртой, — сказал Леденцов, — должно быть “Обучение антитезе”?

— Позвольте я быстренько закончу ответ вашей супруге. Итак, после осознания своего дара ваш муж стал учиться его использовать. Это вторая ступенька. На третьей он, как вы знаете, понял, что является ещё и мастером сглаза…

Катенька вцепилась в руку мужа. Ей очень не хотелось возвращаться в мир мастеров сглаза и силы. И Леденцова она отпускать не собиралась.

— Вы не беспокойтесь, — Романов опять принял виноватый вид, — прежние способности вашего супруга остались при нём. Просто в ходе столкновения Емельяна Павловича с Андреем Валентиновичем они оба несколько… перенапряглись, что ли? Словом, открыли в себе дополнительные источники. Второе, некоторым образом, дыхание…

Катенька решила, что её роль гостеприимной хозяйки на сегодня можно считать перевыполненной.

— Уходите, — сказала она голосом Снежной Королевы, — такси подождёте во дворе.

— Он же замёрзнет…

— Помолчи. Хорошо. Подождёте здесь. Мой муж пойдёт к ребёнку. С вами останусь я.

Емельян Павлович переглянулся с гостем, и тот вдруг улыбнулся:

— А может, так и лучше. Вы ступайте, а мы пока побеседуем. Вы не против?

Когда они остались одни, Николай Николаевич попросил:

— Не могли бы вы присесть? Неуютно себя чувствую, когда дама стоит, а я сижу.

Катенька осталась стоять над столиком со скрещёнными на груди руками.

— Как знаете. Итак, давайте я расскажу вам, как избавить вашего мужа от всей этой мистической чепухи.

Катя, которая только что собиралась демонстрировать полное безразличие, невольно вздрогнула.

Через полчаса Леденцов не выдержал, бесшумно отворил дверь, на цыпочках спустился и стал подглядывать в щёлочку.

Гость и жена сидели за столиком друг напротив друга и разговаривали.

— Это сработает? — спросила Катя.

— Это всегда срабатывает.

— Но почему тогда, когда они в казино…

— Нужно было пройти ещё две ступени. Ваш супруг тогда ещё не стал “отбойником” и ещё не научился этой способностью пользоваться.

Разговор затих. Емельян Павлович затаился.

— Палыч, — позвала Катенька, — хватит прятаться. Иди сюда, лечить тебя будем.

Леденцов внутренне чертыхнулся, но почувствовал облегчение оттого, что не нужно больше изображать Штирлица. Чуть не бегом он пересёк комнату и глянул на бумагу. На четвёртой ступеньке, как он и предполагал, чёткими бисеринками букв было выведено “Обучение антитезе”.

На пятой — размашистыми Катиными каракулями — было написано “Теза + Антитеза”.

Надпись перечёркивало несколько жирных чёрных линий.

— Это я ручку сломала, — пояснила Катенька, — пришлось углём рисовать.

20.

Романов уехал, хотя хозяева и уговаривали его остаться. Емельян Павлович брался даже компенсировать расходы на такси. Впрочем, тут заревела Юлька (проснулась, а окружающий мир пуст), и прощание пришлось быстро сворачивать.

Ребёнок так и хныкал ещё полтора часа, но Катенька не ворчала по обыкновению, а весело носилась вокруг стола, что-то напевая. Леденцов так устал уговаривать дочку, что не выдержал, и попросил:

— А можно, я её… так… успокою?

Катя сделала ещё несколько шагов с салатницей и замерла.

— Всё равно скоро всё это кончится, — Емельян Павлович умоляюще посмотрел на жену. — Хоть попользуемся напоследок.

Жена сделала неопределённое движение головой. Леденцов воспринял это как знак согласия. Он закрыл глаза и сосредоточился. Край внимания ещё фиксировал суету Катеньки (она уже не напевала), невнятное болботание дочки, но весь Емельян Павлович уже устремился вглубь и вниз. Он вдруг понял, как соскучился по своему тёмному миру, в котором он мог быть и богом, и дьяволом одновременно. Прежние умения обнаружились внезапно, будто и не было года воздержания. Леденцов чувствовал себя, словно гурман после разгрузочной недели: смаковал и нежил в себе полузабытые ощущения — только что губами не причмокивал.

“Э, братец, — сообщила ему та часть сознания, что не была ещё охвачена экстазом вспоминания, — да ты наркоман. Ты хоть помнишь, для чего ты здесь?”.

Емельян Павлович вспомнил. Он неторопливо представил себе Юльку — и она тут же раздвоилась. Первый, светлый, образ дочки сидел спокойно, улыбался и время от времени произносил те забавные полусловечки, которые так радовали родителей. Этим образом занимался мастер силы. Вторая, серая и мутная, Юлька ревела пуще прежнего, истерически стучала по столу и покрывалась малиновой сыпью. Мастер сглаза внутри Леденцова заволакивал этот образ, туманил его, но отчего-то Емельян Павлович продолжал видеть дочку вполне отчётливо. Вернее, не видеть — чувствовать. На секунду Леденцов прислушался к реальности. Там всё обстояло по-прежнему: дочка хныкала. Только Катенька стояла неподвижно. Компенсировала.

— Солнышко, — попросил Емельян Павлович, — не мешай, а?

Жена не пошевелилась.

Тогда он немного усилил воздействие. “Топор” с неслышным скрипом двинул вперёд, “отбойник” вязко потянул на себя. Леденцов представил себя матросом, вращающим штурвал. Ему нужно повернуть налево, и правая рука привычно крутит тяжёлое колесо снизу вверх, левая — сверху вниз.

Копии Юльки в голове заметно раздвинулись. “Положительная” начала светиться изнутри. “Отрицательную” обволокло дополнительным мраком. Емельян Павлович физически почувствовал, как изменяется будущее. Это было здорово. Это было ни с чем не сравнимо. И это было знакомо. “Я ведь с детства это умел, — думал Леденцов, осторожно поворачивая штурвал судьбы, — зачем от этого отказываться…”.

Экстаз был прерван жёсткой, с оттяжкой, пощёчиной.

— Сдурела, что ли? — Емельян Павлович заморгал, потирая ушибленную щеку.

— Сам сдурел, — ответила Катенька и отвесила оплеуху слева. — Скажи спасибо… Ты знаешь, который час?!

Леденцов посмотрел на настенные ходики, и удивление вышибло из него всю злобу. Часы показывали половину двенадцатого.

— Я испуга-а-алась, — взвыла жена. — Ты был как мёртвый.

— Я только хотел, чтобы Юлька, — Леденцов осёкся и резко развернулся к дочке.

Юля изображала самого милого в мире ребёнка: тихо веселилась, играла сама с собой и не лезла к родителям.

Так Емельян Павлович и встретил Новый год, между улыбающейся дочкой и всхлипывающей женой.

А вечером 1 января они вызвали для Юльки няню и вдвоём поехали к Николаю Николаевичу.

21.

До самого апреля Леденцов ходил на тренировки вместе с Катенькой. Николай Николаевич оказался тренером изобретательным и настойчивым, он выдумывал для Леденцова все новые трюки, смысл которых не всегда был ясен. Однако непостижимым образом они обеспечивали нужный эффект. Емельян Павлович больше не проваливался внутрь себя, он научился оперировать возможностями не как раньше — словно дикарь с дубиной и деревянным шипастым щитом — а с невозмутимостью хирурга. Катя во время занятий сидела рядом и молчала. Иван Иванович всё ещё лежал в больнице.

— Может, я ему здоровья пожелаю? — предложил как-то Емельян Павлович Романову. — Как вам когда-то?

Николай Николаевич почему-то усмехнулся и ответил:

— Не стоит. Я, кажется, знаю, что с моим коллегой. Это пойдёт ему на пользу.

— Коматозное состояние? На пользу?

— Ну мне же пошло. А теперь будьте любезны вернуться к занятиям. В прошлый раз вы очень неудачно отреагировали.

— Неожиданно всё вышло. Знал бы, где упаду, соломки бы подстелил.

— Эту проблему можно решить и по-другому.

— Как же?

— Обвязаться соломой самому.

Мужчины помолчали.

— Минуточку, — сказал Емельян Павлович, — солома, как я понимаю, это по части компенсаторов?

— Ну? — Николай Николаевич прятал улыбку в левом углу рта.

— А я же не компенсатор.

— А кто вам мешает им стать? Вы же мастер силы! Мастер желания. Вот и пожелайте себе превратиться ещё и в компенсатора.

В словах этого странного подтянутого человека была логика. Леденцов не нашёл, к чему придраться.

— Ладно, — согласился он, — объясняйте как…

…В последний апрельский день было свежо и ясно. Леденцов шёл на тренировку пешком и в одиночестве — накануне Юлька прихворнула, и Катенька согласилась быть уговорённой остаться дома.

Емельян Павлович вертел носом и поглядывал по сторонам, как юный натуралист в походе. “Нужно меньше в машине ездить, — подумал он, — всю красоту пропущу”.

Красота весеннего губернского центра окружала его особой, грязновато-торжественной аурой. Зелёная щетина газонов, густо пересыпанная окурками, наводила на мысль, что и у земли бывает похмелье — надо бы побриться и умыться, да все никак с духом не соберётся. Вездесущие тополя трепетали на весеннем ветерке, как приснопамятные “малые формы” на первомайском параде. Кусты латали свежей листвой прорехи между ветками с таким старанием, что, казалось, можно услышать гул бегущего по ним сока.

И — лужи. Они предлагались в широчайшем ассортименте: глубокие судоходные (для бумажных корабликов), мелкие и прозрачные, глубокие и мутные, коварные лужи-болота на тротуарах, бескрайние лужи-ловушки на проезжей части. Попадались аккуратные лужицы в форме кирпича, лужи-моря, грызущие асфальтовые берега и даже лужи-гейзеры. Леденцов едва не соскользнул в одну такую — заполненную взвесью глины, бурлящую и изнывающую паром. Емельян Павлович помянул привычным недобрым словом коммунальщиков и сосредоточился на поиске наиболее проходимых участков.

Романова он нашёл на балконе. Николай Николаевич подставлял лицо солнышку и разве что не жмурился.

— Лучшее время, — сказал он, не прерывая солнечные ванны, — поздняя весна. А вы какую пору любите?

— Лето. Пора отпусков. Хотя нет, осень. Самое плодотворное время.

— Ну да, ну да… Метаболизм… Зависимость от насыщенности витаминами.

Николай Николаевич полуобернулся к гостю.

— А хотите жить вечно?

Леденцов растерялся и не подобрал адекватного ответа.

— Это ведь несложно, — Романов потянулся, вытянув руки над головой, — достаточно подчинить сознанию внутриклеточные процессы. Приказать тканям “Обновляться, раз-два!”, и они обновятся. Приказать почкам и печени “Вывести шлаки и доложить об исполнении!” — выведут и доложат.

“Эк его, — подумал Емельян Павлович, — развезло от весеннего воздуха”.

— Может, начнём? — спросил он.

— Не начнём, — ответил Николай Николаевич, пребывая в прежней безмятежности, — мы уже давно все закончили.

— Давно?

— Да. Я просто ждал оказии поговорить с вами наедине. Ваша супруга очень болезненно реагирует на некоторые вещи.

— На некоторые вещи и я… без восторга.

Романов сделал последний глубокий вдох и с явным сожалением покинул балкон. Леденцов хмуро двинулся за ним. Весеннее настроение несколько померкло. Когда Николай Николаевич извлёк на свет божий серую картонную папку, настроение выругалось и скрылось в неизвестном Леденцову направлении.

— Я же её сжёг, — сказал он, — ещё на прошлый Новый год.

— Это другая такая же. Здесь копии всех документов, которые вы не решились изучить тогда.

Николай Николаевич положил папку на стол у окна, а сам с отсутствующим видом уставился на книги в шкафу.

— А если я опять?

— Да жгите на здоровье, — пожал плечами Романов. — Оригиналы-то никуда не денутся. Не вижу смысла прятаться от правды.

— От вашей правды нужно хорониться, как от чумы.

Николай Николаевич оторвался от изучения корешков и почти без улыбки предложил:

— Давайте считать это (кивок на папку) прививкой. Малая доза правды поможет вам справиться с большой.

Емельян Павлович наклонился над столом. Он понял, что любопытство грызло его почти полтора года, и ещё пять минут он не выдержит. “Всё равно не отвяжется”, — подумал Леденцов себе в оправдание и решительно развязал тесёмочки.

Ничего не случилось. Джинн не вылетел, потусторонний жар не испепелил его, даже фотографии с искорёженными телами не бросились в глаза. Фотографий вообще не было — только какие-то бумаги казённого вида да несколько газетных вырезок. Последние сопровождались иллюстрациями, но явно были результатом не слишком умелого коллажа.

Леденцов подвинул стул к столу, сел и взял в руки верхнюю вырезку.

— Я пойду пока чайку соображу, — сказал Романов и удалился.

Вернулся он через четверть часа с подносом, от которого пахло бергамотом.

— Я зелёный пью, — буркнул Емельян Павлович, не отрываясь от чтения.

— Знаю. Вас Иван Иванович пристрастил. А вот я своих… — Николай Николаевич оборвал себя. — В вашей чашке — “Зелёная обезьяна”.

И Романов неуместно хмыкнул. Леденцов оторвался от папки и уставился на Николая Николаевича.

— Мой воспитанник Гринев, — пояснил тот, — однажды сказал во время тренировки: “Как можно не думать о зелёной обезьяне? Я не справлюсь!”.

Емельян Павлович вернулся к бумагам. Он помнил эту старую восточную притчу. Николай Николаевич снова посерьёзнел.

— Как видите, он себя недооценил.

— Так это все он, — Леденцов спросил больше для проформы, он уже догадался, кто был главным героем газетных статей и милицейских протоколов, — ваш любимый ученик Гринев?

— Он. Как видите, силу он не потерял. И на сей раз его не пришлось полгода выхаживать под присмотром психологов в штатском.

Емельян Павлович перелистал непрочитанные ещё бумаги. Там мелькало всё то же: “…найден мёртвым…”, “…покончил с собой…”, “…доставлена в психиатрическую клинику…”. Только последний документ смотрелся неуместно.

— “Договор аренды”, — Леденцов постучал пальцем по жёлтому листку. — А это тут зачем?

— Это косвенное доказательство. На случай, если вы усомнитесь. Андрей Валентинович снял квартирку по указанному адресу за три месяца до описанных событий. И она стала как раз эпицентром всего этого кошмара. На обратной стороне схема.

Емельян Павлович перевернул ксерокопию договора и обнаружил чертёж, напоминающий схему Солнечной системы. Солнце изображала загогулина, подписанная “Гринев”, планеты — кружочки с числами.

— Это номера документов, которые вы только что пролистали.

Планет было очень много.

— И как он это?

— Вы не поверите. Пожелал счастья. Да-да, счастье — штука разрушительная. В пароксизме люди не чувствовали боли, не обращали внимания на страдания. Ни на свои, ни на страдания ближнего. В результате — все описанные несчастные случаи.

— Понятно.

Леденцов вспомнил одну заметку, в которой клеймились врачи “Скорой”. Они не спеша подошли к больному-инфарктнику (он упал прямо на улице и уже задыхался), улыбались ему, даже, кажется, целовали, но и не подумали произвести реанимацию. И больной тоже улыбался. Задыхался и улыбался.

— А потом, — сказал Романов, — счастье кончилось. Не все это выдержали. Кто-то сиганул с балкона. Кто-то просто тронулся умом.

— Сволочь, — Леденцов тыльной стороной ладони отодвинул от себя папку. — Это был один случай?

— Неизвестно. Больше он так не прокалывался, возле своего дома не проводил акций. А за пределами… Кто знает?

Емельян Павлович всё ещё смотрел на папку. Вспомнилось, как он пытался оправдать Гринева, придумывал для него благородные мотивы…

— Почему его не пристрелили? — спросил Леденцов. — У вас же есть свои люди в спецслужбах. Тот же Минич.

— Слишком высок риск, что Андрей Валентинович обнаружит покушение. Он наверняка от него застраховался.

Заметит — будет мстить не только вам, но и всему миру. Ладно, пусть не миру, пусть только спецслужбам. Представляете, что начнёт твориться? Нет, мы его остановим другим способом. Вы его остановите. Собирайте свою команду. Обещаю, что это — в последний раз.

22.

— Он служит здесь, — говорил Минич, откинувшись на заднем сиденье, — кем-то вроде консультанта. Окучивает важных клиентов. Впрочем, продажа автомобилей — это так, крыша. Через господ предпринимателей текут очень серьёзные деньги. Настолько серьёзные, что вам, прошу извинения, даже намекать не буду на источник.. Вполне возможно, наш общий друг прикрывает именно эти финансовые потоки. И имеет долю с них.

Сергей Сергеевич нахмурился чему-то своему.

— Хорошо прикрывает? — спросил Романов.

Он сидел на переднем сиденье, но гримасу рассказчика почуял спиной.

— Слишком. Все концы, которые к ним вели, вдруг поотваливались, как, пардон, хвосты у ящериц. Наши ребята эту контору два года разрабатывали, и вдруг… Ладно, ещё раз: просто приходите и разговариваете. Емельян Павлович, очень прошу, никаких активных действий. Пострадает мирное население.

Леденцов кивнул. Он уже в десятый раз слышал эту инструкцию и начал раздражаться. Саня, который сидел за рулём, на мгновение оглянулся и подмигнул — дескать, правильно думаете, гражданин начальник. Это ещё больше разозлило Емельяна Павловича. Алена Петровна, устроившаяся у противоположного окна, едва заметно дёрнулась, гася всплеск ярости Леденцова. Впрочем, даже не обернулась.

— После демонстрации намерений, — продолжил Минич, — постарайтесь его немного подразнить…

— Насколько немного? — Леденцова уже давно мучил этот вопрос, ещё с первого инструктажа. -А вдруг он выйдет из себя? Тогда мирное население не то что пострадает… костей не соберёт.

— Не выйдет, — ответил за подполковника Николай Николаевич, — он очень хорошо научился себя контролировать. Я его учил.

— Научили, — хмыкнул Емельян Павлович, — на нашу общую голову.

— Не отвлекайтесь, — сказал Сергей Сергеевич. — Значит, небольшая провокация… Кстати, Александр, постарайтесь максимально точно запомнить все эмоции Гринева.

— Разведка боем, — кивнул Саня, — понимаем, не маленькие.

— И после этого…

— …сразу уезжаем, — закончил Леденцов. — Мы все поняли. Ещё три инструктажа назад.

— Жалко, — сказал Минич, — с вами нельзя Николая Николаевича отправить. Тем более меня. Ладно, будем считать, вы все запомнили. Вот там, у подъезда, сверните на парковочку.

На переговоры Емельян Павлович отправился в сопровождении Алены Петровны и Сани. “И хорошо, — подумал Леденцов, — что Катя дома осталась. Только извелась бы вся”. То, что жена дома изводится ещё сильнее, в голову Леденцову не пришло.

Дальше всё пошло как по писанному. Было даже скучно — Николай Николаевич и Сергей Сергеевич предугадали каждую фразу. Емельяну Павловичу оставалось только вовремя подавать реплики. Через восемь минут (расчётное время плюс тридцать секунд) менеджер препроводил их к директору, а ещё через три минуты (расчётное время минус шестьдесят секунд) в кабинете объявился сам Гринев.

В памяти Леденцова со времени схватки в казино хранился смутно-противный образ мастера сглаза. Он помнил отдельные детали и ощущения. Сейчас он смотрел на Гринева не в запале борьбы и обнаруживал в нём новые черты. Или его прежний соперник так изменился? Теперь он казался Емельяну Павловичу не небрежно-самонадеянным, а собранным и энергичным. Увидев Леденцова, “отбойник” набычился и сжал губы, и без того тонкие. Дальше должно было начаться интересное, потому что господа аналитики не смогли точно построить линию поведения Гринева, хотя и выдали несколько вариантов.

“Отбойник” повёл себя в соответствии с вариантом номер три — “поддавки”. Он не стал ввязываться в бой сходу, как и не стал валять дурака. Гринев моментально сориентировался и отступил в оборону. Больше того, он в вызывающей манере потребовал уступок от своего директора. “Прав был Минич, -думал Емельян Павлович, продолжая подзадоривать соперника, — этот парень многому научился. Например, не лезть в драку без подготовки”.

Выполнив обязательную программу, Леденцов повёл своих к выходу. Саня и Алена Петровна за всё время визита не проронили ни слова, и это был хороший знак — всё шло в предусмотренных рамках. Можно было спокойно отправляться восвояси, потрошить Санину память и окончательно выстраивать план кампании.

Но тут Гринев всё-таки сделал нечто, ни в какие варианты не вписавшееся. Уже на улице он настиг Емельяна Павловича и выпалил:

— Не трогайте этих людей. Я только что уволился. Они ни при чём.

Мастер сглаза был по-прежнему собран и деловит, а в прищуренных его глазах горело неяркое, но увесистое предупреждение. Как над электрощитом: “Не влезай, убью!”. Он был готов броситься на защиту своей “крыши” даже без полноценной подготовки.

“Неужели тебе так дороги эти большие деньги? — подумал Леденцов. — Или ты… Ах ты, сволочь! Изображаем благородство?”.

Гринев был убедителен в своей роли благородного защитника невинных отмывателей денег. Если бы Емельян Павлович не видел папки с протоколами… А до того — кадров со взрывающимися небоскрёбами… И не стоял тогда напротив Гринева в казино “Жар-птица”…

Словом, это было уже слишком. Леденцов решил слегка наплевать на указания старших и — нет, не врезать “топором” по нахальному “отбойнику” изо всех своих тренированных сил, а просто продемонстрировать намерения. Никакого членовредительства. Просто небольшой, но исполненный уважения поклон. Лучше до земли.

На какую-то долю секунды Емельяну Павловичу показалось, что Гринев пропустил выпад. Голова чуть-чуть дёрнулась… или нет? Но доля секунды истекла, а “отбойник” и не думал падать ниц. Даже поиздевался — склонил голову набок. Воображаемый клинок Леденцова высек искры и отскочил от воображаемого щита Гринева. Емельян Павлович почувствовал, что его ум входит в привычный тренировочный режим — как тело опытного прыгуна в воду автоматически напрягается на прыжковой вышке. Он и сам не успел понять собственного манёвра, а сияющий меч описал новую траекторию и обрушился на соперника.

То есть попытался обрушиться — огромный кованый щит будто стеной окружал мастера сглаза. Это было совсем не похоже даже на бой с “зеркалом”. Движения соперника были абсолютно неожиданны, а оружие — непривычно.

Леденцов еле успел сдержаться и не сделать третий выпад. “Не заводись, — приказал он себе, — не показывай силу. Успокойся”.

— Хорошо, — сказал он вслух, — так даже интереснее.

23.

Николай Николаевич и Сергей Сергеевич были похожи на пожилую супружескую пару, у которой появился поздний и бестолковый сын. Они не стали заводить бессмысленную шарманку в духе “Мы же предупреждали” — только очень похоже вздохнули, переглянулись и синхронно улыбнулись.

— Ничего, — сказал Романов, — могло быть хуже.

— Даже неплохо получилось, — добавил Минич, — теперь у нас есть дополнительная информация.

Леденцов (по всем правилам педагогики) от такого понимания почувствовал себя ещё более виноватым и решил немного посамобичеваться.

— У него тоже появилась… информация.

— Не страшно, — подполковник продолжал отечески улыбаться, — Гринев теперь один, без команды. А у вас есть мы. Александр, прошу вас.

— Мозги к осмотру? — осведомился Саня и опустился на диван между Миничем и Романовым, ухватившись за их ладони.

Минуты две Емельян Павлович и Алена Петровна наблюдали это сплетенье рук, потом компенсаторша вздохнула и сообщила в пространство:

— Пойду пока ужин приготовлю.

Леденцов остался. Он не предполагал, какие сведения можно так долго передавать из головы в голову. Особенно из такой пустой головы, как у Сани. Между тем секретарь по протоколу старался не на шутку, даже вспотел. Время от времени он дул на чёлку, чтобы остудиться, но рук не отнимал — видно, боялся, что придётся все повторять заново. Емельян Павлович немного потаращился на это безмолвное трио и понял, что жутко хочет спать. Он бы лёг прямо здесь, в кресле, но оставалось ещё одно важное дело, которое нельзя было откладывать на завтра. И делать его следовало в уединении, например, балкона.

— Алло, — Катенька ответила после второго гудка, — ты как там?

— Нормально. Разведку боем провёл. Не боись! Никаких рыцарских схваток! Просто прощупал.

— И как?

— Не знаю. В соседней комнате пара умников пытаются разобраться, что к чему.

Катенька помолчала.

— Юлька спит плохо, — пожаловалась она, — спрашивает, где папа.

— Разбуди и передай, что скоро приедет.

Супруга снова вытянула из пустоты тягучую, как карамель, паузу.

— А когда это кончится? — спросила она.

— Завтра. Или послезавтра. Вернусь к тебе другим человеком.

— Не надо другим. Мне такой, как есть, нравится.

— Ещё не поздно отменить.

— Палыч, ты прекрасно меня понял! Как есть, только без этой гадости внутри.

Леденцов понял, что информационная часть беседы подошла к концу и далее следует ожидать потока пустых обвинений и наездов.

— Все, меня тут зовут…

— Леденцов, — грустно сказала Катя, — кому ты врёшь? Ладно, отпускаю. Только скажи… А это твоё… твоя сила по наследству не передаётся?

— Понятия не имею. Но я узнаю и перезвоню, ладно?

— Ладно. Предупредишь меня, когда… всё это начнётся. Буду тебя ругать. И кулаки держать.

По возвращении в комнату, Емельян Павлович обнаружил, что сеанс ручной передачи мысли завершён. Николай Николаевич вполголоса обсуждал что-то с подполковником, Саня успел смотаться на кухню и теперь жадно ел котлету. На немой вопрос Леденцова только махнул рукой в сторону недавних партнёров по рукоположению.

Емельян Павлович ещё раз отметил про себя, что все эти Иван Иванычи и Сергей Сергеичи неуловимо похожи друг на друга, несмотря на разные черты лица и фигуры. Наверное, из-за одинаковых манер и костюмов. И то и другое было ужасно старомодным.

— Ну как, — спросил Емельян Павлович у “близнецов”, — что узнали?

— Всё в порядке, — ответил Сергей Сергеич, — прогнозы оправдались.

— Он сильнее, — сказал Николай Николаевич, — но у вас лучше подготовка.

— И штаб, — добавил от себя Леденцов.

Минич и Романов одинаково — губами и бровями — изобразили неуверенность.

— Ваших помощников, — сказал подполковник, — придётся не задействовать. Это может заметно осложнить ситуацию.

— И жене вашей, — попросил Романов, — тоже ничего не говорите о точной дате. А ещё лучше соврите. Вы ведь не хотите, чтобы по ней или по вашей дочери ударило рикошетом?

— Кстати, — Леденцов вспомнил телефонный разговор, — а мои способности… или, скажем, свойства “компенсатора” передаются по наследству?

— Нет, — сказал Николай Николаевич, — это всегда внезапная комбинация генов. Если других вопросов нет, давайте приступим к тренировке.

“Опять, — незримо вздохнул Емельян Павлович. — Слава богу, скоро всё это закончится”.

— Александр, — спросил Минич, — вы готовы поучаствовать?

Саня резво замотал головой, в зубах у него был зажат уже кусок копчёной колбасы.

— Тогда начнём с повторения теории. Напоминаю: ваша цель — не соперник, а его оружие. Вы должны его уничтожить.

— Но так, — подхватил Романов, — чтобы и ваше оружие было уничтожено в тот же миг…

Леденцов почувствовал себя в кинотеатре с системой Dolby Surround — слова лились в уши то слева, то справа.

Слова накатывались, как морской прибой, а на песке сознания оставался улов.

Нужно было не победить. И не проиграть. Нужна была акция по уничтожению световых мечей и тяжёлых щитов. Следовало довести себя и соперника до той точки кипения, когда каждый удар кажется последним, когда не думаешь о сбережении сил — только о силе удара. И тогда, в яркой вспышке, тень боя будет выжжена дотла.

— А что потом? — перебил Леденцов кого-то из говорящих. — Когда я и он… выгорим? Когда сгинут все эти “топоры” и “отбойники”?

— Не беспокойтесь, — сказал Минич, — свято место пусто не останется.

Романов промолчал.

И тут Емельян Павлович сообразил, что эти двое всё-таки разные. В глазах Сергея Сергеевича горела живая надежда на приключение, во взгляде Романова — уверенность в благополучном исходе.

— Николай Николаевич, — спросил Леденцов, — а вы Сергея Сергеевича намного старше?

— Раз в пять, — ответил Николай Николаевич.

24.

— Ну и куда мы лезем? — Катенька понимала, что следует немедленно вмешаться и вытащить ребёнка из лужи, но сил уже не было.

Плюмбум, который мог бы пресечь Юлькино хулиганство, третий день кашлял, и его оставили дома.

Юлька остановилась у самой кромки воды и испытующе посмотрела на маму. Она уже знала, что перегнуть палку нельзя — мама уведёт с улицы и отправит в детскую “подумать о своём поведении”. Но и лужу следовало изучить, она так и манила плюхнуться в самую середину. По маминому лицу ничего разобрать было нельзя, и Юля уточнила:

— Моно?

— Нельзя.

— А чиво?

Это был тестовый вопрос. Если мама ответит “А ничего!”, значит, нарываться не стоит. Если “Надо так!”, то можно немного повыпендриваться. А уж если начнёт честно объяснять — все, гуляй сколько хочешь, мама сегодня добрая.

— Надо так! — сказала Катенька.

— А где папа? — спросила Юлька, заранее зная ответ.

— В командировке. У него завтра важная встреча. А через день он должен вернуться. Подожди немного.

На этом активный словарный запас девочки закончился, и она решила повторить любимый вопрос.

— А чиво?

— Ой, зайка, — мама применила неожиданный ответ, — пойдём домой, а? Я сегодня такая уставшая.

Юлька бросила последний взгляд на призывное зеркало лужи и протянула ладошку.

Катенька приготовилась к марш-броску мимо старушек у входа. Обычно они устраивали громкое обсуждение непутёвых молодых матерей (Кати), которые морозят ребёнка (Юльку). Морозят — то есть выпускают в погожий майский день на улицу без шапочки.

Но сегодня бабушки были заняты обсуждением новостей. Катенька воспользовалась этим и, пробормотав короткое “Здрассте”, отбуксировала Юльку в подъезд. Осталось только закрыть дверь, но название города, долетевшее от скамейки, заставило замереть на пороге.

Речь шла о том чёртовом городе, из которого её муж вернулся осунувшимся и потухшим — и в который он снова улетел снимать с себя проклятие своего дара.

— …так я ж тоже смотрела, Климовна! Там пожар был страшный, натри дома, а погорел всего один человек.

— И дом был всего один, и человека два.

— Не путай! Это снаружи кто-то помер. А в доме угорел один только.

— А остальных чего, вытащили? — вступила старушка, которая пропустила новости и теперь жадно утоляла информационный голод.

— Да в том-то и дело, что никто никого не вытаскивал! Все сами выскочили, причём ещё до пожара!

— Тьфу, нечистый! А который снаружи, он что, внутрь полез?

— Ты, Марковна, слушай, не перебивай. Он рядом стоял. А потом в обморок — бряк. И помер.

Катенька влетела в квартиру, прижимая к себе Юльку, как последнюю надежду. “Телефон! — бормотала она. — Почему я не взяла мобильник, дура!” Впервые Катенька бросила дочку в прихожей нераздетой. И впервые помчалась по любимому ламинату в обуви.

На экране телефона горела отметка неотвеченного вызова. Звонил муж.

— Вот видишь, — сказала себе Катя, — все хорошо! Он звонил! Это не он упал в обморок и помер.

Ей пришлось трижды глубоко вздохнуть, прежде чем пальцы стали попадать в кнопки. Трубку поднял Николай Николаевич.

— Не волнуйтесь, Екатерина Владимировна, — сказал он, и сразу захотелось волноваться ещё больше, — с вашим мужем всё в порядке. У него просто упадок сил.

— Позовите его!

— Он спит. Все хорошо.

— Вы меня обманули! Вы говорили, что это завтра!

— Простите. Нам пришлось. Но теперь все позади.

— Дайте ему трубку!

— Обещаю: как только он проснётся, он сразу вас наберёт.

Катенька замолчала. Она не могла объяснить этому очень тупому человеку, что ей нужно, очень нужно, жизненно необходимо услышать голос мужа.

— Я его не чувствую, — сказала она наконец. — Он не умер, правда?

— Жив-здоров. А не чувствуете вы его потому, что Емельян Павлович больше не мастер силы. И не мастер сглаза. Всё закончилось. Он просто ваш муж. Вы же этого хотели?

— Да. Только пусть он мне позвонит. Обязательно!

— Через час. Максимум полтора.

Разговор зашёл в тупик. Можно было бросать трубку, но Катенька задала ещё один вопрос:

— А тот… второй…

— Гринев? В соседней палате. Он тоже освободился.

Катя дала отбой, закусила губу и завыла. Сзади в неё ткнулся её бедный нераздетый ребёнок. Юлька обхватила маму за бедро и стала помогать — тоненько, безутешно. Катя обернулась к дочке, подхватила её на руки, и ещё добрых полчаса они сидели и плакали.

А потом позвонил Леденцов. Голос у него был слабый, но уверенный.

— Всё кончилось, Солнышко. Всё кончилось.